WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«выпуск 89 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма Rollo May The Meaning of Anxiety Published by Pocket Books New York Ролло Мэй Смысл тревоги Перевод с английского М.И. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Представления Гольдштейна о происхождении тревоги и страха Как же соотносятся между собой тревога и страх, если посмотреть на них с точки зрения развития? По мнению Гольдштейна, тревога — это более прими тивная и первоначальная реакция, а страх появляется позднее. Первые реак ции младенца на угрозу расплывчаты и не дифференцированы, то есть это ре акции тревоги. Страхи появляются позднее, когда младенец обретает способность различать объекты и начинает выделять из окружающей среды те компоненты, что связаны с катастрофической ситуацией. У младенцев, даже у новорожденных в первые десять дней жизни, можно наблюдать типичные ре акции тревоги — расплывчатые, недифференцированные реакции на угрозу для существования. Лишь позднее, когда растущий младенец обретает невро логические и психологические способности для различения объектов — то есть может выделить в окружающей среде факторы, связанные с катастрофи ческой ситуацией, — появляются конкретные страхи. Переходя к вопросу о взаимоотношениях между страхом и тревогой, Гольд штейн делает утверждение, которое многим читателям кажется непонятным. “Что же тогда является причиной страха?” — спрашивает он. И сам отвеча ет: “Не что иное, как возможность появления тревоги”27. Таким образом, Гольдштейн утверждает, что страх — это опасение развития катастрофической ситуации. Проиллюстрируем данное утверждение случаем Гарольда Брауна (глава 8), на который мы уже ссылались. Гарольду Брауну периодически при ходилось сдавать экзамены, чтобы продвигаться вперед в своей академической жизни. В какой то момент на письменном экзамене ему показалось, что он не Тревога с точки зрения биологии справится с заданием, и его охватила паника при мысли о том, что придется уйти из университета и он опять окажется неудачником. Сильное напряжение и конфликт, сопровождающиеся интенсивной тревогой, стали субъективной реакцией в “катастрофической ситуации”. В другой же раз на подобном экзамене он, несмотря на свои опасения, спокой но продолжал отвечать на вопросы, и в итоге ему удалось успешно сдать экза мен, не испытывая паники. В данном случае его опасения можно назвать сло вом “страх”. Чего же боялся Гарольд Браун? Именно того, что снова окажется в катастрофической ситуации, как в предыдущий раз. Таким образом, считает Гольдштейн, страх — это предупредительный сигнал, он говорит о том, что, если человек не справится с опасной ситуацией, возникнет еще более серьез ная ситуация, угрожающая существованию всего организма. Страх сводится к опасению, направленному на конкретные факторы, которые могут вызвать бо лее разрушительное состояние, то есть тревогу. Страх, по мнению Гольдштей на, — это страх возникновения тревоги. Представления Гольдштейна о тревоге могут нас удивить. Отчасти это объяс няется тем, что психологи часто рассматривают страх как более широкое по нятие, а тревогу — как производное страха28. Гольдштейн занимает прямо про тивоположную позицию, предполагая, что страх развивается из тревоги и появляется позднее в ходе развития организма. Он убежден, что обычные представления о тревоге как о разновидности страха или как о “наивысшей форме страха” неверны: “Очевидно, что тревогу невозможно понять с помо щью страха, логика появляется только тогда, когда мы поменяем их местами”29. Без сомнения, страх может превратиться в тревогу (когда человек понимает, что не способен справиться с ситуацией) или тревога может перейти в страх (когда человек чувствует, что он в состоянии адекватно справиться с ситуаци ей). Но когда страх, постепенно усиливаясь, становится тревогой, по мнению Гольдштейна, происходит качественное изменение: изменяется восприятие, поскольку сначала казалось, что угроза исходит от конкретного объекта, а теперь опасение охватывает всю личность, так что человек ощущает: под угрозой находится уже его собственное существование. Следует заметить, что, поскольку тревога гораздо более мучительное состоя ние, человеку всегда свойственно подвергать тревогу “рационализации”, объясняя ее с помощью страхов. Это часто можно наблюдать при фобиях или суевериях, причем подобные рационализации нереалистичны и неконструк тивны. Но такая “рационализация” нередко оказывается и конструктивной. Примером может служить психотерапевтическая работа, в процессе которой пациент начинает смотреть на опасности более реалистично и одновременно убеждается, что он в состоянии адекватно справиться с опасной ситуацией.

Смысл тревоги По вопросу о происхождении тревоги и страха Гольдштейн открыто отвергает различные теории наследственной тревоги или врожденного страха по отно шению к некоторым объектам. Стэнли Холл, например, утверждал, что детские страхи — врожденные и достались младенцам еще от животных, эволюцион ных предшественников человека. Стерн доказывал несостоятельность таких представлений, но вместе с Грусом полагал, что у ребенка существует врож денный страх перед “необычным”. Гольдштейн считает, что это утверждение неверно, поскольку ребенок обучается тогда, когда активно вовлекается в не привычные ситуации. Стерн полагал, что страх у ребенка вызывают некоторые необычные свойства объекта: внезапное появление, быстрое приближение, интенсивность стимулов и так далее. Все эти свойства, замечает Гольдштейн, имеют одну общую черту: они мешают адекватно оценить сенсорные стимулы или вообще делают такую оценку невозможной30. “Таким образом, для объяс нения феномена тревоги у детей, — заключает Гольдштейн, — достаточно предположить, что организм реагирует тревогой на неадекватную ситуацию и наши предшественники вели себя в подобной ситуации точно так же, как и со временные люди”31. Добавим от себя, что такое объяснение избавляет нас от бесконечных и бесплодных споров о “наследственном или приобретенном”, на которые уходит очень много сил всех исследователей, занимающихся феноме нами страха и тревоги. Точка зрения Гольдштейна вносит в этот вопрос яс ность, человек предстает не как носитель определенных страхов, но как орга низм, который стремится соответствовать окружающей среде и создавать вокруг себя соответствующую ему среду. Когда это не удается, возникает тре вога, страх же не является врожденным чувством, но представляет собой лишь направленную на объекты форму тревоги. Врожденной является биологичес кая способность предчувствовать опасность, а не конкретные страхи.

Способность переносить тревогу Гольдштейн указывает на конструктивное использование тревоги, утверждая, что способность переносить тревогу важна для самореализации человека и для его господства над окружающей средой. Каждый человек постоянно ока зывается в ситуациях, где его существование ставится под угрозу. Фактически, самоактуализация возникает только в тех случаях, когда человек движется вперед, несмотря на угрозы. Это признак конструктивного использования тревоги. В данном случае точка зрения Гольдштейна близка представлениям Кьеркегора, который подчеркивал, что тревога свидетельствует о наличии но вых возможностей для развития человеческого Я. По мнению Гольдштейна, Тревога с точки зрения биологии свобода здорового человека заключается в том, что он может выбирать одну из нескольких альтернатив, может искать новые возможности, преодолевая со противление окружающей среды. Двигаясь сквозь тревогу, а не от тревоги, че ловек не только развивается, он обогащает свой окружающий мир новыми воз можностями. “Не бояться опасностей, вызывающих тревогу, — это само по себе является эффективным способом обращения с тревогой...”32 “В конечном итоге смелость есть не что иное, как позитивный ответ на опасности, угрожающие существованию, которые надо перено сить для актуализации своей природы”33. У нормального ребенка, говорит Гольдштейн, меньше способностей, чем у взрослого, поэтому ребенку сложнее действовать, но у него, помимо способно стей, есть сильный импульс, побуждающий к действию, это неотъемлемая часть природы ребенка. Поэтому ребенок движется вперед, растет и обучается, несмотря на все неприятности и опасности. Именно этим нормальный ребенок отличается от пациента с повреждением головного мозга, хотя как у первого, так и у второго способности для действия в ситуации, вызывающей тревогу, ограничены. Способность переносить тревогу у пациента с повреждениями мозга меньше, чем у ребенка, а еще лучше эта способность развита у взросло го человека, живущего продуктивной и творческой жизнью. Такой человек по падает во многие ситуации, несущие в себе опасность, поэтому он чаще пе реживает тревогу, но если это творческий человек в подлинном смысле этого слова, — он обладает повышенной способностью конструктивно пре одолевать подобные ситуации. Гольдштейн согласен со словами Кьеркегора: “Чем незаурядней человек, тем глубже его тревога”34. Культура является продуктом покорения тревоги, поскольку отражает посто янное стремление человека создавать вокруг себя подходящую окружающую среду и стремление адекватно ей соответствовать. Гольдштейн не разделяет мнение Фрейда, который выражал негативное отношение к культуре: для Фрейда культура представлялась продуктом сублимации вытесненных влече ний, выражением человеческого стремления убежать от тревоги. Гольдштейн убежден: можно воспринимать творчество и культуру позитивно — как выра жение радости от преодоления трудностей и опасностей. Когда созидатель ную деятельность человека направляет тревога, человек неумеренно акценти рует отдельные аспекты своих действий, его действие навязчиво и лишено свободы. Поэтому “...когда такие действия не спонтанны и не выражают сво боду личности, а являются только продуктами тревоги, — это всего навсего ложные ценности личности”.

Смысл тревоги Это утверждение можно проиллюстрировать примерами. Существует огромная разница между искренней верой подлинно религиозного человека, доброволь но посвятившего свою жизнь бесконечному, и верой, напоминающей суеверие. Или можно сравнить между собой ученого с открытым умом, который основы вает свои убеждения на фактах и готов изменить свои представления, если столкнется с новыми фактами, — и ученым догматиком...35 Гольдштейн говорит также о порабощении людей — как в прошлом, так и сей час, — в тоталитарных государствах: “Испытывая, с одной стороны, беспокойство по поводу настоящей ситуации и тревогу за существование, обманутые, с другой стороны, политическими демагогами, сулящими светлое будущее, люди отка зываются от своей свободы и выбирают самое настоящее рабство. И делают они это в надежде избавиться от тревоги”36.

НЕЙРОФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ТРЕВОГИ Я уже упоминал о том, что в большинстве трудов, посвященных нейрофизио логии тревоги, описывается работа автономной нервной системы и физичес кие изменения, которые данная система контролирует. Авторы трудов прямо или косвенно полагают, что это и есть адекватный подход к проблеме тревоги. Не сомневаюсь, что знания о работе автономной нервной системы помогают лучше понять нейрофизиологию тревоги, но в целом такой подход к тревоге неадекватен, и сейчас я объясню, почему. Реакция тревоги фундаментальна, она охватывает весь организм, так что ее нельзя свести к одной конкретной нейрофизиологической основе. Далее, рассматривая психосоматические аспек ты тревоги, мы убедимся, что реакция тревоги представляет собой сложное со четание взаимодействия различных нейрофизиологических систем и измене ние их “равновесия”. В данном разделе мы начнем с самого простого — с работы автономной нервной системы в ситуации, когда организму угрожает опасность, — а затем перейдем на более сложный уровень и рассмотрим един ство реакций организма в окружающей среде37. Когда организм ощущает приближение опасности, в нем возникают физичес кие изменения, готовящие организм к схватке с опасным объектом или к бег ству от него. Этими изменениями управляет автономная нервная система. Ее назвали “автономной”, потому что она не подчиняется прямому сознательно му контролю38, эта система управляет эмоциональными реакциями на физичес Тревога с точки зрения биологии ком уровне. Ее называют “мостом между психикой и телом”. Автономная не рвная система состоит из двух отделов, которые оказывают противоположное действие или уравновешивают друг друга. Парасимпатический отдел стиму лирует процесс пищеварения, выполняет вегетативную функцию и управляет другими процессами, которые “строят” организм. Эмоции, связанные с работой этого отдела, сопровождаются ощущением комфорта, удовольствия, расслабле ния. Другой отдел, симпатический, учащает сердцебиение, повышает артери альное давление, выбрасывает в кровь адреналин, то есть мобилизует силы организма для борьбы с опасностью или для бегства от нее. При активизации симпатической нервной системы возникает ярость, тревога или страх. Телесные явления, вызванные такой активизацией автономной нервной систе мы, знакомы каждому. Достаточно вспомнить о тех моментах, когда мы пере живали тревогу или страх. Пешеход, на которого только что чуть не наехала машина, ощущает, как сильно колотится его сердце. Студент, которому пред стоит сложный экзамен, чувствует потребность сходить в туалет. Или же чело век, которому после обеда предстоит произнести важную речь, с удивлением замечает, что у него абсолютно пропал аппетит. Очевидно, что эти реакции выполняли важную функцию в жизни первобытно го человека, защищая его от диких зверей и других конкретных опасностей. В наши дни подобных непосредственных угроз стало гораздо меньше, и тревога современного человека в основном относится к таким психологическим состо яниям, как социальная адекватность, отчуждение, соревнование, успех и так далее. Но реакция на угрожающую опасность осталась прежней. Эти и многие другие физические проявления тревоги и страха вполне вписы ваются в рамки теории Кэннона, исследовавшего механизм “бегство нападе ние”39. Сердце бьется чаще для того, чтобы активнее снабжать кровью мыш цы, — это понадобится в процессе борьбы. Периферические кровеносные сосуды, лежащие на поверхности тела, сокращаются, благодаря чему повыша ется артериальное кровяное давление, что необходимо для действия в экстре мальной ситуации. Сокращение периферических сосудов является физиологи ческой основой расхожего выражения “побледнеть от страха”. “Холодный пот” представляет собой подготовку к процессу потоотделения при интенсивной активности мышц. Может возникать дрожь, волосы на теле встают дыбом, что бы сохранить тепло и защитить организм от переохлаждения, которое в боль шей степени угрожает ему при сокращении периферических кровеносных со судов. Дыхание становится глубже или чаще, чтобы в должной мере обеспечить организм кислородом;

говорят, что человек “задыхается” от силь ного возбуждения. Зрачки расширяются, чтобы можно было лучше разглядеть опасность;

отсюда выражение “выпучить глаза от страха”. Печень высвобож дает сахар, чтобы снабдить организм энергией, столь необходимой в сраже Смысл тревоги нии. В крови повышается содержание веществ, способствующих ее лучшему свертыванию, что защищает организм от кровопотери при получении травм. Когда организм приходит в состояние “боевой готовности”, подавляется дея тельность пищеварительного тракта, поскольку все ресурсы крови необходимо использовать для работы скелетных мышц. Ощущение сухости во рту связано с уменьшением слюноотделения, что соответствует уменьшению выделения желудочного сока. Гладкие мышцы внутренних половых органов сокращаются. Возникает позыв к опорожнению мочевого пузыря и кишечника (на эту тему существует множество грубоватых выражений), — очевидно, что организм, ко торому предстоит интенсивная физическая деятельность, необходимо осво бодить.

Восприятие опасности Автономная нервная система получает импульсы из средних и нижних цент ров головного мозга (таламуса и промежуточного мозга). Последний является “координатором” симпатических стимулов, связанных с тревогой и страхом. Эти центры, в свою очередь, связаны с корой головного мозга, то есть с высши ми центрами, от работы которых зависит, в частности, “осознание” и “интер претация” ситуации. Когда, например, мы испытываем страх, недифференцированные сенсорные стимулы вызывают автоматическую реакцию, соответствующая команда посту пает через гипоталамус к ретикулярной системе, активизирующей головной мозг. Эта система приводит организм в состояние “боевой готовности” и по зволяет вступить в сражение или убежать. Кроме того, таламус посылает им пульсы в кору головного мозга, где они подвергаются интерпретации. Переживание тревоги во многом зависит от функции коры головного мозга или, если говорить на языке психологии, от осознания, поскольку ощущение опасности определяется главным образом тем, как человек понимает опас ность. С неврологической точки зрения, основная разница между животными и человеком заключается в том, что у человека кора головного мозга развита на много сильнее. Это соответствует тому факту, что у человека в формировании реакции тревоги большую роль играет сложная интерпретация опасной ситуа ции40. Так, например, Гарольд Браун испытывал сильную тревогу, когда уча ствовал в самом мелком споре или даже просто играл в бридж. Такая реакция объясняется тем, что любая ситуация соревнования вызывала у него ассоциа Тревога с точки зрения биологии ции с детством, когда он соревновался со своими сестрами и это ставило под угрозу его сильную зависимость от матери. (Разумеется, не следует думать, что Браун или подобные ему люди ясно осознают все факторы, влияющие на интерпретацию события. Влияние бессознательных факторов — проблема психологическая, ее мы обсудим в следующей главе.) Таким образом, достаточ но безопасная — с объективной точки зрения — ситуация может вызвать сильную тревогу, что зависит от сложного процесса интерпретации, в котором учитываются, в частности, и переживания прошлого. Стимулы, которые человек воспринимает как опасные, могут быть не только внешними, но и интрапсихическими. Некоторые внутренние порывы, напри мер, агрессивной или сексуальной природы, могут ассоциироваться с пережи ваниями прошлого, когда удовлетворение подобных желаний вызывало ощу щение вины, страх наказания или реальное наказание. Таким образом, когда человек ощущает эти импульсы, у него возникает чувство вины и ожидание наказания, а это приводит к появлению сильной и недифференцированной тревоги. В нормальных условиях кора головного мозга может тормозить нижележащие центры, что позволяет организму смягчать проявления или регулировать ин тенсивность тревоги, страха и гнева. Для осуществления подобного контроля кора головного мозга человека должна быть развита до определенного уров ня. Младенцы, например, реагируют на многие стимулы интенсивным и не дифференцированным гневом или тревогой. Чем ближе организм к младенчес кому возрасту, тем более недифференцированны или ближе к рефлексам его реакции. С этой точки зрения, “созревание” есть дифференциация коры голов ного мозга и усиление ее контроля. Когда в экспериментах у животных удаля ют кору головного мозга, у них появляется автоматическая интенсивная реак ция “мнимой ярости” (Кэннон). Сильная усталость или болезнь также могут ослабить контроль высших центров над низшими. Поэтому нередко можно ви деть, как переутомленный или нездоровый человек реагирует на угрозу не дифференцированной тревогой. На языке психоанализа это называется рег рессией. Теория обучения и концепции развития должны принимать во внимание конт ролирующую функцию коры головного мозга, о чем мы лишь кратко упомина ем. Мы уже говорили, что младенцы (или подопытные животные, у которых хирургическим путем была удалена кора головного мозга) реагируют на угро жающие стимулы недифференцированно или рефлекторно. Гринкер и Спигель пишут: “По мере того, как в процессе роста и созревания развивается кора головного мозга, она все сильнее подавляет подобные недиффе Смысл тревоги ренцированные реакции. Сначала осознание приходит лишь после рефлекторного ответа на стимул, затем при повторном воздействии тех же стимулов кора головного мозга пытается видоизменить реак цию. Она учится отличать стимулы, свидетельствующие о настоящей опасности, от тех, с которыми можно легко справиться, и с помощью проб и ошибок учится все точнее реагировать на стимулы опас ности”.

Когда человек сталкивается с ситуацией, которую он не в состоянии контроли ровать (поскольку стимулы, например, возникают неожиданно или носят трав мирующий характер), он может “вернуться назад”, на уровень менее диффе ренцированных реакций. Гринкер и Спигель считают, что это эквивалентно “регрессии” к состоянию младенца, когда (если рассматривать ситуацию с точ ки зрения неврологии) эмоциональные реакции не контролировались корой головного мозга41.

Взаимодействие двух отделов автономной нервной системы Теперь необходимо подробнее поговорить об уже упоминавшейся особенности автономной нервной системы, то есть о том, что ее симпатический и парасим патический отделы противодействуют друг другу. Два этих отдела, по словам Кэннона, осуществляют “равновесие”, подобно тому, как это происходит при работе двух групп мышц: сгибателей и разгибателей. Симпатический отдел сильнее: он способен доминировать над парасимпатическим отделом. Другими словами, средний уровень страха или злости может подавить пищеварение, но чтобы преодолеть страх или тревогу, понадобится значительная стимуляция парасимпатического отдела (например, еда). Но незначительная степень стимуляции противоположного отдела автономной нервной системы просто “придает дополнительный привкус” тому, чем чело век занят в данную минуту. Так, например, легкая тревога или страх, сопро вождающие ощущение “приключения”, повышают удовольствие от еды или от сексуальных взаимоотношений. В народе говорят: “Украденный плод всегда слаще”, — и многие люди знают по своему опыту, что элемент приключения придает особый вкус сексу. Конечно, это явление в своих крайних формах мо жет принять невротический характер, но само по себе оно нормально. Можно привести такую аналогию: рука разгибается эффективнее в том случае, когда одновременно в какой то степени повышен и тонус сгибателей. Эти размыш Тревога с точки зрения биологии ления помогут нам далее, когда речь пойдет о конструктивном использовании тревоги и страха умеренной интенсивности. Тот факт, что два отдела автономной нервной системы уравновешивают друг друга, важен для понимания психосоматических явлений и того, какую роль в них играет тревога. Так, например, некоторые люди, испытывая тревогу, ощу щают желание поесть. В клинической литературе описано много случаев пе реедания и связанного с этим ожирения в результате тревоги. Конечно, это можно объяснить и тем, что процесс питания выражает потребность в инфан тильной зависимости, а эта потребность становится сильнее под действием тревоги. Но можно взглянуть на это явление и с точки зрения неврологии: значительная стимуляция парасимпатической нервной системы ослабляет дея тельность симпатического отдела. Подобные явления можно найти и в сексуальной сфере. Начальные этапы сек суального возбуждения включают в себя стимуляцию крестцовых узлов пара симпатической нервной системы;

к этой системе принадлежат нервные волок на, стимулирующие эрекцию. Это неврологическая основа для ощущения нежности и уюта, сопровождающих начальные стадии полового акта. Хорошо известно, что некоторые люди мастурбируют или вовлекаются в другие формы сексуальной активности, чтобы уменьшить тревогу. Так, например, известно, что у жителей древнего Рима мастурбация получила особенно широкое рас пространение в тот момент, когда город был окружен лагерями варваров. На последних страницах “Федона” Сократ в тот день, когда ему предстояло выпить яд, упоминает о том, что приговоренные к смертной казни обычно проводили последний день за едой и сексуальными развлечениями. И за этим, без сомне ния, стоит не только желание в последний раз вкусить человеческие удоволь ствия, но и тот факт, что подобные развлечения уменьшают тревогу. Говоря о половом акте как о способе уменьшить тревогу, следует заметить, что эякуляция и оргазм происходят при участии противоположного отдела авто номной нервной системы — симпатического, иннервирующего семенники. В соответствии с этим на пике полового акта человек может испытывать агрес сию или ярость;

Хэвелок Эллис говорил о “любовных укусах”. С чисто невро логической точки зрения половой акт снижает тревогу лишь до наступления оргазма. Хотя оргазм освобождает от напряжения и в обычных условиях не вызывает тревоги, он может даже усилить тревогу у человека, который мастур бирует или выполняет другое сексуальное действие, чтобы избавиться от тре воги. Но мне бы не хотелось проводить жесткие параллели между строением нервной системы и переживаниями человека. Сложные психологические фак торы оказывают заметное влияние на работу нервной системы, так что неред ко естественные законы физиологии нарушаются, поэтому необходимо пом нить: поведение в каждом конкретном случае можно понять, лишь рассматри вая весь организм в той ситуации, на которую он реагирует.

Смысл тревоги Стимуляция симпатической системы приводит к общему возбуждению всего организма. Оно достигается за счет того, что симпатическая система имеет ог ромное количество связей и нервных окончаний, поэтому нервный импульс из симпатической системы распространяется “диффузно, по всему телу, в отли чие от локальных импульсов краниального или сакрального отделов, которые четко адресованы определенному органу”42. Поступающий в кровь адреналин также оказывает генерализованное действие на весь организм. Кэннон гово рит, что адреналин работает в “партнерстве” с непосредственной симпатичес кой стимуляцией. “Поскольку выделенный адреналин разносится с током кро ви по всему телу, симпатическая нервная система, даже если она не оказывает прямого воздействия с помощью своих нервных окончаний, все равно с помо щью адреналина достигает того же эффекта”43. Эти факты параллельны пере живаниям, которые каждый мог испытать на себе: мы знаем, что злоба, страх и тревога ощущаются как эмоции, охватывающие все тело. Поскольку стимуляция симпатической системы вызывает общее возбуждение организма, на основании одних лишь данных нейрофизиологии невозможно предсказать, будет ли это эмоция страха, тревоги, гнева, ненависти или еще какая то иная (например, ощущение мобилизации или предвкушение приклю чения). Кроме рефлекторных реакций, к которым относится, например, реак ция испуга, эмоция определяется тем, как организм интерпретирует ситуацию опасности. В общих чертах дело обстоит так: если на основании интерпрета ции организм приходит к выводу, что способен справиться с опасностью, воз никает эмоция гнева. Тогда поведение организма можно скорее назвать “напа дением”, чем “бегством”, и такая интерпретация повлечет за собой определенные физиологические изменения. При гневе, например, глаза часто бывают прищурены, чтобы сконцентрировать внимание на той части про странства, которую следует атаковать. Но если в результате оценки ситуации сделан вывод, что нападение не поможет и надо спасаться бегством, — возни кает чувство страха. Или же когда воспринимаемая опасность ставит перед организмом дилемму беспомощности, возникает тревога. За такой интерпретацией следуют определенные физиологические изменения. При страхе и тревоге, например, глаза широко раскрыты, это дает организму возможность увидеть все возможные пути бегства. Таким образом, эмоцию оп ределяют физиологические факторы, зависящие, в свою очередь, от того, как организм интерпретирует ситуацию. Поскольку эмоция представляет собой определенный тип взаимоотношений организма с окружающей средой, а симпатическая система вызывает скорее общую, чем конкретную реакцию, было бы ошибкой говорить, что один конк ретный нейрофизиологический процесс является причиной конкретной эмо ции (например, страха или тревоги). Ошибочно устанавливать такую же пря Тревога с точки зрения биологии мую причинную зависимость в обратном порядке. Нейрофизиологический ап парат с его сложнейшей системой взаимосвязей может функционировать бес конечным числом способов, в зависимости от потребностей и поведения орга низма в данный момент. Подобным образом, неправильно было бы отождествлять определенный нейрофизиологический процесс с определен ной эмоцией. Иллюстрацией этой ошибки служит следующий текст, написан ный одним психологом: “Возникновение антагонизма между сильным импуль сом возбуждения и другим сильным импульсом торможения вызывает у организма состояние генерализованной активности, подобное иррадиации не рвного возбуждения или перевозбуждению...” Эту генерализацию возбужде ния, делает он вывод, и следует считать эквивалентом тревоги44. Нет, я никак не могу согласиться с тем, что тревогу можно отождествить с генерализацией нейрофизиологического возбуждения. Тревога не биохимическое явление или энергия. Скорее, этот термин обозначает определенные взаимоотношения (например, беспомощность, конфликт) между человеком и окружающей сре дой, таящей в себе опасность, а нейрофизиологические процессы являются уже следствием этих взаимоотношений. Такое неверное представление осно вывается на ошибочном смешении понятий, когда физиологический механизм, через который действует психика, принимается за основную причину психи ческого феномена. Эта идея основана на первоначальной теории Фрейда, полагавшего, что трево га возникает в результате конверсии вытесненного либидо. В настоящее время стало очевидным, что данная теория позволяет трактовать тревогу как физико химическое явление. Изучая работы Фрейда, можно заметить, что он амбива лентно относился к отождествлению физиологических процессов и эмоций. С одной стороны, Фрейд не боится прямо указать на то, что не следует смеши вать описание нейрофизиологических процессов с психологическим понима нием этих феноменов. В главе, посвященной тревоге, в “Общем введении в психоанализ” он пишет: “Там [в традиционной медицине] основное внимание направлено на анатомические процессы, благодаря которым рождается состояние тревоги. Нас учили, что в продолговатом мозге возникает раздра жение, и тогда у пациента появляется невроз блуждающего нерва. Продолговатый мозг — нечто действительно загадочное и прекрас ное. Я хорошо помню, сколько времени и труда в свое время за тратил на его изучение. Но на сегодняшний день я должен сказать, что для психологического понимания тревоги нам абсолютно не важно знать, по каким анатомическим путям проходит нервное воз буждение”. Он предупреждает психоаналитиков, чтобы те “противились искушению ссы латься на эндокринологию или на сведения об автономной нервной системе, Смысл тревоги когда важно только одно — психологическое понимание психологических фактов”. С другой же стороны, его теория либидо, физико химическая концеп ция (неважно, соотносят ли либидо с конкретными биохимическими процесса ми или воспринимают как аналогию) открывает дорогу для подобных ошибок, позволяет отождествлять тревогу с тем или иным нейрофизиологическим про цессом. Но я хочу выделить эти слова Фрейда: важно только одно — психоло гическое понимание психологических фактов.

СМЕРТЬ ВУДУ Состояние страха и тревоги может оказаться настолько интенсивным и разру шительным для организма, что его результатом является смерть. Выражение “испугаться до смерти” в некоторых случаях оборачивается реальной смертью. Несколько лет тому назад Кэннон писал о феномене смерти вуду с этой точки зрения45. Он приводит несколько достоверно описанных случаев смерти тузем цев в результате символического действия, которое, по мнению племени, дол жно было привести к летальному исходу. Причиной такой смерти может стать, например, магическая процедура “затачивания кости”, проведенная знахарем, или ситуация, когда человек нечаянно съедает табуированную еду, если племя верит, что это должно привести к смерти. Антрополог Тригар, наблюдавший жизнь племени маори в Новой Зеландии, пишет: “Я видел смерть молодого и крепкого человека в тот самый день, когда на него наложили заклятие;

жерт вы такого действия умирают, как если бы вся сила из них выливалась, подобно воде”46. Местные жители верили, что наложение заклятия может убить челове ка. Возможно, говорит Кэннон, “сильнейшее постоянное состояние страха спо собно лишить человека жизни”47. Существует подобное свидетельство очевидца из Африки. Леонард (1906), опи сывая жизнь племен Нижней Нигерии, приводит такой случай: “Я не раз наблюдал, как закаленный воин из племени хауса посте пенно умирал мучительной смертью, полагая, что его заколдовали. Ни питание, ни лекарства абсолютно не помогали: развитие болезни не приостанавливалось, не происходило ни малейшего улучшения состояния и ничто не могло изменить стойкого убеждения умираю щего, что сила рока неотвратима. Подобным образом на моих глазах умирал Крумен и другие люди, которые, несмотря на все попытки окружающих спасти их жизнь, просто были убеждены в том, что на ходятся во власти злых духов и потому обречены на смерть. И вовсе Тревога с точки зрения биологии не потому, что они (как это свойственно европейцам) желали бы умереть”48.

Несложно представить себе физиологию смерти вуду. Описанные в литературе симптомы, которые можно было наблюдать у туземцев, умиравших после “за тачивания кости” или из за контакта с табуированной пищей, похожи на сим птомы интенсивной и постоянной стимуляции симпатоадреналовой системы. Когда такая стимуляция продолжается, не находя выхода в действии, — а жер тва смерти вуду парализована тревогой, поскольку верит в свою неизбежную смерть и не способна к эффективному действию, — человек умирает. В экспе риментах Кэннона с кошками, у которых была удалена кора головного мозга и, следовательно, высшие центры не контролировали эмоциональное возбужде ние, подопытные животные после нескольких часов “мнимой ярости” умирали. “Смерть при состоянии “мнимой ярости”, как и при травматическом шоке пос ле ранения, можно объяснить тем, что жизненно важным органам не хватает крови или, точнее, необходимого кислорода, из за чего они выходят из строя”49. Подобные случаи встречаются и в настоящее время. Ингел приводит в пример “молодых, здоровых солдат, которые умирают, не получив никаких серьезных физических повреждений, а также людей в момент стихийного бедствия, кото рые сдаются, потеряв надежду... Как в фольклоре, так и в реальной жизни встречаются истории, когда люди “умирают от тоски”50. И, добавим, умирают смертью вуду или из за других причин, связанных с убеждениями, а не с фи зическими нарушениями. Но психологическая сторона смерти вуду, — то, как интерпретируют окру жающий мир туземцы, переживающие такую кошмарную угрозу, — нам почти не известна. Главным образом потому, что у нас нет данных о субъективных переживаниях умирающих. Кэннон приводит свое объяснение, используя мыс ли Уильяма Джеймса о том, что человек, которого бойкотирует его собственная группа, как бы умирает. Очевидно, что жертва нарушения табу переживает “социальную смерть”, и на этого человека сильное влияние оказывает тот факт, что все окружающие не только верят, что он умрет, но, фактически, и ве дут себя так, как если бы он уже умер. Случаи смерти вследствие интенсивной тревоги наблюдались и в других ситуациях, в частности, смерть от шока на войне, когда “смерть нельзя объяснить ни физической травмой, ни каким то осложнением шока”51. Психиатр Мира, на работы которого ссылается Кэннон, во время войны в Испа нии в 1936—1939 годах наблюдал у солдат случаи “злокачественной тревоги” со смертельными исходами. Эти пациенты испытывали психологический стресс и растерянность, у них отмечался учащенный пульс, интенсивное пото Смысл тревоги отделение и другие признаки избыточной стимуляции симпатоадреналовой системы. На предрасположенность к такому течению болезни, как пишет Мира, влияют следующие факторы: “нестабильность симпатической нервной системы” и “серьезная психическая травма на фоне физического переутомле ния, недоедания, усталости, бессонницы и т.д.”52. Каковы бы ни были психоло гические причины в подобных случаях, очевидно одно: угроза существованию оказывается настолько сильной, что человек никакими способами не может с нею справиться, и ему приходится отказаться от существования, то есть умереть.

ПСИХОСОМАТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ТРЕВОГИ Большой интерес для нас представляют различные психосоматические нару шения, при которых организм, переживающий тревогу, продолжает бороться за свое существование, изменяя при этом некоторые соматические функции53. На протяжении всей истории человечества люди — как простые, так и мысли тели, изучавшие природу человека, — понимали, что такие эмоции, как страх и тревога, тесно связаны с болезнями и здоровьем человека. В последние годы, когда появились исследования психосоматических взаимоотношений, к этому вопросу обратились ученые. Данные подобных исследований проливают но вый свет на проблемы страха и тревоги, помогают лучше понять их динамику и смысл. Можно рассматривать психосоматические симптомы как “один из пу тей выражения эмоциональной жизни, особенно бессознательной, или один из ее языков, наряду со сновидениями, оговорками или невротическими формами поведения”54. Кроме того, возникновение психосоматических нарушений связывают с подав лением общения, поскольку “за вводом информации в организм должен следо вать вывод данных. Когда вербальный или моторный компоненты эмоциональ ных состояний частично или полностью подавляются, организм обычно ищет им какую то замену в других формах поведения или в сообщениях, передавае мых по другим каналам”55. Есть много данных, свидетельствующих о повышении содержания сахара в крови (что может привести к развитию сахарного диабета) при состояниях тревоги и страха56. Не удивительно, что тревогу часто сопровождают сердеч ные болезни, поскольку сердце особенно чувствительно к эмоциональным стрессам. Освальд Бумке придерживается мнения, что большинство так назы Тревога с точки зрения биологии ваемых сердечных неврозов есть не что иное, как соматическое проявление тревоги57.

Многие случаи патологического аппетита (булимии) и связанного с этим ожи рения сопровождаются хроническим состоянием тревоги. Сол описывает один такой случай, при котором желание поесть “выражало подавленную потреб ность в любви, перемещенную на еду...” Многие такие пациенты воспитыва лись сверхопекающей матерью — подобные переживания детства предраспо лагают человека к тревоге. Противоположное состояние, патологическое отсутствие аппетита (нервная анорексия) встречается у пациентов, у которых потребность в любви и внимании со стороны матери была фрустрирована, что привело к враждебному отношению к матери и сопровождалось виной за аг рессивные чувства58. Хорошо известно сочетание тревоги и поноса. Сол приво дит один случай из своей практики: пациент, молодой врач, воспитывался в семье в условиях избыточной опеки. Когда он окончил медицинский институт и ему необходимо было принять на себя профессиональные обязанности вра ча, у него появились тревога и понос. Этот понос, замечает Сол, выражал злость на то, что его вынуждают быть самостоятельным человеком, который сам отвечает за свою жизнь. Таким образом, его злость была реакцией на тре вогу59. Хотя происхождение гипертонической болезни (повышенное артериальное давление без признаков каких либо еще заболеваний) в литературе по психо соматическим заболеваниям обычно приписывается подавленному гневу и злости, за агрессивными чувствами нередко скрывается тревога. Сол приводит описание случая, когда гнев и злость являлись реакцией на внутренний конф ликт у человека, выросшего в сильной зависимости от родителей и одновре менно злившегося на них и потому предрасположенного к тревоге60. Сол, изу чив несколько случаев астмы, пишет: “Создается впечатление, что отличительной чертой астматиков является избыток тревоги, недостаточная вера в себя и глубоко укорененная зависимость от родителей, что часто стано вится реакцией на чрезмерную опеку со стороны последних”. Астматический приступ “связан с тревогой и плачем (рыдания превращаются в одышку)”. Частые позывы к мочеиспусканию сопровождают тревогу, связанную с соци альным соревнованием и успехом61. Хотя эпилепсия, в той мере, в которой она подлежит компетенции психосоматической медицины, представляет интенсив ный выход вытесненной злости, в некоторых случаях можно установить связь между эпилепсией и приступами тревоги или чувствами, провоцирующими тревогу (особенно направленными на мать), которые скрываются за злостью62.

Смысл тревоги Пример: работа желудка Функционирование желудка, как и вообще деятельность желудочно кишечного тракта, тесно связана с эмоциями, что известно уже давно. В народе существу ет множество выражений вроде “я этого не перевариваю” или “я этим уже сыт по горло”. Нейрофизиологические аспекты работы желудка в связи с эмоция ми изучали Павлов, Кэннон, Ингел и другие исследователи. С психосоматичес кой точки зрения прослеживается тесная связь между функциями желудочно кишечной системы и потребностью в любви, поддержке и зависимости от родителей. Все это объясняется тем, что младенца в детстве кормила мать. В конфликтной ситуации, когда человек испытывает тревогу, злость или негодо вание, эти потребности усиливаются. Но их необходимо подавлять, отчасти потому, что они чрезмерно сильны, а отчасти потому, что в нашей культуре их надо скрывать за фасадом, чтобы казаться “настоящим мужчиной”, которому свойственно честолюбие и стремление к достижениям. У пациентов с язвой желудка, как и у Тома, эти потребности нашли соматическое выражение, что, как мы увидим ниже, привело к усилению желудочной активности и, как след ствие, — к образованию язвы. Психоаналитик Миттельманн, психиатр Вольф и врач Шарф проводили интер вью у тринадцати испытуемых, страдавших язвенной болезнью желудка и две надцатиперстной кишки. В процессе интервью они регистрировали физиоло гические изменения, происходящие в теле пациента. Обсуждая такие темы, как брак или карьера, то есть темы, которые, как было известно из истории болез ни, пробуждали тревогу, исследователи обнаружили взаимосвязь тревоги и из менения гастродуоденальных функций. Было установлено, что, когда в беседе затрагивались темы конфликтов, вызывающих тревогу и связанные с ней эмо ции, желудок начинал работать активнее. При этом отмечалось повышение кислотности желудочного сока, усиление перистальтики и гиперемия (усилен ный приток крови) стенок желудка. Известно, что все это предрасполагает к развитию язвенной болезни. Но если в процессе интервью доктор мог успоко ить испытуемого и его тревога снижалась, тогда и активность желудка возвра щалась к норме и все эти явления исчезали. Так было установлено, что актив ность работы желудка, являющаяся причиной развития или обострения язвенной болезни, усиливалась с увеличением тревоги и уменьшалась, когда пациент в большей мере испытывал чувство безопасности63. Остается открытым вопрос, является ли подобная реакция специфичной только для людей определенного психофизического типа или она вообще свойствен на всем людям в нашей культуре, а может быть, даже всему человечеству. Три надцать контрольных испытуемых — все эти люди были признаны здоровыми и не испытывали избыточной тревоги — в целом также реагировали на эмоци Тревога с точки зрения биологии ональный стресс активизацией работы желудка, но их реакция была менее ин тенсивной и не такой продолжительной, как у пациентов с язвенной болез нью. В любой момент при перемене образа жизни — например, при разводе, при изменении профессиональной сферы ответственности — люди в большей или меньшей степени испытывают тревогу и стресс. При этом у людей, подоб ных испытуемым из упомянутого выше исследования, часто появляются желу дочные симптомы, у других же людей эти переживания выражаются на другом “языке” симптомов.

Том: тревога и работа желудка Познакомимся с одним случаем, когда у пациента было удобно регистрировать активность работы желудка в моменты эмоционального стресса, поскольку у него был свищ в желудке. Пациента (его звали Том) в течение семи месяцев интенсивно исследовали С.Д. Вольф и Г.Д. Вольф64. В настоящее время Тому, пациенту ирландского происхождения, пятьдесят семь лет. Когда ему было де вять лет, он выпил чрезмерно горячую похлебку и в результате ожога его пи щевод резко сузился. Находчивый врач сделал мальчику отверстие в желудке, выходящее через кожу на животе. В течение почти пятидесяти лет Том мог пи таться, вливая пищу в это отверстие через воронку. Том был эмоционально подвижным субъектом, он часто испытывал страх, тревогу, печаль, гнев и оби ду. Это дало прекрасную возможность исследовать связь его эмоциональных состояний с деятельностью желудка. Когда Том испытывал страх, активность работы его желудка резко снижалась. “Однажды утром, когда в контрольный период у Тома наблюдалась повышенная активность работы желудка, он пережил неожиданный страх. В кабинет, где сидел испытуемый, внезапно ворвался разгне ванный доктор, один из сотрудников, и начал выдвигать ящики, рыться на полках, ругаясь про себя. Доктор искал одну очень нуж ную бумагу. Наш испытуемый, который накануне прибирался в ла боратории, переложил эту бумагу и теперь испугался, что это обна ружат и тогда он потеряет свою столь хорошую должность. Он молчал, не двигаясь с места, лицо его побледнело. Слизистая его же лудка также побледнела, уровень гиперемии снизился с 90 до 20 и оставался на этой отметке в течение пяти минут, пока доктор не на шел нужной бумаги и не вышел из комнаты. Затем слизистая желуд ка постепенно приняла свой первоначальный цвет”65.

Смысл тревоги Подобное снижение активности желудка сопровождало такие чувства, как пе чаль, уныние и угрызения совести. Том с женой решили временно переехать на другую квартиру, чего они оба желали. Но оказалось, что хозяин помеще ния — преимущественно из за их собственной небрежности — уже сдал квар тиру другому человеку. На другое утро после этого события Том был удручен, молчалив и печален. Он чувствовал себя побежденным и не желал сражаться за свои права;

он обвинял во всем главным образом самого себя. В то утро ак тивность работы его желудка была заметно снижена. Но в те моменты, когда Том испытывал тревогу, активность желудочной дея тельности возрастала. “Наиболее заметные изменения активности желудка, которые мы наблюдали, были связаны с чувством тревоги. Мы забыли сообщить испытуемому, как долго он может получать зарплату в лаборатории. До того, как Том начал работать, у нас он получал государственное пособие, и улучшение условий жизни в связи с работой много для него значило. Накануне вечером он с женой обсуждал вопрос о том, как долго продлится его работа. Он решил прямо спросить об этом при ближайшей возможности. Тома, как и его жену, этот вопрос очень сильно волновал, так что они оба в ту ночь никак не могли заснуть. На следующее утро показатели гиперемии и кислотности достигли наивысшего уровня за все время исследования...”66 Подобные явления наблюдались у Тома регулярно. “Тревога и связанные с ней сложные эмоциональные конфликты регулярно сопровождались гиперемией, повышенным отделением желудочного сока и усилением перистальтики”67. Переживания злости и негодования также сопровождались у Тома повышением активности работы желудка. Исследователи приводят два примера, когда дру гие сотрудники госпиталя плохо отзывались о способностях и добросовест ности Тома. В этих ситуациях секреторная функция его желудка резко повы шалась. В один из таких моментов, когда Том в процессе беседы отвлекся от своей злости, активность работы желудка также снизилась, но затем опять воз росла, когда в ходе разговора он снова начал бередить свои раны. Хотя Том не страдал язвенной болезнью, но особенности его личности во мно гом напоминали тех пациентов, о которых мы говорили выше. В детстве он в значительной мере зависел от матери, хотя в отношениях с нею явно не хвата ло эмоционального тепла. “Он одновременно и боялся, и любил свою мать. По добным образом он относился и к Богу”68. Когда мать умерла, Тома охватила паника, а затем он перенес свою зависимость на сестру. Подобная амбивалент ность проявлялась в его взаимоотношениях с врачами: он выражал зависи Тревога с точки зрения биологии мость, а когда она не удовлетворялась, реагировал на это злостью. Он считал, что надо быть “сильным мужчиной”, который успешно содержит свою семью. “Если я не могу прокормить семью, — сказал он однажды, — мне надо пойти и утопиться”. Эта фраза показывает, как много значила для Тома маска сильного и ответственного мужчины. Он не мог найти облегчения в слезах, поскольку ему было необходимо выглядеть мужественным. Эта особенность личности — чувство зависимости, скрытое за потребностью казаться сильным, — и опреде ляет тот факт, что Том реагировал на тревогу и злость усилением желудочной активности. Подобную психосоматическую реакцию в ответ на ситуацию конфликта можно рассматривать с двух точек зрения. Во первых, можно предположить, что ак тивизация функции желудка есть выражение вытесненной потребности в за боте окружающих. Таким образом человек устраняет тревогу и злость, а также приобретает с помощью еды ощущение безопасности69. Во вторых, работа же лудка может выражать агрессию и злость, направленную на того, кто не ока зывает эмоциональной поддержки и заботы. Поедание пищи у животных часто выражает агрессию, например, “пожирание” своей добычи70. Это исследование показывает неадекватность таких подходов, где тревога рас сматривается просто как деятельность автономной нервной системы. Действие неврологических механизмов при тревоге невозможно понять, если не рас сматривать их с точки зрения потребностей и целей организма, оказавшегося в ситуации опасности. Вольф и Вольф замечают: “Все данные исследования го ворят о том, что невозможно приписать физиологические изменения исключи тельно действию блуждающего нерва или симпатического отдела автономной нервной системы. Разумнее рассматривать изменения активности желудка, со провождающее эмоциональные реакции, как часть общих телесных реакций, свойственных данному организму”71. Миттельманн, Вольф и Шарф подтверж дают ту же самую мысль другими словами: “Вопрос о том, какой отдел нервной системы доминирует в период стресса, не является первостепенным;

важней шую роль играет взаимодействие или сочетание реакций, которое в данной ситуации лучше всего удовлетворяет потребности животного”72.

ЗНАЧЕНИЕ БОЛЕЗНИ В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ Болезнь — это один из способов разрешения конфликта. Когда у человека по является болезнь, его мир сужается, уменьшается количество забот и сфера от ветственности, так что успешно справиться с ситуацией конфликта становится Смысл тревоги легче. Здоровое же состояние, напротив, освобождает организм для реализа ции его способностей. Джордж Ингел кратко формулирует свой взгляд на этот предмет такими слова ми: “Здоровье и болезнь можно рассматривать как фазы жизни”73. “Челове ка, — продолжает он, — привлекает тот факт, что болезнь можно рассматри вать как нечто, отдельное от его Я”. Я бы сказал, что люди используют болезнь таким же образом, как наши предки использовали дьявола — как объект, на который можно спроецировать свою злость, чтобы снять с себя ответствен ность за свои чувства. Но такой самообман, хотя и уменьшает на время чув ство вины, по большому счету не помогает. Здоровье и болезнь — часть не прерывного процесса нашей жизни, в течение которой мы стремимся соответствовать окружающему миру и создать вокруг себя мир, соответствую щий нам самим. Когда человек в течение продолжительного времени переживает ситуацию конфликта, который невозможно разрешить на уровне сознания, обычно появ ляются разнообразные соматические симптомы. Они представляют собой свое образный “язык тела”. Это могут быть симптомы истерической конверсии, на пример, истерическая слепота в момент ужаса (человеку тяжело на это смотреть) или истерический паралич некоторых мышц. Чисто психологичес кие по своему происхождению, истерические симптомы охватывают некото рые нервные и мышечные структуры тела. В отличие от них, симптомы психо соматические в узком смысле этого слова являются нарушениями функций, в которых участвует автономная нервная система. Но в целом тревога может участвовать в развитии болезни любого рода, не обязательно болезней истери ческого или психосоматического характера. В качестве примера приведем ин фекционные заболевания. На восприимчивость организма к инфекциям влияет как тревога, так и другие эмоциональные состояния. Не исключено, что такая разрушительная болезнь, как туберкулез, связана с вытесненным унынием в ситуации хронического конфликта, который не был разрешен на сознательном уровне или на уровне психосоматики в узком смысле этого слова74. От чего же зависит тот уровень, на котором человек может разрешить конф ликт: будет ли это сознательный уровень, или же появятся истерические и психосоматические симптомы, или разовьется еще какое либо заболевание? На этот сложный вопрос можно ответить лишь при внимательном изучении конкретного случая. Без сомнения, важную роль здесь играют такие факторы, как конституция, переживания детства и другие значимые события прошлого, природа и интенсивность непосредственной угрозы, а также влияние культу ры. Как бы там ни было, следует предполагать, что организм стремится к раз решению конфликта. Субъективным аспектом этого конфликта является тревога, а объективным — заболевание. Симптом — если он присутствует — выражает стремление организма к разрешению конфликта.

Тревога с точки зрения биологии Культурные факторы имеют прямое отношение к тревоге, скрывающейся за психосоматическими заболеваниями. Это можно продемонстрировать на при мере практически любого психосоматического заболевания. Снова обратимся к язвенной болезни желудка и двенадцатиперстной кишки. Высокий уровень распространения язвенной болезни часто связывают с духом соревнования, пронизывающим современную западную культуру. Это “заболевание западной цивилизации, основанной на борьбе и честолюбии”. Согласно наиболее прав доподобной гипотезе, распространенность язвенной болезни объясняется тем, что в сороковых годах мужчины должны были вытеснять из своего сознания потребность в зависимости и скрывать ее за фасадом самостоятельности и силы, в то время как женщинам позволялось давать выход своему чувству бес помощности, например, плакать. В некоторых социальных кругах зависимость женщины даже ценилась как положительное качество. В начале девятнадцато го века отмечалось широкое распространение язвенной болезни у молодых женщин — если можно доверять тогдашней статистике. Миттельманн и Вольф объясняют это тем, что в тогдашнем обществе женщины должны были сорев новаться друг с другом, чтобы выйти замуж. Перспектива остаться старой де вой и зависеть от родных создавала выраженную тревогу. Мужчины в то вре мя, напротив, занимали “сильную” позицию в профессиональной сфере и в то же время могли выражать свою зависимость в семейном кругу. В сороковых годах двадцатого века язвенная болезнь у мужчин встречалась в десять раз чаще, чем у женщин, но современные женщины страдают этим заболеванием почти так же часто, как и мужчины. Этот любопытный факт можно объяснить тем, что в современном обществе женщины стали играть более самостоятель ную роль. Следует добавить, что в исследовании Миттельманна, Вольфа и Шарфа у конт рольных испытуемых (не страдающих язвенной болезнью) в периоды эмоцио нального конфликта также наблюдалась повышенная активность желудка, но менее выраженная, чем у пациентов с язвенной болезнью. Подобные реакции можно было наблюдать и у Тома, также не страдавшего язвенной болезнью. Эти данные подтверждают гипотезу о том, что подобная психосоматическая реакция зависит не только от индивидуальных особенностей человека, но во обще часто встречается у представителей западной культуры. Интересен так же вопрос о том, насколько подобная реакция специфична именно для амери канской культуры. Гринкер и Спигель работали с солдатами, находящимися в состоянии конфликта, и обратили внимание на широкое распространение сре ди них различных гастроэнтерологических симптомов. Кроме того, солдаты чувствовали особенно сильную потребность в молоке. Рассуждая о взаимосвя зи между вытесненной потребностью в зависимости и работой желудочно ки шечного тракта, исследователи пишут: “Пища, в которой солдаты испытывают особую потребность, ассоциируется с первыми проявлениями материнской ласки и заботы”. Далее они добавляют, что “употребление молока — культур Смысл тревоги ная особенность большинства американцев”75. Это подтверждает гипотезу о том, что дух соревнования, свойственный западной культуре, особенно сильно проявляется в ее американском варианте. Поскольку каждый человек живет, перемещается и реализует себя в контексте своей культуры, внутри которой сформировались все его типичные реакции и конфликты, неудивительно, что факторы культуры должны играть заметную роль в формировании психосоматических нарушений, а также других рас стройств поведения. По видимому, именно те эмоции, биологические потреб ности и формы поведения, которые сильнее всего вытесняются в данной культуре, играют ведущую роль в возникновении симптомов. Фрейд обнару жил, что в викторианскую эпоху главную роль в возникновении симптомов иг рает вытесненная сексуальность. По мнению Хорни, в Америке в сороковых годах в большей мере, чем сексуальность, вытеснялись агрессивные чувства, и именно последние приводили к формированию психосоматических симпто мов. Нельзя отрицать тот факт, что наша культура, построенная на соревнова нии, порождает множество агрессивных чувств. Когда изменяется характер культуры, соответствующим образом изменяется и картина заболеваемости. Так, например, в период между Первой и Второй ми ровыми войнами заметно увеличилось количество сердечно сосудистых забо леваний, но при этом снизилось число пациентов с истерией. Стоит упомянуть и о другой важной особенности современной культуры: в наше время пациен ту легче смириться с органическими нарушениями, чем с психическими или эмоциональными. Благодаря этому фактору тревога и другие формы эмоцио нального стресса в нашей культуре часто проявляются в виде соматических нарушений. Таким образом, культурный контекст влияет на то, как человек пытается справиться со своей тревогой, и особенно на то, какие симптомы у него могут возникнуть. В наше время психотерапевт достаточно редко видит истерических пациентов, разве только в амбулаторных клиниках, расположенных в особых местах, где жители изолированы от современного общества с его самосознанием. Сейчас большинство наших пациентов страдают обсессивно компульствными рас стройствами или депрессией. Это связано со склонностью современного чело века к чрезмерному самосознанию. Почти каждый образованный горожанин (наш потенциальный пациент в частной практике) достаточно хорошо осве домлен о психотерапии, так что теперь она не вызывает такого удивления, как во времена Фрейда. Можно привести еще один пример влияния культуры на заболеваемость: в годы Первой мировой войны было установлено, что у тех офицеров, которые могли говорить о себе и выражать словами свои пережива ния, истерические срывы возникали реже, чем у их менее образованных кол лег, не столь умело пользующихся словами. Этот факт согласуется с мнением Тревога с точки зрения биологии Гроэна и Бэстиана о том, что психосоматические расстройства прямо связаны с нарушениями общения. Изучение психосоматических феноменов проливает свет на отличительные особенности и относительную значимость различных эмоций. Рассмотрим прежде всего различия между тревогой и страхом. Некоторые исследователи вообще не разделяют эти понятия, поскольку предполагают, что тревога и страх имеют одну и ту же нейрофизиологическую основу76. Но если человека рассматривают как целостное существо, действующее в конкретной жизнен ной ситуации, обнаруживается значительная разница между тревогой и стра хом. Например, нейрофизиологические реакции Тома при страхе сильно отли чались от реакций при тревоге. При эмоциональных состояниях, сопровождавших уход “с поля боя” без желания продолжать борьбу — страхе, грусти или самообвинении, — деятельность желудка становилась менее актив ной. Но в ситуации конфликта или борьбы — при тревоге, злобе или возмуще нии — желудок работал активнее. А эти результаты противоположны тому, чего следовало бы ожидать исходя из традиционных представлений о нейро физиологии (то есть о том, что тревога является активностью симпатической нервной системы). Поэтому я делаю вывод, что отличие страха от тревоги можно увидеть лишь в том случае, если мы рассматриваем организм как еди ное существо, действующее в окружающей среде и стремящееся приспособить ся к конкретной ситуации. О том, как отличить одно от другого, мы поговорим в конце седьмой главы. Однако следует добавить еще одно замечание: страх обычно не приводит к развитию заболевания, если организм может избе жать опасности. Но когда возникает ситуация неразрешимого конфликта, ко торой невозможно избежать, страх превращается в тревогу, а затем возникают и психосоматические симптомы. Кроме того, следует отличать тревогу от таких агрессивных эмоций, как гнев и ненависть. Хотя вытесненные гнев или ненависть играют важную роль в формировании психосоматических нарушений, важно заметить, что при вни мательном рассмотрении гнев и ненависть нередко оказываются реакцией на стоящую за ними тревогу. (См. ранее замечания о гипертонической болезни и эпилепсии.) Это можно объяснить следующим образом. Сам по себе гнев, если он находит прямое выражение в борьбе или еще в каких либо формах поведе ния, не ведет к развитию нарушений. Когда гнев вытесняется (поскольку его выражение ставит организм в опасную ситуацию), могут возникать психосома тические симптомы, например, повышение артериального давления. Но если бы за агрессивными чувствами не скрывалась тревога, не было бы нужды в их вытеснении. Это согласуется с нашими представлениями о том, что субъек тивным проявлением конфликта на психологическом уровне является тревога, когда организм оказывается в ситуации конфликта. Феликс Дойч утверждал: “Каждое расстройство связано с тревогой”, и это утверждение справедливо, Смысл тревоги если помнить, что тревога является психологическим компонентом любого за болевания. Когда мы думаем о взаимоотношениях между тревогой и соматическими изме нениями, перед нами встает еще одна, наиболее сложная проблема — пробле ма значения телесного симптома. Для понимания телесных симптомов следу ет ответить себе на два вопроса, чтобы разобраться в том, почему тревога проявляется в соматической форме. Первый вопрос: как телесный симптом по могает организму справиться с опасной ситуацией или, если позволить себе образное выражение, чего организм пытается достичь с помощью данного симптома? Вопрос второй: какие интрапсихические механизмы осуществляют связь между тревогой и симптомом? Ответить на эти вопросы нам помогают некоторые клинические наблюдения. Существует обратная зависимость между способностью человека перено сить осознанную тревогу и развитием у него психосоматических симпто мов. Хотя тревога и страх, находящиеся на сознательном уровне, утяжеляют состояние человека, очевидно, что ведущую роль в формировании болезней играют тревога, страхи и конфликты, устраненные из сознания. Чем ближе к сознанию тревога и чем сильнее выражены проявления невротического пове дения, тем менее серьезны органические нарушения. Сознательно стремясь разрешить конфликт, человек может испытывать интенсивную тревогу, но все еще продолжает напрямую сопротивляться угрозе с помощью сознания. “В це лом можно утверждать, что наличие тревоги свидетельствует о том, что здесь нет дезинтеграции в тяжелой степени... Это явление можно сравнить с про гностическим значением повышенной температуры”77. Но когда человек уже не в состоянии переносить сознательную борьбу — из за того, что ситуация становится все более угрожающей, или потому, что ничего не получается, — появляются симптомы. Это снижает остроту конфликта и создает условия для псевдо адаптации, при которой конфликт остается неразрешенным. Поэтому можно утверждать, что симптомы содержат в себе тревогу;

они как бы пред ставляют собой тревогу в кристаллизованном виде. Говоря о психологичес ких симптомах, Фрейд верно заметил: “Симптом есть связанная тревога” — то есть кристаллизовавшаяся тревога, превратившаяся в язву, или учащенное сердцебиение, или нечто подобное.

Случай Брауна позволил наблюдать такую последовательность событий, свя занную с феноменом тревоги. Сначала у Тома возникал тот или иной телесный симптом, например, приступы головокружения, не вызывавшие сознательной тревоги, хотя и приводящие к определенному дискомфорту. Через несколько дней у него появлялись тревожные сновидения. Позже тревога появлялась в сознании, и тогда пациент делался более зависимым и предъявлял многочис ленные требования к своему терапевту. По мере того как тревога все больше Тревога с точки зрения биологии заполняла сознание, чувство дискомфорта усиливалось, но соматический сим птом исчезал. Необходимо заметить, что упомянутые выше пациенты, страдающие язвенной болезнью, не испытывали сознательной тревоги. Можно сказать, что симптом является защитой от ситуации, провоцирующей тревогу. Вот почему, если го ворить о практике психотерапии, опасно устранять у пациента симптомы до тех пор, пока его тревога не прояснена. Обычно симптом свидетельствует о том, что пациент не сумел справиться со своей тревогой, и теперь симптом за щищает пациента от ухудшения состояния. Огромный интерес представляет тот факт, что при появлении органического заболевания тревога, как правило, исчезает. Работая над этим исследовани ем, я заболел туберкулезом, а лекарств для лечения этого заболевания тогда еще не существовало. Наблюдая за окружающими меня пациентами, я заметил одну интересную вещь. Когда пациент осознавал, что он серьезно болен, тре вога, связанная с его поведением до болезни, как будто исчезала. Тревога воз вращалась в сознание, когда пациент выздоравливал и мог вернуться к своей работе и к своим обязанностям. Разумеется, можно предположить, что болезнь освобождала человека от обязанностей, обеспечивала ему какое то существо вание и т.д. Но, на мой взгляд, причины этого явления следует искать глубже. Если предположить, что человек сдался перед болезнью прежде всего в ре зультате длительного неразрешенного конфликта, можно утверждать, что бо лезнь была способом сузить сферу конфликта до такой области, где его можно успешно разрешить. Это проливает свет на одну закономерность, на блюдаемую в клинике: когда появляется болезнь, сознательная тревога умень шается, а когда человек выздоравливает, тревога может вернуться78. Проблему взаимоотношений между тревогой и симптомом исследовали многие авторы, использующие первую гипотезу Фрейда о тревоге, которая опирается на теорию либидо. Ф. Дойч, например, считает, что соматический симптом воз никает тогда, когда на пути либидо встают какие то преграды. Когда свобод ная разрядка либидо невозможна, оно принимает форму тревоги, а эта тревога разряжается, превращаясь в соматический симптом. Таким образом, “с психоло гической точки зрения, чтобы достичь телесного здоровья, человеку необхо димо либо вложить во что то свое либидо, либо избавиться от тревоги”79. С моей точки зрения, тревога возникает не потому, что человек является “носи телем либидо”, но потому, что оказывается в ситуации опасности, с которой не может справиться. Это ввергает человека в состояние беспомощности и внут реннего конфликта. Вполне допустимо, что причиной конфликта у данного че ловека является либидо — то есть сексуальное влечение, — но важно по мнить, что проблема заключается в самом конфликте, а не в сексуальности. Таким образом, можно заключить, что симптом защищает организм не от Смысл тревоги либидо, на пути которого стоят препятствия, а от ситуации, порождаю щей тревогу. Я предлагаю свою, довольно грубую схему, которая поможет объединить все, о чем говорилось в настоящей главе. Во первых, организм интерпретирует ре альную ситуацию с точки зрения символов и значений. Во вторых, это создает у него определенные установки по отношению к ситуации. В третьих, эти установки включают в себя разнообразные эмоции (а также соответствующие нейрофизиологические и гуморальные компоненты), которые готовят орга низм к действию в данной ситуации. Человек приходит к выводу, что ситуа ция несет в себе тревогу, в результате процесса интерпретации. В этой интер претации, как я уже подчеркивал, важную роль играют символы и значения. В начале данной главы мы упоминали о концепции Адольфа Мейера, который подчеркивал важность “интегративных функций”, а также “использования символов в качестве орудий”. По отношению к этим феноменам нейрофизио логические явления занимают подчиненное положение. Мы говорили также и о том, что процесс интерпретации происходит преиму щественно в коре головного мозга, в той части нервной системы человека, ко торая резко отличает его от других животных. Работы Кэннона, исследовавше го деятельность симпатической нервной системы, стали основой для представлений о нейрофизиологических аспектах тревоги, которую преиму щественно связывают с активностью симпатического отдела автономной нерв ной системы. Свои исследования Кэннон проводил в основном на животных. Поэтому судить по этим работам о поведении человека следует с осторожно стью, помня, что реакции животного и реакции человека — не одно и тоже, они похожи лишь в тех случаях, когда мы изолируем какие то аспекты реак ций человека из целостного контекста80. В таком случае удастся избежать трех ошибок, которые часто встречаются в психологии. Первая ошибка заключается в том, что эмоцию отождествляют с нейрофизиологическим процессом. Вторая ошибка, находящаяся как бы посе редине между первой и третьей, представляет собой “физиологическую тавто логию” (то есть исследователь просто описывает деятельность симпатической нервной системы и говорит, что таков нейрофизиологический аспект тревоги). Третья ошибка полярна по отношению к первой, она заключается в представ лении о том, что физиологические и психические процессы протекают как бы независимо друг от друга. Перечисленные выше ошибки напоминают читателю о трех различных точках зрения философов и ученых, которые на протяжении многих лет пытались разрешить проблему взаимоотношений между психическим и телесным. Назо вем их: (1) физиологический механицизм (когда психологические феномены Тревога с точки зрения биологии воспринимаются как нечто вторичное по отношению к физиологическим про цессам), (2) психофизический параллелизм и (3) дуализм. Как в психологии, так и в философии нам необходима целостная теория, вклю чающая в себя психическое и телесное. Вероятнее всего ее следует искать на том первичном уровне, где находится источник как психического, так и теле сного. В данной книге мы как раз и стремимся найти такой подход, опираясь на иерархию символов, установок, нервных процессов и физиологии. На мой взгляд, Мейер в своем подходе к “организму” также стремится к подобной це лостности.

Смысл тревоги Глава четвертая ТРЕВОГА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ПСИХОЛОГИИ Тревога является фундаментальным феноменом и центральной про блемой невроза. Зигмунд Фрейд. “Проблема тревоги” ИСПЫТЫВАЮТ ЛИ ТРЕВОГУ ЖИВОТНЫЕ?

Исследование реакций, подобных тревоге, у животных помогает лучше понять проблему тревоги, возникающей у человека. Я пользуюсь выражением “реак ции, подобные тревоге”, потому что на проблему тревоги у животных суще ствуют различные точки зрения. Гольдштейн считал, что животные пережива ют тревогу, но называл термином “тревога” реакции недифференцированного страха, подобные “нормальной” тревоге, которую можно наблюдать у младен ца в возрасте двух недель. Гарри Стак Салливан полагал, что животным трево га неизвестна. О. Хобарт Маурер в своих ранних исследованиях “тревоги” у крыс (об этой работе мы поговорим ниже) использовал слова “страх” и “трево га” как синонимы. Но позднее он пришел к выводу, что животные испытывали именно страх и что им вообще не свойственна тревога, за исключением тех случаев, когда животные вступают в определенные психологические взаимо отношения с людьми, например, с исследователями в лаборатории. Но, в отли чие от Гольдштейна, Маурер под словом “тревога” понимает невротическую тревогу, что по определению предполагает способность осознавать себя, рабо ту вытеснения и другие процессы, свойственные исключительно человеку.

Тревога с точки зрения психологии Говарду Лиделлу, как я полагаю, удалось разрубить гордиев узел этого проти воречия. Занимаясь исследованием экспериментальных неврозов у овец и коз, Лиделл написал статью, которая имеет прямое отношение к теме тревоги. Он утверждает, что животные не испытывают тревоги в “человеческом” значении этого слова, но у них существует одно состояние, подобное тревоге, которое можно назвать словом настороженность1. Когда животное оказывается в си туации потенциальной опасности — как, например, подопытная овца, на кото рую воздействуют электрические разряды, или тюлень, спящий в своей есте ственной среде обитания, где раз в каждые десять секунд он пробуждается и осматривает окрестности, чтобы к нему не подкрались охотники эскимосы, — оно становится осторожным и постоянно ожидает опасности. Животное как будто постоянно задает вопрос: “Что это?”. Такая настороженность предпола гает подозрительное отношение к окружающему (поскольку животное не зна ет, откуда придет опасность) и готовность действовать, но пока у этого дей ствия нет определенного плана. Очевидно, что такое поведение животного подобно человеческой тревоге, сопровождающейся неясным предчувствием неопределенной опасности. Лиделл полагает, что Гольдштейн, говоря о “катастрофической реакции”, опи сывал именно такую настороженность, но поскольку Гольдштейн рассматривал только реакции высокой интенсивности, это помешало другим исследователям распознать ту же самую реакцию в иных формах. Похоже, Лиделл прав. В экс периментальных исследованиях можно вызвать настороженность разной сте пени интенсивности — не обязательно столь интенсивную, как при формиро вании экспериментальных неврозов, которая в последнем случае точно соответствует “катастрофической реакции”, описанной Гольдштейном. Состоя ние настороженности может быть и очень легким. Тогда оно проявляется лишь в “незначительном движением глаз или легком учащении сердцебиения”. Именно такая настороженность, по утверждению Лиделла, снабжает энерги ей условные рефлексы. Павлов с поразительной точностью описал нейрофизи ологический механизм формирования условных рефлексов, но, по мнению Ли делла, русский ученый не прав в своем утверждении, что энергия мотивации для этих рефлексов черпается из инстинктов, иными словами, из инстинктив ного желания собаки добыть пищу или избежать боли и неприятных ощуще ний. Лиделл пишет: “Я не могу согласиться с Павловым, который считал, что условные рефлексы поддерживаются за счет распространения энергии на но вые пути или каналы, когда она отводится от сильных безусловных рефлексов к новому относительно слабому сенсорному центру, реагирующему на услов ный сигнал”. На самом деле энергию в данном случае поставляет насторо женность животного или, другими словами, готовность живого организма к действию и способность относиться к окружающему подозрительно. Лиделл, который рассматривает эту проблему скорее на психобиологическом, нежели Смысл тревоги на нейрофизиологическом уровне, утверждает то же самое, о чем мы говорили в конце предыдущей главы: не следует смешивать нейрофизиологические ме ханизмы поведения с причиной поведения. Чтобы развить у животного услов ный рефлекс, то есть научить его упорядоченному поведению в определенной ситуации, следует дать ему ответ на вопрос: “Что это такое?”. Поэтому при со здании условных рефлексов так важно соблюдать последовательность и по стоянство. Несмотря на ограниченность этой способности (так, например, овцы способны следить за последовательностью событий или “планировать будущее” в преде лах примерно десяти минут, а собака — примерно в пределах получаса), жи вотное ожидает ответа и на другой вопрос: “Что произойдет дальше?” Когда получить ответы на эти вопросы не удается (например, в лаборатории, где у подопытного животного создают экспериментальный невроз), сохраняется на пряжение, животное как бы продолжает спрашивать: “Что это? Что это? Что это?”. В таком состоянии напряжения или постоянной настороженности жи вотное начинает вести себя странно, неупорядоченно, то есть у него наблюда ется “невротическое” поведение. Подобный процесс происходит у человека под воздействием сильной и постоянной тревоги. Хотя Лиделл и предупрежда ет, что нельзя отождествлять нарушения поведения животных с феноменом человеческой тревоги, можно утверждать, что у животного условные рефлек сы соотносятся с экспериментальным неврозом так же, как у человека ра зумное поведение соотносится с состоянием тревоги. Читатель может заметить, что, следуя за концепциями Лиделла, мы переходим из царства физиологии (то есть инстинктов) на другой уровень — уровень це лостного организма. Несложно представить себе инстинкт как механизм вы свобождения своеобразной “энергии”, как если бы мы имели дело с разновид ностью электричества, мощность которого легко поддается нашему измерению и контролю. Но Лиделл показывает, что в реальности дело обстоит намного сложнее: в экспериментах с собаками или овцами мы имеем дело с защитными реакциями всего организма, в которых участвует и восприятие — зрение, слух, обоняние, осязание и так далее, — и нейрофизиологическим аппаратом, передающим сигналы. Все эти способности животного задействованы в реак ции настороженности, которая является предтечей тревоги человека. Лиделл делает интересные и глубокие выводы о взаимосвязи между челове ческим разумом и тревогой. Павлов считал, что реакция животного типа “что это такое?” представляет собой зародыш человеческого любопытства, который в процессе развития превратился в способность к научному и реалистичному исследованию мира. Лиделл развивает и уточняет мысль русского ученого. Он проводит различие между сторожевой функцией нервной системы (“Что это такое?”) и функцией планирования (“Что произойдет дальше?”). Последняя Тревога с точки зрения психологии функция играет несравнимо более важную роль в поведении человека, чем в поведении животного. Человек есть млекопитающее, способное предугадывать и планировать будущее, а также наслаждаться достижениями, совершенными в прошлом. Это позволяет человеку строить культуру и дает возможность жить неповторимым образом — с помощью идей и символов. Способность чувствовать тревогу, утверждает Лиделл, и способность плани ровать будущее — две стороны одной медали. По его мнению, “тревога явля ется как бы тенью мышления, поэтому чем больше мы узнаем о тревоге, тем лучше мы можем понять мышление человека”. Здесь Лиделл выносит один ас пект проблемы, которым интересовались Кьеркегор и Гольдштейн и который снова и снова будет возникать в этой книге: это вопрос о взаимосвязи между творческими возможностями человека и его способностью испытывать трево гу. Способность человека исследовать реальность с помощью своего воображе ния, способность пользоваться символами и значениями, а также способность менять свое поведение на основе этих процессов — все это имеет непосред ственное отношение к способности испытывать тревогу2. Остается только добавить, что, как считает Лиделл, уникальные творческие способности человеческого ума и человеческая тревога имеют один и тот же источник: и то, и другое является следствием социальной природы человека (термин “социальная” в данном случае следует понимать как межличностная и внутри личностная). Это соответствует и моим представлениям, а также пред ставлениям многих исследователей, о которых идет речь в данной книге. Ли делл утверждает: “Как мышление, так и его тень — тревога — являются про дуктами социального взаимодействия людей”3. И мне хочется подчеркнуть, что такое социальное взаимодействие основывается на тех внутренних возможно стях, которыми обладает личность.

ИССЛЕДОВАНИЕ СТРАХОВ У ДЕТЕЙ Если мы думаем, что страхи у детей выражают реакцию на конкретную угрозу (исходя из разумного предположения, что ребенок должен бояться того, что угрожало ему раньше), мы будем сильно удивлены. Чаще всего дети боятся обезьян, белых медведей и тигров — то есть животных, которых они никогда не встречали, если не считать редких посещений зоопарка. Кроме того, как установлено в результате исследований, важную роль у детей играют страхи, связанные с призраками, ведьмами и другими таинственными существами, ко торых ребенок тоже никогда не видел. Почему дети боятся воображаемых ве Смысл тревоги щей? Этот вопрос заставляет нас задуматься о взаимосвязи страха и тревоги и о происхождении детских страхов и тревоги. Несколько десятилетий назад ученые, исследовавшие психологию страха, пы тались найти первоначальные, врожденные стимулы, вызывающие страхи, ко торые можно бы было связать с инстинктами. Предполагалось, что ребенка должны пугать темнота, животные, большие водоемы, грязные предметы и т.д. По мнению Стэнли Холла, многие из таких страхов достались человеку в на следство от его животных предшественников. Затем ученые занялись новой задачей: исследуя эти страхи один за другим, они опровергали гипотезы об их “врожденной” природе. Наконец, в системе бихевиориста Д.Б. Уотсона оста лось только два вида страха. Уотсон пишет о младенце: “Лишь две вещи вызы вают у него реакцию страха — громкий звук и потеря опоры”4. Все прочие страхи, согласно этой гипотезе, “вторичны”, то есть образовались по типу условного рефлекса. Но дальнейшие исследования детских страхов показали, что Уотсон чрезмерно упрощает положение вещей. Различные исследователи пришли к выводу, что два этих “первоначальных типа страхов” встречаются отнюдь не у всех мла денцев. По словам Джерсильда, “нельзя выявить изолированные стимулы, ко торые бы вызывали реакцию страха... Ситуации, которые могли бы спровоци ровать у младенца так называемый “врожденный” страх, это не просто шум или потеря опоры, но любой интенсивный, внезапный, неожиданный или не знакомый стимул, с которым организм как бы не умеет обращаться”5. Другими словами, та ситуация, на которую организм не способен адекватно отреагиро вать, содержит в себе угрозу и вызывает реакцию тревоги или страха. Я думаю, что споры о “врожденных страхах” между защитниками гипотезы об инстинктах и бихевиористами были сражением с ветряными мельницами. По пытка ответить на вопрос, с какими конкретными страхами рождается младе нец, заводит нас в лабиринт неверных представлений. Более уместный вопрос звучит так: какие способности организма (неврологические и психологичес кие) позволяют ему адекватно действовать в ситуации угрозы? Что же касает ся вопроса о “врожденном” или “приобретенном”, достаточно лишь предполо жить, что когда способности организма неадекватны ситуации, он реагирует тревогой или страхом, и сегодня это происходит совершенно так же, как во дни наших предков. Проблема “приобретения” страхов и тревоги после рожде ния сводится к двум вопросам — созревания и обучения. У меня, кроме того, вызывает сомнение классификация Уотсона: можно ли вообще отнести описан ные им реакции младенцев к категории “страхов”? Не являются ли они скорее недифференцированными защитными реакциями, которые правильнее было бы назвать словом “тревога”? Эту гипотезу подкрепляет неспецифический Тревога с точки зрения психологии характер подобных реакций — тот факт, что “страх” не возникает постоянно у одного и того же ребенка в ответ на один и тот же определенный стимул.

Созревание, тревога и страхи Подход Уотсона к детским страхам обладает и еще одним недостатком: в нем не учитывается такой фактор, как созревание. Вот что говорит по этому пово ду Джерсильд: “Если на какой то стадии развития у ребенка появляется новое поведение, которого не было раньше, из этого не всегда следует, что новое по ведение появилось благодаря обучению”6. Обсуждая реакцию испуга, мы уже отмечали: в первые недели жизни младенца эта реакция почти не сопровождается тем, что можно было бы назвать эмоци ей страха. Но чем старше становится ребенок, тем в большей мере реакция ис пуга сопровождается вторичным поведением (страх и тревога). Изучая реак ции детей, Джерсильд обнаружил, что к пяти шести месяцам у ребенка появляются признаки страха при приближении к нему незнакомого человека, хотя раньше у ребенка не было подобных реакций. Геселл изучал реакции младенцев, которых помещали в небольшой манеж. Его работы очень важны для понимания обсуждаемого нами вопроса. Младенец десяти недель от роду не проявляет недовольства;

в двадцать недель появля ются легкие признаки беспокойства, в частности, младенец постоянно вертит головой. (Я полагаю, что поведение младенца в данном случае выражает на стороженность и легкую тревогу;

младенец ощущает беспокойство, но не мо жет найти определенный объект, вызывающий опасения.) В тридцать недель в той же ситуации младенец “может проявить бурную реакцию, например, на чать плакать, и тогда его реакция уже является страхом”7. По словам Джер сильда, “тенденция реагировать на окружающее как на опасную или потенци ально опасную ситуацию связана с уровнем развития ребенка”8. Очевидно, что уровень зрелости является одним из определяющих факторов реакции ребенка на опасную ситуацию. Данные исследований говорят о том, что сначала младенец реагирует рефлекторно (реакция испуга) и его реакция диффузна и недифференцированна (тревога). Хотя подобную реакцию в пер вые несколько недель жизни может вызывать и вполне конкретный стимул (например, падение), чаще это происходит у детей постарше, когда они обре тают новые способности, позволяющие воспринимать конкретную ситуацию как опасную. Если говорить о конкретных страхах, то не появляются ли они Смысл тревоги позже, по мере взросления ребенка? Как указывал Гольдштейн, страх перед конкретным объектом предполагает наличие способности объективировать, то есть различать конкретные объекты в окружающей среде. А эта способность опирается на определенную зрелость нервной системы и психологии;

чем ниже уровень такой зрелости, тем в большей мере младенец склонен к диф фузным недифференцированным реакциям. Рене Спиц ввел в обиход выражение “тревога восьмимесячных детей”. Этот термин описывает беспокойство ребенка в возрасте от восьми до двенадцати месяцев при встрече с незнакомым человеком. Ребенок может испытывать за мешательство, заплакать, отвернуться и поползти к своей матери. Спиц объяс няет эту тревогу тем, что ребенок в процессе своего развития научился синте зировать свои наблюдения и начал распознавать свою мать и знакомые вещи. Но его восприятие еще не достаточно стабильно, так что появление незнако мого человека там, где должна бы находиться мать, его нарушает. Поэтому вид незнакомого человека вызывает у младенца тревогу9. По мнению Джерсильда, дальнейшее развитие ребенка качественно изменяет стимулы, провоцирующие страх. “Когда у ребенка развивается способность к воображению, объектами его страхов становятся воображаемые опасности;

когда ребенок начинает понимать смысл соревнования и может оценить свой статус среди других детей, появляются страхи, связанные с потерей положе ния, насмешками и неудачами”10. Очевидно, что появление страхов, связанных с соревнованием, говорит о том, что ребенок уже осуществляет достаточно сложную интерпретацию окружаю щего. Умение интерпретировать требует определенного уровня зрелости. С другой стороны, на этот процесс влияет опыт и обучение в контексте культу ры. Как показывают исследования, количество страхов, связанных с соревно ванием, увеличивается по мере взросления ребенка. Кроме того, отмечен еще один интересный факт: вспоминая о своих детских страхах, взрослые гораздо чаще говорят о волнениях, связанных с соревнованием и социальным стату сом, чем опрошенные дети в любой из изученных групп. Это объясняется тем, что взрослые “редактируют” свои воспоминания, отбирая те источники стра хов и тревоги, которые вышли на первый план уже во взрослом возрасте. Нет необходимости детально описывать всестороннее изучение детских стра хов, проведенное Джерсильдом. Из полученных им результатов рождаются две важные проблемы, о которых стоит поговорить, поскольку они помогают луч ше понять взаимоотношения страхов и стоящей за ними тревоги. Во первых, работы Джерсильда показывают, что детские страхи имеют “ирра циональную” природу. Можно было наблюдать огромное расхождение между Тревога с точки зрения психологии объектами детских страхов и “самими плохими событиями” в их реальной жиз ни, о которых детей опрашивали позже11. К “самым плохим событиям” относи лись болезни, травмы, неприятности и другие происшествия, которые действи тельно происходят в жизни ребенка. Но страхи “преимущественно касались каких то неопределенных несчастий, которые могут случиться”. Испуг при ре альной встрече с животным отнесли к разряду “самых плохих событий” менее двух процентов опрошенных детей, зато страхи, связанные с животными, ис пытывали четырнадцать процентов. Животные, вызывающие страх, как прави ло, были достаточно экзотическими: львы, гориллы или волки. Страх остаться одному в темноте испытывали пятнадцать процентов детей, а в реальности этот опыт пережили только два процента. Страхи перед таинственными суще ствами — призраками, ведьмами и т.п. — составили девятнадцать процентов от всех страхов (самая большая группа). Как заключает Джерсильд, “значи тельная часть страхов, описанных детьми, не имеет почти никакого отно шения к тем неприятностям, которые дети переживают в реальности”12. Эти выводы могут показаться загадочными. Следовало бы ожидать, что ребенок будет бояться того, что действительно причиняет ему неприятности. Обращая внимание на тот факт, что количество “воображаемых страхов” увеличивается с ростом ребенка, Джерсильд объясняет это развитием “способности воображе ния”. Действительно, развитие соответствующей способности объясняет, поче му дети используют воображаемый материал. Но, на мой взгляд, это не объяс няет того, почему воображаемые вещи так часто становятся именно предметом страхов. Вторая проблема, вытекающая из работы Джерсильда, касается непредсказуе мости страхов. По словам Джерсильда, полученные им данные показывают, что предсказать, испугается ребенок или нет, крайне трудно: “Ребенок может не испытывать страха в определенной ситуации, а затем тот же ребенок в такой же ситуации начинает бояться, при этом без какой либо видимой причины, повлиявшей на подобное из менение... Один шум пугает ребенка, другой — нет;

в одном незна комом месте ребенок спокоен, в другом незнакомом месте — испы тывает страх”13. Стоит обратить внимание на тот факт, что “страх перед незнакомым челове ком” наиболее непредсказуем: в одних ситуациях он возникает, а в других от сутствует. Таким образом, непредсказуемость детских страхов говорит о том, что за ними стоят какие то сложные процессы, не укладывающиеся в привыч ные представления о формировании условных рефлексов. Но вопрос о харак тере этих процессов остается открытым.

Смысл тревоги Страхи, маскирующие тревогу Я полагаю, что две упомянутые особенности детских страхов — их иррацио нальный и непредсказуемый характер — можно объяснить, если допустить, что многие из так называемых “страхов” представляют собой не страх как таковой, но скорее проявление скрытой тревоги в объективированной фор ме. Считается, что страх есть избирательная реакция, но детские “страхи” не похожи на специфическую реакцию, связанную с конкретным стимулом. Если же предположить, что эти страхи являются проявлением тревоги, становится понятным тот факт, что они направлены на “воображаемые” объекты. Извест но, что тревога у детей (как, впрочем, и у взрослых) часто перемещается, так что ее предметом становятся призраки, ведьмы и другие объекты, не связан ные с объективным миром ребенка. Тем не менее, такая тревога выполняет важную функцию в субъективном мире ребенка, особенно в сфере его взаимоотношений с родителями. Другими словами, страхи могут скрывать за собой тревогу. Это может происходить следующим образом: ребенок испытывает тревогу в своих взаимоотношениях с родителями. Он не способен справиться с этой тре вогой непосредственно, например, сказав себе: “Я боюсь, что мама меня не лю бит”, — поскольку это усилило бы тревогу ребенка. Иногда родители помога ют ему скрывать тревогу, утешая и ободряя ребенка, что не затрагивает стержня его тревоги. Тогда тревога переносится на “воображаемый” объект. Я ставлю термин “воображаемый” в кавычки по той причине, что при глубоком анализе иррациональных страхов можно открыть, что таинственный объект замещает собой какого то абсолютно реального человека из окружения ребен ка. Конечно, подобный процесс перемещения тревоги происходит и у взрос лых, но взрослые люди успешнее рационализируют свою тревогу, так что ее предмет кажется более “логичным” и “разумным”. Наша гипотеза, согласно которой эти страхи выражают стоящую за ними тре вогу, помогают также понять, почему ребенок боится не тех животных, кото рые его окружают, а, скажем, гориллу или льва. Страх по поводу животных ча сто представляет собой проекцию тревоги, переживаемой ребенком во взаимоотношениях с ближними (например, с родителями). Случай маленького Ганса, описанный Фрейдом, является классическим примером такого процес са14. Я думаю, что боязнь животных также может быть проекцией агрессивных чувств ребенка, направленных на членов семьи. Эти чувства вызывают трево гу, поскольку реализация их в действии повлекла бы за собой наказание или неодобрение. Наша гипотеза позволяет, кроме того, понять, почему детские страхи столь не предсказуемы и изменчивы. Если страхи выражают скрытую тревогу, то трево Тревога с точки зрения психологии га может перемещаться, фиксируясь то на одном, то на другом объекте. То, что при внешнем анализе кажется непоследовательностью, на более глубоком уровне нередко оказывается вполне последовательным. Сам Джерсильд гово рит о связи непостоянных страхов с тревогой, стоящей за ними: “Когда в жизни ребенка существуют сложности, беспокоящие его с разных сторон, за исчезновением одного вида страхов вскоре может последовать появление какого то другого, несколько иного ха рактера”15. Через несколько лет после выхода первого издания этой книги я беседовал с Джерсильдом, и он согласился с моим выводом о том, что подобные страхи на самом деле являются проявлением тревоги. Он удивлялся, что сам не подумал об этом раньше. Мне кажется, что такая неспособность увидеть очевидное показывает, насколько трудно сойти с проторенной дороги традиционных представлений. Другим подтверждением гипотезы о том, что эти детские страхи выражают тревогу, является еще одно наблюдение: часто попытка успокоить ребенка с помощью слов не помогает ребенку преодолеть (а не спрятать) свои страхи. Гольдштейн считал, что при конкретном страхе слова зачастую помогают осла бить накал эмоции. Если ребенку, например, кажется, что загорелся дом, его страх можно устранить, показав, что никакой опасности нет. Но если опасения ребенка выражают скрытую за ними тревогу, беспокойство сохранится или пе реключится на новый объект. Косвенно нашу гипотезу поддерживает и тот факт, что “страхи” ребенка тесно связаны с аналогичными эмоциями его родителей. Исследование, проведенное Хэгманом, показало, что коэффициент корреляции между выраженными дет скими страхами и страхами матери составляет 0,66716. Джерсильд выявил “яв ное соответствие между частотой страхов у детей из одной и той же семьи;

ко эффициент корреляции колеблется от 0,65 до 0,74”17. Джерсильд объясняет это тем, что страхи родителей “влияют” на страхи детей, то есть ребенок учится бояться некоторых вещей, потому что их боятся родители. На мой взгляд, в та ком объяснении имеются пробелы. Существует другое объяснение, о котором так много говорили, что оно уже звучит банально: главным источником трево ги детей являются их взаимоотношения с родителями18. Итак, я предполагаю, что связь страхов детей со страхами их родителей, а так же взаимосвязь страхов у братьев и сестер из одной семьи объясняется тем, что за этими страхами стоит перемещенная тревога. Другими словами, если родители в семье испытывают интенсивную тревогу, она неизбежно окраши вает их взаимоотношения с детьми, что, в свою очередь, усиливает тревогу (то есть страхи) у детей.

Смысл тревоги Мы затронули тему детских страхов не только для того, чтобы лучше понять проблему подлинного страха, но и для того, чтобы показать одну закономер ность: изучение страхов неизбежно ведет к изучению тревоги. Согласно на шей гипотезе, приведенной выше, многие детские страхи являются проявле нием скрытой тревоги в объективированной форме19.

СТРЕСС И ТРЕВОГА Любопытно, что первая книга Ганса Селье “Стресс” вышла в том же самом 1950 году, что и первое издание моей книги “Смысл тревоги”, ровно в середине двадцатого века. С этого момента тема стресса начинает привлекать к себе внимание психологов и врачей. В другой книге, опубликованной на шесть лет позже, Селье дает такое определение понятию “стресс”: это “приспособление, в процессе которого возникает антагонизм между агрессивным воздействием и противодействием ему со стороны тела”. Стресс есть реакция на “изнашивание тела человека”20. Он выдвинул концепцию общего адаптационного синдрома. Этот синдром, в котором участвуют различные органы (эндокринные железы и нервная систе ма), помогает нам приспосабливаться к постоянным изменениям, происходя щим вокруг нас. “Секрет здоровья и счастья заключается в успешной адапта ции к постоянно изменяющимся условиям жизни на нашем земном шаре;

если адаптация неуспешна, человек получает за это наказание в виде болезней или несчастья”21. По его мнению, каждый человек рождается с каким то опреде ленным запасом адаптационной энергии22. Возможно, что все это верно с физиологической точки зрения, но я ставлю под сомнение психологический смысл этой теории. Разве энергия не зависит отча сти от интереса и желания человека выполнить поставленную задачу? Иссле дуя людей пожилого возраста, мы видим, например, что человек превращается в дряхлого старика не только из за своего возраста, но и потому, что его ниче го не интересует. И разве мозг не черпает свою энергию из желания выпол нить привлекательную задачу? У психологов появилась тенденция использовать слово “стресс” как синоним слова “тревога”, и стоит поговорить об этом подробнее. Книги, описывающие тревогу, говорят о “стрессе”;

этот же термин постоянно слышишь на конфе ренциях, посвященных тревоге. Я не согласен с отождествлением этих двух понятий;

по моему мнению, словом “стресс” нельзя называть то беспокойство, Тревога с точки зрения психологии которое мы обычно называем тревогой. Это не спор с классическими трудами Селье, который сделал важные открытия в области экспериментальной ме дицины и хирургии. Термин “стресс” вполне адекватен потребностям той об ласти знаний, но в психологии он не вмещает всего богатого смысла слова “тревога”. Слово “стресс” (что означает давление, напряжение) — термин инженерный или физический. Оно завоевало популярность в психологии, поскольку стресс легко определить, представить себе и, как правило, легко измерить, чего не скажешь о понятии “тревога”. Достаточно легко найти тот уровень стресса, при котором человек “ломается”. Очевидно, что в нашей культуре — благода ря революционным скачкам в развитии техники, разрушению системы ценно стей и т.д. — человек подвергается особенно сильному воздействию стрессов. Об этом же свидетельствует и распространенность заболеваний, вызванных стрессом, — болезней сердца, атеросклероза и бесконечного множества дру гих патологических состояний. В наше время на любой вечеринке люди об суждают стресс и его разрушительное действие. Выражение “психологический стресс” стало привычным, хотя, заглянув в толковый словарь, я нашел, что та кое значение слова “стресс” стоит лишь на восьмом месте. Когда термин “стресс” используется как синоним слова “тревога”, меняются акценты: ударение ставится на том, что нечто воздействует на человека. Оно описывает объективную картину, но оставляет за рамками субъективный ас пект. Я, конечно, понимаю, что многие люди, использующие термин “стресс”, описывают им и свои внутренние переживания. Джордж Ингел говорит о том, что стресс может быть связан с внутренними переживаниями, в качестве при мера он приводит тоску. Но мы скажем, что нормальная тоска есть результат смерти человека, которого мы любим, который, без сомнения, находится вне нас. И в этом случае в концепции стресса подчеркиваются те факторы, кото рые действуют на человека. Тоска же, вызванная мыслью о том, что однажды меня не станет, это тревога, а не стресс. Невротическая тревога может заклю чаться, например, в том, что человек с таким огромным сожалением относится к страданиям, пережитым его ребенком в прошлом, что не позволяет ему даже выйти на улицу поиграть. Хотя люди, использующие термин “стресс”, уверяют, что сюда входит и психо логический аспект, термин слишком сильно подчеркивает внешнее воздей ствие на человека. Это имеет смысл в тех областях, откуда термин был заим ствован: инженер думает о том, какое давление на мост оказывает тяжелый грузовик, или о том, перенесет ли дом воздействие землетрясения. В сфере инженерных наук субъективный аспект можно не принимать во внимание. Но тревога неразрывно связана с сознанием и субъективными переживаниями че ловека. Даже Фрейд говорил о том, что тревога связана с внутренними чув ствами, в то время как страх имеет отношение к внешним объектам.

Смысл тревоги С психологической точки зрения решающую роль играет то, как человек ин терпретирует угрозу. Аарон Бек утверждал, что для возникновения тревоги важны не столько сами ситуации стресса, сколько то, как человек эти ситуации воспринимает23. Барн, Роз и Мэсон исследовали тревогу у солдат, участвовав ших в боевых действиях во время войны во Вьетнаме (на этот раз объектом их интереса были водители вертолетов). Они писали, что полет или даже смерть нельзя назвать стрессом, если не учитывать то, как каждый человек восприни мал опасность24. Слова “воспринимать” и “интерпретировать” описывают субъективные процессы, которые включает в себя тревога, но не стресс. Таким образом, употребляя термин “стресс” как синоним тревоги, мы не можем отличить одну эмоцию от другой. Продолжительное чувство злости или хроническое чувство вины являются такой же причиной стресса, как постоян ный страх. Мы не можем разграничить эти состояния, если используем для всех один термин — “стресс”. Мы не сможем также отделить страх от тревоги. Когда Том, история которого была приведена выше, ощущал страх (например, в тот момент, когда он положил не на место важные бумаги в лаборатории), ак тивность его желудка резко снижалась. Его желудок “отключался”. Если же Том испытывал тревогу (после бессонной ночи), беспокоясь о перспективах работы в лаборатории, желудок работал с наивысшей активностью. В отличие от ситуации страха, при тревоге желудок работал сверх меры. Если и то, и дру гое состояние назвать одним словом “стресс”, их существенные отличия будут потеряны. Несмотря на то, что в своих новых книгах Селье оспаривает некоторые свои прежние представления, его первоначальный тезис — “Любой стресс вредит организму” — в Америке понимают как призыв избегать всевозможных стрес сов или, по меньшей мере, стремиться к этому. Селье обратил внимание на эту проблему, и одна из его книг посвящается тем, “кто не боится наслаждаться стрессом полноты жизни и не является столь наивным, чтобы полагать, что это достижимо без интеллектуальных усилий”25. Можно вспомнить высказывание, приписываемое Хадсону Хогленду: “Раний подъем с постели по утрам — важ ный источник стресса”. Это так. Тем не менее, мы регулярно поднимаемся с постели рано. Более того, дополнительный стресс может в значительной мере освобождать человека от тревоги. Во время войны в Великобритании в период бомбежек, острого недостатка продуктов и событий, вызывающих стресс, отмечалось зна чительное снижение количества неврозов26. Подобная картина наблюдалась и во многих других странах. В период стресса невротические проблемы исчеза ют, потому что у людей появляются совершенно конкретные поводы для бес покойства, на которых они могут сосредоточиться. В подобных ситуациях воз действие стресса на человека прямо противоположно воздействию тревоги. В ситуации интенсивного стресса человек может освободиться от тревоги.

Тревога с точки зрения психологии Кроме того, чтобы увидеть неадекватность термина “стресс” как синонима тре воги, попробуем подставить его в высказывание Лиделла: “Тревога является как бы тенью мышления, поэтому чем больше мы узнаем о тревоге, тем лучше можем понять мышление человека”. Если сказать “Стресс является как бы те нью мышления”, — это выражение не будет иметь смысла. То же самое полу чится и с высказыванием Кюби: “Тревога предшествует развитию мышления”. Выражение “Стресс предшествует развитию мышления” совсем не передает идеи Кюби, говорившего о том, что мысль появляется в результате “разрыва” между стимулом и реакцией, между Я и объектом. “Стресс” — чисто физиоло гический термин. Именно так и использовал его сам Селье. Тревога определяется тем, как человек относится к стрессу, как он его прини мает и интерпретирует. Стресс по отношению к тревоге находится как бы на промежуточной станции. Тревога — это то, что мы делаем со стрессом. Грегори Бейтсон, говоря о психологах, путающих часть и целое, с грустью вос клицает: “Да поможет Бог тому психологу, который считает, что часть реально существует!” Я полагаю, что стресс является частью опасной ситуации и, если мы хотим говорить о целом, следует использовать слово “тревога”. Замена этого слова другими терминами обычно обедняет наше понимание. Слово “тревога” обладает богатым смыслом, хотя это и затрудняет работу пси холога. Оно занимает центральное место в литературе, живописи и филосо фии. Когда Кьеркегор говорит: “Тревога есть головокружение свободы”, — он говорит слова, понятные любому художнику или писателю, хотя понимание такого выражения труднее дается психологам.

ИССЛЕДОВАНИЯ ТРЕВОГИ ЗА ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ За последние две декады появились тысячи статей, не говоря уже о целом море диссертаций, посвященных проблемам тревоги и стресса. Благодаря героиче ским усилиям Чарльза Спилберга, которому удалось собрать различных специ алистов, занимавшихся этой проблемой, прошло несколько симпозиумов, а за ними последовала публикация не менее семи томов различных материалов ис следований28. Хотя исследования и углубили наши представления об отдель ных аспектах тревоги, потребность в целостной теории, которая объясняла бы значение тревоги, стала еще острее. Я не ставлю перед собой задачи воздать должное всем работам в этой области. С позволения читателей, я опишу лишь некоторые из них, представляющиеся мне наиболее значительными. При этом 100 Смысл тревоги я чувствую тревогу, и мне придется двигаться вперед — несмотря на тот факт, что человек не в состоянии объять необъятное. Существует четыре направления исследований, позволяющие углубить наше понимание феномена тревоги. Прежде всего, назову работы таких сторонни ков когнитивной теории, как Ричард Лэзарус и Джеймс Эйверилл29, а также Сеймор Эпштейн30, которых интересовало восприятие реальности. По их мне нию, ключом к пониманию тревоги служит то, как человек оценивает опасную ситуацию. Значение этих исследований заключается в том, что в центре тео рии тревоги стоит человек как воспринимающее существо. Хотя Лэзарус и Эй верилл полагают, что тревога является эмоцией, основанной на когнитивных посредниках между ситуацией и реакцией, они подчеркивают, что тревога свя зана не с патологией, а с самой природой человека. Но во многих работах опи сывается не тревога, а воздействие психологического стресса на человека31. Эпштейн считает, что основным параметром, определяющим уровень возбуж дения, является ожидание. Тревогу он определяет как “крайне неприятное диффузное возбуждение, следующее за восприятием опасности”. Он рассмат ривает тревогу как неразрешенный страх, который приводит к размытому ощущению опасности. Эпштейн и Фенц32 изучали людей, занимавшихся пара шютным спортом, и обнаружили, что опытные парашютисты испытывают сфо кусированное возбуждение, которое помогает им перед прыжком вниматель нее относиться ко всему, что связано с этим действием. Новички же, напротив, реагируют на дополнительные стимулы защитной реакцией, поскольку стиму ляция вызывает у них отвращение, поэтому они погружены в ожидание пред стоящего прыжка. Наиболее интересные исследования Эпштейна касаются взаимосвязи между тревогой и низким уровнем самоуважения33. Эпштейн утверждает (и это напоминает представления Гольдштейна о “катастрофиче ской ситуации”), что “крах угрожает целостной теории Я, имеющейся у каждо го человека”34. Острые психотические реакции могут способствовать воссозда нию новой, более эффективной теории собственного Я. Эпштейн продолжает: “Острая тревога возникает в ответ на опасность, нависшую над интегративной способностью Я системы”. У человека с низким уровнем самоуважения теория Я менее стабильна, чем у человека с высоким уровнем самоуважения. Эпштейн развивает свою мысль: “Увеличение уровня самоуважения усиливает ощуще ние счастья, целостности, энергии, своей полезности, свободы и общительно сти. Снижение самоуважения усиливает ощущение несчастья, беспорядка, тре воги и ограниченных возможностей”35. Ко второй важной области исследований относятся работы Спилберга, разде лившего тревогу на “тревогу состояние” и “тревогу свойство”. Труды Спилбер га вдохновили других ученых, так что вслед за ними появились буквально сот ни новых исследований. По мнению Спилберга “тревога состояние” — это кратковременная преходящая эмоциональная реакция, связанная с активиза Тревога с точки зрения психологии 101 цией автономной нервной системы. “Тревога свойство” есть склонность к ре акции тревоги, ее можно определить по частоте реакций тревоги, возникаю щих за длительный период времени36. Многие исследователи пользовались этой схемой, чтобы отделить возбуждение от стоящей за ним тревоги. По мне нию Спилберга, факторы, влияющие на склонность к реакциям тревоги, следу ет искать преимущественно в детстве, во взаимоотношениях с родителями в те моменты, когда ребенка подвергали наказанию. Подобное утверждение близко к моим выводам, приведенным в главе 9, о том, что склонность к реакции тре воги коренится в отвержении ребенка матерью. Норман Эндлер считает, что обе формы тревоги — и “тревога состояние”, и “тревога свойство — имеют много измерений. Он создал собственную модель тревоги: “Человек Ситуация Взаимодействие”. По его мнению, тревога является взаимодействием двух фак торов: опасности, угрожающей Эго или межличностной ситуации (ситуацион ный фактор), и уровня межличностной “тревоги свойства” (личностный фактор)37. Третья сфера современных исследований, представляющая для нас интерес, ка сается взаимоотношений между тревогой и страхом. Эта тема породила мно жество теоретических споров. Теоретики, придающие большое значение обра зованию условных рефлексов и отождествляющие страх и тревогу, создали различные системы бихевиористской терапии, основанные на теории обуче ния. Следует заметить, что эта терапия наиболее эффективна при лечении фо бий. Но фобия по определению является кристаллизацией тревоги вокруг ка кого то внешнего события, и, по общему убеждению, представляет собой невротический страх, скрывающий тревогу. (См. случай маленького Ганса в главе 5.) Не так сложно переместить фокус страха. Но при чисто бихевиорист ской технике работа со скрытой тревогой вообще не проводится. Моя точка зрения близка к точке зрения Климмеля, который критикует бихевиористов за то, что они отождествляют тревогу и страх. По мнению Климмеля, “экспери ментальный невроз” Павлова правильнее было бы назвать тревогой38. Услов но рефлекторный страх не может служить моделью тревоги, потому что носит конкретный характер, а тревога по своей сущности есть состояние неопреде ленное и неуправляемое. Еще одна группа работ, важных для нашего понимания тревоги, касается ис следований людей в реальной жизни. Иона Тейхман изучал реакции людей, получивших известие о смерти членов своей семьи — солдат, погибших во время войны на Ближнем Востоке в 1973 году. Он обнаружил, что родители, жены и дети по разному реагируют на потерю близкого человека. У родителей возникала в высшей степени индивидуальная реакция тоски, и поначалу они не желали делиться ею с другими. Основной темой многих реакций было стремление сохранить мужество, а также чувство ожесточенности. Несмотря на выраженную отстраненность, длившуюся в среднем около недели, это собы 102 Смысл тревоги тие не влекло за собой длительной патологической замкнутости. Вдовы, кото рые, как и родители, стремились сохранить стойкость, в меньшей мере испыты вали ожесточенность. Как правило, они были заняты практическими пробле мами и полагались на поддержку окружающих. Дети же скорее реагировали на ситуацию напряженности в доме, чем на конкретную потерю. Из за того, что дети не могли постоянно сохранять чувство тоски, родители реагировали зло стью на их “равнодушие”39. Эти данные интересно выглядят в свете рассужде ний Лифтона о человеке Протее40. Чарльз Форд приводит описания пережива ний участников инцидента с судном “Пуэбло”, где продемонстрировано, что люди, сохранившие веру в своего офицера, в свою религию или страну, лучше справлялись с чувством тревоги, пребывая в заточении. Более половины опро шенных говорили о том, что тревога была связана с непредсказуемостью пове дения их тюремщиков. Форд приходит к выводу, что люди, пережившие эту си туацию, в качестве защиты использовали мощное вытеснение. Интереснее другое открытие: долговременная психологическая реакция на интенсивную тревогу может быть значительно более сильной, чем реакция острая41. Ричард Линн исследовал различия в проявлении тревоги у представителей различных культур, опираясь на такие показатели уровня тревоги, как рост употребления алкоголя, увеличение частоты самоубийств и несчастных случаев42. Исследования взаимоотношений между изменением условий жизни и трево гой показали, что любое изменение привычного стиля жизни, в том числе и улучшение уровня жизни, требует адаптации и поэтому часто провоцирует тревогу43. Я думаю, что исследования когнитивных аспектов тревоги и многоуровневые исследования обычных людей, оказавшихся в ситуации кризиса, помогают нам понять, как много граней имеет феномен тревоги.

ТРЕВОГА И ТЕОРИЯ ОБУЧЕНИЯ В этом разделе речь пойдет в основном о работах О. Хобарта Маурера, по скольку концепции, которые он развивал и менял, отражают целый ряд раз личных направлений психологии. Вначале Маурер придерживался чисто бихе виористских взглядов и создал лучшую для своего времени теорию тревоги, построенную на концепции стимул реакция (на него до сих пор ссылается Ай зенк, явно не подозревающий о том, как сильно изменились представления Ма урера в последние годы). Позже Маурер перешел к теории обучения, именно к этой области, как считают многие психологи, относятся самые ценные его ра Тревога с точки зрения психологии 103 боты. Изучая то, как и почему крысы усваивают отклоняющееся поведение, Маурер перешел от теории обучения к вопросам клинической психологии. Клиническая психология пробудила его интерес к проблеме времени, симво лов и этики. Занимаясь последней проблемой, Маурер написал ряд работ, по священных вопросам вины и ответственности, а также их значению в психоте рапии. Можно понять, что такие метаморфозы даются ученым нелегко. Вот почему работы Маурера представляют для нас особый интерес. Можно описать профессиональный путь Маурера несколько иначе: первая ста дия — бихевиоризм, вторая — теория обучения и проблема тревоги, третья — чувство вины и его значение в психологии. Изменение сферы его интересов отражает подход к проблеме тревоги в нашей стране, который постепенно ста новился все более разносторонним. В данном разделе мы будем рассматривать работы Маурера, преимущественно относящиеся ко второму периоду. Интересующие нас представления Маурера о тревоге основываются на его те ории обучения. Принято считать, что теория обучения является как бы мостом, связывающим психоанализ с экспериментальной и академической психологи ей. Если это так, то концепция тревоги, базирующаяся на теории обучения, должна обладать достаточно высокой ценностью. В ранний период своей карьеры Маурер (тогда придерживавшийся бихевиори стских представлений) определил тревогу как “психологическую проблему, которая решается с помощью привычного поведения, называемого симпто мом”44. В его первой статье тревога называлась “болевой реакцией условно рефлекторного типа”45. Другими словами, организм воспринимает сигнал опасности (стимул), и за этим следует условно рефлекторная реакция, сопро вождающая ожидание опасности, — напряжение, неприятные телесные ощу щения и боль. Такая реакция и называется тревогой. Любое поведение, снижа ющее интенсивность этого состояния, воспринимается как поощрение, поэтому такое поведение по закону целесообразности “запечатлевается”, то есть усваивается с помощью обучения. Из этой теории следуют два важных вывода. Во первых, тревога является одним из важнейших мотивов обучения. И, во вторых, процесс возникновения симптома можно описать в рамках тео рии обучения: человек обучается симптоматическому поведению, потому что оно снижает тревогу. После этого Маурер приступил к экспериментам с крысами и морскими свин ками, чтобы проверить свою гипотезу о том, что снижение уровня тревоги вос принимается как поощрение и прямо связано с обучением46. В настоящее вре мя в психологии обучения эта гипотеза пользуется всеобщим признанием47. Она имеет практическое применение: с ее помощью можно не только понять, какую огромную роль играет тревога как мотив обучения, но и разработать методы конструктивной работы с тревогой в школе48.

104 Смысл тревоги Ранние представления Маурера о тревоге отличаются двумя особенностями. Во первых, он не различал тревогу и страх. В своей первой статье Маурер ис пользовал эти термины как синонимы, во второй называл тревогой состояние животного, которое ожидает удара током, — а это состояние было бы точнее называть страхом49. Во вторых, сигнал опасности, запускающий тревогу, свя зан с физической болью или дискомфортом. Очевидно, что в период работы над своими статьями Маурер пытался рассматривать тревогу на физиологичес ком уровне50. Но исследования теории обучения заставили Маурера радикально изменить свои представления о тревоге. Изменения последовали за попыткой найти от вет на следующий вопрос: почему люди в процессе обучения усваивают неин тегративное (“невротическое”, несущее в себе наказание) поведение? Иссле дуя животных, Маурер пришел к выводу, что крысы обучаются “невротическому” или “антисоциальному” поведению, потому что они не в со стоянии представить себе награды и наказания, которые ждут их в будущем, а обращают внимание лишь на мгновенные последствия своего поведения51. Размышляя над данными своих многочисленных исследований, Маурер делает интересный вывод о том, что сущностью интегративного поведения является способность внести в психологическую ситуацию будущее. Люди обладают способностью к интегративному обучению, чем радикально отличаются от жи вотных, поскольку человек вносит в процесс обучения “детерминанту време ни”: он способен оценить отдаленные последствия своего поведения и срав нить их с сиюминутными. Это обстоятельство делает поведение человека более гибким и свободным, в результате возникает также и ответственность. Маурер ссылается на выводы Гольдштейна, отмечавшего, что пациентам с по вреждением коры головного мозга свойственна одна наиболее характерная черта — потеря способности “выходить за рамки непосредственного (сиюми нутного) переживания”, абстрагироваться, использовать элемент “возможно го”. Поведение таких пациентов становилось стереотипным и теряло гибкость. Поскольку именно кора головного мозга отличает человека от животного (с неврологической точки зрения), можно утверждать, что эти пациенты утрачи вают возможности, которые свойственны только человеку. Возможность выходить за рамки настоящего момента и учитывать отдаленные последствия поведения основывается на некоторых качествах, которые, по словам Маурера, “очень резко выделяют” человека из мира всех живых су ществ. Во первых, это мышление или способность пользоваться символами. Мы общаемся с помощью символов. Думая, мы используем “эмоционально за ряженные” символы и свои реакции на них. Другой особенностью человека является социальное, историческое развитие. Оценивая отдаленные послед Тревога с точки зрения психологии 105 ствия своего поведения, мы совершаем социальное действие, поскольку учиты ваем не только собственные ценности, но и ценности окружающих людей (если только возможно отличить первые от вторых). Маурер подчеркивает исторический аспект человеческой природы. Он утвер ждает, что человек — это существо, которое “удерживает время”52. Он пишет: “Способность вносить прошлое в настоящее, делать прошлое частью всех причинно следственных связей, на основе которых живой организм действует или реагирует, — это суть человеческого “ума” и суть “личности”53. Клинические психологи, как правило, не сомневались в значимости личного прошлого для человека (например, в том, что в жизни взрослого человека мо гут воплощаться переживания его детства). Но Маурер предложил психоло гам практикам нечто новое, обратив внимание на способность человека “удер живать время”. Другими словами, человек оценивает свое поведение с помощью символов, которые развивались на протяжении нескольких столетий в контексте его культуры, так что невозможно понять человека вне истории. Этот вывод привлек интерес Маурера к истории в целом, в частности, он захо тел изучать этику и религию, которые представляли собой историческую по пытку человека преодолеть сиюминутные последствия поведения с помощью универсальных ценностей, рассчитанных на долгое время. Разрабатывая концепцию интегративного обучения, Маурер настаивает на разделении двух понятий: интегративное и приспособительное, и это разде ление очень ценно. Любое поведение, которое усваивается в процессе обуче ния, является в каком то смысле приспособительным. То же самое можно ска зать и про неврозы или про защитные механизмы, которые помогают приспосабливаться к сложным ситуациям. “Невротичные” крысы в экспери ментах Маурера перестали принимать пищу, а “антисоциальные” крысы набра сывались на пищу, несмотря на последующее наказание. И те, и другие “при спосабливались” к трудной ситуации. Но неврозы и механизмы защиты, подобные тем, что проявлялись в поведении подопытных крыс, не являются интегративными, то есть не готовят человека к обучению в будущем. Невро зы и защитное поведение не создают условий для последующего конструктив ного развития личности54. Все это позволяет глубже понять феномен тревоги. Теперь проблема невроти ческой тревоги помещена в культурный и исторический контекст, где осо бую роль играют ответственность человека и этическое измерение его жиз ни. Такой подход радикальным образом отличается от первоначальных 106 Смысл тревоги представлений Маурера, когда тревога рассматривалась как реакция орга низма на угрозу физической боли или неприятных ощущений. Согласно но вым представлениям Маурера “предварительным условием тревоги является социальная дилемма [примером которой может служить амбивалентное отно шение ребенка к своим родителям]”55. По мнению Маурера, если животные во обще способны испытывать невротическую тревогу, то только в искусственной среде (“экспериментальный невроз”), где они в какой то мере становятся до машними, подвергаясь “социализации”. Лишь благодаря своим взаимоотноше ниям с исследователями животные становятся чем то большим, чем “просто” животными. Утверждая это, Маурер ни в коей мере не хочет зачеркнуть цен ность экспериментов на животных или лабораторных исследований челове ческого поведения. Он просто помещает рассматриваемый метод на свое место в общей картине, и это совпадает с моими представлениями. Исследуя невро тическую тревогу, мы открываем, что суть проблемы лежит именно в тех каче ствах человека, которые отличают его от животных. Если ограничить себя ис следованием лишь тех форм поведения, которые свойственны и животным, если изучать лишь отдельные компоненты поведения, искусственно изолиро ванные в лабораторных условиях, если, наконец, изучать лишь чисто биологи ческие и физиологические импульсы и потребности человека, — вряд ли мож но приблизиться к пониманию смысла человеческой тревоги. Рассмотрим теперь самые последние представления Маурера о тревоге. По его мнению, “социальная дилемма” начинает играть роль во взаимоотношениях ребенка со своими родителями с самого раннего детства. Ребенок не способен просто убежать от тревоги, которую несут в себе эти взаимоотношения (по добно животному, убегающему от опасности), потому что тревожный ребенок одновременно и зависим от своих родителей, и боится их. Маурер соглашается с теорией психоанализа в том, что вытеснение появляется в связи с реальны ми страхами. Обычно это страх наказания и страх того, что родители лишат ребенка своей любви. Маурер целиком разделяет представления Фрейда о ме ханизме происхождения тревоги: реальный страх ! вытеснение этого страха ! невротическая тревога ! формирование симптома для разрешения этой тревоги. Но механизм какого либо феномена и его смысл — две разные вещи. Маурер заявляет, что Фрейду “не удалось полностью понять сущность самого феномена тревоги”56, поскольку он пытался объяснить тревогу с помощью ин стинктов и не понимал значения социального контекста для личности. По мере взросления нормального человека социальная ответственность становит ся (или должна стать) позитивной и конструктивной целью. По мнению Мау рера, конфликты, порождающие тревогу, как правило, относятся к этической сфере, — что хорошо понимал Кьеркегор, но не Фрейд. “Этические достижения прошлых поколений, — пишет Маурер, — как бы встроены в сознание людей нашего времени, и это не какие то темные, злые и архаичные демоны прошло Тревога с точки зрения психологии 107 го, но силы, бросающие человеку вызов и ведущие его к раскрытию своего Я и к гармоничной целостности жизни”57. Источниками конфликтов становятся со циальный страх и вина. Человек боится социального наказания, лишения люб ви со стороны значимых других. Именно этот страх и связанная с ним вина подвергаются вытеснению. Будучи вытесненными, они превращаются в невро тическую тревогу. Тревога, утверждает Маурер, не является следствием “слишком сурового отно шения к своим желаниям или неудовлетворенности, но следствием безответ ственности, вины, незрелости”. Она возникает из за “отвергнутых моральных стремлений”58 или, если пользоваться фрейдистской терминологией, вслед ствие “вытеснения Супер Эго”. Такие представления прямо противоположны представлениям Фрейда. Из них можно сделать выводы, имеющие прямое от ношение к работе с тревогой в психотерапевтической практике. По мнению Маурера, стремление многих психоаналитиков растворить и “разанализиро вать” Супер Эго (и связанные с ним чувства ответственности и вины) слишком часто приводят к “глубокому нарциссическому спаду”, не способствуют росту и зрелости, социальной адекватности и счастью, чего можно было бы ожидать от настоящей терапии”59. Маурер приходит к важному выводу: тревога играет конструктивную и пози тивную роль в развитии человека. Он пишет: “В наши дни как среди профессиональных психологов, так и среди непрофессионалов существует мнение, что тревога есть нечто нега тивное, разрушительное и “патологическое”, что с нею надо бороть ся и, если это возможно, ее устранять... Но, как мы убедились, трево га не является причиной дезорганизации личности, скорее она становится следствием или выражением такого состояния. Элемент дезорганизации появляется в том случае, когда происходит диссоци ация или вытеснение, и тревога представляет собой не только по пытку вернуть вытесненное содержание, но и стремление всей лич ности к восстановлению единства, гармонии, целостности, здоровья”60. И дальше: “На основании моего профессионального и личного опыта я берусь утверждать, что в процессе психотерапии следует относиться к тре воге как к дружественной и полезной силе;

при таком обращении тревога в конце концов снова становится обыкновенной виной и мо ральным страхом, к которым можно реалистично приспособиться, после чего начинается новый процесс обучения”61.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.