WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«выпуск 89 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма Rollo May The Meaning of Anxiety Published by Pocket Books New York Ролло Мэй Смысл тревоги Перевод с английского М.И. ...»

-- [ Страница 3 ] --

108 Смысл тревоги НЕКОТОРЫЕ КОММЕНТАРИИ Пока я работал над этой главой, у меня родились новые мысли, которыми хо чется поделиться. Одна из них имеет отношение к проблеме тревоги, искусст венно созданной в условиях эксперимента. В своей статье, написанной в 1950 году, Маурер писал: “Сегодня у нас нет экс периментальной психологии тревоги, и не исключено, что она не появится и в будущем”62. В то время проблема человеческой тревоги не рассматривалась в рамках чисто экспериментальной психологии. Более того, до пятидесятых го дов ею почти не занимались и другие направления академической и теорети ческой психологии. Если мы просмотрим книги по психологии, изданные до 1950 года (исключение составляют книги психоаналитиков), то в предметных указателях вообще не найдем термина “тревога”. Слова Кьеркегора, написан ные сто лет назад, вполне можно отнести и к первой половине двадцатого века: “Психологи почти никогда не занимаются концепцией тревоги”63. В рам ках экспериментальной и академической психологии было проведено множе ство исследований всевозможных страхов, поскольку страх — это нечто конк ретное и поддающееся учету. Но на том уровне, где от проблемы страха следовало бы перейти к проблеме тревоги, исследователи останавливались. По мнению Маурера, это происходило потому, что психологи не решались вы зывать у исследуемых людей тревогу в условиях лаборатории, боясь причи нить вред. Но Маурер либо недооценивал изобретательность психологов (и эффективность работы их личных механизмов защиты), либо переоценивал их доброту и заботу о людях. Как бы там ни было, когда после 1950 года на свет появились тысячи работ, посвященных тревоге, результаты многих из них опи рались на исследования людей (как правило, студентов). Сталкиваясь с подобными исследованиями, мы убедились, что некоторые пси хологи вызывали тревогу с помощью угрозы удара током, а другие полагались на угрозу провала. Оказалось, что угроза провала вызывала у студентов нуж ную реакцию намного эффективнее, так что в последующих экспериментах ис следователи опирались преимущественно на этот метод. Типичные условия эксперимента можно описать следующим образом: студент относится к экспе риментатору с уважением и доверием, поскольку тот представляет почтенную науку. Студент сотни раз слышал слова о том, что наука спасет человечество, и готов внести в нее свой скромный вклад. Студенту предлагают выполнить какое то задание. А затем, независимо от того, как он справился с работой, ему говорят: “Вам не удалось выполнить поставленную задачу” или: “Этот тест по казывает, что вы не сможете успешно учиться в вашем университете”. Общая цель подобных действий — понизить самоуважение испытуемого и вызвать у него необходимую тревогу.

Тревога с точки зрения психологии 109 В проведенных экспериментах интересно то, что молодых психологов учат (под наблюдением профессора, руководящего работой) искусно обманывать, когда они произносят студентам свои заключения. Они вынуждены лгать, не выдавая себя мимикой, чтобы их словам поверили. Если поставить себя на место студента, жертвы обмана ученых, можно пред ставить несколько различных реакций. Например, можно представить студен та, который верит экспериментаторам, потому что он усвоил урок своей куль турной среды: надо доверять людям, наделенным авторитетом. В результате его самоуважение резко снижается, на что и рассчитывали исследователи. (И верхом наивности было бы думать, что как только студенту объяснят, что это был обман, все встанет на свои места.) Кроме того, можно представить хитрого студента, который знает, что выжить среди людей можно только с помощью обмана. Подозрительное отношение к людям отчасти защитит его в подобной ситуации;

циничный взгляд на жизнь получит подтверждение, поскольку эта ситуация соответствует атмосфере подозрительности, в которой он живет. Сту дент удивится: неужели молодые экспериментаторы и их научный руководи тель думают, что их ложь кто то принимает за чистую монету? Поставив себя на место “циничного” студента, можно спросить: если испытуе мый не верит обману, как это может снизить его самоуважение? Оставив в сто роне тот факт, что это обстоятельство сводит на нет весь эксперимент, можно ответить, что люди должны понимать происходящее на сознательном уровне. На сознательном уровне наносится удар по самоуважению студента, и сила удара прямо пропорциональна вере студента в слова экспериментатора. Но на более глубоком уровне сознания, как мне кажется, происходит еще кое что: студент понимает, что ученый, которого он так уважает, попросту его обманы вает. Эти два уровня могут присутствовать одновременно. Тот, кто хоть немно го знаком с практикой психотерапии, знает: когда терапевт по какой то при чине лжет, на сознательном уровне клиент ему верит, поскольку оба они живут в одной культуре и молчаливо предполагают, что надо доверять словам человека, пользующегося авторитетом. Но потом выясняется: на бессознатель ном уровне (выражающем себя в сновидениях или через оговорки) клиент знает, что ему сказали ложь, но не осмеливается признать то, что он это знает. Изучая литературу по этому вопросу, мы с коллегами обнаружили критику та ких экспериментов и поначалу вздохнули с облегчением. Ну вот, подумали мы, по крайней мере, некоторые исследователи принимают в расчет этические соображения. Но нет, в каждом случае критика касалась не обмана экспери ментаторов, а того, что тревогу одного студента, возникшую в связи с ощуще нием провала и снижением самоуважения, нельзя считать эквивалентом тре воги другого. Некоторые критиковали подобные эксперименты по той причи 110 Смысл тревоги не, что в них не учитывался привычный уровень тревожности испытуемого, который следовало бы отделить от ситуационного, то есть созданного экспери ментаторами. Это, конечно, справедливо. Но никто даже не упомянул о моральной стороне этих экспериментов, о том, что испытуемого обманывали, полагая, что потом, после “разъяснения”, все само встанет на свои места. По моему мнению, подобные исследования долж ны занять свое место в одном ряду с лоботомией или электрошоком, то есть подобные исследования должны находиться под контролем, как это делается у любых настоящих специалистов. Какую бы этическую позицию по отношению к этим вопросам мы ни занимали, в любом обзоре, посвященном изучению человеческой тревоги, можно найти следующие факты. Прежде всего, наиболее плодотворные исследования, про ливающие свет на проблему тревоги, наряду с экспериментальными методами включают в себя и клинические техники. Это можно сказать про изучение па циентов с язвенной болезнью или про случай Тома, о чем мы говорили в пре дыдущей главе64. Сюда входит также исследование людей в ситуациях, порож дающих тревогу. Ирвинг Дженис, например, изучал тревогу и стресс у пациентов госпиталя, готовившихся к хирургической операции. К числу по добных испытуемых относятся солдаты, участвовавшие в боевых действиях, незамужние матери, парашютисты, школьники, испытывающие страх при тес тировании. Очевидно, что при этом можно изучать тревогу, не вызывая ее у испытуемых искусственными методами. Обращает на себя внимание и тот факт, что исследователи, оставившие в сфе ре академической экспериментальной психологии наиболее ценные работы по проблеме тревоги, пришли к пониманию проблемы через клиническую работу и в своих исследованиях использовали клинические техники. К их числу мож но отнести О. Хобарта Маурера, Ирвинга Джениса и Джона Мэсона. Третий очевидный факт заключается в том, что наиболее ценные сведения о тревоге поставляют психотерапевты — Фрейд, Ранк, Адлер, Салливан и др., с помощью клинических методов изучавшие субъективную динамику. В центре их внимания находился отдельный человек, столкнувшийся в своей жизни с кризисами. Другое мое замечание касается любопытных феноменов, с которыми я сталки вался в своей психотерапевтической практике и которые невозможно объяс нить с помощью классических представлений психоанализа о тревоге. Я обра тил внимание на то, что некоторые пациенты практически не вытесняют свои сексуальные, агрессивные или “антисоциальные” (по терминологии Фрейда) желания. Вместо этого они вытесняют потребности и стремления, касающиеся Тревога с точки зрения психологии 111 отношений с другими людьми, в которых присутствовала бы ответственность, дружба и милосердие. Когда в процессе анализа мы касались агрессии, сексу альности или других форм эгоцентричного поведения, это не вызывало у па циентов тревоги. Но когда возникали противоположные потребности и жела ния — желание построить с кем то конструктивные и ответственные взаимоотношения, — они сопровождались интенсивной тревогой и теми реак циями, которые характеризуют пациента, чьи жизненно важные психологиче ские стратегии оказываются под угрозой. Подобное вытеснение конструктив ных социальных желаний свойственно агрессивным пациентам с вызывающим поведением. (Если использовать греческое слово, то это будет вытеснение любви в форме агапе, а не вытеснение либидо.) Всем известно, что такой тип агрессивного человека с вызывающим поведени ем широко распространен в нашей культуре. Но подобные люди редко посеща ют психоаналитиков, поскольку в нашей культуре, ориентированной на сорев нование (где человек, умеющий агрессивно эксплуатировать других, не испытывая при этом чувства вины, в некотором смысле добился “успеха”), он чувствует большую поддержку и комфорт, чем человек противоположного типа. Обычно именно “слабый” (с точки зрения культуры) человек обращается к психоаналитику, поскольку в контексте своей культуры он “страдает невро зом”, а агрессивный, успешно приспособившийся человек — нет. Именно пер вый, неагрессивный тип людей вытесняет свое “вызывающее поведение”, свои сексуальные или агрессивные тенденции. Быть может, именно этим объясня ется тот факт, что в психоаналитических теориях причиной тревоги считают вытеснение сексуальности и агрессии. Если бы у нас была возможность чаще анализировать людей агрессивного типа — “успешных” людей, которые ни когда не посещают психотерапевтов, — может быть, мы увидели бы, что трево га очень часто рождается вследствие вытеснения ответственности. Конечно, многие люди испытывают вину и тревогу, потому что боятся выра жать свои личные склонности и желания, в частности, имеющие сексуальную природу, как об этом говорил Фрейд, но в то же время многие чувствуют вину и тревогу из за того, что получили “автономию” без “ответственности”65. В последнем случае предметом вытеснения является то, что Адлер называл “социальным интересом”. Адлер подчеркивает одну чрезвычайно важную вещь: потребность человека быть ответственным социальным существом не менее важна, чем потребность выражать свои индивидуальные эгоистичные стремления. На это можно возразить, что эгоистичная потребность удовлетво рять себя является первичной по отношению к социальному интересу и благо родству, поскольку последние появляются лишь на поздних стадиях развития ребенка. Но не так давно мы поняли важность того факта, что каждый человек при рождении находился в состоянии взаимоотношений со своей матерью и 112 Смысл тревоги плод формировался в утробе в течение девяти месяцев. Так что индивидуализм появляется после взаимоотношений. Каждый человек соединен социальными связями с другими изначально, еще находясь в утробе (по словам Салливана), и не так важно, в каком возрасте он осознает эту связь и ее смысл. Это согласуется с представлениями Маурера, который утверждал, что мы плохо представляем себе, какую важную роль в нашей культуре играют вина и со циальная ответственность, порождающие тревогу. Иллюстрацией этих слов служит случай Элен (глава 9), которая не могла принять свою экзистенциаль ную вину, касающуюся внебрачной беременности, поскольку это чувство всту пило бы в конфликт с ее “разумным” представлением о себе как об эмансипи рованной личности. В результате сильное чувство вины осталось вытесненным и плохо поддавалось терапии. Создается впечатление, что вытес нение вины, сопровождающееся появлением невротической тревоги, в нашей культуре характерно для некоторых групп населения и в каком то смысле присуще нашей культуре в целом. Конечно, многие пациенты страдают под тяжелым бременем иррациональной вины и тревоги, не имеющих отношения к ответственности. По моим наблюде ниям, это особенно ярко выражено у пограничных психотиков. Нет сомнения, что в процессе психотерапии следует прояснить иррациональную вину и осво бодить от нее пациента. Но существуют и совсем другие пациенты, и с ними дело обстоит иначе: когда в результате работы аналитика их чувство вины снижается, оказывается, что пострадало подлинное, хотя и запутанное, пони мание пациентом самого себя и пациент лишается наиболее ценных и объек тивных мотивов для изменения. Мне известны случаи неудачного психоанали за, который не привел к положительным результатам именно из за того, что аналитик стремился устранить или обесценить чувство вины своего пациента. Конечно, наступало временное облегчение от тревоги, но проблемы, порож давшие тревогу, не были разрешены и лишь глубже спрятались с помощью бо лее сложной системы вытеснения. Не стоит ли отвести феномену вины более важное место в психотерапии? Конечно, стоит. Я думаю, что Маурер именно это и делает в своих поздних ра ботах. Вспомним, например, с каким почтением он относится к термину “Су пер Эго” и как пишет о “вытеснении Супер Эго”. Столкнувшись с таким пози тивным отношением к Супер Эго, кто то может подумать, что Маурер просто рекомендует соблюдать моральные нормы своей культуры, как если бы свобо да от тревоги и психологическое здоровье были свойствами человека, послуш ного “правилам”, поведение которого никогда не выходит за рамки общепри нятых культурных норм. Проблему, о которой я говорю, хорошо иллюстрирует случай Ады (речь о ней пойдет ниже). Ада — одна из двух черных незамужних матерей. У нее силь Тревога с точки зрения психологии 113 ное Супер Эго — в том смысле слова, в котором его употреблял Фрейд, и, пола гаю, также и в том, в каком термин “Супер Эго” использует Маурер. Ада обла дает “сильной потребностью оценивать, но у нее нет свободно выбранной цели или чувства того, чему бы она хотела соответствовать”. В результате ее спонтанность и внутренние инстинктивные порывы оказались почти полнос тью вытесненными из сознания. Чуткое отношение к людям порождало трево гу, поскольку Ада не могла относиться к окружающим так, как того требовали ее стандарты. Женщина чувствовала, что не может жить в соответствии со своими внутренними требованиями, поэтому она испытывала глубокую поте рю ориентации и сильную невротическую тревогу. Ада была как бы в плену из за того, что с детства привыкла подчиняться авто ритетным людям, и когда молодой человек, от которого она забеременела, на стаивал на своих желаниях, девушка не могла сказать “нет” наперекор его ав торитету. Вина, которую она испытывала, не связана ни с сексуальностью, ни с беременностью как таковыми. Причина вины состояла в том, что Ада послуша лась другого авторитетного человека вместо своей матери. В этом заключа ется дилемма человека, привыкшего подчиняться авторитетам — внешним по отношению к своему Я. При этом не имеет значения, насколько мудрым или добрым является авторитетный человек на самом деле, важно лишь то, что авторитет, а не собственная целостность человека становится для него высшей инстанцией. Перед подобной дилеммой оказывается человек, стремящийся освободиться от невротической тревоги посредством подчинения родителю или своему Супер Эго, которое есть просто интернализованный ро дитель.

114 Смысл тревоги Глава пятая ТРЕВОГА В ПСИХОТЕРАПИИ Как существует страх жизни — тревога, возникающая при движе нии человека вперед, к своей неповторимости, — так существует и страх смерти — тревога при движении назад, тревога потери своей личности. И человек всю свою жизнь мечется между двумя этими страхами. Отто Ранк ФРЕЙД: РАЗВИТИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О ТРЕВОГЕ Великий Зигмунд Фрейд стал, подобно Марксу и Эйнштейну, символом новой эпохи. Являемся ли мы “фрейдистами” или нет (себя, например, я не мог бы назвать фрейдистом), мы все живем в постфрейдовскую эпоху. Он задал тон для глобальных изменений в нашей культуре: в литературе (Джеймс Джойс и поток сознания), в живописи (Пауль Клее и Пикассо, создававшие формы, ко торых люди не осознавали), в поэзии (У.Х. Оден). Бродвейскую пьесу двадца того века (например, “Траур к лицу Электре” Юджина О’Нила) невозможно по нять, если не воспринимать ее на фоне работ Фрейда. Его концепция бессозна тельного бесконечно расширила представления каждого современного челове ка. Она не только породила психоанализ, но изменила наши взгляды на меди цину, психологию и этику. Ни одна общественная наука не обошлась без его Тревога в психотерапии 115 влияния. Поэтому всем нам — не имеет значения, согласны мы с Фрейдом или нет, — важно познакомиться с развитием его представлений. Фрейд стоит в одном ряду с теми исследователями человеческой природы де вятнадцатого века — сюда же можно отнести Кьеркегора, Ницше, Шопенгауэ ра, — которые снова обратили внимание на иррациональные, динамические, “бессознательные” аспекты личности1. На эти стороны личности обращали слишком мало внимания, их в значительной степени подавляли, поскольку со времен Возрождения западное мышление ориентировалось на рационализм (см. главу 2). Хотя у Кьеркегора, Ницше и Фрейда были свои особые мотивы для критики рационализма, их объединяет одно общее убеждение в том, что современное мышление упускает из виду какие то элементы, без которых не возможно понять человека. Иррациональные корни поведения человека не принимались тогдашними учеными во внимание или же приписывались так называемым инстинктам. В этом свете становится понятнее протест Фрейда против современной ему медицинской науки, пытавшейся объяснить тревогу с помощью “описания нервных волокон, по которым распространяется возбуж дение”. Понятнее становится и убеждение основателя психоанализа в том, что тогдашняя академическая психология не способна помочь нам постичь фено мен тревоги. В то же время сам Фрейд горячо желал лидировать в науке и объяснить “иррациональные” аспекты поведения с помощью научного метода. Поэтому он привнес в свои представления некоторые аксиомы традиционных естественных наук девятнадцатого века, что видно по его теории либидо, ко торую мы рассмотрим ниже. Хотя некоторые другие мыслители, например, Кьеркегор, еще до Фрейда осоз нали всю важность проблемы тревоги, именно Фрейд первым ввел эту пробле му в контекст науки. Если говорить точнее, Фрейд считал, что тревога являет ся фундаментальной проблемой, без понимания которой невозможно понять эмоциональные и психологические нарушения. Как пишет Фрейд в одной из своих поздних статей, посвященных этому вопросу, тревога является “фунда ментальным феноменом и центральной проблемой невроза”2. Тот, кто изучал динамическую психологию, конечно, согласится с утверждени ем, что работы Фрейда имеют первостепенное значение для понимания фено мена тревоги, поскольку Фрейд создал подход к этой проблеме и изобрел раз личные техники, с помощью которых ее можно исследовать. Поэтому его труды в этой области стали классикой. Все это верно, несмотря на тот факт, что многие из его выводов следует подвергать проверке и заново интерпрети ровать. Если мы рассмотрим представления Фрейда о тревоге, то увидим, что его мысли об этом предмете находились в процессе постоянного развития. Те ории тревоги Фрейда менялись как в отдельных деталях, так и радикальным образом. Тревога является настолько фундаментальной проблемой, что ей не 116 Смысл тревоги возможно дать простое объяснение. В своих поздних статьях Фрейд не раз упоминает, что он пока еще может предложить лишь свою гипотезу, а не “окончательное решение” вопроса3. Поэтому нам следует не только познако миться с концепциями Фрейда и его наблюдениями, касающиеся механизма возникновения тревоги, но и рассмотреть те направления, по которым разви вались его представления о тревоге. Прежде всего, Фрейд отличал страх от тревоги, как это делал Гольдштейн и многие другие исследователи. По мнению Фрейда, при страхе внимание на правлено на объект, тревога же относится к состоянию человека и “игнориру ет объект”4. Наибольший интерес для Фрейда представляло отличие объектив ной тревоги (которую я называю “нормальной”) от тревоги невротической. Первая, “настоящая”, тревога является реакцией на внешнюю опасность, на пример, на смерть. По мнению Фрейда, эта тревога естественна, разумна и вы полняет ценную функцию. Объективная тревога есть проявление “инстинкта самосохранения”. “То, в каких случаях человек испытывает тревогу — по от ношению к каким объектам и в каких ситуациях, — без сомнения, зависит от интеллекта человека и ощущения своей силы по отношению к внешнему миру”5. “Тревожная готовность” (так Фрейд называл объективную тревогу) вы полняет полезную функцию, поскольку защищает человека от столкновения с неожиданной угрозой, к которой он не подготовлен. Сама по себе объективная тревога не является клинической проблемой. Но как только тревога выходит за рамки первоначального побуждения, кото рое заставляет исследовать опасность и готовит человека к бегству, она стано вится непродуктивной и парализует действие. “Подготовка к тревоге пред ставляется мне полезным элементом тревоги, а генерация тревоги — бесполезным”6. Появление тревоги, непропорционально высокой по отноше нию к существующей опасности или возникающей в ситуации, где никакой внешней опасности нет вообще, — признак тревоги невротической.

Тревога и вытеснение Какая же логическая связь, спрашивает Фрейд в своих ранних работах, суще ствует между невротической тревогой и тревогой объективной? Пытаясь отве тить на этот вопрос, он ссылается на свои наблюдения над пациентами. Фрейд обратил внимание на то, что при выраженном подавлении чувств или при на личии различных симптомов тревога у пациента явно снижается. Этот фено мен мы рассматривали в четвертой главе. Так, например, при фобии вся трево Тревога в психотерапии 117 га сконцентрирована в одной точке окружающей среды — на объекте фобии, но пациент не испытывает тревоги во всех остальных сферах своей жизни. Подобным же образом, пациент, выполняющий навязчивые действия, не испы тывает тревоги, когда ему не мешают выполнять эти действия, но как только возникает какая либо помеха, у него появляется сильная тревога. Фрейд дела ет напрашивающийся вывод: происходит процесс замещения, то есть симптом каким то образом замещает тревогу. Одновременно он обратил внимание на то, что пациенты, которые постоянно испытывают сексуальное возбуждение, не находящее удовлетворения (в каче стве примера он приводит прерванный половой акт) также испытывают силь ную тревогу. В данном случае, заключает Фрейд, также происходит замеще ние: тревога или ее эквивалент (в форме симптома) замещает невыраженное либидо. Он пишет: “Либидинозное возбуждение исчезает, и на его месте появ ляется тревога — в виде тревоги ожидания, в виде паники или в виде эквива лентов тревоги”7. Позже, вспоминая о тех наблюдениях, на которых была по строена его теория, Фрейд писал: “Я обратил внимание на тот факт, что некоторые формы сексуально го поведения (например, прерванный половой акт, сдерживание возбуждения, вынужденное воздержание) ведут к приступам трево ги и создают общую предрасположенность к тревоге;

эта тревога появляется тогда, когда сексуальное возбуждение сдерживается, подвергается фрустрации или не находит прямого удовлетворения. Поскольку сексуальное возбуждение выражает либидинозные ин стинктивные импульсы, было логично предположить, что либидо, на пути которого стоят препятствия, трансформируется и превращается в тревогу”8. Согласно положениям первой теории, когда либидо вытесняется, оно транс формируется в тревогу. В результате возникает “свободно плавающая” тревога или эквивалент тревоги (симптом). “Таким образом, тревога является универ сальной разменной монетой, на которую можно обменять любой аффективный импульс, когда его содержание подвергается вытеснению”9. Когда аффект под вергается вытеснению, он неизбежно “превращается в тревогу, независимо от того, какими качествами он обладал бы при нормальном ходе событий”10. Ре бенок испытывает тревогу, когда его покидает мать или когда рядом появляет ся незнакомец (что то же самое, поскольку присутствие незнакомого человека тождественно отсутствию матери), потому что в подобной ситуации ребенок не может направить свое либидо на мать, и тогда либидо “выражается в виде тревоги”11. Напоминая о том, что объективная тревога — это стремление избежать опас ности во внешнем мире, Фрейд задает такой вопрос: чего же боится человек, 118 Смысл тревоги когда испытывает невротическую тревогу? Последняя форма тревоги, говорит он, есть попытка спастись от требований своего либидо. При невротической тревоге Эго пытается уклониться от требований либидо, воспринимая эту внутреннюю опасность наподобие внешней. Вытеснение соответствует стремлению Эго уклониться от требований либидо, которые воспринимаются как опасность. Фобию можно сравнить с готовнос тью обороняться от внешней опасности, которую представляет пугающее ли бидо12. Первую концепцию тревоги Фрейда вкратце можно сформулировать та ким образом: человек воспринимает свои либидинозные импульсы как нечто опасное и вытесняет их из сознания, в результате они автоматически пре вращаются в тревогу и выражаются в форме “свободно плавающей” трево ги или в виде симптомов, которые можно считать эквивалентами тревоги. Работая над созданием первой концепции тревоги, Фрейд опирался на свой клинический опыт. Всем известно: когда сильные и постоянные желания сдер живаются или вытесняются, возникает постоянное беспокойство или различ ные формы тревоги. Но это всего лишь феноменологическое описание, оно резко отличается от объяснения причины тревоги. Сам Фрейд признал это поз же. Кроме того, вытеснение сексуальности отнюдь не всегда порождает трево гу: человек, вовсе не склонный сдерживать сексуальные желания, может стра дать от тревоги, а многие люди, ясно понимающие свои желания, могут сознательно воздерживаться от сексуальных отношений, и это не порождает тревоги. Позитивной стороной первой теории является признание того факта, что нев ротическая тревога носит интрапсихический характер. Но гипотеза об ав томатическом превращении либидо — удобная и привлекательная, поскольку тут легко подобрать аналогии из области химических или физических наук, — вызывает сомнение. Позднее это понял и сам Фрейд. Нам будет легче обнару жить недостатки первой теории, если мы познакомимся с клиническими дан ными, заставившими Фрейда ее отвергнуть, а также с ходом его рассуждений по этому поводу. Работая с пациентами, у которых были фобии и другие симптомы тревоги, Фрейд обнаружил некоторые процессы, которые противоречили первой тео рии. Кроме того, новая теория была необходима еще и потому, что Фрейд стал придавать сравнительно большее значение Эго. В первой же концепции трево ги Эго играло лишь периферическую роль. “Разделение психики на Супер Эго, Эго и Ид, — пишет Фрейд, — заставило нас по новому взглянуть на проблему тревоги”13. Он описывает аналитический случай, который помог ему создать новую тео рию. Это случай маленького Ганса, пятилетнего мальчика, который отказывал Тревога в психотерапии 119 ся выходить на улицу (сдерживание), потому что у него была фобия лошадей (симптом). Отношение Ганса к отцу носило ярко амбивалентный характер, Фрейд приписывает это обычному эдипову комплексу. Другими словами, маль чик испытывает сильную потребность в любви матери, и потому ощущает рев ность и ненависть по отношению к отцу. Но одновременно он настолько пре дан отцу, что роль матери в этом конфликте остается в тени. Поскольку отец обладает силой, импульсы ревности и ненависти или вражды порождают у Ганса тревогу. Враждебное отношение к отцу потенциально влечет за собой пугающее возмездие, что также усиливает амбивалентное отношение мальчи ка к отцу, к которому он одновременно очень привязан;

таким образом, из со знания вытесняются как ненависть, так и связанная с нею тревога. Затем эти чувства переносятся на лошадей. Не вдаваясь в подробное обсуждение меха низма формирования фобии, мы хотим подчеркнуть лишь одно положение Фрейда: фобия лошадей является симптомом, который выражает страх Ган са перед своим отцом. Объясняя этот страх, Фрейд опирается на свои класси ческие представления о комплексе кастрации: страх Ганса, что его укусит ло шадь, выражает страх, что ему откусят пенис. Фрейд пишет: “Формирование замещения [то есть фобии] приносит две явные вы годы: во первых, позволяет избежать конфликта амбивалентности, поскольку отец является одновременно и объектом любви;

во вто рых, таким образом Эго приостанавливает дальнейшее усиление тревоги”14. Важнейшим пунктом этого размышления Фрейда является тот факт, что Эго воспринимает опасность. Восприятие опасности порождает тревогу (Фрейд говорит о тревоге, вызванной Эго), и, стремясь избежать опасности, Эго вытес няет импульсы и желания, которые несут в себе опасность. “Не вытеснение породило тревогу, — говорит Фрейд, опровергая свою прежнюю теорию, — тревога появилась раньше, и она то и породила вытеснение”15. То же самое можно сказать и о других симптомах или о подавлении импульса: Эго воспри нимает сигнал опасности, а затем появляются симптомы или подавление им пульса, поскольку Эго стремится избежать тревоги. Согласно нашим новым представлениям, говорит Фрейд, “средоточием тревоги является именно Эго, так что стоит отбросить прежнюю гипотезу, согласно которой энергия вытес ненного импульса автоматически превращается в тревогу”16. Фрейд также уточняет высказанное им раньше положение, согласно которому опасность, угрожающая человеку при невротической тревоге, исходит от внут ренних инстинктивных импульсов. Он пишет по поводу маленького Ганса: “Но какой характер носит эта тревога? Это может быть только страх перед внешней опасностью, другими словами, объективная тревога.

120 Смысл тревоги Очевидно, мальчик боится требований своего либидо, в данном слу чае, своей любви к матери, так что это самый настоящий пример не вротической тревоги. Но любовь к матери представляется ему внут ренней опасностью, которой следует избежать, отвергнув ее объект, поскольку это влечет за собой внешнюю опасность [наказание, кас трация]”. Хотя в своих поздних работах Фрейд находит подобные взаимоотношения между внешними и внутренними факторами при исследовании каждого паци ента, он признается: “Мы не ожидали того, что внутренняя опасность, связан ная с инстинктом, окажется определяющим фактором для подготовки ко внеш ней реальной ситуации”17. Многие исследователи, изучавшие проблему тревоги, полагают, что вторая те ория, в которой более значительную роль играют функции Эго, лучше соответ ствует другим подходам психологов к этой проблеме18. Так, Хорни считала, что в отличие от первой, скорее “физико химической” теории, вторая является “в большей мере психологической”. Как бы там ни было, вторая гипотеза отмеча ет некоторые направления, по которым развивались представления Фрейда о тревоге, и ниже мы их обсудим.

Мысли Фрейда о происхождение тревоги По мнению Фрейда, организм обладает врожденной способностью испытывать тревогу, эта способность является частью инстинкта самосохранения, появив шегося в процессе эволюции. Фрейд утверждает: “Как мы полагаем, дети в зна чительной мере склонны испытывать реалистичную тревогу, что является очень полезным врожденным механизмом”19. Но конкретные тревоги появля ются в процессе обучения. Что касается различных форм “объективной трево ги” — к ним Фрейд относил, например, страх залезать на подоконник, страх пожара и так далее, — ребенок от рождения ими почти не обладает. Поэтому, “когда в конечном итоге ребенок обретает способность испытывать реалис тичную тревогу, эта тревога является исключительно результатом обучения”20. Таким образом, Фрейд принимает во внимание процесс созревания: “Не подлежит сомнению, что младенец в какой то степени предрас положен к тревоге. Но эта склонность не проявляется во всей пол ноте сразу после рождения, она реализуется позднее в процессе психического развития ребенка и сохраняется на протяжении опре деленного периода жизни”.

Тревога в психотерапии 121 Помимо этих общих утверждений Фрейд считал, что источником тревоги явля ется травма рождения и страх кастрации. В работах Фрейда две эти кон цепции переплетаются, и он их постоянно перерабатывает. В своих ранних лекциях Фрейд утверждает, что аффект, сопровождающий тревогу, есть воспроизведение и повторение одного очень важного переживания из про шлого. Это переживание рождения, — “в котором смешались боль, чувство об легчения, возбуждение и телесные ощущения, и это переживание становится прототипом всех последующих ситуаций, в которых жизнь подвергается опас ности, и воспроизводится снова и снова, — и есть ужасное состояние “трево ги””. Он добавляет (и этот комментарий предвещает дальнейшее развитие кон цепции рождения): “Знаменательно, что первое переживание тревоги возни кает в момент отделения от матери”21. Тревога ребенка при появлении не знакомого человека, страх темноты и одиночества (которые Фрейд называл первыми фобиями ребенка) — все это происходит из страха перед отделением от матери. При изучении поздних работ Фрейда возникает один важный вопрос: считал ли он, что опыт рождения, — воспроизводящийся в каждой опасной ситуа ции, — является источником тревоги в буквальном смысле слова, или же он воспринимал его как символический прототип, то есть как символ отделения от объекта любви? Поскольку Фрейд часто подчеркивал, что специфическим источником тревоги, играющим важную роль в происхождении многих невро зов, является кастрация, ему было необходимо объяснить, как соотносятся друг с другом кастрация и опыт рождения. Теперь мы рассмотрим, как в своей ос новной работе на тему тревоги Фрейд постепенно выстраивает эту взаимо связь22. Говоря о той конкретной угрозе, которая стоит за развитием фобий, конверси онной истерии и навязчивых неврозов, он замечает: “Во всех этих случаях, как мы полагаем, роль основной движущей силы, мобилизующей Эго, играет тревога кастрации”23. Даже страх смерти аналогичен кастрации, поскольку ни один человек не обладает опытом своей смерти, но все переживали опыт поте ри, подобный кастрации, при отнятии от груди матери. Затем он говорит, что угроза кастрации есть “реакция на потерю, на разделение”, прототипом ко торого является опыт рождения. Но при этом он критически относится к представлениям Ранка, который считал, что тревога и соответствующий тип невроза прямо связаны с тяжестью травмы рождения. Полемизируя с Ранком, Фрейд говорит, что угроза в момент рождения заключается в “потере любимо го человека (объекта желаний)”, и “фундаментальная форма тревоги, “первич ная тревога” рождения возникает в связи с отделением от матери”24. Объясняя взаимосвязь кастрации и потери матери, Фрейд использует ход рассуждений Ференци: потеря гениталий лишает человека возможности в будущем снова соединиться со своей матерью (или с замещающим ее объектом). Позже из страха кастрации образуется страх перед совестью, то есть социальная трево 122 Смысл тревоги га: Эго начинает бояться ненависти, наказания и потери любви Супер Эго. В конечном итоге этот страх Супер Эго превращается в страх смерти25. Тут выстраивается некая последовательность: страх потери матери при рож дении, страх потери пениса в фаллический период, страх потери одобрения со стороны Супер Эго (социального и морального одобрения) в латентный период и, наконец, страх потери жизни. Все эти страхи восходят к одному прототипу — к отделению от матери. Любая тревога, которую человек ис пытывает позже, “в некотором смысле означает отделение от матери”26. Можно сделать вывод, что кастрация означает потерю ценного объекта, подоб но тому, как рождение означает потерю матери. Кроме того, была еще одна причина, из за которой нельзя было понимать кастрацию буквально: это тот факт, что женщины, “более предрасположенные к неврозам”, чем мужчины, не способны пережить кастрацию в буквальном смысле слова, поскольку у них изначально отсутствует пенис. По мнению Фрейда, у женщин тревога связана со страхом перед потерей объекта (матери, мужа), а не пениса. Хотя со всей определенностью трудно ответить на вопрос, насколько букваль но, насколько символически понимал Фрейд опыт рождения и кастрацию, из хода его рассуждений, приведенных выше, следует, что он скорее склонялся к символическому пониманию. Мне это представляется позитивной тенденцией. Возникает правомерный вопрос: можно ли вообще с буквальной точки зрения воспринимать кастрацию как распространенный источник тревоги? Мой ответ таков: кастрация является культурным символом, с которым иногда быва ет связана невротическая тревога27. Мы видим, что Фрейд, размышляя о травме рождения, стал делать больший ак цент на ее символическом понимании, и в этом я также усматриваю положи тельную тенденцию. Вопрос о том, насколько реальные переживания при рож дении влияют на тревогу, остается открытым для исследований в сфере экспериментальной и клинической психологии28. Но даже если реальный опыт рождения не следует считать источником тревоги в буквальном смысле слова, нельзя не согласиться с тем, что взаимоотношения младенца с матерью, кото рые определяют его биологическое и психологическое развитие, имеет огром ное значение для развития характерных особенностей реакции тревоги. Я хочу выделить один важный аспект в размышлениях Фрейда: источником тревоги, — поскольку при невротической тревоге реактивируется ее пер вичный источник, — является страх перед потерей матери или страх отде ления от матери (или от материнской любви), следовательно, это страх потери ценностей. Подобное понимание, появившееся в процессе развития теории Фрейда и при попытках использовать ее в клинической работе, доста точно широко распространено, нередко его выражением служит концепция, согласно которой первичным источником тревоги является отвержение ребен ка матерью29.

Тревога в психотерапии Развитие представлений Фрейда о тревоге Поскольку нам интересно познакомиться с развитием теории тревоги у Фрей да, стоит кратко перечислить те изменения, которые претерпевали его пред ставления об этом предмете. Мы отметим некоторые тенденции и направления его мыслей, менявшихся на протяжении всей его жизни. Его концепции представляли собой как бы зерно, из которого многое должно вырасти позже. Всякое догматическое отношение к его взглядам должно вызывать сомнение, кроме того, изменения его представ лений порождают двусмысленность некоторых его работ. Так, например, иног да может показаться, что Фрейд полностью отбросил свои прежние представ ления, но в другом месте создается впечатление, что он верит в то, что первая теория входит во вторую как частный случай. Первая тенденция вытекает из того, о чем говорилось выше: теория либидо, игравшая первостепенную роль в первоначальных представлениях о тревоге, отходит на второй план. Первая теория тревоги в основном описывала пре вращения либидо (это была, по словам Фрейда, “чисто экономическая теория”), в своих поздних работах он говорит, что теперь либидо его сравнительно мало интересует. Но и вторая теория также использует концепцию либидо: энергия, превращающаяся в тревогу, есть, как и прежде, либидо, изъятое из катексиса вытесненного либидо. Во второй теории Эго осуществляет функцию вытесне ния с помощью “десексуализированного” либидо, а опасность (реакцией на ко торую является тревога) заключается в “нарушении экономики, которое вы звано усилением стимулов, требующих какого то определенного ответа”30. Хотя концепция либидо сохраняется во всех поздних работах Фрейда, тут мож но заметить смещение акцента: ранее тревога представлялась как автома тическое превращение либидо, теперь она описывается как реакция на вос принимаемую опасность, в которой либидо (энергия) используется ради того, чтобы справиться с опасностью. Благодаря этому вторая теория Фрей да адекватнее описывает механизм тревоги. Но мне представляется, что и во второй теории акцент на либидо затемняет проблему, поскольку человек в ней представлен носителем инстинктивных или либидинозных потребностей, ко торые ищут удовлетворения31. Создавая свою теорию, изложенную в настоя щей книге (см. главу 7), я продолжаю мысль Фрейда в этом направлении еще дальше, так что либидо или энергия представляются мне не экономическими феноменами, которые ищут пути для своего проявления, но функцией, завися щей от ценностей или целей, к которым стремится человек во взаимоотно шениях с внешним миром. Исследуя представления Фрейда о возникновении симптомов тревоги, можно найти еще одну тенденцию в развитии его мыслей. Ярче всего она проявилась 124 Смысл тревоги в том, что в поздней теории, если сравнить ее с ранней, причина и следствие поменялись местами: раньше он говорил, что вытеснение порождает тревогу, потом стал думать, что тревога порождает вытеснение. Такое изменение пред ставлений предполагает, что тревога и ее симптомы не есть просто проявле ние интрапсихического процесса, но они возникают из стремления человека избежать опасных ситуаций в мире взаимоотношений. Третье изменение, где мысль Фрейда движется в том же направлении, вырази лось в попытке Фрейда преодолеть дихотомию между “внутренними” и “вне шними” факторами, которые связаны с тревогой. Если раньше Фрейд утвер ждал, что невротическая тревога порождена страхом перед либидинозными импульсами, позднее он понял, что эти импульсы опасны лишь по той при чине, что их выражение приводит к возникновению опасности во внешнем мире. В первой теории опасность во внешнем мире играла незначительную роль, поскольку тревога представлялась как следствие автоматической транс формации либидо. Но эти гипотезы пришлось поставить под сомнение, когда в поздний период, работая с пациентами, Фрейд мог увидеть, что “внутренняя опасность”, то есть опасность, связанная с импульсами человека, возникает из за того, что человек пытается справиться с “внешними и реальными опасными ситуациями”. Та же тенденция рассматривать тревогу как отражение попытки человека справиться с окружающей средой (в прошлом или в настоящим) выразилась в том, что Фрейд в своих поздних работах все чаще использует выражение “опасная ситуация”, а не просто “опасность”. В ранних работах он говорит, что симптом помогает защитить человека от требований его собственного ли бидо. Но, развивая свою вторую теорию, он пишет: “Можно было бы сказать, что симптомы появляются потому, что они помогают избежать тревоги, но это представление остается поверх ностным. Точнее будет звучать такая формулировка: симптомы по являются потому, что они помогают избежать опасной ситуации, о которой предупреждает тревога”32. Далее в той же статье он пишет: “Мы также пришли к выводу, что требования инстинктов часто представляют собой (внутреннюю) опасность лишь потому, что их удовлетворение привело бы к возникновению внешней опасности, таким образом, внутренняя опасность представляет собой опасность внешнюю”33. Поэтому симптом — это не только защита от внутренних импульсов: “С нашей точки зрения, взаимоотношения между тревогой и симптомом не столь тесные, Тревога в психотерапии 125 как предполагалось раньше, поскольку между ними стоит фактор опасной си туации”34. Может показаться, что мы придаем слишком большое значение тому второсте пенному факту, что вместо слова “опасность” Фрейд стал использовать выра жение “опасная ситуация”. Но я думаю, что это изменение немаловажно, это не просто вопрос терминологии. Оно указывает на коренное отличие между двумя разными представлениями: согласно первому, тревога является пре имущественно интрапсихическим процессом, согласно второму, она появля ется в процессе взаимоотношения человека с окружающим миром и с други ми людьми. Согласно второму представлению, интрапсихические процессы — это реакция на сложности в межличностном мире или попытка решить возни кающие в этой сфере проблемы. Фрейд переходит к иному взгляду, в центре его внимания теперь стоит организм, то есть человек в контексте своих взаи моотношений. Но известно также, что Фрейд не довел эту линию мысли до ло гического завершения, то есть не пришел к последовательному взгляду на че ловека как на организм в культурном контексте. Я думаю, в этом ему помешали две вещи: теория либидо и топографическая модель личности. Можно выделить еще одно, четвертое направление, по которому развивались представления Фрейда о тревоге: все больше места в его теории занимает то пографическая структура психики, связанная с разделением личности на Су пер Эго, Эго и Ид. Это позволило ему рассматривать тревогу как функцию лич ности, которая с помощью Эго воспринимает и интерпретирует опасную ситуацию. Фрейд замечает, что выражение, которым он пользовался рань ше, — “тревога Ид”, — было неудачным, поскольку нельзя сказать, что Ид или Супер Эго воспринимают тревогу. Эти изменения в представлениях Фрейда привели к созданию более адекват ной и психологически понятной теории тревоги, но мне кажется, что топогра фическая модель личности, если ей строго следовать, вносит в проблему тре воги некоторую неясность. Так, например, в поздних работах Фрейда встречаются слова о том, что Эго, столкнувшись с опасной ситуацией, “созда ет” вытеснение. Но разве вытеснение не относится также и к бессознательным функциям (или — с топографической точки зрения — к Ид)? В самом деле, формирование симптома должно включать в себя бессознательные элементы, с чем сам Фрейд, несмотря на топографическую модель личности, не мог бы не согласиться. По моему мнению, вытеснение и симптомы скорее являются средствами орга низма, с помощью которых тот приспосабливается к опасной ситуации. Хотя иногда в конкретном случае бывает необходимо различать сознательные и бессознательные элементы, жесткое использование топографической модели 126 Смысл тревоги не только порождает теоретическую непоследовательность, но также отвлека ет внимание от центрального аспекта проблемы, то есть от организма, оказав шегося в ситуации опасности35. Таким образом, применение топографической модели порождает проблемы;

это можно увидеть на примере размышлений Фрейда о беспомощности при тревоге. Он считает, что при невротической тревоге Эго становится беспомощ ным благодаря конфликту с Ид и Супер Эго. Но не является ли этот конфликт скорее конфликтом между противоречивыми ценностями и целями человека в межличностном мире? Разумеется, одни аспекты этого конфликта доступны сознанию, другие бессознательны, нет сомнений также и в том, что при невро тической тревоге снова активизируются конфликты прошлого. Но, на мой взгляд, лучше рассматривать настоящие и прошлые конфликты не как ре зультат столкновения между собой различных “частей” личности, а как ре зультат столкновения взаимоисключающих целей, к достижению которых человек стремится, чтобы приспособиться к опасной ситуации. Мы не будем рассматривать все теоретические достижения Фрейда, которые помогают лучше понять проблему тревоги. Нам достаточно выделить главное: Фрейд с различных сторон осветил вопрос о возникновении симптома, указал на первичный источник тревоги, то есть на отделение ребенка от матери, и, кроме того, подчеркивал субъективный и интрапсихический аспекты невроти ческой тревоги. Фрейд останется в истории как величайшая фигура современной психологии, поскольку именно он правильно понял все значение психологии — и такой ее разновидности, как психотерапия, — для современного изменяющегося и бес покойного общества. И, повторю, неважно, соглашаемся мы с ним или нет. Его теория тревоги, этой “узловой проблемы”, остается центром, вокруг которого располагаются все прочие теории и подходы.

РАНК: ТРЕВОГА И ИНДИВИДУАЦИЯ Представления Отто Ранка о тревоге согласуются с его мнением о том, что центральной проблемой развития человека является индивидуация. По его убеждению, вся жизнь человека — это непрерывная череда отделений, напо минающих отделение от матери, каждое из которых дает человеку возмож ность стать автономнее. Рождение является первым и наиболее драматичным событием в этом ряду отделений, но подобные переживания — в большей или Тревога в психотерапии 127 меньшей степени — человек испытывает при отлучении от груди, когда он впервые идет в школу, когда взрослый отделяется от своего холостого состоя ния и вступает в брак, и то же самое происходит на каждом этапе развития личности вплоть до последнего отделения, которым является смерть. Тревога же, по мнению Ранка, есть опасение, сопровождающее подобные этапы отде ления. Тревогу испытывают при изменении предшествующей ситуации, где су ществовало относительное единство с окружающей средой, от которой человек зависел: это тревога перед необходимостью стать автономным. Но тревога воз никает и в том случае, когда человек сопротивляется отделению от безопасной ситуации: это тревога потери своей автономии36. Знаменитая концепция травмы рождения Ранка повлияла на его представле ния о тревоге37. При интерпретации любых психологических событий челове ческой жизни он постоянно опирается на символ рождения, хотя его утверж дение о том, что ребенок испытывает тревогу в момент своего рождения, вызывает сомнения. Ранк уверял, что “ребенок переживает свой первый страх в момент рождения”, и такое переживание ребенка он называл “страхом перед жизнью”37. Это первичная тревога — тревога отделения от ситуации полного единства с матерью, когда человек попадает в абсолютно новые условия свое го обособленного существования в окружающем мире. Я могу себе представить, что при мысли о тех бесчисленных новых возможно стях, которые влечет за собой рождение, у взрослого человека возникла бы тревога. Но какие переживания испытывает рождающийся младенец, можно ли вообще назвать его переживания “чувствами”— это другой вопрос, и, по мое му мнению, пока еще этот вопрос остается открытым. Правильнее было бы го ворить о “потенциальной”, но не реальной тревоге рождения и относиться к рождению как к важному символу. В своих поздних работах Ранк (за исключе нием некоторых высказываний, подобных приведенным выше) склоняется к символическому пониманию переживаний, сопровождающих рождение. Он, например, считал, что пациент переживает свое рождение при отделении от аналитика на последней стадии психотерапии39. Ранк настаивает на том, что тревога появляется у младенца, прежде чем он на чинает связывать ее с конкретным содержанием. “Человек приходит в мир в состоянии страха, — говорит Ранк, — и этот внутренний страх не зависит от внешних опасностей сексуальной или какой либо еще природы”. Позже по ходу развития ребенка этот “внутренний страх” привязывается к внешним переживаниям, несущим в себе угрозу;

в результате этого “внутренний страх объектифицируется и распределяется между отдельными объектами”. Ранк на зывает установление такой связи между первичной тревогой и конкретными переживаниями “терапевтичным”, поскольку человеку легче справиться с кон кретными потенциальными опасностями40. Таким образом, Ранк отделяет пер вичное недифференцированное ощущение опасности, которое мы в этой книге 128 Смысл тревоги называем словом “тревога”, от поздних конкретных и объективированных форм ощущения опасности, которые мы называем “страхами”. Сам Ранк использует одно слово страх для обозначения как страха, так и тре воги, что затрудняет понимание его концепций. Но, читая его работы, даже по конструкции терминов можно понять, что под “страхом жизни”, “внутренним страхом” и “первичным страхом” новорожденного он понимает то, что Фрейд, Хорни, Гольдштейн и многие другие называют тревогой. Так, например, описы вая первичный страх, Ранк говорит о “недифференцированном ощущении опасности”, то есть дает полноценное определение тревоги. В самом деле, та кие общие термины, как “страх жизни” и “страх смерти”, были бы бессмыслен ными, если бы они не обозначали тревогу. Человек может бояться, что его за стрелит сосед, но постоянный “страх смерти” есть нечто иное. Читатель смо жет лучше понять представления Ранка, о которых мы говорим в этом разделе, если там, где Ранк пишет слово “страх”, он будет читать “тревога”. Первичная тревога младенца позже проявляется в жизни человека в двух фор мах: как страх жизни и страх смерти. Эти два термина, которые на первый взгляд кажутся достаточно расплывчатыми, имеют отношение к двум аспектам индивидуации, сопровождающим все бесконечное разнообразие человеческих переживаний. Страх жизни есть тревога перед любой новой возможностью, ко торая предполагает автономное действие. Это “страх перед необходимостью жить независимо от других”41. Такая тревога, продолжает Ранк, появляется в тот момент, когда человек ощущает присутствие в себе творческих способнос тей. Актуализация этих способностей повлечет за собой установление нового порядка вещей — в результате может возникнуть не только произведение ис кусства (если, например, речь идет о художнике), но и новый порядок взаимо отношений с другими людьми или новые формы интеграции Я. Таким образом, творческие возможности несут в себе угрозу отделения от прошлых взаимоот ношений. Не случайно такую теорию, связывающую тревогу и творчество, со здал именно Ранк, который, быть может, лучше других исследователей глубин ной психологии понимал психологию искусства. Подобную концепцию мы уже встречали у Кьеркегора, а в своей классической форме она выражена в мифе о Прометее42. Страх смерти, как его понимал Ранк, представляет собой нечто противополож ное. Страх жизни есть тревога при “движении вперед”, к своей неповторимос ти, а страх смерти — тревога при “движении вспять”, тревога потери своей личности. Эта тревога возникает у человека тогда, когда его поглощает целое или, если говорить психологическим языком, когда он застыл в ситуации зави симых симбиотических отношений. Ранк считал, что каждый человек ощущает две эти противоположные формы тревоги:

Тревога в психотерапии 129 “Между двумя этими страхами, между двумя полюсами страха чело век мечется всю свою жизнь. Вот почему невозможно отыскать один конкретный источник страха и невозможно преодолеть страх с по мощью терапии”43. Невротик не способен найти равновесие между этими двумя формами страха. Тревога перед лицом автономии мешает ему реализовывать свои творческие возможности, а тревога по поводу зависимости от других не позволяет ему полностью вкладывать себя в дружбу и любовь. Таким образом, у многих не вротиков есть сильная потребность казаться независимыми, но при этом со хранить реальную чрезмерную зависимость. Из за сильной тревоги невротик со всех сторон ограничивает свои импульсы и свои спонтанные действия, а вследствие этого, как считает Ранк, начинает ощущать сильное чувство вины. Здоровый же творческий человек способен преодолевать тревогу в должной мере, чтобы раскрывать свои возможности, чтобы справляться с кризисами психологического отделения, которые неизбежно сопутствуют росту, и затем на новом уровне устанавливать отношения с другими людьми. Хотя Ранка интересует прежде всего процесс индивидуации, он хорошо пони мает, что человек может реализовать себя лишь во взаимодействии со своей культурой или, по словам Ранка, лишь разделяя “коллективные ценности”. В самом деле, типичный современный невротик, для которого характерны “чув ство своей неполноценности и неадекватности, страх ответственности и чув ство вины, а также чрезмерное осознание самого себя” становится понятнее в контексте культуры, где “разрушены коллективные ценности, в том числе ре лигия, зато выпячены ценности индивидуальные”44. Потеря коллективных цен ностей в нашей культуре (или, я бы сказал, хаотичное состояние социальных ценностей) не только порождает невротическую тревогу, но и создает особен но трудные условия для ее преодоления. Многим читателям терминология Ранка и его дуализм кажутся чем то чуже родным. Жалко, если это мешает читать его работы. Ни один мыслитель не до стиг такого глубокого понимания двух ключевых аспектов тревоги, то есть то го, как тревога связана, во первых, с индивидуацией, во вторых, с отделением.

АДЛЕР: ТРЕВОГА И ЧУВСТВО НЕПОЛНОЦЕННОСТИ Альфред Адлер не создал систематической теории тревоги. Отчасти это можно объяснить несистематическим характером его мышления, отчасти же тем, что проблема тревоги входит в его центральную и универсальную концепцию чув 130 Смысл тревоги ства неполноценности. Когда Адлер говорит, что “чувство неполноценности” является основной мотивацией невроза, он пользуется этим выражением та ким же образом, как почти всякий другой психолог пользуется термином “тре вога”. Поэтому, чтобы понять представления Адлера о тревоге, следует рас смотреть его концепцию неполноценности — концепцию важную, но, к сожалению, нечетко сформулированную. Согласно Адлеру, каждый человек рождается в состоянии биологической не полноценности и неуверенности. В самом деле, весь человеческий род мог чувствовать свою неполноценность по отношению к животным, вооруженным зубами и когтями. По мнению Адлера, цивилизация — технические средства, искусство, символы — возникла в результате попытки человечества компенси ровать свою неполноценность45. Каждый новорожденный — беспомощное су щество, вне социальных отношений со своими родителями он просто не спосо бен выжить. Обычно ребенок, чтобы выйти из такого состояния беспомощности и достичь безопасности, развивает вокруг себя сеть соци альных взаимоотношений или, если воспользоваться словами Адлера, устанав ливает “многообразные связи, которые связывают одного человека с дру гим”46. Но нормальному развитию угрожают некоторые неблагоприятные факторы, — как объективные, так и субъективные. К объективным факторам, усиливающим чувство неполноценности ребенка, относится органическая не полноценность (чего человек, даже став взрослым, может не осознавать). Или социальная дискриминация, когда человек рождается в какой то социальной группе, составляющей меньшинство, или это женщина в культуре, в которой мужчинам приписывается превосходство (Адлер отстаивал права женщин за несколько десятилетий до того, как это стало распространенным движением). Или неблагоприятная позиция в семье (в частности, по мнению Адлера, это относится к единственному ребенку в семье). Но такой человек может приспо собиться к объективной неполноценности на уровне реальности, несмотря на то, что в процессе развития ему приходится преодолевать особые сложности. Важнейшим фактором развития невротического характера является субъек тивная установка по отношению к своей неполноценности, и это подводит нас к одному важному вопросу о том, чем отличается факт неполноценности от “чувства неполноценности”. Как считает Адлер, каждый ребенок начинает ощущать свою неполноценность задолго до того, как у него появляется воз можность что либо предпринять по этому поводу. Он сравнивает себя со стар шими детьми в семье или со взрослыми, которые обладают гораздо большим могуществом. Из за этого он начинает воспринимать свое Я как нечто не полноценное (сказать: “Я слабый” — не то же самое, что сказать: “У меня сла бость”). Чувство неполноценности по поводу своего Я, связанное с объектив ным положением вещей, порождает невротическое стремление компенсиро вать эту неполноценность и достичь безопасности с помощью своего пре восходства.

Тревога в психотерапии 131 Отличие факта неполноценности от “чувства неполноценности” объясняет, по чему одни люди могут принять свою неполноценность без чрезмерной трево ги, тогда как для других неполноценность становится источником невротичес кой тревоги. Адлер высказывает важную мысль, утверждая, что некоторые люди представляют себе свое Я как неполноценное, хотя не уточняет, почему разные люди столь различными способами реагируют на свою неполноцен ность. Разумеется, он бы сказал, что такого рода самооценка определяется вза имоотношениями ребенка с родителями, в частности установками родителей. Я бы пошел дальше и сказал, что это связано с природой родительской “люб ви” к ребенку. Если их “любовь” — это по сути своей стремление использовать ребенка для личных интересов (например, когда ребенок для родителей есть компенсация их собственной слабости или продолжение их Я и так далее), ре бенок будет идентифицировать себя с силой или, в противоположном случае, со слабостью. Если же родительская любовь основана на ценности ребенка как личности, независимо от его сильных или слабых сторон, ребенок не будет идентифицировать себя ни с силой, ни со слабостью. Невротическое чувство неполноценности (то есть тревога, согласно нашей терминологии) является движущей силой формирования невротического ха рактера. Невротический характер, пишет Адлер, “является продуктом и оруди ем психики, которая, пытаясь предотвратить потенциальные опасности, усили вает свой основной принцип [невротическая цель], чтобы избавиться от чувства неполноценности. Но эта попытка, содержащая в себе внутренние противоречия, обречена на крушение при столкновении с препятствиями со стороны цивилизации или с правами других людей”47. Слова “внутренние противоречия” указывают на тот факт, что человек по сво ей природе является социальным существом, и биологически, и психологичес ки зависящим от других людей, и поэтому для конструктивного преодоления неполноценности существует только один путь — путь создания и укрепления социальных связей с другими людьми. Невротическая попытка преодолеть не полноценность есть стремление к превосходству и власти над другими людь ми, желание понизить престиж и власть других и за их счет возвысить свое Я. Поэтому само невротическое стремление разрешить проблему подрывает единственную надежную основу безопасности человека. Как об этом говорила Хорни и другие психологи, стремление к власти над другими увеличивает со циальную вражду и, в конечном итоге, ведет человека к еще более глубокой изоляции. Говоря о тревоге, Адлер спрашивает: какую роль она играет? Тревога блокиру ет активность человека и заставляет его вернуться к предшествующему состо янию безопасности. Поэтому она мотивирует уклонение от принятия решений и от ответственности. Кроме того, Адлер настойчиво подчеркивает, что трево 132 Смысл тревоги га является орудием агрессии, средством для власти над другими людьми. “Для нас важно, — говорит он, — что ребенок использует тревогу для контроля над своей матерью”48. В своих работах Адлер приводит множество иллюстра ций на эту тему: когда пациент, например, использует тревогу для того, чтобы домашние приняли навязанный им порядок, или когда тревожная жена конт ролирует своего мужа с помощью привычного приступа тревоги, и тому подоб ные случаи. Никто не будет спорить с тем, что иногда тревоге сопутствует “вторичная вы года”. Но предполагать, что эта выгода и является основным мотивом трево ги — значит чрезмерно упрощать проблему. Трудно себе представить, чтобы кто то, испытавший настоящие приступы тревоги и знакомый с ее муками, стал утверждать, что это переживание возникает исключительно для того, что бы оказывать воздействие на окружающих. Создается впечатление, что в этих примерах Адлер описывает псевдотревогу, а не настоящую ее форму. Это под тверждается и тем фактом, что он часто называет тревогу “особенностью ха рактера”49, а не эмоцией. Все это свидетельствует о том, что подлинную трево гу Адлер отнес к категории “чувства неполноценности”, — относительно последнего он бы не стал утверждать, что оно используется для контроля над окружающими. При подлинной тревоге, в отличие от псевдотревоги, контроль над окружаю щими есть вторичный феномен, он появляется в результате отчаяния, которое испытывает пациент, ощущающий свое одиночество и бессилие. Отличие псев дотревоги от подлинной тревоги — важная задача, и это пока еще достаточно неясный вопрос. Их трудно отделить одну от другой по той причине, что в мо тивациях и поведении одного и того же человека нередко та и другая смеши ваются. Многие невротики, у которых невротический строй поведения сло жился под воздействием подлинной тревоги, бессильные и беспомощные в своих семейных отношениях, рано или поздно начинают понимать, что сла бость (фасад) может стать стратегией, которая позволяет эффективно управ лять другими людьми. Так слабость используется для обретения силы. Это ил люстрирует пример Гарольда Брауна и других пациентов, о которых говорится во второй части книги50. Говоря о причинах тревоги, Адлер ограничивается лишь общими словами о происхождении чувства неполноценности. Он замечает, что невроз тревоги всегда возникает у “избалованного” ребенка. Тут мы снова видим, что Адлер слишком упрощает проблему тревоги, — хотя это не сравнимо с примитивны ми представлениями раннего фрейдизма, где возникновение невроза тревоги приписывалось прерванному половому сношению. Действительно, пациент, страдающий неврозом тревоги, научился (что обычно происходит в раннем детстве) чрезмерно полагаться на других;

но подобное поведение не стано Тревога в психотерапии 133 вится устойчивым до тех пор, пока пациент не оказывается в состоянии конф ликта, касающегося его способностей51. Говоря о преодолении тревоги, Адлер выражается достаточно определенно, но использует довольно общие слова. Тревогу “можно преодолеть лишь с помо щью тех связей, которые соединяют одного человека со всеми остальными людьми. Человек может жить без тревоги лишь тогда, когда осознает, что при надлежит к большой семье людей”52. Эти “связи” укрепляются с помощью любви и социально полезного труда. За таким высказыванием стоит вера Адлера в ценность социальной природы че ловека, что радикально отличает его от Фрейда и из чего следует совершенно иной способ преодоления тревоги. Несмотря на то, что Адлер чрезмерно упро щает многие проблемы и часто пользуется слишком обобщенными формули ровками, его идеи обладают большой ценностью. В частности, важные раскры тые Адлером темы — это борьба за власть, происходящая между людьми, и ее социальное значение. Особую ценность его идеи обретают еще и по той при чине, что Адлер, как правило, исследовал именно те области, которые “прогля дел” Фрейд. Как мы увидим ниже, идеи Адлера в развернутом и углубленном виде вошли в представления Хорни, Фромма и Салливана, развивавших теорию психоанали за. Нет сомнения в том, что Адлер оказал и прямое, и косвенное влияние на представления поздних психоаналитиков, которые независимо друг от друга пришли к подобному пониманию природы человека. Возможно, что проводни ком его идей для Салливана был Уильям Эленсон Уайт, который интересовался работами Адлера и написал предисловие к одной из его книг.

ЮНГ: ТРЕВОГА И УГРОЗА ИРРАЦИОНАЛЬНОГО Мы лишь немного поговорим о работах К. Г. Юнга, поскольку в его работах мы не встретим систематизированных представлений о тревоге. Насколько я могу судить, Юнг никогда напрямую не занимался проблемой тревоги, поэтому для понимания его отношения к этому вопросу следовало бы самым тщательным образом изучить все, что он написал. Тут следует упомянуть лишь об одной важной идее Юнга: он считал, что тре вога является реакцией человека на вторжение в его сознание иррациональ ных сил и образов коллективного бессознательного. Тревога есть “страх пе 134 Смысл тревоги ред силой коллективного бессознательного”, страх перед наследством, остав ленным животными предками и древними людьми, которое, по мнению Юнга, продолжает существовать на нерациональном уровне личности человека53. Выход на поверхность этого иррационального материала представляет угрозу для упорядоченного и стабильного существования личности. Когда барьеры, защищающие человека от иррациональных стремлений и образов коллектив ного бессознательного, становятся слишком тонкими, человеку угрожает пси хоз, и это порождает тревогу. Но когда, с другой стороны, человек полностью отрезан от своей иррациональной стороны, он ощущает свою бесплодность и потерю творческих способностей. Поэтому, как сказал бы Кьеркегор, чтобы преодолеть бесплодность своей жизни, человек должен осмелиться встретить ся со своей тревогой и пройти сквозь нее. Юнг считал, что страх перед иррациональным материалом бессознательного помогает понять тот факт, “что люди боятся осознавать самих себя. Что то там должно быть, за этим экраном, — никто не знает, что, — и потому люди пред почитают внимательно наблюдать за факторами, внешними для их сознания, и опираться на них”. Большинству людей присущ “тайный страх перед неведо мыми “опасностями души”. Конечно, человек не признается в этом нелепом страхе. Но следует понимать, что этот страх никак нельзя назвать неоправдан ным, напротив, он имеет самые серьезные основания”54. По мнению Юнга, люди более примитивных культур лучше осознают “неожи данные и опасные стремления бессознательного”, для защиты от которых ис пользуются различные формы табу и обрядов. У цивилизованного человека также имеется система защит от вторжения иррациональных сил, эти защиты настолько хорошо налажены и настолько привычны, что “власть коллективно го бессознательного” проявляется непосредственно лишь в таких, например, феноменах, как массовая паника, или же проявляется косвенным образом — в психозах и неврозах. Юнг постоянно подчеркивает, что современный западный человек отводит слишком большую роль “рациональному”, интеллекту, и это, как правило, не ведет к разумной интеграции, но является “злоупотреблением разумом и спо собностями ума в эгоистических целях для власти над окружающим”55. Он описывает историю одного пациента, страдавшего канцерофобией. Этот паци ент “силою подчинил все жестким законам разума, но кое где природа усколь знула из под его власти и приготовила ему возмездие в виде полной бессмыс лицы, мысли о раке”56. Мне кажется, что Юнг развивал свои представления, о которых мы упоминали, как противовес современной западной культуре. Они также открывают одну распространенную особенность невроза, заключающуюся в том, что человек Тревога в психотерапии 135 злоупотребляет разумом, используя его в качестве защиты от тревоги, а не для того, чтобы ее понять и прояснить. Но такие представления Юнга приводят к дихотомии, к отделению “рационального” от “иррационального” (например, это выражается в концепции “автономии бессознательного разума”57). Из за этого теории Юнга трудно соотнести с другими представлениями о тревоге.

ХОРНИ: ТРЕВОГА И НЕНАВИСТЬ Некоторые терапевты продолжали развивать психоанализ, опираясь на работы Фрейда, но внося в них новые элементы;

особенно важны для нас те подходы, в которых проблема тревоги рассматривается в социально психологическом контексте. Суть подобных представлений сводится к тому, что тревога возни кает при нарушении межличностных взаимоотношений;

в этой точке сходятся мнения таких различных психотерапевтов, как Карен Хорни, Эрих Фромм и Гарри Стак Салливан. Этих людей часто называют неофрейдистами или, не сколько пренебрежительно, ревизионистами. Поскольку их теории имеют мно го общего с представлениями Фрейда, нас будет интересовать в основном их отличие от Фрейда и их подходы к проблеме тревоги. Во всех этих подходах важное место занимает культура — как в широком смысле слова, поскольку характерные особенности культуры влияют на формы тревоги, распространенные в данный исторический период, так и в более уз ком, то есть культура взаимоотношений ребенка со значимыми другими в его окружении. Последняя сфера определяет развитие невротической тревоги. Ко нечно, такой подход не отрицает значения биологических потребностей ре бенка или взрослого. Но эти потребности рассматриваются в контексте меж личностных взаимоотношений. Так, например, Фромм утверждает, что “те потребности, которые помогают нам понять личность и ее проблемы, не определяются инстинктами, но формируются под воздействием всей совокуп ности условий нашей жизни”58. Поэтому источник тревоги не сводится исключительно к опасениям по поводу фрустрации инстинктивных или либидинозных потребностей. Нормальный че ловек может перенести значительную степень фрустрации таких потребнос тей (например, сексуальной) без тревоги. Фрустрация инстинктов — сексуаль ность тут является удобным примером — приводит к появлению тревоги лишь тогда, когда эта фрустрация ставит под угрозу какую либо ценность или форму межличностных отношений, которые, с точки зрения человека, жиз ненно важны для его безопасности. По мнению Фрейда, факторы окружающей 136 Смысл тревоги среды лишь видоизменяют инстинктивные влечения;

в отличие от него, для тех представителей неофрейдизма, о которых мы говорим, межличностный контекст (окружающая среда, с психологической точки зрения) занимает цент ральное место, а факторы инстинктов важны лишь постольку, поскольку они представляют собой в этом межличностном контексте жизненно важные цен ности59. Говоря о концепциях Хорни, важно отметить одну их отличительную особен ность: по ее мнению, тревога предшествует инстинктивным желаниям. То, что Фрейд называл инстинктивными влечениями, вовсе не является чем то фундаментальным, но напротив, как полагает Хорни, является продуктом тре воги. Концепция “влечения” предполагает в какой то степени принудитель ный характер импульсов, возникающих внутри организма, их жесткую требо вательность. (Фрейд понимал, что инстинктивные влечения у невротиков обладают навязчивым характером, он полагал, что “влечение” имеет биологи ческую природу и что у невротиков оно носит навязчивый характер из за кон ституционных особенностей или потому, что в детстве они получали слишком много либидинозного удовлетворения, и поэтому хуже, чем “нормальные” люди, переносят фрустрацию инстинктов.) По мнению же Хорни, импульсы и желания не становятся “влечениями”, если их не мотивирует тревога. “Навязчивые влечения присущи невротикам;

они рождаются из чув ства одиночества, беспомощности, страха или ненависти и представ ляют собой попытку жить в окружающем мире, несмотря на эти чув ства;

их основной целью является не удовлетворение, но безопасность;

они носят навязчивый характер по той причине, что за ними скрывается тревога”60. Она ставит знак равенства между “инстинктивными влечениями” Фрейда и своей концепцией “невротических черт”. Таким образом Хорни желала под черкнуть первостепенную роль тревоги в формировании психологических на рушений, что расходится с представлениями Фрейда. “Несмотря на то, что Фрейд называл тревогу “центральной проблемой невроза”, он не вполне пони мал, что тревога является динамическим фактором, мотивирующим достиже ние конкретных целей”61. Хорни согласна с тем, что страх следует отличать от тревоги. Страх является реакцией на конкретную опасность, при этом человек может принять опреде ленные меры, чтобы справиться с опасностью. Но для тревоги характерно ощущение расплывчатости и неопределенности, а также чувство беспомощно сти перед лицом опасности. Тревога является реакцией на опасность, которая угрожает “самой сердцевине или сущности” личности. В этом ее представле Тревога в психотерапии 137 ния согласуются с описанной выше концепцией “катастрофической ситуации” Гольдштейна, который считал, что тревога есть реакция на опасность, угрожа ющую жизненно важным для существования личности ценностям. Тут возни кает вопрос, важный для понимания феномена тревоги: на что же направлена та угроза, которая вызывает тревогу? Чтобы лучше понять ответ Хорни на этот вопрос, нам следует сначала рассмотреть в общих чертах ее представления о происхождении тревоги. Хорни рассматривает нормальную тревогу, неотделимую от человеческой жиз ни с ее случайностями, где возможна смерть, вмешательство сил природы и так далее. Эту тревогу она, пользуясь немецким языком, называет Urangst или Angst der Kreatur62. Но эту тревогу следует отличать от тревоги невротической, поскольку Urangst не связана с враждебным отношением природы или несчас тных случаев, эта форма тревоги не порождает внутренние конфликты и не ведет к формированию невротических защитных действий. Невротическая тревога и беспомощность не связаны с реалистичным взглядом на мир, но воз никают из внутреннего конфликта между зависимостью и враждебностью. Ис точник опасности — это прежде всего враждебное отношение окружающих. Базовая тревога — это термин, который Хорни использовала для обозначения тревоги, приводящей к формированию невротических защит. Такая форма тре воги, являющаяся проявлением невроза, является “базовой” в двух смыслах. Во первых, она представляет собой основу невроза. Во вторых, она “базовая” потому, что появляется в самом начале жизни человека вследствие нарушения взаимоотношений между ребенком и значимыми другими — как правило, ро дителями. “Типичный конфликт, ведущий к возникновению тревоги у ребенка, есть конфликт между зависимостью от родителей (которая особенно сильна по той причине, что ребенок испуган и чувствует себя одиноким) и враждебным отношением к ним”. В этом конфликте ребенок вынужден вытеснять враждебное отношение к ро дителям, поскольку он от них зависит. Вытеснение этих импульсов лишает ребенка возможности осознать реальную опасность и бороться за преодоление этой проблемы, кроме того, сам акт вытеснения создает внутренний бессо знательный конфликт и поэтому усиливает у ребенка чувство беззащитности и беспомощности. Базовая тревога “неразрывно связана с базовой нена вистью”63. Это один из примеров взаимного влияния тревоги и ненависти друг на друга, когда одно чувство усиливает другое. Иными словами, взаимоотношения меж ду тревогой и ненавистью можно назвать “порочным кругом”. Ощущение бес помощности присуще базовой тревоге по самой ее природе. Хорни хорошо по нимает, что каждый человек — в том числе и “нормальный” взрослый — 138 Смысл тревоги вынужден противостоять влияниям окружающей культуры, многие из которых являются по сути своей враждебными силами, но это не вызывает невротичес кой тревоги. Разница между невротиком и “нормальным” человеком объясня ется, по мнению Хорни, тем, что второй сталкивается с основной массой не приятных переживаний в тот период жизни, когда он в состоянии их интегрировать, а ребенок, зависимый родителей, которые относятся к нему враждебно, на самом деле беспомощен — и у него нет другого способа спра виться с конфликтом, кроме невротических защит. Базовая тревога есть трево га перед лицом потенциально враждебного мира. И все разнообразные формы личностных нарушений являются невротическими защитами, которые сформи ровались в результате попытки справиться с враждебным окружающим миром, несмотря на ощущение бессилия и беспомощности. Невротические черты, как считает Хорни, по своей сущности являются орудиями защиты от базовой тревоги. Теперь можно ответить на вопрос, на что направлена угроза, которая вызывает тревогу. Тревога является реакцией на угрозу тем свойственным человеку формам поведения, от которых, по его мнению, зависит его безопасность. В момент возникновения личностных нарушений взрослый ощущает угрозу, на висшую над невротической чертой характера, которая представляет собой его единственный метод борьбы с базовой тревогой, — поэтому он с новой силой переживает свою беспомощность и беззащитность. В отличие от Фрейда, Хор ни считает, что под угрозой оказывается не выражение инстинктивных влече ний, но скорее те невротические черты личности, которые обеспечивали без опасность. Таким образом, у каждого человека невротическую тревогу порождает своя конкретная угроза;

определяющую роль тут играет та невротическая черта ха рактера человека, которая поддерживает его безопасность. У человека, которо му присуща мазохистическая зависимость, — у того, кто цепляется за других, чтобы снизить свою базовую тревогу, — приступ тревоги возникает тогда, ког да его могут покинуть. У нарциссической личности — человека, у которого в детстве базовую тревогу снижало безусловное восхищение родителей, — тре вога возникает в ответ на опасность, что он не получит признания и восхище ния. Если безопасность человека зависит от его скромности и незаметности, тревогу вызовет ситуация, при которой ему нужно “выйти на сцену”. Поэтому, думая о проблеме тревоги, мы всегда должны искать ответ на вопрос, какая жизненно важная ценность поставлена под угрозу;

при невротической же тревоге нас интересует та невротическая черта, которая избавляет челове ка от чувства беспомощности и которая в данный момент стоит под угрозой. Таким образом, продолжает Хорни, “тревогу может спровоцировать все, что ставит под угрозу защитные средства человека, то есть его невротические тен Тревога в психотерапии 139 денции”64. Разумеется, угроза не всегда носит такой же чисто внешний харак тер, как, например, угроза разрыва отношений;

угрозу может представлять и интрапсихический импульс или желание, которое, если его выразить, ставит под угрозу безопасность личности. Поэтому тревогу нередко порождают сек суальные или агрессивные импульсы, — не потому что человек опасается их фрустрации, но потому, что выражение этих импульсов ставит под угрозу не которые формы межличностных взаимоотношений, которые, с точки зрения человека, жизненно важны для существования его личности. Тот факт, что одна или обе стороны конфликта могут вытесняться из созна ния — на время или постоянно — лишь переносит ту же проблему на более глубокий уровень65. Я уже упоминал о том, что Хорни придавала большое значение взаимному влиянию тревоги и ненависти. Это сильная сторона ее теории. По ее мнению, среди интрапсихических факторов, провоцирующих возникновение тревоги, на первом месте стоит ненависть. Фактически, “агрессивные импульсы различ ного рода являются основным источником невротической тревоги”66. Тревога вызывает ненависть, а агрессивные импульсы, в свою очередь, порождают тре вогу. Не удивительно, что человек испытывает враждебное отношение к тем переживаниям и тем людям, которые представляют собой угрозу и порождают мучительное чувство беспомощности и тревоги. Но поскольку невротическая тревога есть следствие слабости и зависимости от других, “сильных” людей, враждебное отношение к этим людям ставит под угрозу зависимость, которую невротик стремится сохранить любой ценой. Подобным образом, интрапсихи ческий импульс агрессии, направленный на этих людей, пробуждает страх на казания или ответной агрессии, и поэтому усиливает тревогу. Рассуждая о взаимном влиянии тревоги и ненависти друг на друга, Хорни при ходит к выводу, что “особо важной причиной” тревоги являются “подавленные агрессивные импульсы”67. Вопрос о том, описывает ли это утверждение чело века вообще или только человека в конкретном культурном контексте, мы ос тавим открытым. Но нельзя не согласиться по меньшей мере с тем, что подоб ные взаимоотношения между ненавистью и тревогой в нашей культуре — это клинический факт, в котором несложно убедиться. Значение идей Хорни для понимания теории тревоги заключается в том, что она показала, как конфликтующие тенденции личности становятся источ ником невротической тревоги, и, кроме того, переместила проблему трево ги в чисто психологический контекст, где учитываются также и все соци альные аспекты проблемы. Подход Хорни к проблеме тревоги резко контрас тирует с псевдо естественно научными тенденциями, окрашивающими тео ретические представления Фрейда68.

140 Смысл тревоги САЛЛИВАН: ТРЕВОГА КАК БОЯЗНЬ НЕОДОБРЕНИЯ Самая убедительная теория, связывающая тревогу с межличностными отноше ниями, принадлежит, безусловно, Гарри Стаку Салливану. По его определению, психиатрия — это “изучение биологии межличностных взаимоотношений”. Идеи Салливана чрезвычайно важны для понимания проблемы тревоги, хотя он и не создал законченной теории. В основе представлений Салливана о тревоге лежит его теория личности как межличностного феномена. По его мнению, личность развивается в процессе взаимоотношений младенца со значимыми другими, которые его окружают. Даже биологическое начало новой жизни — в форме оплодотворенной яйце клетки в утробе — представляет собой неразрывную связь клетки с ее окру жением. После рождения младенец вступает в тесные взаимоотношения с ма терью (или с тем, кто замещает собой мать), что является и прототипом, и реальным началом всех отношений со значимыми другими, в которых и фор мируется личность человека. Салливан подразделяет все виды деятельности организма на две категории. К первым относятся все виды деятельности, направленные на получение удов летворения, например, еда, питье или сон. Удовлетворение тесно связано с те лесным аспектом человека. Ко второй категории относятся все виды деятель ности, направленные на достижение безопасности, и они в большей мере “присущи человеческой культуре, чем человеческому телу”69. В этом стремлении к безопасности центральную роль играет, разумеется, ощу щение своей дееспособности или силы. “Мотивация силы”, под которой Салли ван подразумевает тенденцию организма расширять свои способности и стре миться к достижениям, в какой то степени является врожденным качеством70. Она “дана” человеческому организму просто в силу того, что он организм. Де ятельность, направленная на достижение безопасности, “обычно более важна для человека, чем импульсы, порождаемые ощущением голода или жажды” или чем сексуальность, как добавит он позже, перейдя к описанию зрелого орга низма71. Биологические — в узком значении слова — потребности следует рассматривать как “стремление организма не просто поддержать свое равнове сие и свое стабильное положение в окружающей среде, но расширить границы, установить контакт и вступить во взаимодействие с окружающей средой, кото рая постепенно должна становиться все шире и шире”72. Рост личности и ее свойства во многом определяются тем, как эта “мотивация силы” и порождае мое ею стремление к достижению безопасности реализуется в межличностных отношениях.

Тревога в психотерапии 141 Младенец является относительно бессильным существом. Сначала важным средством межличностных взаимоотношений становится его плач, затем он учится использовать язык и символы, эти мощные инструменты культуры, с помощью которых человек работает над достижением безопасности во взаимо отношениях с другими. Но процесс вхождения младенца в культуру начинает ся задолго до появления у него речи или конкретных эмоциональных реакций, это происходит с помощью эмпатии, “эмоционального “заражения” и един ства”, которое развивается между младенцем и значимым другим, как правило, матерью. В этой межличностной среде — преимущественно под влиянием по требности организма в безопасности и самовыражении — появляется тревога. Тревога, как считает Салливан, возникает в межличностном мире младенца из боязни неодобрения со стороны значимого другого. Ребенок начинает пе реживать тревогу с помощью эмпатии, ощущая неодобрение матери задолго до того, как в нем появляется способность осознавать. Нет сомнения, что неодоб рение матери оказывает огромное влияние на младенца. Оно ставит под угро зу взаимоотношения между ребенком и миром людей. Эти взаимоотношения для младенца критически важны, от них зависит не только удовлетворение физических нужд, но и ощущение безопасности73. Поэтому тревога восприни мается как тотальное, “космическое” чувство. Одобрению матери сопутствует награда, а неодобрению — наказание. Но еще важнее тот факт, что неодобрение влечет за собой неповторимый дискомфорт тревоги. Система одобрения и награды или неодобрения и дискомфорта (тре воги) является важнейшим орудием аккультурации и обучения, причем на протяжении всей жизни человека. Салливан характеризует роль матери в этой системе такими словами: “Я говорил о функциональном взаимодействии мла денца и ребенка со значимым другим, с матерью. Она является источником удовлетворения, агентом аккультурации, а также источником тревоги и неуве ренности при формировании социальных навыков, на которых основывается развитие системы Я”74. Тревога ограничивает действия младенца, заставляя выбирать лишь те дей ствия, которые вызывают одобрение значимых других. Салливан высказывает следующую чрезвычайно важную мысль: Я формируется на основе потребно сти ребенка управлять теми переживаниями, которые порождают тревогу. Я образуется из необходимости разделять все виды деятельности на две кате гории: на те, что вызывают одобрение, и те, что вызывают неодобрение. “Ди намизм Я основывается на этих переживаниях одобрения и неодобрения, на грады и наказания!”75 Я возникает как “динамическая сила, которая поддержи вает чувство безопасности”76. Эта идея вызывает изумление: Я формируется для того, чтобы защитить нас от тревоги. Я — это динамический процесс, с помощью которого организм вбирает в себя переживания, влекущие за собой 142 Смысл тревоги одобрение и награду, и учится исключать все то, что ведет к неодобрению и тревоге. Ограничения, установленные в первые годы жизни, сохраняются и поддерживаются в течение многих лет, поскольку “мы переживаем тревогу каждый раз, когда пытаемся перешагнуть установленные границы”77. Надо особенно подчеркнуть одно важное следствие, вытекающее из приведен ных выше слов, а именно то, что эти ограничения, заданные с помощью трево ги, касаются не только подавления определенных действий, они ограничива ют также и рамки осознания. Те стремления, которые могут пробудить тревогу, исключаются из сознания или, как говорил Салливан, подвергаются диссоциа ции. Салливан пишет: “Я начинает контролировать процесс осознания, и тревога в огром ной мере управляет процессом осознания ситуации, в результате чего из сознания изгоняются те стремления личности, которые не включены в одобренную структуру Я”78. Эти идеи помогают объяснить некоторые распространенные феномены, свя занные с тревогой. Сужение сознания в состоянии тревоги — это феномен, с которым каждый человек знаком по личному опыту и который часто встреча ется в клинической работе. Салливан дает новое истолкование классическому положению психоанализа о том, что тревога влечет за собой работу вытесне ния. Он по новому объясняет, почему тревога сужает процесс осознания;

со гласно интерпретации Салливана, причиной этого является динамика межлич ностных отношений, особенно отношений между матерью и ребенком, и фун даментальная потребность организма поддерживать свою безопасность. Если говорить о связи тревоги с формированием симптомов, то легко заметить одну закономерность: когда организм неспособен подвергнуть диссоциации силь ные переживания или импульсы, порождающие тревогу, — как это бывает при невротических состояниях, — возникают замещающие и навязчивые симпто мы. Они представляют собой жесткие средства для проведения границ осозна ния. Отсюда следует, что диссоциированные стремления и переживания оста нутся вне сознания до тех пор, пока человек не будет в состоянии перенести связанную с ними тревогу. Важно также, что Салливан указывает на взаимосвязь между эмоциональным здоровьем и тревогой. Его представления об этом можно сформулировать так: Тревога ограничивает рост и сужает границы осознания, уменьшая сферу полноценной жизни. Эмоциональное здоровье прямо пропорционально степе ни осознания. Поэтому с помощью прояснения тревоги можно расширить границы осознания и дать большее пространство для развития Я. Это и есть достижение эмоционального здоровья.

Тревога и культура Глава шестая ТРЕВОГА И КУЛЬТУРА История важна именно потому, что она соприкасается с настоящим, особенно это относится к тем скрытым процессам прошлого, кото рые все еще актуальны, хотя мы и не представляем себе, что они оказывают влияние на нашу повседневную жизнь. Люди, столкнувшиеся с кризисом, должны обратиться к своему об щему прошлому, подобно невротику, который в процессе терапии погружается в свою личную историю: давно забытые травмы исто рии могут оказывать разрушительное воздействие на миллионы лю дей, того не осознающих. Льюис Мамфорд. “Бытие человека” Читая предыдущие главы, вы уже могли заметить, что в наших размышлениях о проблеме тревоги мы постоянно сталкиваемся с факторами культуры. Гово рим ли мы о детских страхах, о тревоге при психосоматических расстройствах или при индивидуальных неврозах, — всегда приходится принимать во внима ние культурную среду, на фоне которой возникает переживание тревоги. В последней главе мы могли познакомиться с различными теориями, которые объясняют влияние культурных факторов на переживания человека. Салливан, например, указывает на нерасторжимую взаимосвязь человека и окружающего мира на каждом этапе его развития — с того момента, как в утробе появляет ся оплодотворенная клетка, до жизни взрослого, соединенного с другими чле нами общества посредством любви и работы. Влияние культурных факторов на тревогу в наши дни признают почти все исследователи, так что тут нет нужды в доказательствах.

144 Смысл тревоги Поэтому в настоящей главе я ставлю перед собой более конкретные цели. Я хочу показать, как нормы и ценности культуры влияют на поводы для возник новения тревоги. Словом “повод” я называю те виды опасностей, которые вы зывают тревогу: они во многом определяются той культурой, которая окружа ет человека. Кроме того, я хочу показать, что уровень тревоги в обществе зависит от единства и стабильности культуры — или от недостатка единства и стабильности. Как показал Холловелл, те опасности, которые пугают людей, в примитивных культурах отличаются большим разнообразием. Из этого Холловелл делает вывод, что тревога прямо связана с представлениями, которые разделяют люди одной культуры;

эти представления накладываются на реальные ситуации опасности1. Эту идею можно проиллюстрировать на примере совре менной культуры, где огромное место отводится способности человека участ вовать в соревновании с другими за успех. Об этом свидетельствуют иссле дования психосоматических нарушений, которые мы обсуждали выше. При язвенной болезни (“заболевание честолюбивого и стремящегося к достижени ям человека западной цивилизации”) тревога связана с потребностью совре менного мужчины казаться сильным и независимым победителем, для чего он вытесняет свою потребность в зависимости. Исследования детских страхов, которые мы описывали, показали, что по мере того, как дети взрослеют и впи тывают больше общепринятых культурных ценностей, количество страхов и тревог, связанных с соревнованием, увеличивается. Действительно, исследо вания школьников показывают, что наиболее значительная тревога у этих де тей относится к успеху в соревновании — в учебе или в труде2. Очевидно, что на взрослого человека эти ценности влияют еще сильнее: мы говорили о том, что взрослые люди, описывающие свои детские страхи, гораздо чаще упомина ют о страхе перед соревнованием или провалом, чем дети соответствующего возраста, что, по нашим представлениям, является “отредактированным” вос приятием детских страхов с точки зрения взрослого человека с его ценностя ми. Ниже я познакомлю читателя со своим исследованием тревоги у незамуж них матерей. Можно было бы ожидать, что главный повод для тревоги в этой группе женщин — страх социального неодобрения или вина. Но это не так, большинство из них говорили о тревоге, связанной с социальным соревнова нием, то есть о тревоге по поводу того, соответствует ли их жизнь культур ным нормам “успеха”. В нашей культуре значение успеха в соревновании на столько высоко, а тревога по поводу возможного “провала” на пути к успеху настолько велика, что можно высказать следующее предположение: успех че ловека в социальном соревновании с другими является доминирующей ценно стью нашей культуры и одновременно наиболее распространенным поводом для тревоги. Но почему это так? Как стремление к успеху превратилось в нашем обществе в основной источник тревоги? Почему столь многие люди боятся “провала”? На Тревога и культура 145 этот вопрос невозможно ответить, опираясь на представления о “нормально сти”. Можно полагать, что у каждого человека есть нормальная потребность чувствовать безопасность и приятие со стороны окружающих, но остается воп рос, почему в нашей культуре достижение безопасности неразрывно связано с соревнованием. Можно также признать, что у каждого человека есть нормаль ная потребность увеличивать свои достижения, развивать свои способности и усиливать свою власть над окружением, но как понять, почему у нас это “нор мальное” честолюбие в такой огромной мере окрашено индивидуализмом? По чему при этом человек противопоставляет себя остальным, так что неудачи окружающих производят то же самое действие, как и его собственный успех? Говоря о культуре индейцев команчей, Эбрам Кардинер обращает внимание на один интересный факт: хотя соревнование у них занимает значительное мес то, “оно не ставит под угрозу благополучие общества или достижение общих целей”3. Нетрудно заметить, что в наши дни дух соревнования все сильнее и сильнее ставит общество под угрозу. И почему социальное соревнование в на шей культуре влечет за собой столь сильные наказания или награды, так что (о чем мы вскоре поговорим) чувство собственной ценности человека зави сит от его успеха в этом соревновании? Очевидно, что подобное стремление современного человека к успеху нельзя объяснить, просто сославшись на “вечные свойства” человеческой природы. Это стремление порождено культурой. Оно отражает особую культурную мо дель поведения, в которой слились воедино индивидуализм и стремление со ревноваться с другими. Данная модель ведет свое начало со времен Ренессан са, в средние века подобных примеров практически не было. Стремление добиться успеха в социальном соревновании, ставшее основным поводом для тревоги, родилось в прошлом и развивалось в контексте истории. Нам предсто ит рассмотреть этот вопрос подробнее.

ИСТОРИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ЖИЗНИ Общепринятое мнение, согласно которому культура влияет на переживание тревоги, следует включить в исторический контекст, и тогда оно прозвучит так: тревога каждого человека обусловлена тем фактом, что он живет в оп ределенной точке исторического развития своей культуры. Подобный под ход учитывает историю происхождения тех факторов, которые являются пово дами для тревоги современного человека. Дилти, который назвал человека “существом, способным удерживать время”, говорит о важности исторического измерения жизни. “Человек является историческим существом не в меньшей мере, чем млекопитающим”, — пишет он. По мнению Дилти, необходимо “по 146 Смысл тревоги нять, как проявляется в целостной личности то, что обусловлено историей”4. Хотя современные психологи и психоаналитики признают важность культур ных факторов, они, как правило, игнорируют историческое измерение. Но современные исследователи, занимающиеся проблемой тревоги, все больше начинают понимать, что на многие вопросы (это касается не только тревоги, но и других аспектов личности, исследуемых в культурном контексте) можно ответить только в том случае, если мы будем учитывать место человека в исто рии своей культуры. Лоренс К. Фрэнк писал: “Чуткие люди все больше начи нают понимать, что наша культура больна”. По его мнению, “стремление к ин дивидуализму, начавшееся в эпоху Ренессанса, ведет нас в неверном направлении”5. Манхейм говорит о той же самой проблеме, когда пишет, что нам нужна историческая и социальная психология — такая наука, которая “позволяет объяснить, как конкретный исторический тип связан с общими осо бенностями человека”. Он спрашивает, например: “Почему средние века и эпоха Ренессанса порождают такие разные человеческие типы?”6 Можно ска зать, что историческое измерение играет такую же важную роль для “человека как члена общества”, что и ранние детские годы для взрослого человека. Дру гими словами, для понимания тревоги важно понять не только детские пере живания конкретного человека, но и историческое развитие структуры харак тера современного человека. Исторический подход, который я предлагаю и который применяется в данной главе, это не просто коллекционирование исторических фактов. Он представ ляет собой нечто более сложное — историческое сознание — осознание исто рии, воплощенной в установках и психологических характеристиках человека, а также в характеристиках всей культуры. И поскольку каждый член общества является в каком то смысле продуктом установок и характеристик своей куль туры, осознание прошлого культуры является осознанием самого себя. Способ ность осознавать историю как часть своего Я, как отмечали Кьеркегор, Касси рер и другие, отличает человека ото всех остальных живых существ. Мы уже упоминали утверждение Маурера о том, что способность включать прошлое в причинно следственные связи настоящего является сутью “ума” и “личности”. Ту же мысль образно выражает К.Г. Юнг, который говорит, что отдельный че ловек как бы стоит на верху пирамиды, держащейся на сознании всех людей, живших до него. Насколько абсурдно представление о том, что история начи нается с моих личных исследований или с последнего заседания! Способность чувствовать свою историю есть способность к осознанию самого себя, то есть способность воспринимать себя одновременно и субъектом, и объектом. При этом человек смотрит на свои представления и установки (а также на установки своей культуры) как на нечто исторически относительное, неважно, касаются ли они религии или науки, или же просто являются психо логическими установками, как, например, распространенная в нашей культуре Тревога и культура 147 тенденция высоко ценить соревнование. Некоторые культурологи опираются на представления современной науки как на некую основу, стоя на которой, можно судить о других культурах (как, например, Кардинер). Но совершенно невозможно понять древнюю Грецию или средние века, если не принимать во внимание того, что наши собственные представления также относятся к опре деленному моменту истории, то есть являются продуктом истории — в той же мере, как и представления людей прошлого. В этой исторической части книги представлен динамический подход, с помо щью которого можно занять корректирующую позицию по отношению к осо бенностям культуры. Это позволяет избежать исторического детерминизма. Культурное прошлое определяет поведение человека до того момента, пока он не начинает его осознавать. Не удивительно, что тут сама собой напрашивает ся аналогия с психоанализом: поведение пациента определяется его прошлы ми переживаниями и установками до тех пор, пока он их не осознает. Благода ря способности осознавать свое прошлое человек может в какой то мере освободиться от истории, может изменить ее влияние на свою судьбу, может стать не только продуктом истории, но и ее создателем. “Не только история со здает человека, — пишет Фромм, — но и человек создает историю. Разреше ние этого кажущегося противоречия лежит в сфере социальной психологии. Она описывает, как страсти, желания и тревоги видоизменяются и развиваются под воздействием социального процесса, но одновременно показывает, что энергия людей, обретая конкретные формы, становится, в свою очередь, про дуктивной силой, формирующей этот социальный процесс”71. Поскольку история развития структуры характера современного человека — тема слишком обширная, я ограничусь лишь одним аспектом, который интере сует нас больше всего: рассмотрю лишь стремление к соревнованию. И по скольку проследить за развитием этой тенденции во все периоды истории за падного общества невозможно, я начну с эпохи Возрождения, то есть с того периода, когда формировались основы нашей эпохи8. Мы проследим, как в эпо ху Возрождения возник и начал распространяться индивидуализм, как он при обрел характер соревнования и как потом это привело современного человека к отчуждению от окружающих и породило в нем тревогу.

ИНДИВИДУАЛИЗМ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ Такая черта характера западного человека, как индивидуализм, становится по нятнее, если рассматривать ее как реакцию на коллективизм средних веков. В средние века, как говорит Буркхард, человек “сознавал себя членом своего 148 Смысл тревоги племени, народа, партии, семейства или корпорации, то есть осознавал себя с помощью какой либо общей категории”9. Каждый человек осознавал свое мес то в экономической структуре гильдии, в психологической структуре семьи, в иерархии феодальных взаимоотношений, а также в моральной и духовной структуре церкви. Каналы для выражения эмоций имели общественный харак тер: для чувств, связывающих людей воедино, существовали праздники, для выражения агрессивных чувств — такие явления, как крестовые походы. “Все эмоции были помещены в жесткие рамки социальных норм, — пишет Хёйзин га, — эти рамки сдерживали разрушительную силу страсти и жестокости”10. Но к четырнадцатому пятнадцатому векам, как считает Хёйзинга, церковные и общественные иерархические структуры, которые раньше служили каналами для выражения эмоций и переживаний, стали орудиями подавления жизнен ных сил человека. Для последнего этапа средневековья характерно неистовое использование символов, которые становятся как бы самоцелью. Они превра тились в форму, лишенную жизненного содержания и оторванную от реально сти. Последнее столетие средних веков отмечено депрессией, меланхолией, скептицизмом и сильной тревогой. Эта тревога проявляется в боязни смерти и во всеобщем страхе перед демонами и колдунами11. “Достаточно взглянуть на произведения Босха или Грюнвальда, — пишет Манхейм, — чтобы почувство вать крушение средневекового миропорядка, повлекшее за собой появление чувства страха и тревоги. Эта тревога находила символическое выражение в распространенном страхе перед дьяволом”12. Индивидуализм эпохи Возрожде ния отчасти был реакцией на этот вырождающийся коллективизм последнего этапа средних веков. Новое признание ценности отдельной личности и новые представления о вза имоотношениях человека и природы, которые стали основными мотивами Воз рождения, образно представлены в работах Джотто. Многие ученые полагают, что временной отрезок, отделяющий Джотто от его учителя, Чимабуэ, как раз и является началом новой исторической эпохи. Джотто жил в период, который называют “первым итальянским Ренессансом”, предшествовавшим эпохе Воз рождения13. В отличие от символических, неподвижных, смотрящих прямо на зрителя изображений человека в средневековой живописи, у Джотто появля ются фигуры, несколько повернутые в сторону и обладающие самостоятель ными движениями. Живописцы средних веков выражают обобщенные, незем ные чувства, относящиеся к определенным типам, Джотто начинает изобра жать эмоции конкретных людей. На его полотнах можно увидеть скорбь, ра дость, страсть или удивление простых людей в обычной жизни — отца, целую щего дочь, или скорбящего человека на могиле своего друга. Художник, полу чающий удовольствие от изображения простых чувств, включает в свои карти ны и животных;

то наслаждение, с которым Джотто пишет деревья и камни, предвосхищает радость перед простыми формами, которая свойственна худож Тревога и культура 149 никам последующих веков. Хотя Джотто отчасти сохраняет верность средневе ковому символизму, в то же время в его живописи появляются новые черты, свойственные эпохе Ренессанса, — новый гуманизм и новый натурализм. В средние века человек воспринимался как частица социального организма, в эпоху же Ренессанса личность стала самостоятельным целым, а социальное окружение превратилось в фон, на котором выделяется отдельный человек. Сравнивая Джотто с представителями эпохи Возрождения период ее полного расцвета, можно заметить одну существенную разницу: Джотто ценил просто го человека (в этом можно заметить влияние святого Франциска Ассизского), в эпоху же Ренессанса стала цениться сильная личность. Именно на эту особен ность в ее историческом развитии нам стоит обратить особое внимание, по скольку она является культурной основой для тревоги современного человека. Радикальные изменения, которые в эпоху Возрождения происходят практичес ки во всех сферах жизни: в экономической, интеллектуальной, географичес кой и политической, — хорошо известны и не требуют описания. Все эти пе ремены связаны причинно следственными связями с верой в могущество свободной автономной личности. С одной стороны, сами эти радикальные из менения основывались на новом представлении о человеке, с другой стороны, происходят социальные изменения, в результате которых акцент смещается на проявления силы, инициативы, смелости, знаний и предприимчивости. Соци альная подвижность избавляет человека от власти “кастовой” семейной систе мы средневековья;

благодаря своей отваге кто угодно может стать выдающим ся человеком, несмотря на свое происхождение. Богатство, появившееся в ходе развития капитализма вслед за расширением торговли, создавало новые воз можности для предприимчивых людей и являлось наградой для тех, кто не бо ялся риска. Высоко поднялся престиж образования и обучения, что было про явлением интеллектуальной свободы и любознательности;

странствующий студент, для которого университетом является весь мир, символически показы вает взаимосвязь между новым стремлением учиться и свободой движений. Но в то же время знание ценится как способ обретения силы. “Лишь тот, кто изу чил все на свете, — говорит как бы от лица того времени Лоренцо Гиберти, ху дожник эпохи Возрождения, — может безбоязненно презирать превратности судьбы”14. Политическая нестабильность эпохи Ренессанса, когда одного деспота, управ лявшего городом, тут же сменял другой, учила людей свободно использовать силу и власть. Иногда каждому человеку приходилось стоять лишь за себя;

способный и смелый человек мог занять высокое положение в обществе. “При таких условиях свободная игра честолюбия приобретала не обыкновенно сильный импульс. Благодаря своим способностям про 150 Смысл тревоги стой монах мог сделаться Папой, а последний солдат — герцогом миланским. Дерзость, решительность, бесцеремонное нарушение мо ральных правил были главными орудиями успеха”15. Говоря о насилии, которое сопутствовало индивидуализму того времени, Бур хард замечает: “Основной характерный порок той эпохи одновременно созда вал ее величие: этим пороком был крайний индивидуализм... Видя торжество эгоизма вокруг себя, человек был вынужден защитить свои права с помощью своей собственной силы”16. Для эпохи Возрождения отнюдь не характерна вера в ценность личности са мой по себе. Скорее, как мы уже упоминали, ценилась сильная личность. Мол чаливо предполагалась, что сильный может эксплуатировать слабого и мани пулировать им, не чувствуя угрызений совести и не испытывая жалости. Важно помнить, что эпоха Ренессанса, породившая принципы, которые бессоз нательно усвоили многие люди нашего времени, не была движением масс, ей задавала тон горстка сильных и одаренных личностей. Представления о virtu в эпоху Ренессанса в основном включало в себя сме лость и другие качества, необходимые для достижения успеха. “О действиях стали судить на основе успеха;

человек, который мог помочь друзьям, устра шить врагов и любыми средствами проложить путь к успеху, считался героем. То, что Макиавелли называл словом “virtu”, сохраняет только те из римских “добродетелей” (virtus), которые имеют отношение к смелости, хитрости и личному мастерству человека, добивающегося своей цели, какой бы она ни была”17. Мы можем заметить, как тесно связаны между собой индивидуализм и дух соревнования. Представления об успехе как о торжестве сильного чело века, стремящегося занять важное место в обществе, причем само общество яв ляется скорее сценой для его сражения, — все это установило неразрывную связь между успехом и соревнованием. Общество вознаграждало человека, до бившегося самореализации вследствие своего превосходства над другими людьми. Вера в могущество свободного человека была в эпоху Ренессанса совершенно сознательной установкой. Леон Альберти, один из таких выдающихся людей, который превосходил окружающих во всем — от гимнастики до математи ки, — сформулировал как бы лозунг такой сильной личности: “Человек спосо бен совершить все что угодно, если захочет”18. Но особенно точно дух Возрож дения выразил Пико делла Мирандола, который написал двенадцать книг, где доказывал, что человек является господином своей судьбы. В своей знамени той “Речи о достоинстве человека” он изображает Бога, обращающегося к Ада му с такими словами:

Тревога и культура 151 “Мы не определили тебе постоянного места обитания и не повелели носить какое либо определенное обличье... Не связанный тесными оковами, лишь по своей свободной воле, во власть которой я тебя предаю, ты должен сам определить свою природу. Я поставил тебя в середину этого мира, чтобы отсюда тебе было удобнее окинуть взо ром весь мир. Ты не был создан ни небесным, ни земным, ни смерт ным, ни бессмертным, дабы ты сам мог стать собственным свобод ным творцом и ваятелем и придать себе такую форму, какую захочешь. Тебе дана власть опуститься ниже и уподобиться грубей шим созданиям. Тебе дана власть тянуться к высшему, устремиться к Божественному — с помощью твоего разума”. Такое представление о силе человека и о его свободе двигаться в любом из бранном направлении является, по выражению Саймондса, “откровением духа времени”19. Нет пределов возможностям человека, если только он, как говорил Микеланджело, способен “верить в самого себя”. Сознательным идеалом того времени был l’uomo universale, многосторонний человек, полностью реализо вавший свои способности. Но нет ли у такого “чудесного нового мира” своей негативной стороны? Кли нический опыт говорит нам, что подобную уверенность в себе должно уравно вешивать нечто противоположное. Можно заметить, что на менее осознанном уровне под оптимизмом и верой в себя в людях эпохи Ренессанса живет отча яние и новое чувство тревоги. Эти скрытые чувства, которые выходят на по верхность лишь к концу эпохи Возрождения, легко заметить у Микеланджело. На сознательном уровне Микеланджело прославляет индивидуализм и готов принять одиночество, которое тот за собой влечет. “У меня нет никакого дру га, и мне не нужны друзья, — пишет он. — Тот, кто следует за другими, никог да не окажется впереди, а тот, кто не может полагаться на свои способности, не получит пользы от трудов других людей”20. Это ничуть не похоже на слова Одена:... ибо Эго — лишь сон, Пока не назвал его кто то по имени. Но в живописи Микеланджело можно увидеть напряженность, конфликт, кото рые являются противовесом для чрезмерного индивидуализма того времени. В его фресках в Сикстинской капелле ощущается беспокойство и волнение. Че ловеческие фигуры Микеланджело, по словам Саймондса, “дышат странным и страшным беспокойством”. Художники Возрождения стремились снова вернуть дух классической Греции, но, как замечает Саймондс, между “уравновешенным спокойствием” Фидия и волнением Микеланджело огромная разница21.

152 Смысл тревоги Почти все люди, изображенные Микеланджело, на первый взгляд кажутся сильными и торжествующими, но если приглядеться внимательнее, у них рас ширенные глаза, что является признаком тревоги. Мы ожидаем увидеть ис пуг на его фреске “Осужденные, ужасающиеся о своем падении”, но удиви тельно то, что подобное испуганное выражение, хотя не столь ярко выраженное, свойственно и другим человеческим фигурам, нарисованным на стенах Сикстинской капеллы. Можно подумать, художник хочет продемонстри ровать, что это внутреннее напряжение присуще не только его времени, но и ему самому как сыну своей эпохи: на автопортрете Микеланджело глаза опять таки сильно расширены, что является типичным признаком насторожен ности. Можно найти такую же скрытую зарождающуюся тревогу за сознатель ными идеалами у многих художников Возрождения (возьмем, например, гар моничных людей, изображенных Рафаэлем). Но именно Микеланджело, проживший долгую жизнь, перерос юношеские мечты Ренессанса и видел вер хнюю точку развития новой эпохи. Благодаря своему гению и глубине воспри ятия он выразил свое время лучше, чем его предшественники. Скрытые тен денции той эпохи также нашли в его творчестве свое ясное выражение. Человеческие фигуры Микеланджело можно считать символом как сознатель ных идеалов, так и “подводного течения” Ренессанса;

они выглядят сильными победителями, всесторонне развитыми людьми — и одновременно напряжены, взволнованы и тревожны. Важно заметить, что скрытое напряжение и отчаяние присутствует в работах тех людей, которые достигли успеха в соревновании с другими людьми. Поэто му их тревогу нельзя рассматривать как проявление фрустрации на пути к до стижению успеха. Скорее, как я полагаю, она связана с двумя прямыми след ствиями крайнего индивидуализма: с психологической изоляцией и с потерей коллективных ценностей. Эти две черты крайнего индивидуализма эпохи Ренессанса описывает Фромм: “Создается впечатление, что новая свобода принесла с собой две вещи: увели чила ощущение своей силы и одновременно усилила чувство одиночества, со мнение, скептицизм, в результате чего родилась тревога”22. Одним из симпто мов скрытых психологических тенденций стала, по выражению Бурхарда, “болезненная жажда славы”. Иногда жажда славы доходила до того, что чело век совершал перед публикой убийство или еще какой либо антисоциальный поступок, возмущавший общественное мнение, в надежде, что потомки не за будут его имени23. Это свидетельствует об одиночестве и неполноценности взаимоотношений между людьми и о сильнейшей потребности найти призна ние окружающих, хотя бы путем агрессивного действия против них. Останется ли о человеке добрая или худая память — подобный вопрос не был самым главным. Это отображает одну характерную черту индивидуализма, которую можно обнаружить и в экономической жизни нашего времени: агрессия, на Тревога и культура 153 правленная на других, является способом добиться их признания. Иногда по добным образом ведет себя одинокий ребенок, который совершает антисоци альный поступок, чтобы получить заботу и признание — хотя бы в извращен ной форме. Честолюбивое стремление к соревнованию отразилось на отношении челове ка к самому себе. В результате естественного психологического процесса от ношение человека к другим людям превращается в его отношение к самому себе. Отчуждение от других приводит к отчуждению от самого себя. Манипу лирование другими людьми ради увеличения своей власти и богатства (напри мер, дворяне и бюргеры) приводит к тому, что “это отравляет отношение чело века к самому себе, разрушает чувство безопасности и веру в себя. Свое собственное Я, подобно окружающим людям, превращается в объект манипу ляций”24. Кроме того, самооценка человека попадает в зависимость от дости жения успеха в соревновании с другими. Успех приобретает безусловный вес — “безусловный” в том смысле, что от него зависит как социальная цен ность человека, так и его уважение к самому себе. Так зарождается навязчивое стремление к успеху в социальном соревновании, свойственное современным людям. Кардинер описывает проблемы современного человека так: “Западный человек начинает испытывать тревогу по поводу успеха, который превратился в форму самореализации;

так средневекового человека мучила мысль о спасении. Но в отличие от человека, ищу щего спасения, современный человек стоит перед гораздо более трудной задачей. У него есть обязанность, и если он не способен с нею справиться, возникает не столько социальное неодобрение и презрение, сколько презрение к самому себе, чувство неполноцен ности и безнадежности. Успех есть цель, стремясь к достижению ко торой невозможно найти удовлетворение. Желание успеха по мере его достижения не снижается, а, наоборот, вырастает. Как правило, успех используется для того, чтобы получить власть над окружа ющими”25. Кардинер объясняет возникновение беспокойства по поводу личного успеха тем, что изменилась система наград и наказаний: средневековый человек ожи дал “потусторонней”, посмертной награды, в то время как человек эпохи Воз рождения был озабочен наградами и наказаниями здесь и теперь. Я согласен с тем, что в эпоху Ренессанса люди стали придавать большее значение ценнос тям земного мира или возможности получать удовлетворение в настоящем. Это можно увидеть уже у Боккаччо или на полотнах Джотто с его гуманизмом и натурализмом. Но еще большее впечатление на меня производит тот факт, что в средние века человек ожидал награды за свои корпоративные добродете ли, то есть за участие в жизни семьи, феодальной группы или церкви, а в эпо 154 Смысл тревоги ху Возрождения награда всегда представлялась результатом стремлений от дельного человека, соревнующегося со своей группой. Страстное желание сла вы в культуре Ренессанса представляет собой поиск посмертной награды в этом мире. Но стоит обратить внимание на то, что сама награда носит отпеча ток индивидуализма: человек завоевывает славу и память потомков потому, что он превзошел других, выделился из среды своих ближних. Как считает Кардинер, в религиозном обществе средних веков представления о посмертной награде и наказании помогали контролировать агрессию и при давали каждому человеку чувство ценности своего Я. Когда система загробно го воздаяния потеряла свое влияние, усилился акцент на награде по эту сторо ну жизни, важнее стала забота о социальном благополучии (престиж, успех). Человеческое Я потеряло свою потустороннюю ценность, теперь оно начинает искать свою ценность в успехе. Я думаю, что Кардинер отчасти прав, когда он, например, говорит о воздаянии в этой жизни, которое стало центром внимания человека эпохи Ренессанса и современного человека. Но если суть дела за ключается лишь в том, когда человек получает награду — после смерти или в здешнем мире, — картина получается слишком примитивной, и мы видим лишь один аспект этой сложной проблемы. Возьмем в качестве примера Бок каччо: в духе эпохи Ренессанса он прославляет поиск удовлетворения в насто ящем, но в то же время он убежден, что надличная сила, фортуна, хочет поме шать человеку, который ищет удовольствия. Но важно то, что смелый человек, по мнению Боккаччо, способен перехитрить фортуну. И именно убеждение в том, что человек получает награду с помощью своей собственной силы, ка жется мне самой главной характеристикой Ренессанса. Можно взглянуть на ту же проблему иначе: то значение, которое в последние века приобрел успех, невозможно объяснить просто перемещением воздаяния из потустороннего мира в посюсторонний, поскольку вера в загробное воздаяние сохранялась на протяжении почти всего периода истории от Возрождения до наших дней. До девятнадцатого века люди, как правило, не ставили под сомнение вопрос о бессмертии (Тиллих). Поэтому важнейшим аспектом культуры нового времени был не вопрос о том, когда человек получает воздаяние, но вопрос о соотно шении награды и личного усилия. Добрые дела, за которые человек предпола гал получить награду в вечности, это те же самые дела, которые в этой жизни награждались личным экономическим успехом, а именно: прилежная работа и следование нормам буржуазной морали. Нет необходимости подробно описывать положительные аспекты индивидуа лизма, появившегося в эпоху Ренессанса, в частности, те новые возможности для самореализации человека, которые он открывал, — поскольку они стали сознательными и бессознательными основами, на которых строится современ ная культура. Менее очевидны негативные аспекты индивидуализма, именно они имеют непосредственное отношение к теме этой книги. К негативным Тревога и культура 155 аспектам можно отнести следующие особенности: (1) неразрывная связь инди видуализма с соревнованием, (2) на первом месте стоит сила отдельного чело века, противопоставляемая коллективным ценностям, (3) личный успех в со ревновании постепенно становится безусловной ценностью, (4) психологиче ские последствия таких изменений, которые можно было наблюдать в эпоху Возрождения и которые в более тяжелой форме коснулись людей в девятнад цатом и двадцатом веках. К таким психологическим последствиям можно отне сти отчуждение человека от окружающих людей и тревогу. Говоря о тревоге, вызванной появлением индивидуализма в эпоху Ренессанса, я называл ее “зарождающейся”, поскольку в то время не было явной созна тельной тревоги. В период Ренессанса можно было встретить лишь тревогу в форме симптома. Мы могли видеть на примере Микеланджело, что он созна тельно принимал свое одиночество, но не тревогу. В этом отношении суще ствует огромная разница между одиноким человеком пятнадцатого шестнад цатого века и человеком девятнадцатого или двадцатого веков, который, подобно Кьеркегору, осознает тревогу, вызванную отчуждением от других людей. В эпоху Возрождения перед человеком было открыто широкое поле де ятельности, поэтому одиночество и связанная с ним тревога оставались как бы нераскрытой темой. Человек того времени, если он испытывал разочарование в какой то сфере, всегда мог переключить свое внимание на новое поле дея тельности. Это свидетельствует о том, что то время было началом, а не окон чанием нового исторического периода. Таким образом, в период Ренессанса перед западной культурой была поставле на сложная задача: каким путем должно пойти развитие межличностных взаимоотношений (психологических, экономических, этических и т.д.), как сочетать межличностные ценности с ценностями индивидуальной самореа лизации? Разрешение этого вопроса могло бы освободить членов общества от последствий крайнего индивидуализма: от ощущения отчужденности и сопутствующей тревоги.

СОРЕВНОВАНИЕ В ЭКОНОМИКЕ В нашем обществе стремление к соревнованию еще более усилилось в связи с экономическими изменениями, начавшимися в эпоху Ренессанса. Распад сред невековых гильдий (при которых соревнование было невозможно) положил начало суровому экономическому соревнованию. Оно является основной ха рактеристикой современного капитализма и индустриализма. Поэтому нам 156 Смысл тревоги важно понять, как личное стремление к соревнованию, характерное для совре менного человека, связано с этими экономическими изменениями. Мы вос пользуемся идеями Ричарда Тоуни, который размышлял об экономических из менениях, начавшихся в эпоху Ренессанса, и уделял особое внимание психологическому значению индустриализма и капитализма. В данном разде ле мы сможем увидеть, как претворялись в жизнь принципы, зародившиеся в эпоху Ренессанса. Современный индустриализм и капитализм складывались под воздействием многих факторов, но с психологической точки зрения наиболее важную роль играли новые представления о силе свободной личности. Современный индус триализм и капитализм основываются на представлении о том, что человек “имеет право” накапливать богатства и использовать их в качестве своей силы. Тоуни указывает, что личная выгода и “естественное стремление” к рас ширению своей власти получили почетный статус и были признаны законны ми экономическими стимулами. Индустриализм, особенно в течение девятнад цатого и двадцатого веков, основывался на “отказе признавать первенство любых авторитетов [сюда входят и общественные ценности] над индиви дуальным разумом”26. Это “давало человеку свободу следовать своим соб ственным интересам, честолюбивым стремлениям или аппетитам, не подчиня ясь какому то общему для всех закону”27. В этом смысле современный “индустриализм является извращением индивидуализма”28. Такой “экономический эготизм”, как его называет Тоуни, основывался на пред положении, что когда люди свободно следуют своим личным интересам, это автоматически создает гармонию во всем обществе. Это предположение помо гало устранить тревогу, вызванную отчуждением одних групп от других и враждебными взаимоотношениями в обществе, в котором происходит эконо мическое соревнование. Человек, участвующий в социальном соревновании, мог верить, что, расширяя сферы своего влияния, он приносит пользу обще ству. С прагматической точки зрения это представление в основном было вер ным. Действительно, рост индустриализма заметно облегчал удовлетворение материальных потребностей всех членов общества. Но в некоторых других от ношениях, особенно на поздних стадиях при появлении монополистического капитализма, такое развитие экономики нарушало отношение человека к са мому себе и его взаимоотношения с окружающими. Психологические последствия такого экономического индивидуализма не про являлись во всей своей полноте до середины девятнадцатого века. Одним из психологических следствий индустриализма, особенно на его поздних фазах, стало то, что труд потерял свой внутренний смысл. Труд стал просто “рабо той”, где критерием ценности является не само созидательное действие, но сравнительно случайный аспект труда — зарплата. Это изменило как соци Тревога и культура 157 альный статус человека, так и его самоуважение: основным критерием ценнос ти становится не сам продуктивный труд (удовлетворение от такого труда ес тественным образом повышает веру в свои силы и поэтому является реалис тичной основой для снижения тревоги), а приобретение богатства. В индустриальной системе важнейшей ценностью становится увеличение бо гатства. Это еще одно психологическое последствие индустриализма: богат ство становится общепризнанным критерием престижа и успеха, “основа нием для общественного уважения”, как говорит Тоуни. Увеличение богатства неизбежно предполагает соревнование;

успех тут заключается в том, что ты богаче окружающих;

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.