WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

выпуск 89 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма Rollo May The Meaning of Anxiety Published by Pocket Books New York Ролло Мэй Смысл тревоги Перевод с английского М.И.

Завалова и А.И. Сибуриной Москва Независимая фирма «Класс» 2001 УДК 159.9 ББК 88 М 97 Мэй Р. М 97 Смысл тревоги / Перев. с англ. М.И. Завалова и А.И. Сибуриной. М.: Независимая фирма “Класс”, 2001. — 384 с. — (Библиотека психологии и психотерапии, вып. 89).

ISBN 5—8635—034—0 (РФ) Пытаемся ли мы разобраться в психологических причинах кризисов в политике, экономике, предпринимательстве, профес сиональных или домашних неурядицах, хотим ли углубиться в сущность современного изобразительного искусства, поэзии, философии, религии — везде мы сталкиваемся с проблемой тревоги. Тревога вездесуща. Это вызов, который бросает нам жизнь. В книге выдающегося американского психотерапевта Ролло Мэя феномен тревоги рассматривается с разных пози ций — с исторической, философской, теоретической и клинической точек зрения. Но главной его целью стало размышление о том, что значит тревога в жизни человека и как можно ее конструктивно использовать. Книга ориентирована не только на читателя специалиста. Она доступна студенту, ученому, занимающемуся общественными науками, или обычному читателю, который хочет разобраться в психологических проблемах современного человека. Факти чески, эта книга обращена к читателю, который сам ощущает напряженность и тревожность нашей жизни и спрашивает себя, что это значит, откуда берется тревога и что с ней делать.

Главный редактор и издатель серии Л.М. Кроль Научный консультант серии Е.Л. Михайлова ISBN 0—671—82302—7 (USA) ISBN 5—8635—034—0 (РФ) © 1950 The Roland Press Company © 1977 Rollo May © 2001 Независимая фирма “Класс”, издание, оформление © 2001 М.И. Завалов, А.И. Сибурина, перевод на русский язык © 2001 А.П. Ермолаев, обложка Исключительное право публикации на русском языке принадлежит издательству “Независимая фирма “Класс”. Выпуск произведения или его фрагментов без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

www.kroll.igisp.ru “ ” ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ Эта книга — плод многолетних исследований и размышлений, касающихся одной из самых острых проблем нашего времени. Практический опыт убеждает психоло гов и психиатров в том, что центральным вопросом психотерапии является вопрос о природе тревоги. Понимание этой проблемы приближает нас к пониманию про цессов интеграции и дезинтеграции личности. Если бы тревога была просто патологическим феноменом, этот вопрос интересовал бы лишь специалистов, работающих с людьми, а подобная книга могла бы привлечь лишь профессионалов. Но мы все больше понимаем, что живем в “эпоху тревоги”. Пытаемся ли мы разобраться в психологических причинах кризисов в политике, экономике, предпринимательстве, в причинах профессиональных или домашних неурядиц, хотим ли углубиться в сущность современного изобразительного искус ства, поэзии, философии, религии — везде мы сталкиваемся с проблемой тревоги. Стресс и напряжение, которыми наполнена повседневная жизнь современного че ловека, настолько велики, что почти все мы так или иначе ищем ответ на вопрос: что нам делать с чувством тревоги? На протяжении последних ста лет психологи, философы, историки и другие иссле дователи человеческой природы уделяют все больше и больше внимания проблеме тревоги. О том, почему это безымянное и бесформенное беспокойство, преследую щее современного человека, привлекало их интерес, мы поговорим чуть позже. Но, насколько я знаю, только двум мыслителям удалось представить объективное опи сание тревоги и указать конструктивные методы обращения с ней. Я имею в виду две статьи, одна из которых написана Кьеркегором, другая — Фрейдом. В настоящем исследовании представлены различные теории тревоги, принадлежа щие разным областям знаний. Мы попытаемся найти точки соприкосновения раз личных концепций, чтобы создать какую то общую основу для углубления нашего понимания. Если в результате синтеза разных теорий удастся создать более цель ную и систематическую картину феномена тревоги, основная цель данной книги будет достигнута.

Смысл тревоги Конечно, тревога не представляет собой чисто абстрактную концепциею, как пла вание не является теоретическим вопросом для человека, чья лодка перевернулась вдали от берега. Размышления о тревоге, не имеющие отношения к человеческим проблемам, не стоят того, чтобы о них писать или читать. Поэтому теоретический синтез дополняет описания конкретных случаев, с помощью которых можно по нять, какие конкретные факты подкрепляют мои представления о смысле тревоги и ее роли в существовании человека. Я сознательно ограничил сферу этого исследования, представив мысли и на блюдения людей, которые по всем своим важнейшим характеристикам являются нашими современниками (даже из них я выбрал наиболее значимые фигуры). Эти люди — представители западной цивилизации, как мы ее сегодня понимаем: среди них философы, например, Кьеркегор, психотерапевты, в частности, Фрейд, писате ли, поэты, ученые, исследовавшие экономику или историю нашего общества, и дру гие мыслители, которые внесли свой вклад в понимание проблемы человека. Вре менные и пространственные ограничения позволят нам лучше сконцентрироваться, но я вовсе не стремился показать, что тревога — это проб лема исключительно нашего времени или только западной культуры. Надеюсь, моя книга вызовет желание исследовать другие области, которые остались за ее рамками. Поскольку в наши дни тема тревоги привлекает к себе огромное внимание, я писал эту книгу, ориентируясь не только на читателя специалиста. Она доступна студен ту, ученому, занимающемуся общественными науками, или обычному читателю, ко торый хочет разобраться в психологических проблемах современного человека. Фактически, эта книга обращена к читателю, который сам ощущает напряженность и тревожность нашей жизни и спрашивает себя, что это значит, откуда берется тревога и что с ней делать. Читатель, стремящийся получить общее представление о различных направлениях психотерапии, может использовать эту книгу как удобный учебник: в ней пред ставлены взгляды нескольких ведущих представителей этой области. Отношение разных школ психотерапии к проблеме тревоги ярко высвечивает особенности каждой из них. Работая над книгой, я мог оттачивать и расширять свои представления о тревоге, поскольку беседовал об этой проблеме со многими коллегами и друзьями — их так много, что нет смысла перечислять все имена. Но я хочу выразить особую призна тельность О.Г. Мауреру, Курту Гольдштейну, Полу Тиллиху и Эстер Ллойд Джонс, которые читали мою рукопись по мере ее создания и затем обсуждали со мной проблему тревоги, каждый с позиций своего направления. Эти беседы сильно по влияли на мои представления. Кроме того, прямо и косвенно мне помогал Эрих Предисловие Фромм и его коллеги по Институту психиатрии, психоанализа и психологии Элен сона Уайта. И еще мне хочется выразить благодарность психиатрам и социальным работникам той организации, в которой проводились интервью с незамужними ма терями. Эти специалисты помогли мне глубже понять описанные мною случаи, но по очевидным причинам я не могу назвать их имена. Ролло Мэй Нью Йорк февраль 1950 года Смысл тревоги ПРЕДИСЛОВИЕ К ДОПОЛНЕННОМУ ИЗДАНИЮ Первое издание этой книги вышло в 1950 году, с тех пор было проведено множе ство исследований феномена тревоги, который привлекает к себе все большее вни мание. До 1950 года на эту тему были написаны всего лишь две книги, но за последнюю четверть века появилось множество новых публикаций. Подобным об разом, до 1950 года этому вопросу было посвящено всего полдюжины статей, а к настоящему времени можно насчитать до шести тысяч публикаций и диссертаций, касающихся тревоги и связанных с ней вопросов. Феномен тревоги обсуждается уже не только в кабинетах специалистов, но и на публике. Я рад тому, что первое издание “Смысла тревоги” также способствовало росту интереса к этой проблеме. Но, несмотря на то, что многие люди ревностно занимаются этим вопросом, я не вижу ни одного исследователя, который разрешил бы загадку тревоги. Наши по знания возросли, но мы до сих пор не знаем, что нам делать с нашей тревогой. Хотя в целом теоретические представления о нормальной тревоге, описанные в первом издании, не вызывают возражений, из этой теории еще не сделаны практи ческие выводы. Мы все еще склонны полагать, что “психически здоровый человек может жить без тревоги”. Мы не понимаем, что иллюзорный идеал жизни, из кото рой исключена тревога, представляет собой искаженное восприятие реальности, и это особенно очевидно в наше время на фоне таких явлений, как ядерная энергия и водородная бомба. Тревога имеет смысл. Хотя она может разрушать жизнь человека, тревогу можно использовать конструктивно. Сам факт, что мы выжили, означает, что когда то дав но наши предки не побоялись пойти навстречу своей тревоге. Первобытные люди, как сказали бы и Фрейд, и Адлер, испытывали тревогу в те моменты, когда их жиз ни угрожали зубы или когти диких зверей. Тревога сыграла решающую роль в жиз ни человека, научив наших предшественников думать, а также пользоваться симво лами и орудиями для защиты от врагов. Но и современному человеку по прежнему кажется, что опасность исходит от зу бов и когтей наших физических врагов, тогда как причины тревоги лежат в сфере психологии и духовности — в широком смысле этого слова, поскольку тревога свя зана с ощущением бессмысленности. Мы уже боимся не тигров и мастодонтов, мы Предисловие к дополненному изданию боимся потерять самоуважение, боимся отвержения со стороны нашей группы, бо имся проиграть в соревновании с другими людьми. Тревога видоизменилась, но наши переживания по своей сути не отличаются от переживаний наших предков. Тревога — важнейший элемент существования человека. Так, например, я испы тываю тревогу перед каждой лекцией, хотя уже сотни раз выступал перед аудито рией. Однажды, устав от этого напряжения, которое казалось мне чем то излиш ним, я приложил все свои силы, чтобы избавиться от подобного состояния. И действительно, в этот вечер, начиная лекцию, я был совершенно спокоен и свобо ден от обычного напряжения. Но выступление мое оказалось неудачным. Ему не доставало напряжения, ощущения риска, того чувства, какое испытывает лошадь перед скачками, — то есть всего того, в чем проявляется нормальная тревога.

Встреча с тревогой может (обратите внимание на слово может, это не происходит автоматически) освободить нас от скуки, может обострить наше восприятие, она создает то напряжение, на котором основано сохранение человеческого существо вания. Если есть тревога, значит, человек живет. Как и лихорадка, тревога свиде тельствует о том, что внутри человека идет борьба. Пока эта борьба продолжается, еще не поздно найти конструктивное решение проблемы. Когда тревога кончается, это означает, что битва завершилась, и за ней может последовать депрессия. Вот почему Кьеркегор называл тревогу нашим “лучшим учителем”. По его мнению, тревога возникает тогда, когда перед человеком раскрываются новые возможности. Это указывает на одну тему, которая пока еще остается недостаточно исследован ной, — на взаимосвязь тревоги с творчеством, оригинальностью и сообразительно стью. Мы немного затронем эту тему в третьей части книги. Я полагаю, нам нужна ясная теория тревоги, которая бы включала в себя не только нормальную и невротическую тревогу, но и отражение тревоги в литературе, ис кусстве и философии. Такая теория должна быть в высшей степени отвлеченной. Полагаю, она должна основываться на таком определении: тревога есть пережива ние Бытия, утверждающего себя на фоне Небытия. К сфере небытия относится все то, что ограничивает или разрушает бытие, например, агрессия, утомление, скука и, конечно, смерть. Я переработал эту книгу в надежде, что ее публикация поможет создать подобную теорию тревоги. Я рад выразить мою признательность аспирантам и коллегам, которые вынудили меня переработать данную книгу. Выполняя эту задачу, я получил гораздо больше, чем ожидал. Я особенно благодарен моему сотруднику доктору Джоанн Купер, ко торая помогла мне найти необходимую литературу и в процессе работы над кни гой высказывала свои глубокие замечания. Ролло Мэй Тибурон, Калифорния июнь 1977 года Я понял, что все вещи, которых я боялся и которые боя лись меня, являются добрыми или злыми лишь в той мере, в какой они воздействуют на мой разум. Спиноза. “Трактат об усовершенствовании разума” Я бы сказал, что познание тревоги — это приключение, которое должен испытать всякий человек, чтобы не по гибнуть — либо от того, что он не знает тревоги, либо от того, что тревога его поглотит. Поэтому тот, кто научился тревожиться надлежащим образом, научился самому глав ному. Кьеркегор. “Понятие тревоги” Без сомнения, проблема тревоги является узловой точкой многих важнейших вопросов;

разрешение загадки трево ги прольет поток света на всю психическую жизнь чело века. Фрейд. “Введение в психоанализ. Лекции” Часть первая ПОПЫТКИ ПОНЯТЬ ТРЕВОГУ Глава первая ТРЕВОГА И ДВАДЦАТЫЙ ВЕК Но есть эпохи, когда целое поколение оказывается между двумя эпо хами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность!* Герман Гессе. “Степной волк” Каждый современный человек, если только он внимательно относится к своей жизни, знает — как на своем личном опыте, так и из наблюдений над жизнью окружающих, — что в наше время феномен тревоги охватывает все стороны жизни. С 1945 года, с момента изобретения атомной бомбы, проблема тревоги вышла из подполья. Люди осознали свою тревогу, которая связана не только с опасными ситуациями (например, с неконтролируемым применением ядерного оружия или с политическими и экономическими катаклизмами), но и с менее явными, глубинными источниками тревоги внутри нас самих. К последним относятся внутреннее смятение, отчуждение, потеря направления, неуверен ность человека, сталкивающегося с противоречивыми ценностями или стан дартами поведения. Поэтому нет ни малейшей нужды “доказывать” тот оче видный факт, что в наши дни тревога пронизывает все сферы жизни человека. Поскольку в современном обществе люди более или менее признают суще ствование скрытых источников тревоги, в этой вводной главе мы постараемся показать, как тревога вышла на поверхность, как она стала явной проблемой во многих самых разных областях современной культуры. Создается впечатле * Перевод С. Апта.

Смысл тревоги ние, что к середине двадцатого века тема тревоги заняла центральное место в таких разных областях, как наука и поэзия, религия и политика. За двадцать тридцать лет до этого общество еще жило как бы в другой эпохе, которую мож но назвать “эпохой скрытой тревоги”, — я надеюсь продемонстрировать это ниже, — а с середины века началась, по словам Одена и Камю, “эпоха явной тревоги”. И с этим феноменом уже нельзя не считаться: тревога из скрытой стала явной, то, что раньше приписывали “настроению”, превратилось в на сущный вопрос, который необходимо определить и прояснить во что бы то ни стало. И это относится не только к пониманию эмоциональных и поведенческих рас стройств или к их терапии, где тревога стала, выражаясь языком Фрейда, “уз ловой проблемой”. Тема тревоги является центральной и во многих других, са мых разных областях — в литературе, социологии, политике и экономике, педагогике, религии и философии. Я хочу проиллюстрировать это примерами;

начну с самых общих, а затем перейду к более конкретным областям знаний, где тревога рассматривается как научная проблема.

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА Если мы попытаемся исследовать тему тревоги в американской литературе, на пример, двадцатых или тридцатых годов, то встретимся скорее с симптомами тревоги, чем с явной тревогой. Хотя в этот период было создано не слишком много изображений явной, выступающей на первый план тревоги, исследова тель найдет в художественной литературе тех лет много признаков скрытой тревоги. Вспомним то явное ощущение одиночества, настроение непрерывно го поиска — отчаянного и навязчивого, но всегда обреченного на неудачу, — в книгах Томаса Вульфа. Читая страницы с описаниями тревоги, можно обра тить внимание на одну вещь: часто эта тревога вращается вокруг одной темы, символически выраженной в названии книги Вульфа — “Ты уже не вернешься домой”. Невротическая тревога рождается из за того, что герои Вульфа неспо собны принять психологический смысл невозможности снова вернуться домой, то есть принять свою психологическую автономию. Образы из романов Вульфа (поскольку писатели в символической форме выражают, и часто необыкновен но точно, бессознательные представления и конфликты своей культуры), по видимому, свидетельствуют о том, что многие люди двадцатых тридцатых го дов начали понимать: невозможно снова вернуться домой;

более того, невозможно в поисках безопасности опереться на экономические, социальные и этические реалии прошлого. Благодаря этому открытию тревога вышла на Тревога и двадцатый век поверхность сознания, стала, наряду с чувством “бездомности”, явной пробле мой. Тема дома и матери, связанная с тревогой, будет встречаться нам снова и снова, обретая конкретность по мере нашего углубления в феномен тревоги. В пятидесятых годах тревога стала уже явной темой литературы. Одна из поэм У.Х. Одена носит название “Эпоха тревоги”1. Поэт считал, что эти слова наибо лее точно представляют картину его времени. Хотя фоном для внутренних переживаний четырех главных героев поэмы служит война, — где “необходи мость похожа на ужас, а свобода — на скуку”2, — Оден со всей определенно стью показывает, что истоки тревоги его героев, как и других людей того вре мени, лежат на более глубоком уровне, чем внешнее событие, война. Четыре героя поэмы, отличающиеся друг от друга по своему темпераменту и проис хождению, имеют некоторые общие черты, характеризующие наше время: им свойственно одиночество, жизнь лишена для них ценности, они ощущают свою неспособность любить или быть любимым, — хотя все они желают любви, стремятся к ней и все на время освобождаются от чувства одиночества под действием алкоголя. Источник тревоги следует искать в современной культу ре, в частности, как считает Оден, в том, что современный мир, в котором обо жествляются коммерческие и технические ценности, требует от человека кон формизма: Мы движемся по воле колеса;

Одно движение всем управляет: подъем и спад зарплат и цен...3....Дурацкий мир, Где поклоняются техническим новинкам, Мы говорим и говорим друг с другом, Но мы одиноки. Живые, одинокие. Чьи мы? Как перекати поле, без корней4. И все четыре героя думают о том, что их тоже затянет в себя бессмысленная механика этого мира:...Мы знаем страх того, Что мы не знаем. Сумерки приносят Неясный ужас. Торговать полезным Товаром в сельской лавке... Учить прилежных девушек Наукам в школе? Уж поздно. Когда же нас попросят? Или просто Мы не нужны совсем? Смысл тревоги Эти люди утратили способность воспринимать себя самих как нечто ценное, они не верят в свою неповторимость. Одновременно герои поэмы, символизи рующие всех нас, потеряли веру в других и утратили способность общаться в подлинном смысле этого слова6. Альберт Камю назвал наше время “веком страха”, сравнивая его с семнадца тым веком, веком математики, с восемнадцатым — веком физики, и с девятнад цатым — веком биологии. Камю понимал: в этом сравнении потеряна логика, поскольку страх нельзя отнести к наукам. Он говорил: “Но все таки это связа но с наукой, поскольку именно научные достижения привели к тому, что на ука отрицает саму себя, а сверхразвитая техника грозит уничтожить земной шар. Более того, хотя страх нельзя назвать наукой, его можно с определенно стью назвать техникой”7. Наше время нередко называют “веком психологии”. Какая связь существует между страхом и психологией? Не страх ли заставляет людей исследовать свою внутреннюю жизнь? Мы будем размышлять над этими вопросами на протяжении всей книги. Другим писателем, который оставил нам яркое изображение тревоги, был Франц Кафка. Всплеск интереса к его творчеству в сороковых пятидесятых го дах двадцатого века говорит об изменении характера общества в это время. Тот факт, что все больше людей, читая Кафку, находили в нем что то важное, примечателен: значит, Кафка выразил переживания многих людей того време ни. Главный герой романа “Замок” посвятил свою жизнь героической и безна дежной попытке поговорить с хозяевами замка, управляющими всей жизнью деревни. Они могли бы указать герою его место и придать какой то смысл его существованию. Антигероем Кафки движут “самые первичные жизненные по требности, желание укорениться, обрести дом, найти свое дело в жизни, стать одним из местных жителей”8. Но хозяева замка остаются непостижимыми и недосягаемыми, и жизнь героя Кафки теряет свое направление и свою целост ность, герой остается одиноким среди окружающих. Можно бесконечно раз мышлять о том, что символизирует замок, но очевидно: его хозяева олицетво ряют собой власть бюрократизма, настолько сильную, что она подавляет и личную автономию, и подлинные межличностные взаимоотношения. Мы смело можем утверждать, что Кафка писал о буржуазной культуре конца девятнадца того — начала двадцатого века, когда техническая эффективность была возве дена на пьедестал, а человеческие ценности растоптаны. Герман Гессе, который в меньшей мере, чем Кафка, пользовался литературными символами, с большей прямотой говорил об источниках тревоги современного человека. Травматические социальные изменения осознали сначала в Европе, а уже потом в Америке;

поэтому (хотя “Степной волк” был написан в 1927 году) книги Гессе в большей мере касаются проблем, вставших перед жителями Соеди ненных Штатов в сороковых годах. Жизнь главного героя книги, Галлера, явля ется притчей о человеке нашего времени9. По мнению Гессе, одиночество и тре Тревога и двадцатый век вога Галлера (и его современников) объясняются тем, что в буржуазной куль туре конца девятнадцатого — начала двадцатого века слишком большой пере вес получили технические и рациональные ценности, а динамические ирра циональные компоненты переживаний были подавлены. Галлер пытается выйти из своей отчужденности и одиночества, отпустив на свободу свои чувственные и иррациональные желания, которые он раньше сдерживал (эта сторона его жизни и есть “волк”). Но это приносит лишь временное облегчение. И Гессе не предлагает современному западному человеку путей освобождения от тревоги, поскольку считает, что в настоящее время “целое поколение оказывается между двумя эпохами”. Другими словами, буржуазные стандарты поведения и меры контроля вышли из строя, но еще нет новых стандартов, которыми можно было бы заменить старые. Гессе видит в записках Галлера “документ эпохи, ибо ду шевная болезнь Галлера — это мне теперь ясно — не выверты какого то оди ночки, а болезнь самой эпохи, невроз того поколения, к которому принадлежит Галлер. И похоже, что неврозом этим охвачены не только слабые и неполно ценные индивидуумы, отнюдь нет, а как раз сильные, наиболее умные и ода ренные”10.

СОЦИАЛЬНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В области социальных исследований тревога также оказывается на переднем плане. Супруги Линд дважды изучали жителей американского городка Мидлтау на — в двадцатых и тридцатых годах нашего века11. Сравнение этих двух иссле дований показывает, как ощущение тревоги становится в Америке открытой со циологической проблемой. Первое исследование проводилось в двадцатых го дах, и в то время осознанная тревога еще не беспокоила жителей Мидлтауна. Эта тема вообще не отмечена в указателе к объемистому труду Линдов. Но пси холог, читающий работу Линдов, может увидеть в поведении жителей Мидлтау на проявления скрытой тревоги. Например, они одержимы работой (“предпри ниматели и рабочие трудятся лихорадочно”, стремясь заработать как можно больше денег12, охвачены стремлением соответствовать социальным нормам общества, проявляют стадный инстинкт (желая, например, во что бы то ни стало вступить в определенный клуб) и лихорадочно заполняют деятельностью свое свободное время (например, посвящая его автомобилю), даже если эти занятия достаточно бессмысленны. По воскресеньям многие люди садились в свои ма шины, проезжали пятьдесят миль, а затем возвращались домой. Приходят на ум страницы Паскаля, содержащие описание симптомов скрытой тревоги: ненасыт ное стремление человека отвлечься, убежать от томления, чтобы беспокойство растворилось в бурной деятельности. Лишь один житель Мидлтауна (охарак Смысл тревоги теризованный Линдами в первом томе как “проницательный” наблюдатель) гля дел глубже, чем другие горожане, и ощущал, что за таким поведением скрыва ется некий страх. Он говорит: “Эти люди чего то боятся;

что же это с ними про исходит?”13 Но повторное изучение того же общества в тридцатых годах дает совсем иную картину. У людей появилась осознанная тревога. “Всех жителей Мидлтауна объединяет одна общая черта, — замечают Линды, — неуверенность перед ли цом сложного современного мира”14. Конечно, появился внешний повод для тревоги — экономическая депрессия. Но было бы ошибкой полагать, что при чиной тревоги явилась экономическая нестабильность. Линды верно отмеча ют: растерянность жителей Мидлтауна связана с ролевой неопределенностью каждого человека. В их отчете написано: “Жители Мидлтауна запутались в противоречивых моделях поведения, ни одну из которых нельзя ни категори чески отвергнуть, ни безусловно одобрить, так что все время остается неопре деленность. Или же, когда группа явно санкционирует определенную роль, че ловек оказывается под давлением культурных норм, которым он не в состоянии соответствовать”15. Этот хаос противоречивых моделей поведения выражает социальные измене ния, происходившие в то время во многих сферах общественной жизни;

эти изменения, о которых подробнее будет сказано ниже, тесно связаны с трево гой, охватившей современный мир16. Поскольку, отмечают Линды, “большин ство людей не в состоянии вынести изменения, когда они происходят одновре менно во всех сферах жизни”17, и экономика, и социальная идеология в Мидлтауне стали более жесткими и консервативными. Этот зловещий симп том и выражает тревогу, и работает как механизм защиты от тревоги. Намеча ется связь между тревогой и тоталитарной политикой. Этот вопрос мы подроб нее рассмотрим в других разделах книги. Роберт Лифтон, которого можно назвать социальным психиатром, оставил нам много ценных замечаний, помогающих понять процесс “промывания мозгов”18, волновавший людей всего мира с пятидесятых годов. Я не буду подробно рас сказывать об интересном труде Лифтона, но приведу лишь одну цитату, прямо связанную с нашим основным предметом размышлений: “Джон С. Данн, выдающийся католический богослов, говорит, что в наши дни появилась новая религия, которую можно назвать словом “путешествие”. Вот как Данн описывает этот процесс: “Мы можем встать на точку зрения человека иной культуры, другого образа жизни, другой религии... А затем наступает момент, когда мы долж ны совершить столь же важный шаг в противоположном направле нии, который можно назвать “возвращением”: обогащенные новым Тревога и двадцатый век опытом, мы возвращаемся к нашей собственной культуре, к нашему образу жизни и нашей религии”19. “Но у этого процесса есть и другая, темная сторона. Сама возмож ность совершать подобные “путешествия”, все это бесконечное раз нообразие, превращающее человека в Протея, может порождать тре вогу. Тревога перед неопределенностью и расплывчатостью заставляет человека искать жесткой определенности, и мы видим проявления этого в широком распространении фундаменталистских религиозных сект и во всевозможных тоталитарных духовных дви жениях”20. Упоминание о Протее связано с идеей Лифтона о том, что современный чело век постоянно меняет свою идентичность. Протей, согласно древнегреческой мифологии, мог менять свое обличье, он мог быть “диким вепрем, львом, дра коном, огнем или водным потоком... Он не мог только одного — остановиться на каком то одном обличии, пока его не свяжут или не закуют в цепи”. Жела ние постоянно менять маски, непрерывно изменяться в соответствии с окру жающей средой, не имея понятия о том, “что же на самом деле мое и кто я та кой”21 (как это выразил один “Протей” нашего времени) свидетельствует о головокружительном изменении нашего социального мира. Неважно, радует это или обескураживает, но нельзя отрицать, что такое состояние выражает радикальный переворот, произошедший в обществе. Лифтон говорит о том, что тревога современного человека (например, тревога перед лицом возможной ядерной войны) вызывает оцепенение. Это защитный процесс эмоционального отстранения, когда человек, бессильный что либо предпринять, теряет чувствительность, отбрасывает от себя ощущение угрозы. С помощью помутнения сознания можно одержать над тревогой временную победу. Возможно, за это потом придется расплачиваться;

по крайней мере, так было с узниками, захваченными вместе с судном “Пуэбло”. Один исследо ватель, изучавший этих людей, писал: “Возможно, кратковременная адаптация основывалась на сильном вытеснении и отрицании и неблагоприятные по следствия появятся позже”22 — то есть позже такой человек может совершить самоубийство или у него может возникнуть психотическая депрессия.

ПОЛИТИКА Идеальные взаимоотношения между политикой и тревогой выразил Спиноза, который писал о “свободе от страха”. По его мнению, государство должно “освободить каждого человека от страха, чтобы он мог жить и действовать, Смысл тревоги чувствуя свою защищенность и не причиняя вреда себе и своим ближним”. Но если мы рассмотрим политику в современном мире, то найдем множество при знаков явной или скрытой тревоги. Не будем обсуждать все источники фашиз ма, но обратим внимание лишь на одно явление: фашизм зарождается и наби рает силу в те годы, когда все жители страны испытывают тревогу. Тиллих, свидетель прихода к власти Гитлера в Германии, так описывает ситуацию в Ев ропе в тридцатые годы, когда в Германии зарождался фашизм: “Прежде всего, везде чувствовался страх или, точнее, какая то не определенная тревога. Была утеряна экономическая и политическая стабильность, кроме того, люди не могли найти защиты также и в культуре или в религии. Как будто не на чем было строить: все ос нования оказались разрушенными. Люди все время ожидали какой то катастрофы. Поэтому у всех появилось жадное стремление к на дежности и безопасности. Свобода, которая приносит страх и тревогу, потеряла свою привлекательность;

лучше крепкая надеж ная власть, чем свобода и страх”23. В такие периоды люди цепляются за авторитарную власть, чтобы избавиться от тревоги. В этом смысле тоталитаризм играет в обществе ту же роль, что и невротический симптом, защищающий человека от невыносимой тревоги. Гер берт Мэфьюс, видевший развитие итальянского и испанского фашизма, писал: “Фашизм был подобием тюремной камеры, где человек получает какую то за щищенность, крышу над головой и ежедневное питание”24. Подобную роль, с некоторыми существенными отличиями, играет и коммунистический тоталита ризм. Артур М. Шлезингер заметил: “Коммунизм заполнил “вакуум веры” — пустое место, оставленное потерявшей свое значение официальной религией. Новая идеология давала стремление к цели, которое вылечивает человека от мучительной тревоги и сомнения”25. Как я покажу далее, подобные тоталитар ные режимы не являются следствием исключительно экономических при чин — они продукт духовного, этического и психологического вакуума, воз никшего в Западной Европе после разрушения буржуазных традиций. По словам Мартина Ибона, коммунизм рождается из “отчаянного желания найти направление в хаосе и пустоте”26. В этом хаосе и пустоте царит тревога. Тота литаризм получает силу по той причине, что он, как и симптом, “связывает” тревогу и приносит некоторое облегчение27. Кроме подобных ярких симптомов тревоги в эти годы на социально полити ческую сцену выходят проявления неопределенной тревоги. В то время люди часто повторяли слова Франклина Рузвельта, сказанные им при вступлении в должность президента: “Нам следует страшиться лишь одной вещи — самого страха”. Это свидетельствует о том, что все большее число людей стали пони мать, что такое “страх страха”, — или, точнее, что такое тревога, — перед ли цом социально политических изменений нашей эпохи28.

Тревога и двадцатый век Появление атомной энергии превратило смутную “свободно плавающую” тре вогу в нечто конкретное. Когда впервые были сброшены атомные бомбы, Нор ман Казенс выразил тревогу перед новыми грозными возможностями человека такими страстными словами: “Начало атомной эры принесло не надежду, а скорее страх. Прими тивный страх, страх неведомого, страх перед силой, которую чело век не может обуздать или понять. Такой страх не нов — это класси ческий пример страха перед иррациональной смертью. Но вчера этот страх усилился, вырос. Он вырвался из бессознательного в со знание, наполнил нас первобытным ужасом.... Там, где человек не находит ответа, он встречается со страхом”29. Даже если мы не верим в смерть от пули или атомной бомбы, тревога, прису щая этому зловещему миру, нас все равно не покидает. Историк Арнольд Тойн би полагает, что у нынешнего поколения людей нет серьезных оснований опа саться новой мировой войны, но “холодная война” будет продолжаться еще долго. Это означает, что мы будем жить в состоянии постоянного напряжения и беспокойства. Пребывать в состоянии тревоги в течение жизни одного поко ления и даже дольше — мрачная перспектива. Но картина имеет и свои светлые стороны. Тойнби считает, что напряжение холодной войны можно использовать конструктивно, поскольку оно побуждает нас повышать социально экономический уровень жизни на Западе. Я согласен с Тойнби: наше политическое и социальное выживание зависит как от способ ности переносить тревогу, связанную с пугающей политической ситуацией в мире, так и от способности использовать эту тревогу конструктивно. Тойнби приводит притчу, которая прекрасно описывает конструктивное ис пользование тревоги, и я кратко ее перескажу. Рыбаки, перевозившие живую сельдь из Северного моря, увидели, что рыба в их резервуарах становится вя лой, несвежей, а, следовательно, и ее стоимость падает. Тогда один рыбак пред ложил запустить в резервуар пару хищных зубаток. Испытывая смертельную опасность рядом с зубатками, сельди не только избавились от вялости, но ста ли еще более активными и здоровыми30. Разумеется, остается другой вопрос: будет ли реакция запада на зубатку (Китай или Россию) конструктивной, то есть сможем ли мы использовать тревожную политическую ситуацию преиму щественно для созидания? Тревогу еще больше усиливает то, что мы не можем найти определенного ви новника зла — “дьявола”, на которого можно было бы спроецировать наши страхи. Тревогу усиливает и тот факт, что мы сами — субъективно и объектив но — являемся участниками проблемы. Как говорил Пинатс: “Мы повстречали врага, он — это мы сами”.

Смысл тревоги ФИЛОСОФИЯ И БОГОСЛОВИЕ Тревога стала также центральной проблемой современной философии и рели гии, и это особенно ярко показывает распространенность феномена тревоги в нашей культуре. Тема тревоги занимает такого богослова, как Райнольд Нибур, который особенно много размышляет о сегодняшней экономике и политике. Она привлекает к себе внимание философов Пауля Тиллиха и Мартина Хайдег гера, которые по опыту собственной жизни знакомы с кризисами и изменения ми, произошедшими в западном обществе за три последних десятилетия. Если принять определение Ницше, утверждавшего, что философ — это “врач культуры”, можно рассматривать идеи философов и богословов не просто как продукт умозрительных построений, но как диагноз состояния современной культуры. Согласно определению Тиллиха, тревога есть человеческая реакция на угрозу небытия. Человеку свойственно осознавать свое бытие, но он также знает, что в любой момент его существование может прекратиться. Конечно, Тиллих сформулировал эти мысли еще до появления атомной бомбы, но бомба стано вится весомым символом, с помощью которого множество людей соприкасают ся с угрозой небытия. Тревога — с философской точки зрения — появляется тогда, когда человек осознает, что бытие существует на фоне неустранимой возможности небытия. Это, как мы увидим, походит на концепцию Кьеркегора, утверждавшего, что тревога есть “страх перед ничто”. “Небытие” — не просто страх физической смерти, хотя, возможно, именно смерть является самым рас пространенным предметом и символом тревоги. Угроза небытия относится к религиозной и духовной сфере жизни, поскольку это есть страх перед бес смысленностью существования. Обычно угроза бессмысленности воспринима ется как угроза моему Я (Гольдштейн говорил о “растворении Я”). Но когда че ловек принимает вызов этой тревоги, когда видит угрозу бессмысленности и противостоит этой угрозе, он сильнее чувствует свое Я. Это обостряет вос приятие человека, направленное на самого себя, на свое бытие, отличающееся от мира небытия или мира объектов. В богословской доктрине Нибура, касающейся человека, тревога занимает цен тральное место. Нибур утверждает, что любое действие человека, творческое или разрушительное, включает в себя элемент тревоги. Тревога проистекает из того факта, что человек, с одной стороны, ограничен, что он, подобно жи вотным, подчинен случайностям и природным нуждам. С другой же стороны, человек обладает свободой. В отличие “от животных, он видит, что в ситуации существует неизвестность, и готов пойти на риск”. Таким образом человек вы ходит за пределы своей ограниченности. “Можно сказать, что человек — су Тревога и двадцатый век щество и связанное, и свободное, ограниченное и не знающее границ — по стоянно испытывает тревогу. Тревога — неизбежный спутник парадокса сво боды и ограниченности, присущего человеческой жизни”31. Мы еще вернемся к этим мыслям, когда будем говорить о тревоге как о предпосылке невроза, а пока обратим внимание на то, что Нибур на своем богословском языке называ ет тревогу “внутренней предпосылкой греха. Слово тревога описывает состо яние внутреннего искушения”32.

ПСИХОЛОГИЯ “Тревога является наиболее яркой особенностью западной цивилизации”, — говорит социальный психолог Р.Р. Виллобай. Он подкрепляет свое утвержде ние статистическими данными из трех сфер социальной патологии, на кото рые, по его мнению, оказывает влияние тревога. Виллобай приводит статисти ку самоубийств, функциональных психических расстройств и разводов. Число самоубийств в большинстве стран континентальной Европы в течение послед них 75—100 лет постоянно увеличивается. Говоря о функциональных психи ческих расстройствах, Виллобай замечает: “Создается впечатление, что коли чество психических заболеваний растет, при том, что созданы лучшие возмож ности для их лечения и диагностики”34. На протяжении двадцатого века во всех странах, кроме Японии, неуклонно повышается количество разводов. По мнению Виллобая, эти цифры говорят о том, что современный человек не спо собен терпеть стресс, приспосабливаясь к своему супругу, и что статистика разводов в современном обществе есть признак тревоги. Интересен тот факт, что в Америке выросло лишь количество разводов по причине “жестокого обращения”, число же разводов по всем прочим причинам снижается. Вилло бай считает, что “жестокое обращение” имеет прямое отношение к тревоге: “Когда поведение партнера вызывает тревогу, это называют жестоким обра щением”. Виллобай приводит данные статистики, подтверждая свое “убеждение, осно ванное на здравом смысле: в нашем обществе тревоги стало гораздо больше”. Тут с ним нельзя не согласиться. Но можно усомниться в том, что существует прямая связь между этими статистическими данными и тревогой. Возможно, что увеличение числа разводов связано не только с тревогой, но и с изменени ем отношения к разводу. Логичнее рассматривать рост числа разводов, само убийств и психических заболеваний как симптом и следствие постоянного изменения современной культуры, которое травмирует современного чело Смысл тревоги века. Тревогу также можно рассматривать как симптом и плод нестабиль ного состояния культуры. Если проследить за динамикой разводов, мы увидим, что “американцы, вступа ющие в первый брак в возрасте 25—30 лет, разводятся в три четыре раза чаще, чем сорок пять лет тому назад” (статистические данные, опубликован ные в 1976 году)35. За последние двадцать лет частота разводов увеличилась более чем вдвое. Но эта статистика скорее свидетельствует о том, что мы жи вем в обществе, находящемся в состоянии радикального изменения, и потому наше общество охвачено тревогой. В других главах книги мы подробно рассмотрим, что думают о тревоге пред ставители различных направлений психологии. Здесь я сделаю лишь некото рые вводные замечания: постепенно тревога стала центральной темой теории обучения, динамической психологии и особенно психоанализа и других школ психотерапии. Психологи уже давно поняли, что опасения и страхи ребенка, особенно страх наказания перед родителями и учителями, сильно влияют на обучение. Но лишь недавно ученые обратили внимание на многочисленные скрытые формы тревоги, которые пропитывают процесс обучения дома и в школе. Тем, что тревога стала одним из центральных вопросов теории обуче ния, мы обязаны таким психологам, как Маурер, Миллер, Доллард и их после дователям, занимавшимся теорией обучения36. Более тридцати лет назад Фрейд выделил тревогу как основную проблему в сфере эмоциональных и поведенческих нарушений. Дальнейшее развитие психоанализа лишь укрепляло эту точку зрения. В наши дни психологи самых разных направлений признают, что тревога есть “фундаментальное свойство невроза” или, если воспользоваться словами Хорни, “динамический центр не вроза”. Но это относится не только к психопатологии. В настоящее время ста ло очевидным: в жизни человека — “нормального” или “ненормального” — тревога играет гораздо более важную роль, чем казалось несколько десятиле тий назад. И неважно, думаем ли мы о “нормальном” или патологическом по ведении человека, — Фрейд в любом случае был прав, когда утверждал, что разрешение “загадки” тревоги прольет “поток света на всю психическую жизнь человека”37.

ЗАЧЕМ НАПИСАНА ЭТА КНИГА Несмотря на то, что тревога стала центральной проблемой во многих областях нашей культуры, понять эту проблему по прежнему нелегко по той причине, что различные теории и исследования были и остаются не скоординированны Тревога и двадцатый век ми между собой. Так было в 1950 м, так же обстоит дело и сейчас, в 1977 году, несмотря на то, что этой проблемой занимаются многие одаренные психологи. Если почитать материалы всевозможных симпозиумов, посвященных тревоге, то можно заметить, что специалисты даже и говорят на разных языках. То, как Фрейд описывает проблему тревоги, в книге, опубликованной в 1933 году, до сих пор звучит актуально: “Вас не должно удивлять, что у меня накопилось много новой информации относительно наших гипотез о феномене тревоги. Неудивительно и то, что вся эта информация пока еще не подводит нас к ре шению этой сложной проблемы”. На данном этапе понимания тревоги необхо димо найти “правильные абстрактные идеи и попытаться приложить их к сы рому материалу наблюдений таким образом, чтобы навести в нем порядок и достичь более ясного понимания”38. Цель настоящего исследования и заключается в том, чтобы по мере своих сил “навести порядок в эмпирических данных и достичь более ясного понимания” феномена тревоги, над теорией которой различные ученые работают незави симо друг от друга. Я хочу собрать воедино разнообразные теории и рассмот реть их в их культурном и историческом, а также биологическом и психологи ческом аспектах. Затем я предполагаю найти общие черты этих разнообразных концепций, их различия и, насколько это возможно, объеди нить различные точки зрения, чтобы получить целостную и всестороннюю теорию тревоги. Клинические примеры, представленные в этой книге, явля ются иллюстрациями к теории тревоги. Они должны продемонстрировать раз личные аспекты целостной современной теории тревоги. Возможно, они также заставят в чем то усомниться или породят новые вопросы.

Смысл тревоги Глава вторая ТРЕВОГА В ФИЛОСОФИИ У меня нет желания говорить высокие слова обо всей нашей эпохе, но тот, кто наблюдал жизнь современного поколения, едва ли может отрицать, что абсурдность нашей жизни, а также причина тревоги и беспокойства нашего поколения заключается в следующем: с одной стороны, истина становится все сильнее, охватывает все больше предметов, отчасти она даже растет в своей абстрактной ясности, но, с другой стороны, чувство уверенности неуклонно уменьшается. Серен Кьеркегор. “Понятие тревоги” До появления Фрейда и других глубинных психологов проблемой тревоги за нимались философы, в частности те философы, кого интересовали вопросы этики и религии. Мыслители, которых особенно привлекали такие предметы, как тревога и страх, обычно не стремились к созданию отвлеченных умозри тельных систем, их больше привлекали экзистенциальные конфликты и кризи сы, сопровождающие жизнь человека. Они не могли отмахнуться от проблемы тревоги, как это не удается ни одному человеку. Поэтому неслучайно глубже всех проблему тревоги понимали те философы, которых наряду с философией интересовала также и религия. К таким мыслителям можно отнести Спинозу, Паскаля и Кьеркегора. Нам важно познакомиться с представлениями философов о тревоге по двум причинам. Во первых, очевидно, что в трудах философов можно найти глубо кое понимание смысла тревоги. Например, Кьеркегор не только предвосхитил многие концепции Фрейда, но в каком то смысле даже предсказал дальнейшее развитие его идей. Во вторых, это позволит нам рассмотреть проблему трево ги в историческом контексте.

Тревога в философии Тревога каждого отдельного человека обусловлена его положением в опреде ленной точке исторического развития культуры, поэтому для понимания тре воги человека нам необходимо иметь представление о его культуре, в том чис ле об основных концепциях, которые окружали его в детстве1. Таким образом, в этой главе мы узнаем о зарождении некоторых явлений культуры и устано вок, которые существенным образом повлияли на тревогу в современном об ществе. Одна из таких тем — идея о дихотомии психического и телесного, в ее совре менном виде сформулированная Декартом и другими мыслителями семнадца того века. Эти представления повлияли на многих людей конца девятнад цатого и всего двадцатого века: они породили ощущение психологической нецельности человека и вызывали тревогу. Именно благодаря появлению по добных идей проблема тревоги встала перед Фрейдом2. Другая важная тема — тенденция нашей культуры обращать внимание пре имущественно на “рациональные”, технические феномены и подавлять так на зываемые “иррациональные” переживания. Поскольку тревога всегда в какой то мере иррациональна, в нашей культуре это переживание вытеснялось. Что бы подойти к этой теме, мы зададим два вопроса: почему проблема тревоги не привлекала внимания общества до середины девятнадцатого века? И почему этой проблемой не занимались различные школы психологии (за исключением психоанализа) до конца тридцатых годов, несмотря на то, что к тому моменту психологи уже на протяжении пятидесяти лет занимались исследованиями страхов? Среди прочих потенциальных объяснений можно выделить одно — и достаточно важное. Оно заключается в том, что со времен Ренессанса люди стали подозрительно относиться к “иррациональным” явлениям. Обычно мы обращаем внимание лишь на те переживания, которые воспринимаются как “рациональные”, для которых существуют разумные “причины”. И, соответ ственно, именно такие переживания получают право стать объектом научного изучения. Подобную тенденцию можно увидеть, например, у некоторых неза мужних матерей, истории которых представлены в настоящей книге. Обратите особое внимание на случай Хелен, которая испытывала сильную тревогу из за своей внебрачной беременности, но вытесняла тревогу, заслоняя ее от себя псевдонаучными “фактами” о беременности. Стремление исключить из созна ния все мысли и чувства, которые нельзя принять с “разумной” точки зрения или невозможно объяснить, характерно для многих современных людей. Поскольку страх есть нечто типичное и определенное, мы можем найти для него “логические” причины и изучать страхи с помощью математических ме тодов. Но тревога обычно воспринимается как нечто иррациональное. Тенден ция вытеснять тревогу, поскольку она кажется иррациональной, или рациона лизировать ее, то есть превращать в “страх”, в современном обществе свой Смысл тревоги ственна не только лишь одним интеллектуалам. То и дело эта тенденция ока зывается основным препятствием в клинической или психоаналитической ра боте при терапии тревожных пациентов. Случай Хелен (глава 9) является тому хорошим примером. Чтобы понять происхождение этой установки, необходи мо исследовать общепринятые установки и идеи нашего общества. Рассматривая представления философов, я не буду касаться того, как они по влияли на мышление окружающих или как на них повлияли идеи предше ственников. Скорее нас интересует тот факт, что именно эти представления отражают развитие культуры. Некоторые философы, чьи идеи были важны как для их современников, так и для потомков (о некоторых из таких мыслителей и пойдет речь в этой главе), смогли понять и выразить основной смысл и на правление развития культуры своей эпохи. Именно поэтому идеи передовых мыслителей одного века в последующие столетия становятся расхожими пред ставлениями, то есть бессознательными мнениями многих людей3. Начнем наш обзор с семнадцатого века, потому что именно тогда были сфор мулированы идеи, господствующие в наше время. Многие принципы, которы ми руководствовались ученые и философы семнадцатого века, зародились еще в эпоху Ренессанса, но лишь в семнадцатом веке — в этот классический пери од, связанный с именами Декарта, Спинозы, Паскаля, Лейбница, Локка, Гоббса, Галилея и Ньютона, — эти представления были систематизированы. Различных философов семнадцатого века объединяет одна общая черта: раз мышляя о человеческой природе, они ищут “рационалистического разрешения проблемы человека”4. В основе их представлений лежало убеждение в том, что человек есть рациональное существо, которое может самостоятельно управ лять своей жизнью — интеллектуальной, социальной, религиозной и эмоцио нальной. Математика тогда воспринималась как основной инструмент разума. Вера в “автономию разума”, как ее называл Тиллих, или в “математический ра зум”, если пользоваться словами Кассирера, явилась интеллектуальной осно вой того переворота в культуре, который начался в эпоху Ренессанса, повлек за собой крушение феодализма и абсолютизма и в итоге выдвинул на первое место буржуазию. В те времена люди верили, что с помощью автономного ра зума человек способен контролировать свои эмоции (так, например, считал Спиноза). Вера в разум предполагала господство над естественной природой. Эта идея еще больше укрепилась в связи с успехами физических наук. Декарт дал импульс такому направлению мысли, поскольку жестко отделял разум и процесс мышления (сущность) от физической природы (протяжение). Из дихотомии Декарта следует один важный вывод: естественную природу, в том числе тело, можно понять с помощью законов механики и математики и подчинить этим законам. Так у человека нового времени зарождается ин Тревога в философии терес ко всему, что поддается объяснению в рамках технических и математи ческих подходов. В результате, во первых, люди стремились приложить мето ды механики и математики к всевозможным аренам жизни человека, а, во вто рых, все, что не поддавалось такому подходу, рассматривалось как нечто малозначащее. После эпохи Ренессанса параллельно с подавлением не доступ ных технике “иррациональных” переживаний началось развитие промышлен ности. Эти две тенденции тесно связаны между собой, они порождали одна другую. То, что можно сосчитать и измерить, в промышленном мире имеет практическую ценность, а “иррациональные” явления этой ценности начисто лишены. Вера в то, что естественная природа и тело человека подвластны математиче ским законам и технике, освобождала от тревоги. И не только потому, что тех ника должна была удовлетворить телесные потребности человека и защитить его от естественных опасностей, но и потому, что человек освобождался от “иррациональных” страхов и тревог. Человек избавился от страха перед демо нами, ведьмами и колдовством, на чем фокусировалась тревога всех людей в течение двух последних столетий Средневековья и в период Ренессанса. По словам Тиллиха, картезианцы, утверждавшие, что душа не может оказывать влияние на тело, смогли “расколдовать мир”. Благодаря идеям последователей Декарта сошло на нет преследование ведьм, практиковавшееся в течение всей эпохи Возрождения, вплоть до начала восемнадцатого века. Вера во всемогущество автономной рациональной личности, возникшая в эпо ху Возрождения и более определенно сформулированная в семнадцатом веке, с одной стороны, уменьшала тревогу. Но с другой стороны, поскольку вера в силу разума была неразрывно связана с индивидуализмом Ренессанса, она по родила новую форму тревоги — ощущение психологической изоляции челове ка5. Фактически, доктрина автономного разума, появившаяся в семнадцатом веке, была выражением индивидуализма эпохи Ренессанса. Классическое вы сказывание Декарта: “Я мыслю, следовательно, я существую”, — подчеркивает рациональные критерии бытия, но, кроме того, предполагает, что человек жи вет в пустоте по отношению к окружающим его людям. Сравните это пред ставление с современной концепцией, утверждающей, что у ребенка ощуще ние своего Я пробуждается тогда, когда он осознает, что другие люди от него отличаются. Поэт Оден кратко формулирует это таким образом:...Ибо Эго — лишь сон, Пока не назвал его кто то по имени6. Если этого “кого то” не принимать во внимание, возникает новая форма тре воги.

Смысл тревоги Мыслители семнадцатого века размышляли об отчуждении человека от своих ближних, и предложенное ими решение этой проблемы служило средством борьбы с тревогой для многих поколений. Философы полагали, что освобожде ние разума каждого человека приведет к построению всеобщей гармонии — между людьми всего мира, а также между отдельным человеком и обществом. Другими словами, человек не должен чувствовать себя в изоляции, поскольку (если он смело следует велениям своего разума) в конечном итоге его идеи и интересы достигнут согласия с идеями и интересами других людей, и тогда бу дет создано гармоничное общество. Более того, было даже найдено метафизи ческое основание для преодоления изоляции — оно выражено в той идее, что стремление к “универсальному разуму” приводит человека к гармонии с “уни версальной реальностью”. Как говорит Кассирер, “математический разум служил связью между человеком и вселенной”7. Индивидуализм того времени и поиски путей его преодоления отразились в работах Лейбница. Его основная концепция “монад” выражает индивидуализм, поскольку монада единична и отделена ото всего остального. Но этот индиви дуализм уравновешивает концепция “предустановленной гармонии”. Тиллих образно пишет об этом: “В философской системе гармонии подчеркивается метафизическое одиночество каждого человека, поскольку между двумя отдельными “монадами” не существует “дверей и окон”. Каждая монада находит ся в одиночестве и лишена возможности общаться с кем либо на прямую. Эта идея несла в себе ужас, но для нее существовал проти вовес: идея о том, что в каждой отдельной монаде потенциально присутствует весь мир и развитие каждого отдельного человека по природе своей гармонирует с развитием всех других людей. Таков один из самых глубоких метафизических символов, описывающих ситуацию ранних этапов буржуазной цивилизации. Такая идея соот ветствовала той ситуации, поскольку утверждала, что несмотря на рост социальной разобщенности людей, их все равно объединяет один общий мир”8. Этими представлениями, устраняющими тревогу, объясняется тот факт, что мыслители семнадцатого века крайне редко размышляли над проблемой тре воги. Я хочу показать на примере Спинозы, как вера в то, что страх можно преодолеть с помощью разума, в значительной степени устраняла проблему тревоги. Кроме того, мы коснемся работ Паскаля, мыслителя того же времени, который не разделял общей веры во всемогущество автономного разума и по тому рассматривал проблему тревоги как центральный вопрос бытия.

Тревога в философии СПИНОЗА: РАЗУМ ПОБЕЖДАЕТ СТРАХ Метод преодоления страха с помощью математического разума ярко представ лен в работах Баруха Спинозы (1632—1677). Спиноза “делает последний и ре шительный шаг для построения математической теории вселенной и челове ческой психики”. Кассирер отмечает: “Спиноза создает новую этику... матема тическую теорию морали”9. Всем известно, что в работах Спинозы можно най ти множество глубоких мыслей о психологии человека, удивительно близких к современным научным психологическим теориям. Так, например, он утвер ждал, что психические и физические явления — это два аспекта одного и того же процесса10. Поэтому тот факт, что Спиноза не размышляет о проблеме тре воги, нельзя объяснить недостатком психологической проницательности. Во многом мыслитель предугадал концепции психоанализа, например, утверждая, что страсть (слово “страсть” для него значило весь комплекс эмоций, а не ре шимость или интерес, как у Кьеркегора) “перестает быть страстью, когда чело век сформировал о ней ясное и определенное представление”11. Это удиви тельным образом напоминает одну из техник психоанализа, технику проясне ния эмоций. Спиноза считал, что страх есть чисто субъективная проблема, вопрос состо яния психики человека или его установок. Он противопоставляет страх надеж де: оба явления характеризуют человека, пребывающего в сомнении. Страх есть “неопределенное мучение”, связанное с мыслью, что с нами случится не что неприятное, а надежда — “неопределенное удовольствие”, связанное с мыслью, что наше желание исполнится. “Из этого определения следует, — продолжает он, — что страх не может существовать без надежды, как и надеж да — без страха”12. Страх “происходит из слабости ума и потому не отно сится к компетенции разума”13. Надежда также есть слабость ума. “Поэтому, чем сильнее мы стремимся руководствоваться разумом, тем меньше полагаемся на надежду и тем больше освобождаемся от страха и побеждаем судьбу, на сколько это возможно, чтобы в конечном итоге нашими действиями руковод ствовал точный разум”14. Представления Спинозы о том, как надо преодоле вать страх, соответствуют рационализму его времени, той эпохи, когда эмоции не вытесняли, а старались подчинить разуму. Очевидно, продолжает философ, что эмоцию можно победить лишь с помощью противоположной эмоции, более сильной, чем первая. Но это будет достигнуто лишь с помощью “упорядочения наших мыслей и образов”. “Чтобы преодолеть страх, можно размышлять о храбрости, то есть представлять себе все опасности, подстерегающие нас в жизни, и думать о том, как можно их избежать и победить с помощью храб рости”15.

Смысл тревоги Иногда в своих размышлениях Спиноза очень близко подходит к проблеме тревоги, например, когда определяет страх как противоположность надежде. Одновременное присутствие переживаний страха и надежды, сохраняющееся у человека в течение какого то времени, — один из аспектов психического кон фликта, который многие современные психологи, в том числе и я, называют тревогой16. Но Спиноза не идет в своих размышлениях дальше и фактически не соприкасается с проблемой тревоги. В отличие от Кьеркегора, мыслителя девятнадцатого века, Спиноза не считает, что конфликт между страхом и на деждой есть нечто присущее человеку или нечто неизбежное. Он полагает, что страх можно преодолеть, если решительно следовать разуму, поэтому пробле ма тревоги не кажется ему существенной. Подобным образом, отношение Спинозы к проблеме уверенности и отчаяния резко отличает его от философов девятнадцатого века. Согласно Спинозе, мы ощущаем уверенность тогда, когда надежда свободна от сомнения, то есть ког да мы наверняка знаем, что произойдет хорошее событие. И мы испытываем отчаяние тогда, когда страх лишен элемента сомнения, то есть когда мы увере ны, что произойдет плохое событие. Для Кьеркегора же уверенность не устра нение сомнения (и тревоги), а установка, опираясь на которую, можно дви гаться вперед вопреки сомнению и тревоге. Особенно нас поражает у Спинозы его вера в точность и определенность ра зума. Если человек верит, как в свое время верил Спиноза, что можно достичь полной интеллектуальной и эмоциональной уверенности, такой человек пси хологически будет чувствовать себя в полной безопасности. Эта вера, конечно, стоит за стремлением Спинозы создать математическую этику: моральная проблема должна быть такой же ясной, как геометрическая теорема. Согласно Спинозе, можно устранить сомнения и достичь уверенности, если руководству ешься в своих действиях “точным разумом”. Основная проблема тревоги остается за пределами философской системы Спи нозы. По видимому, в той исторической и культурной среде, в которой жил философ, вера в разум действительно служила ему надежной опорой17.

ПАСКАЛЬ. НЕСОВЕРШЕНСТВО РАЗУМА Среди выдающихся мыслителей и ученых семнадцатого века далеко не после днее место занимает Блез Паскаль (1623—1662), прославившийся своими ма тематическими и научными трудами. Но в каком то смысле Паскаль резко от Тревога в философии личается от своих известных современников: он не верил в то, что человече скую природу во всем ее разнообразии и богатстве и со всеми ее противоречи ями можно понять с помощью математического рационализма. Он считал, что рациональная ясность в том, что касается человека, не имеет ничего общего с ясностью в геометрии или физике. Этим он похож на наших современников, тогда как Спиноза для нас — человек иной эпохи. Согласно Паскалю, законы, действующие в человеческой жизни, это законы случая и вероятности. Его изумлял факт случайности человеческого бытия. “Когда я размышляю о коротком отрезке моей жизни, который с двух сторон, в прошлом и в будущем, поглощается вечностью, о том крохотном пространстве, которое я занимаю или даже вижу, окру женном бесконечным множеством миров, которых я не знаю и кото рые не знают меня, я пугаюсь и изумляюсь тому, почему я нахожусь тут, а не там, сейчас, а не тогда... Созерцая ослепление и убожество человека перед лицом молчащей вселенной, человека, лишенного света, предоставленного самому себе, покинутого, если можно так выразиться, в этом уголке вселен ной, не знающего, кто его сюда послал, зачем он тут находится или что будет с ним, когда он умрет, не способного ничего понять, — я начинаю содрогаться от страха, как человек, которого, пока он спал, перенесли на страшный необитаемый остров и который, пробудив шись, не понимает, где он находится, и никак не может покинуть этот остров. И я изумляюсь, почему люди перед лицом такого убоже ства человека не впадают в глубочайшее отчаяние”18. Таким образом, для Паскаля тревога была не только лишь его личным пережи ванием, но и тем, что лежит за поверхностью жизни его современников, про являясь в “вечном беспокойстве, в котором люди проводят всю свою жизнь”19. Он говорит о ненасытном стремлении человека отвлечься, убежать от томле ния, пока беспокойство не растворится в бурной деятельности. Большое коли чество развлечений и занятий, по его мнению, на самом деле выражает стрем ление людей избежать “размышления о самих себе”, поскольку, если человек остановится и задумается о своей жизни, он почувствует печаль и тревогу. Размышляя над случайностью и неопределенностью человеческой жизни, Пас каль знал, что его современники предлагают искать уверенности в разуме;

но он был убежден, что в реальной жизни разум является ненадежной опорой. Это не означало, что он пренебрежительно относился к разуму. Напротив, Пас каль полагал, что разум — отличительная особенность человека, признак его достоинства среди лишенной мысли природы, источник морального выбора Смысл тревоги (“правильно мыслить... — это принцип морали”20). Но в практической жизни на разум невозможно опереться, поскольку разум “послушен любому ощуще нию”, а ощущения, как это всем известно, обманчивы. Кроме того, вера в разум ошибочна по той причине, что она не признает силы эмоций21. Для Паскаля эмоции имеют как позитивный, так и негативный аспект. Он видел в эмоциях ценность, которую не мог постичь рационализм. Это выражено в его прекрас ном афоризме, который часто цитируют: “У сердца есть свои основания (raisons), которые разум (raison) не знает”. С другой стороны, эмоции часто за мутняют ум и берут над ним верх, и тогда разум становится просто рациона лизацией. Чрезмерная вера в разум нередко приводит к злоупотреблениям: тогда разум используется, чтобы поддержать старые обычаи или власть монар хов или чтобы оправдать несправедливый поступок. На практике разум неред ко работает по такой схеме: “Истина лежит по эту сторону Пиренеев, а по ту сторону — заблуждение”22. Паскаль удивлялся тому, насколько часто люди оправдывают доводами “разума” свой эгоизм и тщеславие. Можно было бы до верять разуму, афористически говорит он, если бы “разум был только разу мен”. Несмотря на свое критическое отношение к распространенной в то вре мя вере в разум, Паскаль, без сомнения, очень высоко ценил то, что он называл “подлинной любовью к мудрости и уважением ней”. Но Паскаль чувствовал, что эти качества в человеческой жизни — явление достаточно редкое. Поэто му он глядел на людскую жизнь не с таким оптимизмом, как его современни ки. “Мы погружены в бесконечное пространство, — говорит он, — где мы по стоянно колеблемся между неведением и знанием”23. Мы уже высказывали мнение о том, что вера в разум, как его понимали веду щие мыслители семнадцатого века, устраняла тревогу. Эту гипотезу подтверж дает тот факт, что Паскаль, который не мог принять рационалистического ре шения проблемы человека, не мог отвернуться и от вопроса тревоги. Но среди общего потока мысли того времени Паскаль являл собой исключе ние24. Господствующее убеждение в том, что с помощью разума можно поко рить природу и упорядочить эмоции человека, в целом вполне удовлетворяло ведущих мыслителей того времени, поэтому они почти не касались проблемы тревоги. Я полагаю, что позиция Спинозы и его выдающихся современников в то время не порождала внутренней травмы, которая причиняла боль мыс лителям девятнадцатого столетия и причиняет боль огромному числу лю дей двадцатого века. Основополагающая вера в силу автономного разума со здавала психологическое единство культуры, которое стабильно просущество вало до девятнадцатого столетия, после чего началось его разрушение.

Тревога в философии КЬЕРКЕГОР: ТРЕВОГА В ДЕВЯТНАДЦАТОМ ВЕКЕ В девятнадцатом веке единство культуры начинает распадаться. Именно этот процесс распада во многом определяет характер тревоги наших современни ков. На место веры в автономный разум, которая совершила переворот в обще стве и определила развитие современной культуры, встает “технический ра зум”25. Человек все сильнее подчиняет своему контролю физическую природу, а параллельно происходят глубокие изменения структуры во всех сферах че ловеческого общества. О социологических и экономических аспектах этих из менений мы поговорим в других разделах книги, а сейчас нам важно понять, как к тому времени изменились представления о человеке. Это был период “автономных наук”. Каждая наука развивалась в своем соб ственном направлении;

но, как замечает Кассирер, у наук не было никакого объединяющего принципа. Именно об угрожающих последствиях работы та кой “фабрики наук” предупреждал Ницше. Он видел, что, с одной стороны, бы стро развивается технический разум, а с другой — происходит разрушение че ловеческих идеалов и ценностей, и боялся, что все это приведет к зарождению нигилизма. В девятнадцатом веке представления о человеке, как правило, свя зывалисьс эмпирическими научными данными;

но поскольку сама наука была лишена объединяющего принципа, появилось великое множество различных попыток понять человека. “Каждый отдельный мыслитель, — говорит Касси рер, — предлагает свою собственную картину человеческой природы”, — а поскольку каждая отдельная картина основывается на эмпирических данных, любая “теория превращается в прокрустово ложе, которое должно привести научные факты в соответствие с уже готовой концепцией”20. Кассирер про должает: “Из за этого процесса наши современные теории о человеке лишены своего центра. Вместо этого мы пришли к полной анархии мышле ния... Богослов, ученый, политик, социолог, биолог, психолог, этно лог, экономист — каждый подходил к проблеме человека со своей точки зрения. Свести воедино все эти разные аспекты и точки зре ния было невозможно... Каждый мыслитель, описывающий чело веческую жизнь, в итоге опирается на свои собственные концепции и критерии”. Кассирер полагает, что такое разнообразие противоречащих друг другу идей “не только порождало серьезные теоретические проблемы — оно несло в себе угрозу для всей этики и культуры”27.

Смысл тревоги В девятнадцатом веке происходит культурное раздробление. Оно касается не только теорий или наук, но и других аспектов культуры. В эстетической обла сти появилось такое явление, как “искусство для искусства”. Одновременно ис кусство особенно резко отделяют от природы (в конце века против этих тен денций боролись Сезанн и Ван Гог). В религии вопросы веры или обряды отде лились от повседневной жизни. Культурное раздробление семейной жизни изображено Ибсеном в “Кукольном доме”. Что касается психологической жиз ни человека, то для девятнадцатого века характерно отделение “разума” от “эмоций”, а конфликт, возникающий между ними, должен был разрешаться с помощью произвольного усилия (то есть воли), что, как правило, приводило к отрицанию эмоций. Вера в способность разума управлять эмоциями, свойственная семнадцатому веку, превратилась в привычку вытеснять эмоции из сознания. Это позволяет понять, почему социально неприемлемые импульсы (например, сексуальность или ненависть) отрицались с особенной силой. Такая ситуация психологической раздробленности создала проблему, над кото рой начал работать Зигмунд Фрейд, и его труды можно как следует понять лишь в историческом контексте. Открытие бессознательных процессов, появ ление психоаналитических техник, позволяющих найти основы для психоло гического единства человека, — все это появилось на фоне раздробленности личности девятнадцатого столетия28. Неудивительно, что именно в девятнадцатом столетии, когда было нарушено психологическое единство, перед мыслителями встала проблема тревоги. Не удивительно также, что в середине этого же столетия Кьеркегор пишет свою работу, в которой тревога исследуется полнее и, возможно, глубже, чем в тру дах любого из его предшественников. Нарушение единства, естественно, по рождало тревогу. Чтобы заново найти основы единства личности, необходимо было поднять проблему тревоги и, насколько возможно, попытаться ее разре шить. Такую работу и проделал Кьеркегор, а позже — Фрейд. Разрушение единства идей и единства культуры волновало многих вдумчивых мыслителей девятнадцатого века, способных предчувствовать будущее. Мно гих из них можно назвать “экзистенциалистами”. Экзистенциализм как фило софское движение ведет свое начало с берлинских лекций немецкого филосо фа Шеллинга, прочитанных в 1841 году. Эти лекции слушали Кьеркегор, Эн гельс и Буркхард29. Кроме таких мыслителей, как Шеллинг и Кьеркегор, к экзи стенциалистам, с одной стороны, можно отнести представителей “философии жизни” — Ницше, Шопенгауэра и Бергсона, а с другой стороны — мыслите лей, занимавшихся проблемами социологии, — Фейербаха и Маркса30. “Все фи лософы, которых можно назвать экзистенциалистами, противостоят одному об Тревога в философии щему врагу — “рациональной” системе мышления и жизни, развившейся в за падном индустриальном обществе, и философии этой системы”31. По словам Тиллиха, для всех подобных мыслителей характерен “отчаянный поиск нового смысла жизни в реальности, от которой человек отчужден, в культурной ситу ации, когда две великие традиции — христианство и гуманизм — потеряли свой универсальный характер и свою убедительность”. Тиллих продолжает: “В течение последних ста лет суть данной системы стала достаточно ясна: это логический или натуралистический механицизм, разруша ющий свободу человека, отнимающий у него возможность выбора, препятствующий органичному развитию взаимоотношений, и ана литический рационализм, который лишает жизнь ее витальной силы и превращает все, в том числе и самого человека, в объект исследо вания и контроля...”32. Отвергая господствовавший тогда рационализм, экзистенциальные мыслители утверждают, что реальность может познавать лишь человек в целом — не только мыслящий, но также чувствующий и действующий организм*. Кьер кегор ощущал, что система Гегеля, смешивавшего абстрактные понятия и ре альность, есть не что иное, как мошенничество. Кьеркегор, как и другие подоб ные ему мыслители, считал, что страсть (для Кьеркегора это слово означало полную поглощенность чем либо) нельзя отделить от мышления. Фейербах пи сал: “Реально существует лишь то, что является объектом страсти”33. О том же говорит и Ницше: “Мы мыслим с помощью своего тела”. Таким образом, мыслители экзистенциального круга стремились преодолеть традиционное противопоставление психического и телесного и тенденцию вы теснять “иррациональный” аспект переживаний. Кьеркегор утверждал: чистая объективность — это иллюзия;

даже если такого состояния можно было бы до стичь, в нем нет ничего привлекательного. Он ставил акцент на “слове инте рес (inter est), которое выражает тот факт, что все мы тесно связаны с объек тивным миром, и потому не можем удовлетвориться объективной истиной, предполагающей наличие незаинтересованного наблюдателя”34. Кьеркегор ка тегорически сопротивлялся всем попыткам дать четкое определение таким по нятиям, как “Я” или “истина”. По его убеждению, тут возможно лишь динамич ное, то есть диалектическое определение, поскольку оно постоянно развивается людьми. “Подальше от умозрительных построений! — восклицает он. — Подальше от “Системы”. Вернемся к реальности”35. Он утверждал, что *Слово организм, которое у русскоязычного читателя ассоциируется с телом человека, упот ребляется в данной книге в совершенно ином смысле: этот термин подчеркивает целост ность человека (или другого живого существа) и его постоянное взаимодействие с окру жающей средой. В этом (и только в этом) значении оно и оставлено в русском переводе данной книги. См. также главу 3, изложение представлений Гольдштейна. — Примеч. пере водчика.

Смысл тревоги “истина существует лишь для конкретного живого человека, который сам и со здает ее своими действиями”36. При поверхностном рассмотрении кажется, что это высказывание выражает крайний субъективизмом, но следует помнить, что Кьеркегор, как и другие подобные ему мыслители, считал, что только так мож но прийти к подлинной объективности, противоположной искусственной объективности “рационалистической” системы. По словам Тиллиха, эти мысли тели “обратились к непосредственным переживаниям человека, к “субъектив ному” не для того, чтобы противопоставить их “объективному”, но чтобы по казать, что источником как объективного, так и субъективного является живой опыт”37. Кроме того, “они стремились к творческому бытию, превосходящему разделение на объективное и субъективное”. Эти мыслители стремились преодолеть раздробленность культуры, для чего с особой силой подчеркивали единство живого человека — организма, который одновременно думает, чувствует и действует. Экзистенциализм занимает важ ное место в нашей книге, и не только потому, что это философское направле ние пытается преодолеть разделение между психологией и философией, но еще и по той причине, что в современный период истории именно экзистенци алисты первыми обратили внимание на проблему тревоги. Теперь обратимся непосредственно к Серену Кьеркегору (1813—1855). Как пи шет Брок, в Европе этого мыслителя считают “одним из самых выдающихся психологов всех времен, который по глубине, если не по ширине, рассматри ваемых вопросов превосходит Ницше, а по проницательности его можно сопо ставить разве только с Достоевским”38. В 1844 году вышла маленькая книга Кьеркегора о тревоге39. Ключевая идея этой книги — взаимоотношения тревоги и свободы. Кьеркегор убежден, что “тревогу всегда можно понять только в ее связи со свободой человека”40. Сво бода — это цель развития личности;

с психологической точки зрения, “бла го — это свобода”41. Свобода для Кьеркегора есть возможность. Последнее ка чество прямо связано с духовным аспектом человека;

в самом деле, если мы заменим в работах Кьеркегора слово “дух” на слово “возможность”, мы не ис казим смысла его философии. Отличительная черта человека, отделяющая его ото всех других животных, заключается в том, что человек обладает возмож ностями и способен эти возможности осознавать. Согласно Кьеркегору, чело века постоянно манят к себе возможности, он думает о возможностях, он их себе воображает и способен в творческом акте претворить возможность в ре альность. Конкретное психологическое содержание возможностей мы рассмот рим ниже, когда будем говорить о концепциях открытости и общительности, принадлежащих Кьеркегору. Пока достаточно сказать, что эти возможности и являются человеческой свободой.

Тревога в философии Свобода несет с собой тревогу. Тревога, по словам Кьеркегора, — это состоя ние человека, сталкивающегося со своей свободой. Он даже утверждает, что тревога есть “возможность свободы”. Когда бы человек ни представлял себе возможности, в тот же момент потенциально присутствует и тревога. Чтобы проиллюстрировать это на примере повседневной человеческой жизни, вспом ним, что у любого человека есть возможность и потребность двигаться вперед в своем развитии. Ребенок учится ходить, идет в школу, взрослый вступает в брак или ищет новую работу. Эти возможности, которые, как открытые дороги, ведут в неведомое, поскольку ты еще по ним не путешествовал, пробуждают тревогу. (Это “нормальная тревога”, ее не следует смешивать с “невротической тревогой”, о ней речь пойдет ниже. Кьеркегор ясно показывает, что невроти ческая тревога, связывающая человека и лишающая его возможности творить, рождается в той ситуации, когда человеку не удается двигаться вперед, пере живая нормальную тревогу42.) Тревога всегда сопровождает осуществление возможностей. Кьеркегор думает, что чем больше у человека возможностей (или творческих способностей), тем больше он может испытывать тревоги. Возможность (“Я могу”) становится реальностью, а между первым и вторым обязательно лежит тревога. “Возможность означает, что я могу. В логических системах мысли часто говорится о превращении возможности в реальность. Но фактически все обстоит не так просто. Между первым и вторым лежит один решающий момент. Это — тревога...”43. Рассматривая тревогу с точки зрения развития человека, Кьеркегор говорит о первоначальном состоянии младенца. Он полагает, что младенец изначально пребывает в состоянии невинности, при этом находясь в единстве с естествен ными условиями, со своим окружением. Младенец обладает возможностями. Это неизбежно влечет за собой тревогу, но пока еще тревога лишена конкрет ного содержания. В таком изначальном состоянии тревога есть “поиск при ключений, жажда неведомого, таинственного”44. И ребенок движется вперед, реализуя свои возможности. Но в состоянии невинности он не осознает, что, например, возможность роста включает в себя кризисы, конфликты и борьбу с родителями. В состоянии невинности рост личности остается потенциальной возможностью, которая еще не осознана. Связанная с таким ростом тревога — это “возможность в чистом виде”, то есть у нее нет конкретного содержания. Затем у ребенка появляется самосознание. Кьеркегор полагает, что история об Адаме выражает этот феномен на языке мифа. Не соглашаясь с теми, кто все еще защищал историческую достоверность мифа, Кьеркегор утверждает: “Миф описывает внутреннее событие в виде события внешнего”45. И в этом смысле историю Адама повторяет каждый ребенок в возрасте от одного до трех лет. Кьеркегор считает, что история о грехопадении — это история о пробуждении самосознания. На каком то этапе развития у ребенка появляется, если исполь зовать язык Библии, “знание добра и зла”. Тогда к возможности добавляется Смысл тревоги сознательный выбор. Человек начинает гораздо острее чувствовать и все зна чение возможностей, и сопровождающую их ответственность. С этого момента в жизни человека появляются кризисы и конфликты, поскольку возможность несет в себе не только позитивное, но и негативное. Можно сказать, что с это го момента ребенок начинает движение к индивидуации. И его путь — это не гармония с окружающим миром, в частности с родителями, но дорога, где он все время натыкается на сопротивление окружающего мира, дорога, путеше ствуя по которой во многих случаях необходимо пройти через конфликты со своими родителями. Ребенку угрожают одиночество и бессилие, и на данной стадии развития появляется тревога (подробнее мы это обсудим ниже). Инди видуация (процесс, в результате которого человек становится самим собой) достигается за счет встречи со своей тревогой. Тревога же неизбежно рожда ется в тех ситуациях, когда необходимо противостоять окружающему миру, а не только соответствовать своему окружению. Описывая тот момент, когда че ловек остро осознает возможность своей свободы, Кьеркегор говорит о “стра шащей возможности смочь”46. Следует заметить, что в размышлениях Кьеркегора о психологии человека цен тральное место занимает вопрос о том, как человек может пожелать быть са мим собой. Желание стать самим собой — подлинное призвание человека. Кьеркегор подчеркивает, что человек не в состоянии точно определить свое Я, того себя, кем он хочет стать, поскольку Я есть свобода. Но кроме этого он пишет и о том, как люди убегают от желания стать собой: отказываются от осознания самих себя, желают стать кем то другим или просто быть “прилич ным человеком”, желают быть собой как бы в знак протеста, в форме трагичес кого отчаяния стоиков, что не позволяет человеку полностью достичь своего подлинного Я. Слова “желание” или “желают” не имеют отношения к волюнта ризму девятнадцатого века, который заключался в вытеснении неприемлемых аспектов своего Я. Напротив, это желание есть творческая решимость, осно ванная на расширении границ самосознания. “Вообще сознание, то есть осо знание самого себя — это основополагающее качество Я, — пишет Кьерке гор. — Чем больше осознания, тем больше Я...”47. Для того, кто знаком с современной психотерапией, все это покажется доста точно понятным. Одна из основных целей психотерапии — расширение гра ниц самосознания путем прояснения разрушительных внутренних конфлик тов, которые возникли из за того, что человек перестал осознавать некоторые аспекты своего Я48. В процессе терапии выясняется, что эти слепые пятна са мосознания возникли по той причине, что на тех или иных этапах своего рос та человек не мог справиться с интенсивной тревогой. Кьеркегор говорит, что способность быть самим собой зависит от способности встретиться со своей тревогой и двигаться вперед, несмотря на тревогу. Для Кьеркегора свобо да — не просто вид органичного роста, подобного спонтанному росту расте Тревога в философии ния, которое тянется к солнцу, когда с него убрали мешающий камень (такое упрощенное представление о свободе можно встретить в некоторых формах психотерапии). Скорее, свобода зависит от того, как человек относится сам к себе в любой момент своего существования. Если пользоваться современ ным языком, это означает, что свобода зависит от того, насколько ответствен но и автономно человек относится сам к себе. Когда мы читаем размышления Кьеркегора о пробуждении самосознания, кото рое следует за состоянием невинности младенца, возникает желание сравнить его представления с современными данными психологии развития. Но провес ти такое сравнение непросто, поскольку понятия Кьеркегора всегда несколько отличаются от соответствующих понятий психологии. Так, например, его кон цепция Я лишь отчасти соответствует психологическому понятию Эго, хотя первое и второе очень похожи. Но можно сказать, что пробуждение самосо знания и, говоря языком современной психологии, появление Эго — связан ные между собой вещи. Это, как правило, происходит в возрасте от одного до трех лет. Во всяком случае, у крохотного ребенка нет самосознания, но его легко обнаружить у ребенка в возрасте четырех пяти лет. С точки зрения Кьеркегора, подобное изменение представляет собой “качественный скачок”, и поэтому его невозможно адекватно описать научными методами. Кьеркегор стремился дать феноменологическое описание ситуации, в которой находится человек (например, взрослый), и для этого рассматривал состояние конфликта (самосознание) на контрастирующем фоне состояния невинности49. Вследствие этого “скачка” самосознания тревога становится предметом раз мышлений, другими словами, у нее появляется содержание. Тревога человека становится “более рефлективной, поскольку каждый человек повторяет исто рию всего человеческого рода”50. Благодаря самосознанию человек получает возможность не только развиваться в выбранном направлении, он может так же сознательно участвовать в историческом процессе. Человек уже не воспри нимает себя существом, полностью зависимым от своей среды и условий суще ствования, поскольку он обладает правом выбора и независимостью. Подобным образом, он перестает быть автоматом, пассивно движущимся в бес смысленном потоке исторического развития. С помощью самосознания чело век может формировать свое историческое развитие и в какой то степени его менять. Это не уничтожает влияние исторического окружения на человека. “Каждый человек начинается в цепи исторических событий, — пишет Кьерке гор. — И естественные законы сохраняют над ним свою власть”51. Но важнее всего не это, а то, как человек относится к своей истории. Рассуждения Кьеркегора на эту тему можно кратко изложить следующим обра зом: в состоянии невинности человек не отделен от окружающей его среды и чувствует неопределенную тревогу. В состоянии самосознания человек полу Смысл тревоги чает способность отделиться, стать отдельной личностью. Тогда тревога стано вится рефлективной, а человек получает способность отчасти направлять свое собственное развитие и участвовать в истории человеческого рода. Тут мы подходим к одному существенному моменту. Тревога предполагает на личие внутреннего конфликта;

это еще одно важное последствие самосозна ния. “Тревога “боится”, — говорит Кьеркегор, — и в то же время вступает в тайное взаимодействие с предметом своего страха, не может от него отвер нуться, да и никогда не станет этого делать...”52. (И, поясняя, добавляет: “Кому то эти слова покажутся непонятными, но я ничего не могу поделать”.) Итак, тревога есть “...влечение к тому, что наводит ужас, симпатическая антипатия. Тревога есть чужеродная сила, овладевающая человеком, и при этом человек не может с ней расстаться, да и не хочет;

человек боится и одновременно желает того, чего боится. Так тревога делает человека бессильным”53. Внутренний конфликт, характерная черта тревоги, хорошо известен современ ной клинической психологии;

его описывали Фрейд, Штекель, Хорни и другие. Яркие примеры таких конфликтов встречаются в клинической практике, осо бенно при выраженных неврозах: у пациента есть сексуальные или агрессив ные желания и одновременно он их боится (в частности, их последствий). Так возникает устойчивый внутренний конфликт. Каждый человек, переживший тяжелую физическую болезнь, знает, что при этом существует тревога: что бу дет, если я не выздоровею? Но одновременно человек играет с мыслью о том, что он останется больным. Так, по словам Кьеркегора, человека привлекает то, что он сильнее всего ненавидит и чего боится. Данный феномен не сво дится только к “вторичным выгодам” болезни, эмоциональным или физичес ким. Возможно, пытаясь объяснить этот же самый феномен, Фрейд изобрел свою проблематичную концепцию “инстинкта смерти”, который находится в конфликте с “инстинктом жизни”. Ближе к Кьеркегору стоит Отто Ранк, чьи теоретические формулировки в то же время обладают большей ясностью, чем соответствующие концепции Фрейда. Ранк писал о конфликте между “волей к жизни” и “волей к смерти”54. Это не только конфликт, выражающий себя тре вогой, кроме того, он является следствием тревоги. Иными словами, этот конф ликт в человеке уже достиг такой степени, что вызывает тревогу. Как бы там ни было, Кьеркегор недвусмысленно говорит о том, что подобный конфликт не сводится к феномену невроза. Он считает, что конфликт присут ствует в каждой возможности человека и в каждый момент тревоги после пе риода младенчества. Человек всегда стремится идти вперед, чтобы воплощать свои возможности, но в то же время он заигрывает с другой перспективой: с Тревога в философии тем, что будет, если он этого не сделает. Другими словами, в человеке также существует желание не реализовывать свои возможности. Кьеркегор объясня ет, чем отличается “невротическое” состояние от “здорового”: при здоровом состоянии человек, несмотря на конфликт, движется вперед, осуществляя свою свободу, а при нездоровом состоянии человек ограничивает себя и “замыкает ся”, отказываясь от своей свободы. Между страхом и тревогой существует одно радикальное отличие: испытывая страх, человек движется в одном направле нии, подальше от предмета страха;

но когда человек переживает тревогу, в нем действует постоянный внутренний конфликт, поэтому отношение к пред мету тревоги у человека амбивалентное. Кьеркегор постоянно подчеркивает: хотя рефлективная тревога и предполагает более определенное содержание, объект тревоги никогда нельзя определить с абсолютной точностью, поскольку тревога имеет отношение ко внутреннему состоянию конфликта. Другим следствием самосознания является появление ответственности и вины55. Чувство вины — проблема сложная и запутанная как для Кьеркегора, так и для современной психологии, и мне кажется, что нередко ее понимают слишком упрощенно. Нам будет легче понять мысли Кьеркегора о взаимоотно шениях между виной и тревогой в том случае, если мы будем помнить: этот философ связывает тревогу с творческими способностями человека. Тревога существует там, где есть возможность творить — творить самого себя, стре мясь стать собой, а также быть творцом в бесчисленных повседневных делах (это две фазы одного и того же процесса). Если бы не было возможностей, не было бы и тревоги. Об этом важно знать пациентам психотерапевта: их трево га свидетельствует о том, что внутренний конфликт продолжается, и, раз так, можно найти его конструктивное разрешение. Творческий акт, в котором человек реализует свои возможности, всегда имеет как созидательный, так и разрушительный аспекты. При творческом акте все гда разрушается существующее положение вещей, разрушаются старые сте реотипы, постепенно разрушается все то, к чему человек был привязан с пер вых дней своего детства, — и создаются новые и необычные формы жизни. Если человек этого не делает, он отказывается от роста, закрывает перед собой свои возможности;

такой человек убегает от ответственности за самого себя. Поэтому отказ от реализации возможностей порождает вину перед самим со бой. Но когда человек творит новое, он разрушает существующее положение вещей, ломая старые формы. Только так он может создать что то новое и не обычное в человеческих взаимоотношениях и в культуре (например, в искус стве)56. Каждый творческий акт содержит в себе противостояние, содержит аг рессию, направленную на окружающих людей или на устоявшиеся формы жизни внутри самого человека. Можно сказать, что, совершая творческий акт, человек убивает что то в своем прошлом, благодаря чему что то новое может родиться в настоящем. Поэтому, по мнению Кьеркегора, тревогу всегда сопро Смысл тревоги вождает чувство вины: и та, и другая связаны с реализацией возможностей. Следовательно, продолжает философ, чем выше творческий потенциал челове ка, тем сильнее он способен переживать тревогу и вину57. Хотя вину нередко связывают с сексуальностью и чувственностью, источник вины и тревоги, по мнению Кьеркегора, находится не здесь. Сексуальность важна потому, что она выражает напряжение между стремлением к индивиду ации и потребностью во взаимоотношениях с другими людьми. И во времена Кьеркегора, и в наше время в сфере сексуальности ярче всего проявляется проблема существования человеческого Я, заключающаяся в том, что человек должен иметь свои собственные желания и стремления, но одновременно дол жен находиться в глубоких взаимоотношениях с другими людьми. Для полного удовлетворения своих желаний человеку нужен кто то другой. Сексуальность может выражать конструктивное решение дилеммы — быть самим собой и од новременно находиться во взаимоотношениях с другими (тогда сексуальность становится отношением между личностями), но она может превращаться в эго центризм (псевдоиндивидуация) или в симбиотическую зависимость (псевдо взаимоотношения). Кьеркегор говорит о тревоге, которую испытывает женщи на при рождении ребенка, потому что “в этот момент в мир приходит новая личность”. Тревога и вина потенциально присутствуют в тот момент, ког да личность готова вступить во взаимоотношения. И это относится не толь ко к рождению ребенка, но ко всем тем моментам, когда человек вступает в новую фазу развития своей собственной личности. Согласно Кьеркегору, чело век постоянно, в каждый момент своей жизни творит свое собственное Я, во всяком случае, человек к этому призван58. Вера в судьбу, продолжает Кьеркегор, часто используется для бегства от трево ги и вины, которые присущи творческому процессу. Поскольку “судьба ставит дух человека (его возможности) в зависимость от чего либо внешнего” (на пример, от неудачи, необходимости, случайности), человек, верящий в судьбу, не ощущает тревогу и вину во всей их полноте. Попытка найти пристанище в концепции судьбы ограничивает творческие возможности человека. Поэтому Кьеркегор был убежден, что иудаизм, вынуждающий человека непосредствен но сталкиваться с проблемой вины, стоит на более высоком уровне, чем элли низм, который опирается на веру в судьбу. Настоящий творческий гений не пытается убежать от тревоги и вины с помощью веры в судьбу;

в своем твор ческом акте он движется сквозь тревогу и вину. Одной из форм потери свободы является состояние замкнутости. Под замкну тостью понимается сужение сферы осознания, подавление и другие распро страненные невротические реакции, возникающие в ответ на тревогу59. В истории, говорит Кьеркегор, такое состояние называли “одержимостью”. Он приводит библейские примеры истерии и немоты, из которых можно понять, Тревога в философии что это состояние имеет отношение к разнообразным клиническим формам неврозов и психозов. По мнению Кьеркегора, главная проблема, возникающая при этом, — несвободное отношение к добру. Тревога принимает форму бояз ни добра;

в результате человек отказывается от свободы и тормозит свое раз витие. Свобода же, утверждает Кьеркегор, есть открытость;

“свобода есть по стоянное общение”, добавляет он, предвосхищая концепции Гарри Стака Салливана60. В состоянии одержимости “несвобода становится все более замк нутой и не хочет общения”61. Кьеркегор поясняет, что замкнутость не имеет отношения к творческим резервам человека;

это уход в себя и постоянное от рицание. “Одержимый замыкается не для того, чтобы остаться с чем либо на едине, он замыкает самого себя”62. Поэтому философ утверждает, что замкну тость делает человека скучным (поскольку в нем погасла жизнь) и пустым. Такой человек испытывает тревогу при встрече со свободой и добром (в дан ном случае эти два термина употребляются как синонимы). Добро, как пони мает это слово Кьеркегор, бросает одержимому вызов, призывает его восстано вить свою целостность с помощью свободы. Добро, согласно описанию Кьеркегора, есть открытость, стремление к общению с другими людьми. Кьеркегор полагал, что было бы неправильно из ложного сострадания видеть в замкнувшемся человеке жертву рока, поскольку это значило бы, что тут ниче го невозможно сделать. Реальное сострадание побуждает человека прямо гля деть на проблему, испытывая чувство вины (то есть ответственность). Такая ответственность — дело каждого из нас, находимся ли мы в состоянии замкну тости или нет. Смелый человек, заболевая, предпочитает думать: “Это не судь ба, а моя вина”. В таком случае он оставляет себе возможность что то сделать. “Этическая личность, — продолжает Кьеркегор, — больше всего на свете опа сается ссылок на судьбу и эстетических ухищрений, которые под видом со страдания похищают у него драгоценное сокровище — свободу” (ibid., p. 108 n.). Я могу привести пример из той области, которая в нашей культуре в боль шей мере, чем психологические нарушения, связывается с судьбой;

речь пой дет о болезни, вызванной бактериями. Когда я заболел туберкулезом (тогда еще не были изобретены лекарства, позволяющие эффективно лечить это за болевание) и наблюдал за самим собой и другими пациентами, то заметил одну интересную вещь: друзья и медицинские работники из самых благих по буждений настойчиво внушали больным мысль о том, что болезнь есть след ствие несчастного случая, приведшего к заражению туберкулезной палочкой. Им казалось, что ссылка на “злую судьбу” должна облегчить страдания паци ентов. Но на самом деле подобные слова вызывали у многих внимательных к своим переживаниям пациентов еще большее отчаяние. Если болезнь — не счастный случай, что тогда можно сделать, чтобы это состояние не повторя лось снова и снова? Когда же, наоборот, пациент чувствовал, что жил не со всем правильно и заболел отчасти из за этого, тогда он, естественно, сильнее ощущал вину, но при этом в большей мере надеялся на то, что может что то Смысл тревоги исправить в своей жизни и победить болезнь. Если рассматривать чувство вины с такой точки зрения, оно не только является более адекватной установ кой, но и способствует сохранению надежды. (Само собой очевидно, что я, как и Кьеркегор, говорю о рациональной, а не о иррациональной вине. Последняя неконструктивна, она подчиняется бессознательной динамике, и с ней следует бороться.) Состояние замкнутости в конечном итоге основывается на иллюзиях: “Неслож но заметить, что такая замкнутость есть ложь или, если хотите, заблуждение. Но когда теряется истина, исчезает свобода...”63. Кьеркегор напоминал тем, кто работает с замкнувшимися людьми, что следует помнить о ценности молчания и всегда хранить “ясность своих категорий”. Он считал, что состояние замкнутости можно излечить с помощью выявления внутренних вещей или, другими словами, с помощью “прозрачности”. Психолог найдет в его идеях много общего с современными представлениями о катарсисе и прояснении. Кроме того, свободу можно потерять на психосоматическом уровне. Для Кьер кегора “соматическое, психическое и духовное” (то есть возможности) на столько тесно взаимосвязаны, что “непорядок в чем то одном отражается и на всех остальных”64. К двум общепризнанным сферам бытия человека — психи ке и телу — он добавляет еще одну, которая называется Я. Именно эта “проме жуточная детерминанта” включает в себя человеческие возможности и свобо ду. Кьеркегор не верит, что личность — это просто синтез психического и телесного аспектов человека. Полноценное развитие и раскрытие способнос тей человека зависит от того, как Я относится и к психическому, и к телесно му. Тут мы снова можем заметить, что в представлении Кьеркегора человечес кое Я нельзя идентифицировать с какой то частью психики, например, с Эго. Когда действует Я, человек способен свободно смотреть и на психическое, и на телесное и может действовать, исходя из этой свободы. Другой пример потери свободы под влиянием тревоги представляет собой ри гидная личность. Встречаются люди, пишет Кьеркегор, которые теряют внут реннюю убежденность. “Сторонник самой жесткой ортодоксии вполне может быть одержи мым. Он все прекрасно знает, он склоняется перед святыней, истина для него — это совокупность обрядов, он говорит о том, как надле жит предстоять перед Престолом Божиим, сколько раз там надо кла няться. Он знает все — как школьник, который может доказать мате матическую теорему, используя буквы ABC, — но растеряется, если ему предложат обозначить те же точки буквами DEF. Он испытывает тревогу, когда слышит слова, произнесенные не в том порядке. По смотрите, как он при этом похож на современного умозрительного Тревога в философии философа, который открыл новое доказательство бессмертия души, но в момент смертельной опасности не способен его применить, по тому что не взял с собой своих тетрадок”65. Тревога при потере внутренней убежденности может проявляться, с одной сто роны, в упрямстве и скептицизме (отрицающая установка), с другой — в суе верии. “И суеверие, и скептицизм есть формы несвободы”66. Религиозный фа натик и неверующий оказываются рядом: их представления о мире формирует тревога. Обоим не хватает открытости;

“обоим не хватает внутреннего, и они не осмеливаются искать самих себя”67. Кьеркегора не удивляет, что люди изо всех сил стремятся убежать от тревоги. Он говорит о “трусливой эпохе”, когда “человек стремится отвлечься любым доступным способом под янычарскую музыку громких дел, чтобы отогнать свои одинокие мысли, подобно жителям лесов Америки, которые зажигают огни, вопят и гремят жестянками, чтобы отогнать диких зверей”68. Ибо тревога причиняет огромную боль. И снова хочется привести яркое и точное описание этой боли, оставленное Кьеркегором: “Ни один великий инквизитор не имеет тех кошмарных орудий пы ток, которые находятся в распоряжении тревоги, и ни один шпион не может так удачно выбрать момент для нападения на подозревае мого, когда тот всего слабее, или не может так искусно расставить западни, в которые тот обязательно попадется, как это делает трево га, и ни один самый въедливый судья не может с таким искусством допрашивать обвиняемого, как это умеет тревога, никогда не отпус кающая человека от себя, — ни в развлечениях, ни в шуме, ни в ра боте, ни в игре, ни днем, ни ночью”69. Но попытка убежать от тревоги обречена на провал. Более того, тот, кто жела ет избавиться от тревоги, теряет бесценную возможность реализовать самого себя, не способен учиться быть человеком. “Если бы человек был зверем или ангелом, он бы не мог испытывать тревогу. Но, являясь синтезом того и друго го, он способен ощущать тревогу, и чем полнее его тревога, тем более велик этот человек. Это утверждение было бы неверным, если бы, как принято ду мать, тревога относилась к чему то внешнему, к тому, что лежит за пределами человека;

но в действительности человек сам создает тревогу”70. Кьеркегор вдохновенно пишет о том, что тревога является для человека “шко лой”. Тревога даже лучший учитель, чем реальность, поскольку от реальности можно на какое то время отключиться, если избегать встреч с неприятной си туацией, но тревога непрестанно учит человека, поскольку тот носит ее внут ри себя. “Это относится и к самым мелким делам: как только человек пытается Смысл тревоги найти ловкий ход, всего навсего ловкий, чтобы убежать от чего то, и, скорее всего, ему это удается, поскольку реальность не столь строгий экзаменатор, как тревога, — тотчас же появляется и тревога”71. Кьеркегор понимает, что многим такой совет — учиться у тревоги — покажется глупым, особенно тем людям, которые утверждают, что никогда не тревожились. “На это я бы отве тил, что, без сомнения, не стоит страшиться людей или конечных вещей, одна ко только тот, кто прошел насквозь тревогу возможностей, может на учиться не испытывать тревогу”72. С одной стороны — назовем это негативным аспектом — такое обучение пред полагает, что мы честно и открыто принимаем человеческую ситуацию. Это означает, что мы не боимся признать факт смерти и другие явления, угрожаю щие нашему существованию, и эта Angst der Kreatur учит нас понимать реаль ность человеческой ситуации. “Когда выпускник школы возможности выходит в мир, он знает — лучше, чем ребенок алфавит, — ту истину, что абсолютно ничего не может требовать от жизни и что ужас, гибель, уничтожение живут рядом с каждым человеком, когда такой человек усвоил, что любой сигнал тревоги [Aengste] может предвещать подлинную опасность, такой человек об ретает иное понимание действительности, он начинает петь действительности хвалу...”73. Кроме того, обучение в школе тревоги имеет и позитивный аспект: оно дает человеку способность двигаться сквозь конечное, преодолевать все мелкие препятствия и свободно воплощать бесконечные возможности. Согласно Кьер кегору, конечное “связывает” свободу, бесконечное же “распахивает дверь” свободы. Таким образом, бесконечное имеет прямое отношение к возможнос тям. Конечное определить легко, его можно наблюдать в разнообразных фор мах сужения пространства жизни и тех искусственных ограничений, которые мы встречаем как в клинической работе, так и в нашей собственной повсе дневной жизни. Бесконечное определить не так просто, оно выражает свобо ду. Говоря о том, как надо встречать тревогу, Кьеркегор превозносит Сократа: “Он торжественно берет чашу с ядом... как пациент, говорящий хи рургу перед самым началом мучительной операции: “Ну вот, я уже готов”. И тогда тревога входит в его душу и все там осматривает са мым тщательным образом, а затем изгоняет из него все конечное и мелочное и уводит его туда, куда тот сам стремится идти”74. Сталкиваясь с тревогой, человек учится подлинной вере или внутренней уверенности. Тогда человек обретает “мужество отказаться от тревоги, не ис пытывая тревоги, на что способна только вера, — при этом вера не устраняет тревогу, но остается вечно юной и постоянно рождается снова из смертных мук тревоги”.

Тревога в философии Читателю, обладающему научным мышлением, может показаться, что Кьерке гор говорит на парадоксальном и поэтическом языке. И это, конечно, правда;

но его мысль вполне конкретна, и ее можно выразить в точных научных тер минах. С одной стороны, Кьеркегор предвосхищает представления Хорни и других ученых о том, что тревога свидетельствует о наличии проблемы, кото рую необходимо разрешить;

Кьеркегор говорит, что тревога будет преследо вать человека (если только это не невротик, которому удалось полностью вы теснить весь соответствующий материал), пока он не решит свою проблему. С другой же стороны, Кьеркегор утверждает, что сила человеческого Я разви вается вследствие встречи с тревогой. Только таким способом личность дости гает зрелости. Кьеркегор писал о тревоге сто тридцать лет тому назад, когда у него не было рабочих инструментов для интерпретации бессознательного материала (эти средства, доведенные до совершенства, были созданы Фрейдом), — тем удиви тельнее, что он с такой проницательностью и глубиной предвосхитил совре менное понимание тревоги, достигнутое психоанализом. В то же время его идеи вписываются в более широкий контекст представлений о человеческой природе, они ближе к мышлению поэтов и философов. Мысли Кьеркегора предвозвещают наступление того дня, о котором мечтал французский физио лог Клод Бернар, того дня, когда “физиолог, философ и поэт будут говорить на одном и том же языке и смогут понимать друг друга”.

Смысл тревоги Глава третья ТРЕВОГА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ БИОЛОГИИ В процессе эволюции способность нервной системы планировать бу дущее дошла до своей наивысшей точки, благодаря чему появились идеи, ценности и специфические удовольствия — уникальные про явления социальной жизни человека. Только человек может плани ровать свое отдаленное будущее, только он может испытывать удо вольствие при воспоминании о своих прошлых победах. Только человек может быть счастливым. Но, кроме того, только человек мо жет испытывать озабоченность и тревогу. Как то Шерингтон заме тил, что осанка сопровождает движение, как его тень. Я склонен ду мать, что тревога является как бы тенью мышления, поэтому чем больше мы узнаем о тревоге, тем лучше можем понять мышление. Ховард Лиделл. “Настороженность и развитие неврозов у животных” В настоящей главе мы попытаемся ответить на вопрос: что происходит с орга низмом в ситуации опасности? Мы рассмотрим этот вопрос с точки зрения биологии, нас будут интересовать не только ответные реакции на опасность, но и организм как биологическое целое в ситуации угрожающей опасности. В течение двух последних десятилетий в сфере неврологии и физиологии было проведено много новых исследований, имеющих отношение к тревоге, но все эти исследования в значительной мере изолированы одно от другого. Дей ствительно, ученые разработали более точные методы исследования, напри мер, методы изучения эндокринных реакций. Каждое отдельное исследова ние — это кирпичик, из которого можно строить дом. Но где же проект дома? Иными словами, где же синтез, где объединение, где общая схема, в которой бы нашлось место для всех этих кирпичиков? Тревога с точки зрения биологии Почти все ученые, исследующие тревогу, согласны в том, что нам нужна еди ная система, которая, если воспользоваться словами Фрейда, сказанными пол века назад, помогла бы “навести порядок и достичь более ясного понимания”. Наши разнородные, изолированные друг от друга, узко специализированные знания значительно увеличились в объеме;

но наше целостное понимание тревоги за эти годы вряд ли хоть немного продвинулось вперед. Пока нам все еще не удается найти одной общей схемы, куда вписывались бы все отдельные части. Юджин Левитт, например, вспоминает о статье, появившейся в “Сайнтифик Манфли” в 1969 году. Ее автор, Феррис Питс, торжественно заявлял, что нако нец то открыта биохимическая основа тревоги — высокая концентрация лак тата в крови. Тогда говорили о “перевороте в науке”, подобным образом раз в четыре пять лет появляется очередной “переворот” в представлениях о ши зофрении. Затем “переворот” забывают, о нем упомянут еще лишь один раз — в некрологе. Левитт заключает: “Такие “перевороты” — это исследовательская работа мелкого масштаба, которую подают как самую глобальную работу”2. Подобные “открытия” часто обманывают, и это объяснимо, поскольку “причи ну” такого явления, как тревога, невозможно обнаружить, изучая отдельные неврологические или физиологические реакции. Тут необходима одна общая схема, которая включала бы в себя все различные подходы к проблеме. Невоз можно понять неврологические или физиологические аспекты тревоги в отры ве от всего остального, если они не имеют отношения к вопросу: какие по требности стремится удовлетворить организм, сражаясь с окружающим миром? Под окружающим миром я подразумеваю не только физическую среду, но также и психологическую среду, и сеть психологических установок. Это означает, что нейрофизиологические процессы должны занимать свое оп ределенное место в иерархической системе организма. Адольф Мейер говорил о “подчиненном положении физиологии по отношению к интегративным фун кциям, в частности, к использованию символов”3. Это высказывание Мейера подтверждают многие эмпирические данные. Аарон Бэк утверждал, что “сами по себе ситуации стресса играют меньшую роль в формировании тревоги и физических нарушений, чем то, как человек воспри нимает данные ситуации”4. Изучая тревогу у солдат, участвовавших во вьет намской войне, трое исследователей, Барн, Роз и Мэсон, пришли к выводу, что на характер тревоги влияют не столько физиологические особенности в чис том виде, сколько “характерный стиль жизни” каждого солдата. Другими сло вами, то, как человек воспринимает угрожающую опасность, важнее самой опасности. Огромную роль в стиле жизни человека играет интегративная ди намика. Мэсон говорит о том, что многие заболевания есть нарушение работы Смысл тревоги интегративных механизмов. С помощью этих интегративных механизмов че ловек символически интерпретирует ситуацию и оценивает степень опасно сти, которую она в себе несет. Противопоставляя свой подход распространенным научным подходам биоло гов, разлагающим все на составные элементы, Мэсон утверждает: “Преимуще ства интегративного или целостного подхода... заключаются в том, что для понимания живого организма недостаточно понимать работу всех его отдель ных компонентов. Уникальная и фундаментальная задача биологии состоит в том, чтобы понять, как все эти отдельные части тела и различные процессы участвуют в жизни единого целостного организма”5. Читая настоящую главу, следует помнить об этой цели. Мы должны спраши вать себя, как то или иное исследование вписывается в целостную картину, иначе мы попадем в те же ловушки, в которые попадают многие ученые, зани мающиеся исследованиями физиологии и работы нервной системы.

РЕАКЦИЯ ИСПУГА Сначала мы рассмотрим защитную реакцию, которая, хотя ее и нельзя назвать проявлением страха или тревоги, является их предшественником. Это реакция испуга. Особое значение для нас имеют исследования реакции испуга, прове денные Лэндисом и Хантом, поскольку они проливают свет на порядок возник новения в организме защитной реакции, тревоги и страха6. Если за спиной у человека внезапно раздается выстрел или на него воздей ствует еще какой нибудь неожиданный и сильный стимул, человек быстро сги бается, резко вскидывает голову, моргает глазами. Все это и многое другое представляет собой “реакцию испуга” — примитивную врожденную реакцию, которая совершается непроизвольно. Именно она предшествует эмоциям стра ха и тревоги. Лэндис и Хант в своих исследованиях вызывали эту реакцию, ис пользуя пистолетный выстрел, и производили съемку, чтобы зафиксировать поведение человека в данный момент. Наиболее характерной чертой реакции испуга является сгибание тела, “что напоминает защитное поведение челове ка, “съежившегося” от холода”7. При реакции испуга человек всегда моргает, кроме того, шея обычно “вытягивается вперед, на лице появляется характер ная мимика, плечи поднимаются и отводятся вперед, руки прижимаются к ту ловищу, сгибаются в локтях, ладони поворачиваются к туловищу, пальцы сжи маются, туловище движется вперед, сокращаются мышцы живота, сгибаются Тревога с точки зрения биологии колени.... Эта базовая реакция не поддается контролю человека, она универ сальна, она свойственна как неграм, так и белым, как детям, так и взрослым, а также приматам и некоторым высшим животным”8. Такая реакция, если рас сматривать ее в неврологическом аспекте, подавляет высшие нервные центры, поскольку эти центры не способны столь быстро интегрировать полученные импульсы. Таким образом, можно сказать, что мы пугаемся прежде, чем узнаем, что же нам угрожает. По своей сути эта реакция не является страхом или тревогой. “Лучше назвать испуг до эмоциональной реакцией”, — верно замечают Лэндис и Хант9. “Это мгновенная реакция на неожиданный интенсивный стимул, который требует от организма какого то ответа, выходящего за рамки обычного. Она напомина ет ответ на опасную ситуацию, но является мгновенной преходящей реакцией, намного более простой по своей организации и проявлениям, чем так называ емые “эмоции”10. Эмоции в собственном смысле этого слова возникают после реакции испуга. Взрослые испытуемые в эксперименте Лэндиса и Ханта выра жали такие вторичные поведенческие реакции (эмоции), как любопытство, раздражение и страх, уже после испуга. Исследователи полагают, что эти вто ричные формы поведения являются “мостом между врожденными реакциями и появившимися в процессе обучения социально обусловленными и часто пред намеренными типами реакций”11. Представляет интерес и еще одно наблюдение, сделанное в этом исследова нии: чем младше был ребенок, тем меньше вторичного поведения следовало за реакцией испуга. У ребенка в первые месяцы жизни за испугом следовало совсем немного вторичных реакций. “Наша работа, — пишут Лэндис и Хант, — показывает, что по мере взросления ребенок проявляет все больше вторичных поведенческих реакций... Плач, поведение типа “бегства”, когда ребенок либо отворачивает голову от источника звука, либо разворачивается всем телом и уползает, — количество таких реакций растет по мере взросле ния младенца”12. Реакция испуга как до эмоциональная реакция тревоги и страха позволяет сделать многие интересные выводы. Например, Лоренс Кюби видит в этой ре акции “онтогенез тревоги”. По его мнению, реакция испуга есть первый при знак того, что между человеком и окружающим его миром существует раз рыв. Эмбрион, по мнению Кюби, не может испытывать реакции испуга;

в данном случае нет никакого интервала между стимулом и реакцией. Младе нец и реакция испуга рождаются одновременно. Впервые появляется “раз рыв” между человеком и его окружением. Младенец уже может чувствовать ожидание, смещение события в будущее, фрустрацию. По мнению Кюби, как тревога, так и мышление могут возникнуть только тогда, когда существу ет подобный “разрыв” между человеком и миром, причем сначала появляет Смысл тревоги ся тревога, а уже потом мышление. “Тревога в жизни человека связывает между собой реакцию испуга и возникновение всех процессов мышления”12. Согласно Лэндису и Ханту, реакция испуга принадлежит к тем формам поведе ния, которые Гольдштейн называл термином “катастрофическая реакция”. Можно думать, что реакция испуга — это примитивная врожденная защитная реакция, предшественник эмоциональных реакций организма, которые по зднее становятся тревогой и страхом.

ТРЕВОГА И “КАТАСТРОФИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ” Для нас особенно важно познакомиться с представлениями Курта Гольдштей на, которые помогают понять биологические основы тревоги14. Гольдштейн со здавал свои концепции, работая нейробиологом с различными психиатричес кими пациентами, в частности, он имел дело с пациентами, страдавшими повреждениями головного мозга. Гольдштейн, возглавлявший в Германии во время Первой мировой войны большой психиатрический госпиталь, мог на блюдать многих солдат, у которых были разрушены отдельные участки мозга. Из за подобных повреждений у таких пациентов была ограничена способность адекватно приспосабливаться к условиям окружающей среды. Эти солдаты ре агировали на самые разные стимулы шоком, тревогой или защитными реакци ями. Наблюдая за такими пациентами и за нормальными людьми, пребываю щими в состоянии кризиса, мы можем лучше понять биологические аспекты динамики тревоги любого организма15. Основной тезис Гольдштейна гласит: тревога есть субъективное переживание живого существа, оказавшегося в условиях катастрофы. Организм попадает в условия катастрофы, где не может адекватно реагировать на окружающую сре ду и поэтому чувствует угрозу для своего существования или для ценностей, жизненно важных для существования. “Условия катастрофы” не всегда сопро вождаются бурными эмоциями. Их может создать и просто появившаяся в го лове мысль об опасности. Уровень интенсивности не играет здесь решающей роли, скорее это вопрос качества переживания. Пациенты с повреждениями головного мозга, которых наблюдал Гольдштейн, использовали самые различные способы для того, чтобы избежать катастрофи ческой ситуации. Одни из них, например, начинали навязчиво поддерживать вокруг себя порядок — с чрезмерной аккуратностью раскладывали свои вещи в тумбочке. Встречаясь с беспорядком (если, например, кто то переложил на Тревога с точки зрения биологии другое место их ботинки, носки и т.п.), они были не в состоянии адекватно от реагировать на подобное изменение, и у них возникала сильная тревога. Дру гие, когда их просили написать свое имя, выводили его в самом уголке листа;

любое открытое пространство (или “пустота”) представляло собой ситуацию, с которой они не могли справиться. Они избегали любых изменений окружаю щей среды, поскольку не могли адекватно оценить новые стимулы. Во всех этих случаях мы имеем дело с пациентом, не способным справиться с требова ниями, которые предъявляет ему окружающий мир, пациентом, не умеющим применять свои основные способности. Нормальный взрослый человек, разу меется, в состоянии справиться со многими стимулами, но по сути своей про блема “организм в условиях катастрофы” остается такой же. Объективно при таком состоянии можно наблюдать нарушение поведения. Субъективным ас пектом этого состояния является тревога. Существует представление, что организм — это набор различных влечений, и когда на пути влечения встает препятствие, возникает тревога. Но Гольдштейн не согласен с подобной точкой зрения. По его мнению, у организма есть лишь одно стремление — стремление актуализировать свою природу16. (Обратим внимание на сходство между точкой зрения Гольдштейна и представлениями Кьеркегора о самореализации.) Основная потребность любого организма со стоит в том, чтобы приспособить к себе окружающую среду и самому аде кватно к ней приспособиться. Конечно, природа каждого организма, будь то человек или животное, отличается своеобразием. Каждый обладает своими способностями, определяющими, что же именно организм будет актуализи ровать и каким образом. Дикое животное может успешно актуализировать свою природу в естественной среде обитания (например, в лесу), но когда его ловят и сажают в клетку, животное не способно адекватно реагировать на си туацию и начинает вести себя безумно. Иногда организм преодолевает разрыв между своей природой и окружающей средой, отказавшись от каких то эле ментов своей природы. Так, например, дикое животное в клетке может на учиться избегать катастрофической ситуации, отказываясь от своей потребно сти свободно перемещаться. Организм, потерявший способность нормально адаптироваться, может попытаться сузить окружающий мир до такой степени, чтобы в нем можно было адекватно использовать свои способности. Таким образом организм пытается избежать катастрофической ситуации. В качестве примера Гольдштейн приводит кошек из эксперимента Кэннона. Подопытным животным сделали операцию, в результате которой вышла из строя их симпа тическая нервная система. В итоге кошки предпочитали оставаться около ба тареи, поскольку утратили способность адекватно реагировать на холод (и, следовательно, потеряли способность поддерживать свое существование в этих условиях). По мнению Гольдштейна, в создании катастрофической ситуации, сопровожда ющейся тревогой, центральное место занимает отнюдь не угроза боли. Можно Смысл тревоги чувствовать боль, не испытывая при этом тревоги или страха. Подобным обра зом, тревогу порождает не всякая опасность. Только опасность, несущая в себе угрозу для существования организма (под словом “существование” следует подразумевать не только физическую жизнь, но и психологическую), вызывает тревогу. Это может быть угроза для ценностей, с которыми организм иденти фицирует свое существование. Мне хочется добавить к рассуждениям Гольдш тейна еще одно наблюдение: в нашей культуре “влечениями” или “желания ми” (психофизическими, как, например, сексуальность, или психокультурными, как, скажем, “стремление к успеху”) часто называют те явления, с которыми отождествляют психологическое существование человека. Поэтому кто то мо жет испытывать тревогу из за фрустрации своих сексуальных желаний, другой оказывается в катастрофической ситуации в тот момент, когда его успех (деньги или престиж) падает ниже определенного критического уровня. У одного студента экзамен не вызывает ни малейшей тревоги, а для другого (если от результатов экзамена зависит его карьера) это травмирующая и ката строфическая ситуация, на которую он реагирует поведенческими нарушения ми и тревогой. Таким образом, у концепции “организм в катастрофической си туации” есть две стороны: во первых, сама объективная ситуация, во вторых, природа организма. Даже в нормальной тревоге, сопровождающей повседнев ную жизнь, когда у нас “сосет под ложечкой”, можно распознать признаки ка тастрофической ситуации. Каждый человек обладает своей индивидуальной особенностью справляться с кризисной ситуацией. Внутренние конфликты снижают способность перено сить кризис, об этой чисто психологической проблеме мы поговорим в следую щей главе. Пока достаточно сказать, что у каждого человека есть свой “поро говый уровень” стресса, превышение которого приводит к развитию катастрофической ситуации. Гринкер и Спигель проиллюстрировали это пред ставление об уровне на примере солдат, потерявших самообладание во время битвы17. Подобные результаты получили Барн, Роз и Мэсон, исследовавшие солдат, которые участвовали во вьетнамской войне. Различные формы их за щитного поведения — неадекватная самонадеянность, вплоть до того, что они считали себя непобедимыми, навязчивые действия, вера в силу лидера — мож но рассматривать как защиту от катастрофической ситуации18.

Тревога и утрата окружающего мира Теперь обратимся к интересным размышлениям Гольдштейна о том, почему тревога является эмоцией без конкретного объекта. Он согласен с Кьеркего ром, Фрейдом и другими, кто считал, что тревогу следует отличать от страха, Тревога с точки зрения биологии поскольку у страха есть конкретный объект, а тревога представляет собой смутное чувство опасности без четкого конкретного содержания. Современная психология бьется не над определением данного феномена, но над его объяс нением. С помощью наблюдений над человеком, испытывающим интенсивную тревогу, нетрудно установить, что тот не может сказать или понять, чего он боится19. Гольдштейн говорит, что “отсутствие объекта” легко заметить у паци ента с начинающимся психозом, но то же самое наблюдается и в менее серьез ных случаях тревоги. Когда клиенты, испытывающие тревогу, приходят к пси хоаналитику (как Гарольд Браун, о котором будет рассказано ниже), они часто говорят, что именно невозможность установить источник страха делает трево гу таким мучительным переживанием, лишающим человека самообладания. Гольдштейн продолжает: “Создается впечатление, что по мере усиления трево ги ее объект и содержание все в большей степени исчезают”. И он спрашива ет: “Не заключается ли тревога именно в этой невозможности точно по нять, где же находится источник опасности?”20 Испытывая страх, мы осознаем и себя, и объект страха и можем занять в пространстве какое то положение по отношению к данному объекту. Но тревога, по выражению Гольдштейна, “напа дает с тыла” или, я бы лучше сказал, со всех сторон одновременно. Испытывая страх, человек концентрирует все свое внимание на объекте опасности, напря жение приводит его в состояние готовности, чтобы можно было броситься в бегство. От подобного объекта можно убежать, поскольку он занимает опреде ленное место в пространстве. В момент же тревоги попытка убежать представ ляют собой нелепое поведение, поскольку невозможно локализовать угрозу в пространстве и ты не знаешь, в какую сторону бежать. Гольдштейн пишет: “Для страха существует адекватная защитная реакция: тело выража ет напряжение и внимание, сосредоточенное на определенной час ти окружающей среды. Но в состоянии тревоги мы видим бессмыс ленное возбуждение, застывшие или искаженные экспрессивные движения и отключение от окружающего мира, аффективную замк нутость, при этом эмоции не имеют отношения к окружающему. Прерываются все контакты с миром, приостанавливаются восприя тие и действие. Страх обостряет восприятие. Тревога парализует ощущения, делая их как бы бесполезными, страх же мобилизует их к действию”21. По наблюдениям Гольдштейна, когда пациенты с поражениями головного моз га испытывали тревогу, они теряли способность адекватно оценивать внешние стимулы и потому не могли описать окружающую среду, а также не могли оп ределить свое положение в этой среде. “Поскольку в условиях катастрофы упорядоченные реакции невозможны, — замечает он, — субъект “лишается” Смысл тревоги объекта во внешнем мире”22. Каждый человек знает, что в состоянии тревоги он перестает ясно воспринимать не только самого себя, но и объективную си туацию. Не удивительно, что два эти феномена появляются одновременно, по скольку, по словам Гольдштейна, “осознание самого себя возможно только на фоне осознания объектов”23. В момент тревоги нарушается именно осозна ние взаимоотношений между Я и окружающим миром24. Поэтому тот факт, что тревога лишена объекта, не лишен своей логики25. На основании этих мыслей Гольдштейн приходит к выводу, что серьезная тре вога — это переживание дезинтеграции своего Я, “исчезновения своей лично сти”26. Выражение “у него тревога” не совсем верно описывает ситуацию, точ нее было бы сказать: “он есть тревога” или “он воплощает тревогу”.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.