WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«MAURICE MERLEAU-PONTY МОРИС МЕРЛО- ПОНТИ PHNOMNOLOGIE DE LA PERCEPTION ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ВОСПРИЯТИЯ Перевод с французского под редакцией И. С. Вдовиной, С. Л. Фокина GALLIMARD Санкт-Петербург ...»

-- [ Страница 3 ] --

ему свойственно жить в памяти не иначе как в виде некоего стиля бытия, в известной степени обобщенности. Я отказываюсь от своей всегдашней способности окружать себя «мирами» в пользу одного из них, поэтому избранный мир теряет свою субстанциальность, и от него остается лишь некоторая тоска. Поэтому всякое вытеснение — это переход от существования в первом лице к своего рода схоластике этого существования, которая живет за счет прежнего опыта или, точнее, за счет воспоминания о том, что он был, затем — за счет воспоминания об этом воспоминании и так далее, так что в итоге в ней остается лишь типичная форма воспоминания. Итак, будучи пришествием безличного, вытеснение предстает неким универсальным феноменом, оно дает возможность постичь наше состояние воплощенного бытия, связывая его с временной структурой существа в мире. Коль скоро я обладаю «органами чувств», «телом», «психическими функциями», сравнимыми с теми, которыми обладают другие люди, каждый из моментов моего опыта перестает быть сугубо уникальной интегральной целостностью, где детали могут |еуществовать только в отношении совокупности, я становлюсь шестом скрещения множества «причинных связей». Коль скоро |Я живу в «физическом мире», с его постоянными «стимулами» и типичными ситуациями, а не только в мире историческом, где ситуации остаются несравнимыми, моя жизнь предполагает некие ритмы, которые существуют не потому, что я выбрал ^себе в качестве бытия, а потому, что они обусловлены (обыкновенной окружающей средой. Таким образом, вокруг гнашего личного существования лежит окраина существования ьпочти безличного, так сказать, само собой разумеющегося, ^которому я препоручаю заботы по удержанию меня в жизни, [а вокруг людского мира, который каждый из нас создал для [себя, — мир вообще, к которому надо принадлежать, чтобы шеть возможность замкнуть себя в частной сфере любви или |тщеславия. Так же, как говорят о вытеснении в узком смысле нова, когда я сохраняю спустя какое-то время один из 1реходящих миров, который мне довелось узнать, и обращаю иго в форму всей моей жизни, можно сказать, что и мой эганизм, являясь доличностной причастностью к всеобщей мира, анонимным и неопределенным существованием, 1ет роль своего рода врожденного комплекса, скрытого моей 1чной жизнью. Он — не инертный предмет, он тоже намечает вижение существования. Случается даже, что в миг опасности оя человеческая ситуация перечеркивает ситуацию биологискую, что мое тело всецело смыкается с действием.1 Но это гго лишь моменты.2 Чаще всего личное существование сияет организм, не будучи в силах ни выйти за его пределы, поступиться самим собой, ни свести его до себя, ни себя до него. Я подавлен горем, все причиняет мне страдание, мои глаза уже начинают где-то блуждать, исподтишка сматриваются на что-то блестящее, возобновляют свое самооятельное существование. По истечении этой минуты, в эрой нам хотелось замкнуть всю нашу жизнь, время — по айней мере время доличностное — возобновляет свое течеТак Сент-Экзюпери, окруженный огнем над Аррасом, уже не чувствует, отличается от тела, которое чуть раньше ускользало от него: «Словно с аой секундой мне вновь даруется жизнь, словно с каждой секундой моя становится все ощутимее. Я живу. Я — жив. Я еще жив. Я всегда жив. |есмь не что иное, как источник жизни» (Pilote de guerre. P. 174). 2 '' «Но, конечно же, в ходе обычной жизни, если мною не движет крайняя ходимость, если речь не идет о самом смысле моего существования, для ' нет ничего более важного, чем проблемы моего тела» (Ibid. P. 169).

ние и уносит с собой если не наше решение, то хотя бы те пылкие чувства, что его сопровождали. Личное существование отличается неровным характером, и когда этот прилив отступает, решение не может уже придать моей жизни ничего, кроме какого-то притянутого смысла. Слияние души и тела в поступке, перерастание биологического существования в существование личное, природного мира — в мир культуры становятся и возможными, и эфемерными благодаря временной структуре нашего опыта. Каждое настоящее постепенно охватывает посредством горизонта ближайшего прошлого и предстоящего будущего всю совокупность возможного времени;

таким образом, оно преодолевает рассеивание мгновений, оно способно придать окончательный смысл нашему прошлому и возвратить в личное, существование даже это прошлое всех прошедших времен, каковые мы, следуя органическим стереотипам, предугадываем в истоке нашего свободного бытия, в согласии с чем даже рефлексы обладают смыслом, в них проглядывает стиль каждого индивида, как и сердцебиение чувствуется даже на периферии тела. Но ведь эта способность принадлежит всем настоящим — как былым, так и новым. Если даже нам думается, что мы понимаем наше прошлое лучше, чем оно понимало себя само, оно всегда в состоянии отвергнуть наше нынешнее суждение и замкнуться в своей аутической очевидности. Так оно и бывает по необходимости, коль скоро я мыслю его как былое настоящее. Всякое настоящее может заявлять свое право на то, чтобы остановить нашу жизнь, это как раз и определяет его в качестве настоящего. Коль скоро оно выдает себя за тотальность бытия и на мгновение заполняет сознание, нам никогда не выбраться из него полностью, но время не исчерпывается им окончательно, оно остается чем-то вроде раны, через которую истекает наша сила. С тем большим основанием это особое прошлое, каким является наше тело, может быть схвачено и присвоено индивидуальной жизнью лишь потому, что она так и не вышла за его пределы, что она потихоньку его питает и тратит на него какую-то часть своих сил, что это прошлое остается ее настоящим, как это можно видеть во время болезни, когда события тела становятся событиями дня. То, что позволяет нам ставить наше существование в центр и в то же время не позволяет считать его абсолютным центром и анонимность нашего тела, — это в равной степени и свобода, и порабощенность. Таким образом, подведем итог:

^двусмысленность бытия в мире выражает себя в двусмысленности тела, а эта последняя подразумевается 'двусмысленcTbK) времени. Позже мы возвратимся к времени. Теперь же обратим ^внимание лишь на то, что с точки зрения этого центрального феномена становятся мыслимыми взаимоотношения «психи;

"ческого» и «физиологического». Почему фантомный орган •появляется прежде всего на основе воспоминаний, которыми |чделятся с больным? Ведь фантомная рука относится не к [памяти, она — некое квазинастоящее, безрукий ощущает ее [^сегодня на своей груди без каких-либо признаков прошлого. |Тем более нельзя предположить, что образ руки, блуждая по осознанию, решил «обосноваться» на культе: ведь тогда это 5ыл бы не «фантом», а некое возрождающееся восприятие. ЦИужно, чтобы фантомная рука была той же самой рукой, оторую разорвало осколками, видимая оболочка которой арде-то сгорела или сгнила;

она-то и преследует нынешнее, не смешиваясь с ним. Стало быть, фантомная рука — как бы вытесненный опыт, былое настоящее, которое 1как не хочет становиться прошлым. Минуты прошлого, о ^вторых мы напоминаем больному, порождают фантомный эган не так, как в ассоциативной теории один образ взывает другому, всякое воспоминание открывает врата утраченэго времени и побуждает нас вновь пережить воскрешаеим ситуацию. Интеллектуальная память, по Прусту, (»вольствуется описанием прошлого, умозрительным прошш, она, скорее, выделяет его «характерные черты» или эдлежащее передаче значение, нежели обретает его структу, но, в конце концов, она бы и не была памятью, если возводимый ею объект не был связан какими-то- интеншнальными нитями с горизонтом прожитого прошлого и ^ самим этим прошлым в том его виде, в каком мы его эетаем, углубляясь в эти горизонты и открывая время. аким же образом при рассмотрении эмоции в рамках яя в мире мы понимаем, что она могла бы быть источпоявления фантомного органа. Поддаться эмоции — ачит оказаться вовлеченным в ситуацию, которой нам не ся противостоять и которую тем не менее не хочется ать. В этом экзистенциальном тупике субъект, скорее, признать неудачу или вернуться к исходному положению, шт вдребезги объективный мир, преграждающий ему путь, *щет некое символическое удовлетворение в магических действиях. Разрушение объективного мира, отказ от подлинного действия, замыкание в себе — вот условия, которые благоприятствуют иллюзиям увечных, поскольку и они тоже предполагают вычеркивание реальности. Воспоминание и эмоция ведут к появлению фантомного органа не так, как одно cogitatio влечет за собой другое cogitatio, или как условие предопределяет следствие;

речь идет не о наложении мысленной каузальности на физиологическую каузальность, но о том, что одна экзистенциальная позиция мотивирует собой другую, что в отношении бытия в мире воспоминания, эмоция и фантомный орган равнозначны. Почему же, наконец, сечение афферентных нервов устраняет фантомный орган? В перспективе бытия в мире этот факт означает, что возбуждения, идущие от культи, удерживают ампутированную конечность в цепи существования. Они помечают и хранят ее место, содействуют тому, чтобы она не была сведена на нет и по-прежнему числилась в организме, они оберегают пустоту, которую затем заполняет история пациента, они позволяют фантому реализоваться, как структурные расстройства позволяют содержанию психоза реализовать некий бред. С нашей точки зрения, сенсорно-моторная цепь является внутри нашего всеобъемлющего бытия в мире относительно самостоятельным потоком существования. Не потому, что она вносит в наше целостное бытие различимый вклад, но потому, что в определенных условиях возможно выявить неизменные ответы на, в свою очередь, неизменные же стимулы. Поэтому важно узнать, почему неповиновение дефекту — позиция всей совокупности нашего существования — нуждается для самореализации в этой совершенно особой модальности, каковой является сенсорно-моторная цепь, и почему наше бытие в мире, которое придает смысл всем нашим рефлексам и в рамках этого отношения их обосновывает, вверяет себя им и в конечном итоге себя на них основывает? На деле — мы показали это в другом месте — сенсорно-моторные цепи вырисовываются тем более четко, чем с более сложными существованиями мы имеем дело, и рефлекс в чистом виде обнаруживается лишь у человека, который обладает не только средой (Umwelt), но и миром (Welt).2 С точки зрения существования, два этих факта, которые научная индукция только Ср.: Sartre. Esquisse d'une thorie de l'motion. Merleau-Ponty. La Structure de Comportement. P. 55.

сопоставляет, связаны друг с другом изнутри и находят объяснение в рамках одной идеи. Если человек не должен быть замкнут в оболочке синкретической среды, в которой животное живет словно в состоянии экстаза, если он должен обладать осознанием мира как общего основания любой среды и театра любого поведения, нужно, чтобы между ним самим и тем, что вызывает его действие, установилась некая дистанция, чтобы, как говорил Мальбранш, внешние стимуляции касались его впредь только с «почтением», чтобы каждая мгновенная ситуация перестала быть для него тотальностью бытия, а каждый отдельный ответ перестал занимать все поле его практики, чтобы выработка этих ответов происходила уже не в центре, а на периферии его существования и, наконец, чтобы сами ответы не требовали всякий раз принятия особой позиции и, в общем, были подготовлены раз и навсегда. Таким образом, именно отказываясь от некоторой доли спонтанности, вступая в мир посредством стабильных органов и предустановленных цепей, человек может обрести ментальное и практическое пространство, которое выведет его из его среды и позволит ее видеть. И если мы поместим в порядок существования даже сознавание объективного мира, то уже не будет противоречия между существованием и телесной обусловленностью: самое сложное существование отличается внутренней необходимостью приписывать себе привычное тело. Вот что позволяет нам связать друг с другом «физиологическое» и «психическое»: включенные в пределы существования, они уже не различаются как порядок бытия в себе и порядок бытия для себя, и оба оказываются ориентированы к интенциональному полюсу, или к миру. Разумеется, две истории никогда не перекрывают друг друга полностью: одна банальна и циклична, другая может быть открытой и своеобразной, и следовало бы оставить термин «история» для второго порядка феноменов, если история — это последовательность событий, которые не просто обладают смыслом, но и сами себе его придают. Между тем только настоящая революция порывает с историческими категориями, что действовали до нее, обычно субъект истории не сам творит свою роль: перед лицом типичных ситуаций он принимает типичные решения, и Николай И, даже в словах повторяя Людовика XVI, разыгрывает уже написанную роль власти, установленной по отношению к власти новой. Его решения выражают некое a priori свергаемого государя -<- как наши рефлексы выражают a priori особой ситуации. С другой стороны, эти стереотипы не являются чем-то неизбежным и как любовь, уход за собой, одежда, преображают биологические потребности, в связи с которыми они родились, так и внутри мира культуры исторические a priori неизменны лишь для определенной фазы и при том условии, что равновесие сил способствует сохранению одних и тех же. форм. Таким образом, история — это не вечное обновление и не вечное повторение, это неповторимое движение, которое творит неизменные формы и сокрушает их. Посему организм и его монотонная диалектика не чужды истории, она и их как бы вбирает в себя. Отдельно взятый конкретный человек — это не психика в соединении с организмом, это хождение существования взад-вперед между телесностью и личностными поступками. Психологические мотивы и телесные причины зачастую переплетаются, ибо в живом теле нет такого движения, которое было бы совершенной случайностью с точки зрения психических интенций, и нет такого психического акта, зерно или общая схема которого не содержалась бы в физиологических механизмах. Не может быть и речи о каком-то непостижимом столкновении двух порядков каузальности, или о коллизии порядка причин и порядка целей. В незаметном повороте органический процесс переходит в человеческое поведение, инстинктивное действие переливается в чувство, или, наоборот, человеческий поступок проникается дремой и продолжает жить рассеянной жизнью в рефлексе. Между психическим и физиологическим зачастую существуют отношения обмена, которые почти всегда препятствуют сведению ментального расстройства или к психическому, или к соматическому. Расстройство, именуемое соматическим, развивает тему органической случайности в психических комментариях, а «психическое» расстройство есть не что иное, как собственно человеческое развитие темы какого-то телесного события. Больной ощущает в своем теле вторую, внедренную туда личность. В одной половине своего тела он — мужчина, в другой — женщина. Как разделить в этом симптоме физиологические причины и психологические мотивы? Как хотя бы связать друг с другом два объяснения, как представить себе место соединения двух детерминантов? «В симптомах такого рода психическое и физическое связаны на столь глубоком внутреннем уровне, что нельзя и помыслить о том, чтобы дополнить одну из этих функциональных областей другой, обе они должны быть соотнесены с какой-то третьей...

[(Нужно)... от познания психологических и физиологических ^фактов перейти к исследованию анимического события, ви1 1тального процесса, неотделимого от нашего существования». ?Таким^ образом, современная физиология дает вполне ясный ('ответ на вопрос, который мы поставили: психофизическое l событие уже нельзя рассматривать в духе картезианской физиологии, нельзя считать его совмещением процесса в себе и cogitatio. Союз души и тела не подтверждается печатью 1 произвольного соглашения между двумя внешними сторонами,, одна из которых — объект, другая — субъект. Он осуществ;

ляется ежемгновенно в движении существования, — того (существования, которое мы обнаружили в теле, приближаясь ;

К нему по первому из возможных путей — по пути физиоло• гаи. Стало быть, теперь нам можно перепроверить и уточнить ;

этот первоначальный результат, рассмотрев существование 'само по себе, то есть обратившись к психологии.

Menninger-Lerchenthal. Das Traggebilde der eigenen Gestalt. S. 174—175.

II. ТЕЛЕСНЫЙ ОПЫТ И КЛАССИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ Описывая собственное тело классическая психология признавала за ним несовместимые со статусом объекта «характеристики». Прежде всего она говорила, что мое тело отличается от стола или лампы, поскольку оно воспринимается постоянно, в то время как от стола с лампой я могу отвернуться. Стало быть, тело — это объект, который меня не покидает. Но является ли оно объектом после этого? Если объект — это некая неизменная структура, то он является таковым не вопреки изменению перспектив, но в самом этом изменении, или через него. Новые перспективы для него — не просто повод обнаружить свое постоянство, а один из возможных способов явиться нам. Он — объект, то есть — перед нами, потому только, что доступен наблюдению, то есть расположен в пределах досягаемости наших пальцев или взглядов, потрясаемый и обретаемый их движениями. В противном случае он был бы истинным в идее, а не присутствовал бы как вещь. Главное же в том, что объект является объектом лишь тогда, когда он может быть удален и, в крайнем случае, может исчезнуть из моего поля зрения. Его присутствие таково, что не может обойтись без возможного отсутствия. Но ведь постоянство собственного тела совершенно другого типа: оно не находится в пределах бесконечного обследования, оно отвергает обследование и является мне всегда под одним и тем же углом. Его постоянство не есть постоянство в мире, это постоянство с моей стороны. Сказать, что оно всегда при мне, всегда тут для меня, — значит сказать, что оно никогда не бывает по-настоящему передо мной, что я не могу развер нуть его перед своими глазами, что оно остается с краю всех моих восприятий, что оно со мной. Верно, что внешние объекты тоже никогда не показывают мне одну из своих сторон, не скрывая при этом остальные, но я по крайней мере могу сам выбрать сторону, которую они мне покажут. Они могут показаться мне лишь в перспективе, но перспектива, которую я всякий раз от них получаю, является следствием всего лишь физической необходимости,"то есть необходимости, которой я могу воспользоваться, но которая меня не закрепощает: из моего окна видна только колокольня церкви, но это же ограничение обещает мне, что с какого-то другого места церковь можно увидеть целиком. Верно также, что если бы я был пленником, то церковь так и осталась бы для меня отсеченной колокольней. Если бы я не раздевался, то никогда бы не увидел изнанку моей одежды, и мы еще узнаем, что одежда может стать почти придатком тела. Но это обстоятельство не свидетельствует о том, что присутствие моего тела сравнимо с фактическим постоянством некоторых объектов, а его орган — с всегда доступным орудием. Он демонстрирует обратное: действия, которые я осуществляю по привычке, сливаются с орудиями и заставляют их быть частью ориги' Калькой структуры собственного тела. Само же оно является первостепенным обыкновением — тем, что обусловливает все ! остальные и благодаря которму все они могут быть поняты. -Постоянство тела при мне, его неизменная перспектива не |тввляется фактической необходимостью, ибо фактическая не||>бходимость их предполагает: чтобы мое окно навязывало мне !|гакую-то точку зрения на церковь, нужно прежде, чтобы мое » feno навязывало мне какую-то точку зрения на мир, и первая Необходимость не может быть чисто физической, не будь Вторая метафизической;

фактические ситуации существуют для Меня лишь постольку, поскольку моя природа такова, что для /меня могут существовать фактические ситуации. Иными словами, внешние объекты я наблюдаю с помощью тела, ощупыЫю, осматриваю их, обхожу вокруг, но вот свое тело я сам •fie наблюдаю: чтобы этого достичь, мне потребовалось бы 1;

!торое тело, которое само не было бы доступно наблюдению. |Согда я говорю, что мое тело всегда мной воспринимается, %ги слова не следует понимать в чисто статистическом смысле, предъявлении собственного тела должно быть нечто такое, ro Делает немыслимым его отсутствие или хотя бы изменение. » Что же это? Моя голова дана зрению лишь в кончике моего Морис Мерло-Понти носа и контуре глазниц. Я могу, конечно, видеть свои глаза в трехстворчатом зеркале, но это глаза наблюдателя, и вряд ли мне удастся уловить свой живой взгляд в попавшемся на улице зеркале. В зеркале мое тело следует тенью за моими интенциями, и если наблюдение заключается в варьировании точки зрения при сохранении объекта в неподвижности, оно ускользает от наблюдения и дается как подобие моего осязаемого тела, ибо копирует его устремления, вместо того чтобы откликаться на них свободным изменением перспектив. Мое зримое тело — настоящий объект, если говорить об удаленных частях моей головы, но по мере приближения глаз оно отделяется от объектов, образует в их среде некое квазипространство, куда им нет доступа, и когда я хочу заполнить эту пустоту, обратившись к зеркальному образу, он опять-таки отсылает меня к оригиналу тела, находящемуся не там, среди вещей, но с моей стороны, по сю сторону всякого зрения. Не иначе, вопреки кажимостям, обстоит дело с моим тактильным телом: ведь, хотя я могу ощупать левой рукой правую, трогающую в это время какой-то объект, правая рука-объект не совпадает с трогающей правой рукой;

первая — это сплетение костей, мышц и плоти, сосредоточенное в некоей точке пространства, вторая же, словно зарница, пересекает пространство, обнаруживая находящийся на своем месте внешний объект. Когда мое тело видит или затрагивает мир, само оно не может быть ни увиденным, ни затронутым. Ему мешает быть объектом, быть «всецело конституированным»1 то, что объекты существуют как раз благодаря ему. Его нельзя осязать и видеть именно в той мере, в какой оно и есть то, что видит и осязает. Посему тело — это не какой-то из внешних объектов, выделяющийся лишь особенностью быть всегда налицо. Оно постоянно, так сказать, абсолютным постоянством, служащим фоном относительному постоянству всегда готовых исчезнуть объектов, — объектов как таковых. Присутствие и отсутствие внешних объектов суть не что иное, как вариации некоего первичного поля присутствия, перцептивной области, в которых господствует мое тело. Мало того, что постоянство моего тела не есть особый случай 1 Husserl. Ideen. T. 2. (неизданное). Мы благодарим за доброе отношение г-на Ноэля и Высший институт философии Лувена, хранителя Nachlass и особенно Р. П. Ван Бреда, которые нашли возможным проконсультировать нас по поводу неизданных работ Гуссерля.

постоянства в мире внешних объектов: второе постигается Только через первое;

мало того, что перспектива моего тела — это не какой-то особый случай перспективы объектов, перспективное представление объектов постигается только благодаря сопротивлению моего тела всякой перспективной вариации. Объекты показывают мне всегда лишь одну из сторон как раз потому, что я сам нахожусь в определенном месте, из которого их вижу и которое сам видеть не могу. Если тем не менее я верю в существование их скрытых сторон, равно как и в мир, который охватывает их все и сосуществует с ними, то происходит это оттого, что мое тело, всегда присутствующее для меня и, однако, вовлеченное в их среду множеством объективных связей, удерживает их в сосуществовании с собой и привносит в них биение своей жизни. Таким образом, постоянство собственного тела, когда оно становилось объектом анализа классической психологии, могло привести ее к телу, которое было уже не объектом мира, но средством нашего с ним сообщения, к миру, который был уже не суммой определенных объектов, но неявным горизонтом нашего опыта, тоже присутствуя непрерывно прежде всякой определяющей мысли. Другие «характеристики», которые давались собственному телу, были не менее интересными и по тем же причинам. Мое тело, говорили, проявляет себя в том, что дает мне некие «двойственные ощущения»: когда я трогаю мою правую руку левой, объект — правая рука — тоже обладает этой необычной способностью ощущать. Мы только что видели, что в отношении друг друга руки не могут быть одновременно трогающими и затронутыми. Когда я сдавливаю руки, речь идет не о двух ощущениях, которые я мог бы испытывать, одновременно воспринимая два смежных объекта, но о некоей двоякой организации, в рамках которой руки могут чередоваться в функции «трогающей» и «затронутой». Говоря о «двойственных ощущениях», имели в виду, что при переходе от одной функции к другой я мог бы осознавать затронутую руку как ту, что вот-вот будет трогающей, — в этом переплетении костей и мышц, каковым является моя правая рука для левой, я на мгновение угадываю оболочку или воплощение другой правой руки, проворной и живой, которую я протягиваю навстречу объектам, чтобы их обследовать. Тело застигает самое себя извне в тот момент, когда готово начать познание, пытается коснуться себя в тот момент, когда само чего-то касается, намечает «своего рода рефлексию»,1 и уже этого было бы достаточно, чтобы отличить его от объектов, о которых легко можно сказать, что они «трогают» мое тело, правда, если оно инертно, а значит, они никогда не застигают его за исполнением исследовательской функции. Говорили также, что тело — это аффективный объект, в то время как внешние объекты мне лишь представлены. Так в третий раз поднималась проблема статуса собственного тела. Ибо когда я говорю, что мне больно в ступне, это вовсе не значит, что ступня есть некая причина моей боли наряду с пронзившим ее гвоздем, только причина более прямая;

я не имею в виду, что нога — это последний объект, за которым следует боль в интимном смысле, некое осознание боли ею самой, лишенное места и связанное со ступней лишь посредством каузальной детерминации и системой опыта. Я хочу сказать, что боль указывает свое место, что она образует некое «пространство боли». Слова «мне больно в ступне» означают не то, что «я думаю, будто моя ступня — причина этой боли», но то, что «боль идет от моей ступни», или что «моя ступня болит». Вот о чем свидетельствует «исходная объемность боли», о которой говорили психологи. Тем самым признавалось, что мое тело дается не так, как объекты внешнего плана, и что последние, возможно, вырисовываются лишь на этом аффективном фоне, который изначально выбрасывает сознание за его пределы. Наконец, когда психологи стремились оставить за собственным телом некие «кинестезические ощущения», которые давали бы нам совокупность движений тела, и когда они соотносили движения внешних объектов с опосредованным восприятием, со сравнением следующих одна за другой позиций, им можно было возразить, что движение, будучи отношением, не может быть почувствовано, что оно требует умственного рассмотрения;

но это возражение касалось лишь языка психологов. С помощью «кинестезического ощущения» они выражали — весьма, по правде говоря, неудачно — своеобразие движений, которые я совершаю посредством моего тела: движения эти непосредственно предваряют конечную ситуацию, моя интенция намечает пространственный маршрут только затем, чтобы достичь данную изначально цель;

существует своего рода зерно движе Husserl. Mditations Cartsiennes. P. 81.

,, для которого объективный маршрут — лишь вторичное звитие. Я передвигаю внешние объекты с помощью собстшого тела, которое берет их в одном месте и препровождает другое. Но само тело я передвигаю напрямую, я не нахожу »го в одной точке объективного пространства, чтобы увести в рфугую, мне не нужно его искать, оно со мной, мне не нужно •вести его к конечной точке движения, оно касается ее с самого ^начала и к ней само устремляется. Отношения между моим k решением и моим телом в движении — это магические отношения. Если описание собственного тела в классической психологии уже предоставило все необходимые средства, чтобы отличить тело от объектов, как же объяснить то, что психологи не провели этого различения, или, во всяком случае, не извлекли из него никакого философского следствия? Дело в том, что они, следуя естественной установке, помещали себя в сферу безличного мышления, с которой соотносила себя наука, поскольку считала, что может разделить в наблюдениях то, что зависит от ситуации наблюдателя, и свойства абсолютного объекта. Для живого субъекта собственное тело могло, конечно же, отличаться от всех внешних объектов, для лишенного же места мышления психолога опыт живого субъекта становился в свою очередь объектом и, не требуя нового определения бытия, он занимал место в бытии универсальном. Это была «психика», противопоставляемая реальности, но ее рассматривали как вторую реальность, как объект науки, который полагалось подчинить законам. Провозглашалось, что наш опыт, уже обогащенный физикой и биологией, должен полностью разрешиться в объективном знании, когда система наук будет завершена. В результате телесный опыт вырождался в «представление» о теле-, это был не феномен, а психический факт. В жизненном опыте зримое тело содержит обширную лакуну на уровне головы, биология заполняет эту лакуну, объясняя ее строением глаз, рассказывая мне о том, что же такое истинное тело, о том, что я обладаю сетчаткой, мозгом — как и другие люди и как трупы, которые я могу препарировать, и о том, наконец, что скальпель хирурга непременно извлечет на свет из неизвестной зоны моей головы точный аналог анатомических таблиц. Я постигаю мое тело в виде некоего объекта-субъекта, постигаю, что оно способно «видеть» и «страдать», но ведь эти туманные представления входили в число психологических курьезов, они были образ пиками некоего магического мышления, законы которого изучают психология и социология, сводящие его к положению объекта науки в системе истинного мира. Неполнота моего тела, его краевое предъявление, его двусмысленность как тела трогающего и тела затронутого не могли в итоге быть чертами структуры самого тела, они не затрагивали его идеи, становились «отличительными характеристиками» содержаний сознания, составляющих наше представление о теле: эти содержания постоянны, аффективны и чудесным образом соединены попарно в «двойственные ощущения», но в остальном представление о теле подобно другим представлениям, и соответственно тело — это такой же объект, как и остальные. Психологи не замечали, что, рассматривая опыт тела таким образом, они (в согласии с наукой) уходили от неизбежной проблемы. Неполнота моего восприятия понималась как некая фактическая неполнота, вытекающая из организации моих органов чувств;

присутствие моего тела — как некое фактическое присутствие, вытекающее из его непрерывного воздействия на мои нервные рецепторы;

наконец, единство души и тела, предполагаемое этими двумя трактовками, понималось (согласно мысли Декарта) как фактическое единство, принципиальную возможность которого не нужно было устанавливать, ибо факт — исходная точка знания — вытеснялся - из его конечных результатов. И вот психолог, на манер ученого, мог в какой-то момент осмотреть свое собственное тело глазами другого и в свою очередь увидеть тело другого как некую лишенную внутреннего мира машину. Данные чужого опыта стирали структуру своего опыта, и наоборот, утрачивая контакт с самим собой, психолог становился слеп к поведению других. Он обосновывался, таким образом, в пределах универсального мышления, которое вытесняло как его опыт самого себя, так и его опыт другого. Но как психолог он был подчинен некоей задаче, которая возвращала его к самому себе, и он не мог пребывать в столь непроясненном положении. Ведь если физик или химик не являются теми объектами, о которых говорят, то психолог, напротив, сам был, в принципе, тем фактом, который он рассматривал. То представление о теле, тот магический опыт, к которому он подходил с отстраненностью, был неотъемлем от него, он переживал его в то самое время, когда осмысливал. Без сомнения, ему недостаточно было, как то хорошо показано, Guillaume. L'Objectivit en Psychologie.

быть психикой, чтобы ее познать, это знание — как и любое другое — приобретается лишь при посредстве наших отношений с другими;

мы ведь имеем в виду не идеал интроспективной психологии, и на пути от себя самого к другому и от себя к себе психолог должен был обнаружить некое дообъектное отношение. Но как психика, говорящая о психике, он был всем тем, о чем говорил. Развивая с объективной позиции историю психики, он уже обладал ее следствиями благодаря самому себе или, точнее, в своем существовании он сам был ее сжатым следствием и неявным воспоминанием. Союз тела и души не был свершен раз и навсегда для всех в каком-то далеком мире, он ежемгновенно возрождался в недрах мышления психолога — и не событием, которое повторяется и каждый раз поражает психику, но некоей необходимостью, которую психолог знал по своему бытию в то самое время, когда устанавливал ее в процессе познания. Генезис восприятия от «чувственных данных» до «мира» должен был возобновляться в каждом акте восприятия, иначе чувственные данные утратили бы смысл, которым они обязаны этой эволюции. Стало быть, «психика» не была таким же объектом, как и остальные: все то, что о ней говорилось, уже проделывалось ею до того, как об этом начинали говорить, бытие психолога знало о ней больше, чем он сам о себе, ничто из того, что с ним, по словам науки, произошло или происходило, не было ему совершенно чуждым. Приложенное к психике понятие факта претерпело в результате трансформацию. Фактическая психика с ее «особенностями» уже не была событием в объективном времени и внешнем мире, это было событие, с которым мы соприкасались изнутри, сами будучи его беспрерывным осуществлением или возникновением;

событие, которое раз за разом собирало в себе свое прошлое, свое тело и свой мир. Посему, прежде чем стать объективным фактом, союз тела и души должен был быть возможностью самого сознания, важно было узнать, что же такое воспринимающий субъект, коль скоро он должен испытывать тело как свое. Налицо был уже факт не перенесенный, но взятый на себя. Быть сознанием или, точнее, быть опытом — значит внутренне сообщаться с миром, телом и другими, быть вместе, а не рядом, с ними. Заниматься психологией — значит по необходимости столкнуться под объективной мыслью, что движется среди завершенных вещей, с первоначальной открытостью вещам, без кото рой объективного познания не было бы. Психолог не мог избежать открытия себя в виде опыта, то есть в виде присутствия в соприкосновении с прошлым, с миром, с телом и другим в то самое мгновение, когда он стремился рассмотреть себя как объект среди объектов. Посему вернемся к «характеристикам» собственного тела и продолжим его изучение в той точке, где мы его оставили. Тем самым мы очертим линию эволюции современной психологии и осуществим вместе с ней возврат к опыту.

III. ПРОСТРАНСТВЕННОСТЬ СОБСТВЕННОГО ТЕЛА И ДВИГАТЕЛЬНАЯ ФУНКЦИЯ Опишем для начала пространственность собственного тела. Если моя рука лежит на столе, мне никогда не придет в голову сказать, что она — рядом с пепельницей, как пепельница — рядом с телефоном. Контур моего тела — это некая граница, которую обыкновенные пространственные отношения не пересекают. Дело в том, что части моего тела соотносятся друг с другом особым образом: они не развернуты друг рядом с другом, но охвачены друг другом. К примеру, моя кисть — это не набор точек. В случаях аллохейрии,1* когда пациент чувствует в правой кисти стимулы, которыми воздействуют на левую, невозможно предположить, что каждое раздражение самостоятельно меняет свои пространственные координаты,2 и различные точки левой кисти переносятся на правую, поскольку принадлежат одному целостному органу, кисти без частей, которая разом перемещается. Стало быть, эти точки, образуют систему, и пространство моей кисти — это не мозаика пространственных величин. Точно так же все мое тело не является для меня набором соседствующих в пространстве органов. Оно принадлежит мне как неделимая собственность, и мне известна позиция каждого из моих членов, благодаря телесной схеме, в которую все они включены. Однако подобно всем понятиям, что появляются в ходе переломных моментов Ср. например: Head. On disturbances of sensation with especial reference to the pain of visceral disease. Brain, 1893. 2 Ibid. Мы обсуждали понятие локального знака в La Structure du Comportement. P. 102 и след.

развития науки, понятие телесной схемы двусмысленно. Понятия могут получить полное развитие лишь посредством методологической реформы. Поначалу, следовательно, они используются в неполном смысле, и их имманентное развитие приводит к ломке прежних методов. Под «телесной схемой» сначала понимался итог нашего телесного опыта, способный представить толкование и значение интероцептивности и проприоцептивности в данный момент. Он должен был отразить для меня изменения позиций частей моего тела для каждого движения одной из них, позицию каждого локального стимула в системе тела, итог совершенных движений в каждый момент какого-то сложного жеста и, наконец, предоставить мне непрерывный перевод на зрительный язык кинестезических и суставных ощущений в данный момент. Когда говорили о телесной схеме, то полагали, что это всего лишь удобное название для обозначения множества образных ассоциаций, хотели просто выразить то, что эти ассоциации имеют под собой серьезное основание и всегда готовы вступить в действие. Телесная схема должна была постепенно выстраиваться на протяжении детства и по мере того как тактильные, кинестезические и суставные содержания соединялись между собой или с содержаниями зрительными и вызывали их с большей легкостью.1 Физиологическое представление телесной схемы могло в таком случае быть лишь неким центром образов в классическом смысле термина. Тем не менее по тому, как ей пользуются психологи, ясно видно, что она выходит за пределы определения, данного ассоцианистами. К примеру, чтобы телесная схема позволила нам лучше понять аллохейрию, недостаточно помещения и размещения каждого ощущения левой руки среди родовых образов всех частей тела, взаимные соединения которых образовали бы вокруг ощущения чертеж тела в многократной экспозиции;

нужно, чтобы эти соединения в каждое мгновение регулировались единственным в своем роде законом, чтобы пространственность тела нисходила от целого к частям, чтобы левая рука и ее позиция подразумевались в некоем всеобъемлющем плане тела и обретали в нем свой источник — так, чтобы она разом не просто накладывалась, или переносилась, на правую руку, но ею 1 Ср. например: Head. Sensory disturbances from cerebral lesion. Brain, 1911—1912. P, 189;

Pick. Strungen der Orientierung am eigenen Krper // Psychologische Forschung. 1922;

Schilder. Das Krperschema. Berlin, 1923, хотя Шильдер признает, что «такая совокупность — не сумма его частей, но нечто совершенно новое по отношению к ним».

становилась. Когда стремятся прояснить феномен фантомного органа,1 увязывая его с телесной схемой пациента, в этом появляется что-то новое по сравнению с классическими объяснениями на основе следов деятельности мозга и возрождающихся ощущений лишь тогда, когда телесная схема становится вместо субстрата обычной кенестезии законом ее образования. Это новое слово должно было выразить следующее: пространственное и временное, интерсенсорное или сенсорно-моторное единство тела существует, так сказать, по праву, оно не исчерпывается содержаниями, фактическое и случайное сочетание которых возникло по ходу нашего опыта, оно им некоторым образом предшествует и как раз делает возможным их соединение. Так мы подходим ко второму определению телесной схемы: она будет уже не простым итогом установившихся по ходу опыта соединений, но всеобъемлющим осознанием моего положения в интерсенсорном мире, «формой» в смысле гештальтпсихологии.2 Однако и это определение уже преодолено исследованиями психологов. Недостаточно сказать, что мое тело — это форма, то есть феномен, в котором целое предшествует частям. Как возможен такой феномен? Дело в том, что форма, в сравнении с мозаикой физико-химического тела или «кенестезии», — это новый тип существования. Если парализованная конечность у анозогаозика уже не учитывается в его телесной схеме, значит, телесная схема не является ни простой калькой, ни даже всеобъемлющим осознанием существующих частей тела, она активно срастается с ними в соответствии с их значением для проектов организма. Психологи часто говорят, что телесная схема динамична? Если восстановить точный смысл этого термина, он означает, что мое тело предстает предо мной только как поза ввиду некоторой задачи, наличной или возможной. И действительно, пространственность моего тела непохожа на пространственность внешних объектов или «пространственных ощущений» — пространственность позиции;

она — пространственность ситуации. Если я стою перед письменным Как, например: Lhermitte. L'Image de notre Corps. Konrad. Das Krperschema, eine kritische Studie und der Versuch einer Revision // Zeitschr. f. d. ges. Neurologie und Psychiatrie. 1933. S. 365, 367. Brger-Prinz и Kalia определяют телесную схему как «знание собственного тела как предела совокупности и взаимного соотношения его членов и частей» (Ibid. S. 365.). 3 Ср., например: Konrad. Op. cit.

2 столом и опираюсь на него обеими руками, ярко выражены только мои кисти, а все тело тянется за ними, словно хвост кометы. Это не значит, что я оставляю без внимания расположение моих плеч или поясницы, это значит, что оно включено в расположение кистей, и вся моя поза, так сказать, прочитывается в том, как я опираюсь кистями рук на стол. Если я стою и держу трубку в плотно сжатой руке, позиция моей кисти не предопределена рассудочно тем углом, который кисть образует с предплечьем, предплечье с плечом, плечо с туловищем и, наконец, туловище с землей. Я знаю, где моя трубка благодаря абсолютному знанию, и тем самым я знаю, где моя кисть и где мое тело, как абориген с ходу ориентируется в пустыне, не нуждаясь в припоминании и сложении в уме пройденных дистанций и углов отклонения от исходной точки. Слово «здесь», примененное к моему телу, обозначает не позицию, определенную по отношению к другим позициям или к внешним координатам, но установку первичных координат, сцепление активного тела с объектом, ситуацию тела в отношении его задач. Телесное пространство может отличаться от пространства внешнего и закрывать свои части, вместо того чтобы развертывать их, оно — темнота зала, необходимая для ясности зрелища, дремлющий задний план, или резерв смутной силы, на фоне которых выделяются жест и его цель,1 зона небытия, перед которой и могут появиться отчетливые существа, фигуры, точки. В конечном счете, коль скоро мое тело может быть «формой», и перед ним могут существовать фигуры, выделяющиеся на сплошном фоне, это происходит лишь оттого, что тело поляризуется своими задачами, существует в отношении них, собирается с силами, дабы достичь своей цели, и в итоге телесная схема говорит нам о том, что мое тело пребывает в мире.2 В том, что касается пространственное™, прежде всего интересующей нас в данный момент, собственное тело — это третий, всегда подразумеваемый член структуры «фигура—фон», и всякая фигура вырисовывается на двойном горизонте пространства внешнего и пространства телесного. Поэтому следует отвергнуть как абстрактный любой анализ телесного пространства, который при1 Grttnbaum. Aphasie und Motorik // Ztschr. f. d. ges. Neurologie und Psychiatrie. 1930. S. 395. 2 Мы уже видели (см. выше, с. 118—119 наст, изд.), что фантомный орган, который является модальностью телесной схемы, подразумевается в общем движении бытия в мире.

нимает в расчет только фигуры и точки, так как фигуры и точки не могут ни быть постигнуты, ни существовать вне горизонтов. Возможно, нам возразят, что структура «фигура—фон» или структура «точка—горизонт» сами предполагают понятие объективного пространства, и чтобы уловить какой-то проворный жест как фигуру на сплошном фоне тела., необходимо связать кисть и остальное тело этим отношением объективной пространственности;

таким образом, структура «фигура—фон» вновь становится одним из возможных параметров универсальной формы пространства. Но каким же смыслом могло бы обладать слово «на» для субъекта, который не находился бы, благодаря своему телу, лицом к миру? Оно подразумевает различение верха и низа, то есть «ориентированное пространст1 во». Когда я говорю, что объект на столе, я всегда мысленно перемещаю себя в стол или в объект и приписываю им некую категорию, в принципе соответствующую связи моего тела и внешних объектов. Лишенное этой антропологической добавки слово «на» уже не отличается от слова «под» или выражения «рядом с...». Даже если универсальная форма пространства есть то, без чего для нас не существовало бы пространства телесного, она не есть то, посредством чего последнее существует. Если даже форма — это не среда, в которой утверждается содержание, но средство, которым утверждается содержание, она не является достаточным средством этого утверждения в том, что касается телесного пространства, и в соответствии с этим телесное содержание остается по отношению к ней чем-то непроницаемым, непредусмотренным и непостижимым. Единственным выходом из этого положения было бы признание того, что пространственность тела не имеет никакого собственного и отличающего ее от объективной пространственности смысла, что привело бы к исчезновению содержания как феномена и тем самым проблемы его связи с формой. Но можно ли делать вид, что мы не различаем слова «на», «под», «рядом с...» и параметры ориентированного пространства? Даже если анализ обнаруживает во всех этих отношениях универсальное отношение внешности, то очевидность верха и низа, правого и левого для того, кто населяет 1 Ср.: Becker. Beitrage zur phanomenologischen Begrndung der Geometrie und ihrer physicalischen Anwendungen // Jahrbuch fllr Philosophie und phanomenologische Forschung. VI. Halle, Niemeyer.

пространство, не позволяет нам рассматривать все эти различия как бессмыслицу и побуждает искать под явным смыслом определений скрытый смысл опыта. Если так, то отношения двух пространств были бы следующими: когда я тематизирую телесное пространство или выявляю его смысл, я не нахожу в нем ничего, кроме пространства умопостигаемого. Но в то же время это умопостигаемое пространство не отделено от пространства ориентированного, оно, собственно, является лишь его разъяснением и в отрыве от этого корня не имеет совершенно никакого смысла, так что гомогенное пространство может выразить смысл пространства ориентированного лишь потому, что от него этот смысл получило. Если содержание действительно может покоиться под формой и проявлять себя как содержание этой формы, значит форма доступна только через него. Телесное пространство может быть фрагментом пространства объективного, если в рамках собственного своеобразия как телесного пространства оно содержит диалектический фермент, который преобразует его в пространство универсальное. Именно это мы пытались выразить, говоря о том, что структура «точка—горизонт» лежит в основании пространства. Горизонт, или фон, не мог бы простираться за фигурой или вокруг нее, не принадлежи он к тому же роду бытия, что и она, и не будь он в состоянии превратиться в точку от движения взгляда. Но структура «точка—горизонт» может научить меня тому, что же такое точка, не иначе, как выделив перед ней зону телесности, из которой она будет видна, а вокруг нее — неясные горизонты, которые будут залогом этого видения. Множество точек или неких «здесь» в принципе может организоваться лишь посредством сцепления опытов, в котором один из них каждый раз дается в виде объекта, и которое само осуществляется в центре этого пространства. В итоге мое тело вовсе не является для меня всего лишь фрагментом пространства;

не обладай я телом, пространство для меня не существовало бы. Коль скоро пространство телесное и пространство внешнее образуют на практике систему, в которой первое из них — фон, на котором выделяется объект, или пустота, перед которой он может показаться в виде цели нашего действия, очевидно, что пространственность тела осуществляет себя именно в действии, и лучше понять это действие нам поможет анализ собственного движения. При рассмотрении тела в движении лучше видно, как оно населяет пространство (впрочем, и время), ибо движение не довольствуется претерпеванием пространства и времени, оно активно вбирает их в себя, схватывает их в их первоначальном значении, которое стирается в банальности привычных ситуаций. Нам хотелось бы подробнее разобрать один пример патологии двигательной функции, обнажающий основополагающие отношения времени и пространства. 1 Больной, которого традиционная психиатрия причислила бы к психически слепым, не способен выполнить с закрытыми глазами «абстрактные» движения, то. есть движения, которые не обращены к какой-либо реальной ситуации, к примеру двигать по команде руками и ногами, вытянуть и согнуть палец. Точно так же он не может описать позицию своего тела или даже головы, или пассивные движения своих конечностей. Наконец, когда прикасаются к его голове, руке или ноге, он не может сказать, какая точка его тела затронута;

он не отличает друг от друга двух точек соприкосновения с его кожей, даже если их разделяют 80 мм;

не узнает ни величину, ни форму объектов, которые прикладывают к его телу. Абстрактные движения удаются ему лишь тогда, когда ему позволено смотреть на конечность, которая в них участвует, или выполнять с помощью своего тела подготовительные движения. Локализация стимулов и узнавание осязаемых объектов тоже становятся возможными благодаря подготовительным движениям. Даже с закрытыми глазами больной ! удивительно быстро и уверенно выполняет жизненно важные движения, только бы они были привычны для него: он ' вынимает из кармана носовой платок и сморкается, берет из 4 коробки спичку и зажигает лампу. Он занимается изготовле| Нием бумажников, и производительность его труда достигает мрех четвертей нормы обычного рабочего. Эти «конкретные» ^Движения он даже может выполнить по команде без всяких ^Предварительных движений.2 У того же больного, равно как у страдающих поражениями мозжечка, отмечают3 рассо•|' ' Gelb et Goldstein. Ueber den Einfluss des vollstndigen Verlustes des optischen Ipforstellungvenngens auf das taktile Erkennen // Psychologische Analysen hirnpatho* ' eher Falle. Leipzig, 1920. Chap. 2. S. 157-250. 2 Goldstein. Ueber die Abhngigkeit der Bewegungen von optischen Vorgangen // onatsschrift ftir Psychiatrie und Neurologie Festschrift Liepmann. 1923. Эта вторая "юта основывается на наблюдениях над тем же больным — Шнайдером, — данных двумя годами позже тех, что были собраны в только что гированной работе. 3 Goldstein. Zeigen und Greifen // Nervenarzt. 1931. S. 453—466.

еование акта показа и хватательной реакции: пациент, рый не способен указать по команде пальцем на какую, у д ь часть своего тела, быстро подносит руку к точке }||мариного укуса. С?ало быть, конкретные и хватательные движения обладают какой-то привилегией, причину которой МЬ1 должны отыскать. Присмотримся к этому поближе. Больному, которого просят указать пальцем на часть его тела, к примеру на нос, это удается лишь тогда, когда ему позволяют до него дотронуться. Если у него требуют прервать движение, прежде чем оно достигнет своей цели, или разрешают коснуться носа только с помощью деревянной рейки, движение становится невоз1 можным. Следовательно, надо признать, что «хватать» или «трогать» — даже для тела — это не то же, что «показывать». Хватательное движение с самого начала магическим образом находится у своей цели, оно начинается с ее предвосхищения, запрета на хватание достаточно, чтобы ему воспрепятствовать. И надо признать, что какая-либо точка моего тела может присутствовать для меня как доступная хватанию, не будучи дана мне в этом опережающем захвате как доступная показу. Но как это возможно? Если я знаю, где мой нос, когда мне предстоит его схватить, то как я могу не знать, где он, когда предстоит его показать? Дело, без сомнения, в том, что знание какого-то места истолковывается в нескольких смыслах. Классическая психология не располагает концептом, чтобы выразить эти разновидности осознания места, так как для нее оно всегда является позиционным сознанием, представлением, Vor-stellung* и на этом основании она дает нам место как детерминацию объективного мира. Такое представление есть или его нет, но если оно есть, то оно предоставляет нам свой объект без всякой двусмысленности и как некий термин, опознаваемый во всех его проявлениях. Мы же, напротив, намерены выработать концепты, необходимые для выражения того, что телесное пространство может быть дано мне в интенции захвата, не будучи дано в интенции познания. Больной обладает осознанием телесного пространства, понимая его как оболочку привычных действий, но не как объективную среду, тело находится в его распоряжении как средство внедрения в привычное окружение, но не как средство выражения безосновного и свободного пространст' I \ венного мышления. Когда его просят выполнить какое-то конкретное движение, он сначала повторяет приказ с вопросительной интонацией, затем все его тело принимает требуемую задачей позицию, и, наконец, он выполняет движение. Заметим, что в движении принимает участие все тело, и больной никогда не сводит его, как это сделал бы нормальный человек, к строго необходимым жестам. "Военному приветствию сопутствуют другие внешние знаки почтения. Жесту правой руки, имитирующему причесывание, сопутствует жест левой руки, которая держит зеркало, жесту правой руки, забивающей гвоздь, — жест левой руки, держащей гвоздь. Дело в том, что приказание принимается больным буквально, и конкретные движения по команде удаются ему лишь при том условии, если он мысленно помещает себя в реальную ситуацию, которой они соответствуют. Когда нормальный субъект выполняет по команде военное приветствие, он видит в этом всего лишь опытную ситуацию и потому сводит движение к его самым показательным элементам, не отдает 1 ему всего себя. Он играет собственным телом, ему нравится 2 изображать солдата, он «мнит себя» в роли солдата, подобно комедианту, проскальзывающему своим реальным телом в «большой фантом»3 персонажа, которого надо сыграть. Нормальный человек и актер не относятся к воображаемым ситуациям, как к реальным, наоборот, они отрывают реальное тело от жизненной ситуации, чтобы заставить его дышать, говорить и, если понадобится, рыдать в ситуации воображаемой. Вот этого и не может сделать наш больной. «В жизни, — говорит он, — я воспринимаю движение как результат ситуации, последовательности самих событий;

мы — я и мои движения — только, так сказать, звено в целостном развитии, и я с трудом представляю себе собственную инициативу (...) Все идет само собой». Точно так же, чтобы выполнить движение по команде, он помещает себя в «целостную аффективную ситуацию, и как раз из нее следует движение, как и в жизни».4 Стоит нарушить его установку и вернуть его к ситуации опыта, как вся его сноровка исчезает. Кинетическая инициация вновь становится невозможной, больной должен сначала «найти» руку, «найти» требуемый жест при 2 3 Ibid. Речь идет о страдающем поражением мозжечка.

Goldstein. Ueber die Abhngigkeit.... S. 175. Sartre. L'Imaginaire. P. 243. Diderot. Paradoxe sur le Comdien. Goldstein. Ueber die Abhngigkeit.... S. 175, 176.

помощи подготовительных движений;

сам жест утрачивает плавный характер, свойственный ему в обычной жизни, и на глазах становится суммой отдельных движений, старательно подогнанных друг к другу. Стало быть, при посредстве моего тела как способности к известному количеству обыкновенных действий в моем окружении, как совокупности manipulanda, я могу разместить себя, не определяя ни мое тело, ни мое окружение, в качестве объектов в кантовском смысле — то есть в качестве систем свойств, связанных умопостигаемым законом, прозрачных сущностей, свободных от всякой локальной или временной привязки и готовых к наименованию или, по крайней мере, к жесту обозначения. Есть моя рука как опора этих хорошо знакомых мне актов, мое тело как способность предопределенного действия, поле или пределы которого известны мне изначально, есть мое окружение как совокупность возможных точек приложения этой способности и, с другой стороны, есть моя рука как машина из мышц и костей, как сгибающийся и выпрямляющийся аппарат, сложившийся объект, и мир как чистое зрелище, с которым я не смыкаюсь, но которое созерцаю и на которое показываю пальцем. В том, что касается телесного пространства, очевидно наличие некоего знания места, которое сводится к особому сосуществованию с этим местом и которое не есть ничто, хотя оно не может быть выражено ни в описании, ни даже в бессловесном обозначении каким-нибудь жестом. Больному, укушенному комаром, не нужно искать точку укуса, он сразу находит ее, так как для него речь идет не о ее расположении по отношению к неким осям координат в объективном пространстве, но о нахождении при помощи своей феноменальной руки определенного больного места своего феноменального тела;

и так как в естественной системе собственного тела задано жизненное отношение между кистью как способностью чесать и точкой укуса как точкой, которую надо почесать. Вся операция происходит в пределах феноменального порядка, она не затрагивает объективного мира, и лишь зритель, приписывающий субъекту движения свое объективное представление живого тела, может счесть, что укус воспринят, что рука движется в объективном пространстве, и, как следствие, удивится, что тому же пациенту не удаются опыты обозначения. Точно так же, рядом со своими ножницами, иглой, со своими привычными задачами, пациенту не нужно искать своих рук или пальцев, так как они — не объекты, находимые в объективном пространстве — кости, мышцы, нервы, но способности, уже мобилизованные восприятием ножниц или иглы, центральный отрезок интенциональных нитей, которые связывают субъекта с данными объектами. Мы движем не объективное, но феноменальное тело, и в этом нет ничего таинственного, так как именно наше тело как потенция тех или иных областей мира уже устремлялось к 1 объектам, которые надо схватить, и их воспринимало. Точно так же больному не нужно искать сцену для конкретных движений или пространство для их развертывания, это пространство тоже ему дано — это актуальный мир, это кусок кожи «для отрезания», подкладка «для пришивания». Верстак, ножницы, куски кожи предстают для субъекта полюсами действия, определяют комбинацией их значений открытую ситуацию, которая привязывает к решимости и к работе. Тело есть не что иное, как элемент в системе субъекта и его мира;

поставленная перед больным задача добивается от него необходимых движений при помощи своего рода притяжения на расстоянии, подобно тому, как феноменальные силы, действующие в моем поле зрения, без всякого расчета добиваются от меня двигательных реакций, которые приведут их в наилучшее равновесие, или подобно тому, как обыкновения нашей среды, состав наших слушателей мгновенно добиваются от нас соответствующих слов, жестов, интонации, и не потому, что мы стремимся скрыть наши мысли или понравиться, а потому, что мы в буквальном смысле есть то, что другие думают о нас, и наш мир — это и есть мы. В конкретном движении больной не обладает ни тетическим сознанием стимула, ни тетическим сознанием реакции: просто он есть его тело, и его тело есть потенция некоторого мира. Что же происходит в ином случае, в тех опытах, где больной терпит неудачу? Если прикоснуться к какой-нибудь Стало быть, проблема не в том, каким образом душа действует на объективное тело, так как она действует не на него, а на тело феноменальное. С этой точки зрения вопрос перемещается: теперь надо узнать, почему существуют два вида на меня и на мое тело — мое тело для меня и мое тело для другого, — и что делает две эти системы совозможными. В самом деле, недостаточно сказать, что объективное тело принадлежит к порядку «для ApVroro», a тело феноменальное — к порядку «для меня», и нельзя обойти проблему их отношений, так как «для меня» и «для другого» сосуществуют в одном мире, как свидетельствует о том мое восприятие другого, которое сразу сводит меня к состоянию объекта для него.

части его тела и попросить его найти затронутую точку, сначала он приводит в движение все тело и таким образом приблизительно определяет локализацию, затем уточняет ее, двигая задетой конечностью, и завершает подергиванием кожи рядом с затронутой точкой.1 Если вытянуть руку пациента по горизонтали, он описывает ее позицию лишь после выполнения серии маятниковых движений, которые позволяют ему оценить положение руки по отношению к туловищу, предплечья по отношению к плечу, туловища по отношению к вертикали. В случае пассивного движения пациент чувствует, что движение происходит, но не может сказать, какое это движение и в каком направлении. Тогда он снова прибегает к активным движениям. Больной заключает, что он лежит, исходя из давления матраца на его спину, что он стоит — из давления земли на его ступни.2 Если опереть на его кисть оба острия циркуля, он различает два укола, лишь покачивая кистью и соприкасаясь кожей то с одним, то с другим острием. Когда на его кисти рисуют буквы или цифры, он узнает их лишь в том случае, если сам двигает кистью и воспринимает не движение кончика карандаша по кисти, а наоборот, — движение кисти по отношению к кончику карандаша;

в этом можно убедиться, нарисовав на его левой кисти нормальные буквы, которые ни за что не будут узнаны, а затем — зеркальный вид тех же букв, которые будут узнаны тотчас. Простое соприкосновение с бумажным прямоугольником или овалом не приводит к узнаванию, и напротив, пациент узнает фигуры, если позволить ему совершить изучающие движения, которыми он пользуется, чтобы прочесть фигуры «по слогам», установить их «характеристики» и вывести из них объект.3 Как согласовать этот ряд отдельных фактов и уловить сквозь их призму функцию, которая существует у нормального человека и исчезает у больного? Не может быть и речи о том, чтобы приписать нормальному человеку то, чего недостает больному и что последний стремится обрести. Болезнь, подобно детству и ^примитивному» состоянию, есть особая форма полноценGelb et Goldstein, lieber den Einfluss.... S. 167—206. Ibid. S. 206-213. 3 К примеру, пациент несколько раз проводит пальцами по углу: «Пальцы, — говорит он, — идут совершенно прямо, затем останавливаются, затем направляются в другую сторону, это какой-то угол, это, должно быть, прямой угол». — «Два, три, четыре угла, все стороны — по два сантиметра, значит, они равны, все углы — прямые... Это кубик». Ibid. S. 195, ср. S. 187—206.

2 ного существования, и приемы, которые она использует, чтобы заменить утраченные нормальные функции — это тоже патологические феномены. Нельзя с помощью простой перемены знака вывести нормальное состояние из патологического, дефекты из замещений. Надо понять замещения как замещения, как отголоски некоей фундаментальной функции, которую они пытаются заменить и не дают rfaM ее непосредственного отображения. Подлинный индуктивный метод — это не «метод различий», он заключается в правильном прочтении феноменов, в схватывании их смысла, то есть в трактовке их как модальностей и вариаций целостного бытия субъекта. Мы констатируем, что больной, которого расспрашивают о позиции его конечностей или позиции какого-либо тактильного стимула, стремится с помощью подготовительных движений сделать свое тело объектом актуального восприятия;

когда его спрашивают о форме какого-либо объекта, касающегося его тела, он стремится сам прочертить ее, следуя контуру объекта. Ошибкой было бы предположить, что нормальный человек совершает те же операции, только сокращенные привычкой. Больной исследует эти явные восприятия только для того, чтобы возместить достоверное присутствие тела и объекта, которое дано нормальному человеку и которое нам остается воссоздать. Несомненно, что даже у нормального субъекта восприятие тела и объектов в соприкосновении с телом 1 становится неясным, когда он пребывает в неподвижности. Тем не менее он, во всяком случае, различает без помощи движения стимулы, один из которых воздействует на его 2 голову, а другой — на тело. Не предположить ли, что экстероцептивное или проприоцептивное возбуждение пробудило у него «кинестезические субстраты», которые занимают место реальных движений? Но как тактильные данные могли бы пробудить некие предопределенные «кинестезические субстраты», не неси они в себе некоторое свойство, делающее их к этому способными, не будь у них самих точного или 3 расплывчатого пространственного значения? Мы можем сказать, что нормальный субъект мгновенно получает некие «зацепки»4 на своем теле. Он не только распоряжается своим Gelb et Goldstein. Ueber den Einfluss.... S. 206—213. Как это делает Гольдштейн. Ibid. S. 167—206. 3 См. выше общий разбор «ассоциации идей», с. 44 и далее. 4 Мы заимствуем это слово у больного Шнайдера: «Мне не хватает, говорит он, — неких Anhaltspunkte».* 2 телом как вовлеченным в конкретную среду, не только находится в ситуации с точки зрения задач, поставленных его делом, не только открыт реальным ситуациям, более того, он обладает своим телом как коррелятом чистых стимулов, лишенных практического значения, он открыт словесным или вымышленным ситуациям, которые он может выбрать для себя или которые экспериментатор может ему предложить. Его тело не дано' ему в осязании как некий геометрический чертеж, на котором каждому стимулу должна быть отведена четкая позиция, и болезнь Шнайдера заключается как раз в следующем: чтобы узнать, где его касаются, ему необходимо перевести затронутую часть тела в состояние фигуры. Но у нормального человека каждое телесное раздражение будит вместо актуального движения нечто вроде «движения виртуального», затронутая часть тела покидает анонимное состояние, объявляя о себе неким особым напряжением, показывая себя определенной способностью действия в рамках анатомического механизма. У нормального человека тело не только способно мобилизоваться под воздействием реальных ситуаций, которые привлекают его к себе, оно может отвернуться от мира, обратить свою активность на стимулы, которые вписываются в его сенсорные поверхности, предаться какимлибо опытам, в общем — обосноваться в области виртуального. Патологическое же осязание потому и нуждается в собственных движениях для локализации стимулов, что оно замкнуто в области актуального, и по этой же причине больной заменяет тактильное узнавание и восприятие тщательной дешифровкой стимулов и дедукцией объектов. Чтобы ключ, к примеру, появился в качестве ключа в моем тактильном опыте, нужно что-то вроде размаха осязания, некое тактильное поле, в котором локальные впечатления могли бы сложиться в конфигурацию подобно нотам — всего лишь переходным точкам мелодии;

и та же заторможенность тактильных данных, что подчиняет тело реальным ситуациям, сводит объект к сумме последовательных «характеристик», восприятие — к абстрактной сигнализации, узнавание — к рациональному синтезу, к некоей вероятной системе 'и лишает объект его плотского присутствия и фактичности. Там, где у нормального человека каждое двигательное или тактильное событие устремляет к сознанию изобилие интенций, которые идут от тела как центра виртуальной деятельности либо к самому этому телу, либо к объекту, у больного, напротив, тактильное течатление остается смутным и замкнутым в себе. Это течатление легко может притянуть к себе руку в каком-то атательном движении, но не располагает собой как чем-то, |что можно было бы показать. Нормальный человек считается |с возможным, которое, не теряя своего статуса возможного, f приобретает таким образом какую-то особую актуальность, у, больного же, наоборот, поле актуального "ограничивается тем, |что он встречает в реальном контакте, или тем, что связано с этими данными четкой дедукцией. Анализ «абстрактного движения» у больных позволяет еще рассмотреть это обладание пространством, это пространственное существование, которое является первостепенным 1 условием всякого живого восприятия. Если больного просят выполнить какое-то абстрактное движение с закрытыми глазами, ему необходима серия подготовительных операций, Цчтобы «найти» саму действующую конечность, направление ' или темп движения и, наконец, плоскость, в которой оно будет * развертываться. К примеру, если ему приказывают, без дополнительного уточнения, подвигать рукой, то он поначалу ! оказывается озадачен. Затем он шевелит всем телом, затем ij движения ограничиваются рукой, которую пациент в конечном ;

:итоге «находит». Если нужно «поднять руку», больной должен ;

также «найти» свою голову (которая является для него ^символом «верха») при помощи серии маятниковых колебаний,, которые будут продолжаться во время основного движения и ^фиксировать его цель. Если больного просят начертить в ' воздухе квадрат или круг, он сначала «находит» свою руку, затем протягивает кисть вперед, как это делает нормальный | человек, нащупывая стену в темноте, наконец он набрасывает в воздухе несколько движений по прямой линии и различным кривым, и если одно из этих движений оказывается круговым, быстро его завершает. Кроме того, ему удается найти движение только в определенной плоскости, которая не является строго перпендикулярной земле, и вне этой особой плоскости он не может ничего даже набросать.1 Очевидно, что больной распоряжается своим телом лишь как некоей аморфной массой, в которую только реальное движение вводит разделения и артикуляции. В стремлении выполнить движение он полагается на свое тело, подобно оратору, который не может сказать ни слова без опоры на текст, написанный заранее. Сам Gelb et Goldstein. Ueber den Einfluss.... S. 213—222.

больной не ищет и не находит движение, он будоражит свое •дао до тех пор, пока движение не произойдет. Задание, которое ему дано, не лишено для него смысла, так как он способен признать несовершенство первых своих набросков, и если случайность приводит жестикуляцию к требуемому движению, он тоже способен его узнать и живо использовать Зтот шанс. Но если приказ обладает для него интеллектуалъ'ным значением, то двигательного значения у него нет, он ничего йе говорит ему как субъекту движения, больной без труда может отыскать в траектории реального движения иллюстрацию данного задания, но ему ни за что не развить осмысление какого-то движения в движение реальное. То, чего ему недостает, — это не двигательная способность и не мышление, и мы должны разглядеть между движением как безличным процессом и мыслью как представлением движения предвосхищение или схватывание результата, достигаемое самим телом как двигательной способностью, некий «двигательный проект» (Bewegungsentwurf), «двигательную интенциональность», без которой задание остается мертвой буквой. Больной то измышляет идеальную формулу движения, то пускается в непредсказуемые эксперименты со своим телом;

у нормального же человека, наоборот, любое движение является одновременно и движением, и осознанием движения. Это можно выразить такими словами: у нормального человека любое движение имеет некий фон, движение и его фон есть «моменты уникальной целостности».1 Фон движения — это не представление, приобщенное или внешне привязанное к самому движению, фон имманентен движению, он оживляет и порождает его ежемгновенно, кинетическая инициация наряду с восприятием является для субъекта оригинальным способом соотнесения себя с объектом. Тем самым проясняется различие между абстрактным и конкретным движениями: фон конкретного движения — это данный мир, а фон абстрактного движения, наоборот, сфабрикован. Когда я подаю знак другу, чтобы он приблизился, моя интенция не есть какая-то мысль, которую я мог бы подготовить в себе, и я не воспринимаю этот знак в моем теле. Я подаю знак сквозь мир, я подаю знак туда, где находится мой друг;

дистанция, отделяющая ' Goldstein. Ueber die Abhngigkeit. S. 161: «Bewegung und Hintergrand bestimmen sich wechselseitig, sind eigentlich nur zwei herausgegriffene Momente eines einheitlichen Ganzes».* «еня от него, его согласие или отказ мгновенно прочитывася в моем жесте. Нет восприятия, следующего из движения, ^„восприятие и движение образуют систему, которая изменяется 1Как целое. Если, к примеру, я догадываюсь, что мне не хотят подчиниться, и вслед за этим вношу изменения в свой жест, в этом нет двух различных актов осознания, но я вижу дурные намерения моего партнера, и мой жест нетерпения исходит из 1 этой ситуации без какой-либо промежуточной мысли. Если сейчас я выполняю «то же» движение, но не имея в виду присутствующего или даже воображаемого партнера, и как 2 «цепочку движений в себе», то есть если я выполняю некий «сгиб» предплечья по отношению к плечу, «поднимаю ладонь руки к верху» и «сгибаю» пальцы, то мое тело, которое только что было проводником движения, становится его целью;

его двигательный проект уже не направлен на кого-то в мире, он направлен на мое предплечье, руку, пальцы, поскольку они способны порвать их сцепление с данным миром и обрисовать вокруг меня вымышленную ситуацию;

или даже поскольку, без всякого фиктивного партнера, я с любопытством рассматриваю эту странную машину означения и заставляю ее функционировать ради удовольствия.3 Абстрактное движение прорывает внутри заполненного мира, в котором разворачивалось конкретное движение, некую зону рефлексии и субъективности, оно наслаивает на физическое пространство пространство виртуальное, или человеческое. Стало быть, конкретное движение центростремительно, в то время как абстрактное — центробежно, первое имеет место в бытии, или в актуальном, второе — в возможном, или в не-бытии, первое примыкает к данному фону, второе само разворачивает свой фон. Нормальная функция, делающая возможным абстрактное движение, — это функция «проекции», посредством которой субъект движения организует перед собой свободное пространство, где то, что не существует естественно, может обрести подобие существования. Известны больные, пораженные менее серьезно, Goldstein. Ueber die Abhngigkeit.... S. 161. Ibid. Гольдштейн (Ueber die Abhngigkeit.... S. 160 и след.) довольствуется словами о том, что фоном абстрактного движения является тело, и это верно, поскольку в абстрактном движении тело — уже не просто проводник, оно становится целью движения. Однако, меняя функцию, оно также меняет экзистенциальную модальность и переходит из сферы актуального в сферу виртуального.

2 3 нежели Шнайдер, которые воспринимают формы, дистанции и сами объекты, но не могут ни наметить среди этих объектов направления для действий, ни распределить их согласно какому-то данному принципу, ни вообще приложить к пространственному зрелищу антропологические детерминации, которые делают его пейзажем нашей деятельности. К примеру, оказавшись в тупике лабиринта эти больные с трудом находят «противоположное направление». Если между ними и врачом кладут линейку, они не могут по команде распределить объекты на «их стороне» и «стороне врача». Они очень неуверенно показывают на чьей-либо руке точку, раздраженную на их собственном теле. Зная, что сегодня март и понедельник, им придется постараться, чтобы назвать предшествующие день и месяц, хотя они знают наизусть последовательность дней и месяцев. Им не удается сравнить число единиц в двух рядах расположенных перед ними палочек: они то дважды считают одну и ту же палочку, то добавляют к палочкам из одного ряда еще несколько из другого.1 Дело в том, что все эти операции требуют одной и той же способности: провести в данном мире границы, наметить направления, установить силовые линии, обустроить перспективы, одним словом, организовать данный мир в соответствии с проектами данного момента, выстроить на основе географического окружения определенную среду поведения, систему значений, извне выражающую внутреннюю активность субъекта. Мир для них существует лишь в готовом, или застывшем, виде, в то время как у нормального человека проекты поляризуют мир и словно по волшебству вызывают в нем появление тысячи знаков, которые направляют действие, как указатели в музее направляют посетителя. Кроме того, эта функция «проекции», или «вызывания» (в том смысле, в каком медиум вызывает появление отсутствующего человека), делает возможным абстрактное движение: ведь чтобы обладать моим телом вне настоятельной задачи, чтобы играть им по велению фантазии, чтобы описывать в воздухе движение, определенное лишь словесной инструкцией или моральными надобностями, мне надлежит перевернуть естественное отношение тела и окружения, а человеческой производительности — проложить себе путь сквозь толщу бытия.

1 Van Woerkom. Sur la notion de l'espace (le sens gomtrique) // Revue Neurologique. 1910. P. 113-119.

щ Именно в таких терминах может быть описано интересуЦчошее нас расстройство движений. Но, возможно, мы обнаружим, что это описание, как часто говорят о психоанализе,1 демонстрирует нам только смысл, или сущность, болезни, не выявляя ее причину. Наука начинается не иначе как с объяснения, которое имеет целью отыскать под феноменами условия, от которых они зависят, в соответствии с испытанными методами индукции. В данном случае, к примеру, мы знаем, что двигательные расстройства у Шнайдера соседствуют с серьезными расстройствами зрительной функции, связанными в свою очередь с затылочным ранением, которое лежит в истоке болезни. При помощи одного зрения Шнайдер не узнает ни единого объекта.2 Его зрительные данные — это почти бесформенные пятна.3 Что же касается отсутствую» щих объектов, он не способен составить о них зрительное | представление.4 С другой стороны, известно, что «абстрактные» движения становятся возможными для пациента с момента зрительной фиксации участвующей в них конечности.5 Таким образом, то, что остается от свободной подвиж1 Ср. например: H. Le Savoureux. Un philosophe en face de la Psychanalyse // Nouvelle Revue Franaise. Fvrier. 1939. «Для Фрейда один тот факт, что симптомы увязаны друг с другом правдоподобными логическими отношениями, служит достаточным подтверждением обоснованности психоаналитической, то есть психологической, интерпретации. Это свойство логической связности, предложенное в качестве критерия точности интерпретации, роднит фре.йдовскую теорию с метафизической дедукцией гораздо ближе, нежели с научной экспликацией (...). В исследовании причин в рамках психиатрии психологическое правдоподобие почти что не берется в расчет» (с. 318). 2 Это получается у него лишь тогда, когда ему позволяют выполнить «подражательные движения» (nachfahrende Bewegungen) головой, руками или пальцами, перепроверяющие несовершенное очертание объекта. Gelb et Goldstein. 'Zur Psychologie des optischen Wahrnehmungs-und Erkennungsvorganges // Psychologische Analysen hirnpathologischer Falle. Chap. 1. S. 20—24. 3 «Зрительным данным больного недостает особой и характерной структуры. Его впечатления не обладают четкими контурами, в отличие от впечатлений Нормального человека, у них нет, к примеру, характерного облика „квадрата", „треугольника", „прямой", „кривой". Перед больным предстают лишь какие-то пятна, в которых с помощью зрения он может выделить лишь самые яркие характеристики вроде высоты, ширины и их соотношения» (Ibid. S. 77). Садовник, подметающий дорожку на расстоянии 50 шагов, воспринимается как «продолговатая линия, внизу которой что-то ходит туда-сюда» (S. 108). На улице больной отличает людей от машин, так как «все люди похожи — они тонкие и продолговатые, а машины — широкие, тут не ошибешься, и гораздо более j„ 'толстые» (Ibid.). 4 Ibid. S. 116. 5 Gelb et Goldstein. Ueber den Einfluss.... S. 213—222.

ности, покоится на том, что остается от зрительного знания. Знаменитые методы Милля позволили бы нам заключить, что абстрактные движения и Zeigen* зависят от способности зрительного представления, и что конкретные движения, сохраненные больным, как и, с другой стороны, подражательные движения, которыми он компенсирует скудость зрительных данных, восходят к кинестезическому или тактильному чувству, поразительно развитому у Шнайдера. Различение конкретного и абстрактного движений, подобно различению Greifen** и Zeigen, может свестись к классическому различению тактильного и зрительного, а функция проекции, или вызывания, которую мы только что выявили, — к зрительному восприятию и 1 представлению. На деле индуктивный анализ, проведенный по методам Милля, не приводит ни к какому заключению. Ибо расстройства абстрактного движения и Zeigen встречаются не только в случаях психической слепоты, но и у страдающих поражени2 ями мозжечка, и при множестве других болезней. Нет оснований для того, чтобы выбрать среди всех этих соответсвий одно в качестве. решающего и «объяснить» им акт показа. Перед лицом двусмысленности фактов можно только отказаться от простого статистического перечисления совпадений и попытаться «понять» отношение ими проявляемое. При поражениях мозжечка отмечают, что зрительные возбудители, в отличие от звуковых, вызывают лишь несовершенные двигательные реакции, и, однако, нет никаких причин, чтобы предположить у больных первичное нарушение зрительной функции. Дело не в том, что указывающие движения становятся невозможны потому, что поражена зрительная функция, а наоборот, в том, что зрительные возбудители вызывают лишь несовершенные реакции, потому что тактика Zeigen невозможна. Мы должны допустить, что звук сам по себе вызывает, скорее, хватательное движение, а зрительное восприятие — указательный жест. «Звук всегда ведет нас к его Именно в этом смысле Гельб и Гольдштейн интерпретировали случай Шнайдера в первых работах, которые они ему посвятили (Zur Psychologie..., Ueber den Einfluss...). Мы еще увидим, как они расширили свой диагноз впоследствии (Ueber die Abhngigkeit... и, особенно, Zeigen und Greifen, a также работы, выпущенные под их руководством Бенари, Хохаймером и Штайнфелвдом). Развитие их анализа — это удивительно яркий пример прогресса психологии. 2 Goldstein. Zeigen und Greifen. S. 456.

Р.еодержанию, к его значению для нас;

напротив, в зрительном ? Представлении мы гораздо легче можем «абстрагироваться» от ? содержания, мы обращаемся, скорее, к тому месту в прост1 ранстве, где находится объект». Поэтому чувство определяется "· fie столько не поддающимся оценке качеством его «психических содержаний», сколько определенным способом подачи своего объекта, своей эпистемологическдй структурой, свойство которой — конкретная реализация и, говоря словами Канта, предъявление. Врач, который обращает на больного действие «зрительных» или «звуковых» стимулов, рассчитывает подвергнуть испытанию его «зрительную» или «слуховую» чувствительность и составить перечень ощутимых показателей, • образующих его сознание (на языке эмпиризма), или матери | алов, которыми располагает его познание (на языке интеллектуализма). Врач и психолог заимствуют понятия «зрения» и |S «слуха» у здравого смысла, а здравый смысл считает их однозначными, так как наше тело действительно содержит |, анатомически различные зрительный и слуховой аппараты, в которых, как предполагается, отдельные содержания сознания [-.'должны соответствовать друг другу согласно общему постулату.«постоянства»,2 выражающему наше естественное незнание |самих себя. Но когда к этим расплывчатым понятиям обра;

щается наука и систематически применяет их, они затрудняют исследование и в конечном итоге призывают к общему ? пересмотру наивных категорий. На деле при измерении пределов чувствительности испытанию подвергаются функции, предшествующие как спецификации чувственных показателей, ;

Так и развертыванию познания;

то, каким образом субъект организует для себя бытие того, что его окружает, — либо как полюс активности и предел какого-то акта захвата или !*удаления, либо как зрелище и предмет познания. Двигательные.расстройства у больных с мозжечковыми расстройствами и у ! Психически слепых могут быть приведены к общему основа? нию, если определять фон движения и зрение не через |,сохранение чувственных показателей, а через особый способ [.оформления или структурирования окружения. Само использование индуктивного метода приводит нас к этим «метафи1'зическим» вопросам, которые позитивизму хотелось бы обой|tH. Индукция достигает своих целей, если она не ограничи1 Ibid. S. 458-459. См. выше: Введение, с. 30 наст. изд.

вается перечислением присутствий, отсутствий и вариаций их сосуществования, если она осмысляет и постигает факты с точки зрения идей, которые в них не содержатся. Нельзя выбрать между описанием болезни, которое могло бы выявить для нас ее смысл, и объяснением, которое могло бы предоставить нам ее причины, не бывает объяснения без понимания. Однако уточним нашу претензию. В ходе разбора она раздваивается. 1) «Причиной» одного «психического факта» никогда не является другой «психический факт», который может обнаружиться в простом наблюдении. К примеру, зрительное представление не объясняет абстрактного движения, так как в нем самом живет та же способность к проекции некоего зрелища, что проявляется в абстрактном движении и в жесте указания. Но ведь эта способность не подпадает под власть чувств и даже под власть наисокровенного чувства. Скажем пока, что она обнаруживает себя только в рамках некоторой рефлексии, природу которой мы уточним в дальнейшем. Отсюда немедленно следует, что психологическая индукция — это не просто учет фактов. Психология не объясняет, указывая на какое-то постоянное и безусловное предшествование. Она осмысляет или постигает факты точно так же, как физическая индукция не ограничивается регистрацией эмпирических последовательностей и создает понятия, способные согласовать факты. Потому-то никакая индукция в психологии, как и в физике, не может похвастаться каким-либо ключевым опытом. Поскольку объяснение не обнаружено, но выработано, оно никогда не дается вместе с фактом и в любом случае является вероятной интерпретацией. До этого момента мы ограничивались приложением к психологии того, что уже замечательно показано применительно к физической индукции,1 и мишень нашей первой претензии — это эмпирическое понимание индукции и методы Милля. 2) А теперь мы увидим, что первая претензия скрывает в себе вторую. В психологии нужно отбросить не только эмпиризм, но индуктивный метод и каузальное мышление вообще. Природа объекта психологии такова, что он не мог бы быть детерминирован отношениями функции к переменной. Остановимся на двух этих пунктах подробнее.

Ср.: Brunschvicg. L'Exprience humaine et la Causalit physique (I-re partie).

( 1) Мы констатируем, что двигательные расстройства у ры!найдера сопровождаются серьезным нарушением зрительноIO познания. Стало быть, есть соблазн рассмотреть психичес|кую слепоту как особый случай чисто тактильного поведения, Гц поскольку осознание телесного пространства и абстрактное движение, которое обращено в пространство виртуальное, почти целиком утрачиваются в этом случае, мы склоняемся к следующему заключению: осязание само по себе не дает нам какого-либо опыта объективного пространства.1 Тогда мы скажем, что осязание само по себе не способно предоставить движению фон, то есть расположить перед субъектом движения его исходную и конечную точки в строгой одновременности. При помощи подготовительных движений больной старается снабдить себя «кинестезическим фоном», таким образом ему удается «обозначить» исходную позицию своего тела и начать движение, однако этот кинестезический фон к неустойчив, он не смог бы предоставить нам, подобно ;

', зрительному фону, пеленг движущегося тела по отношению к I-, его исходной и конечной точкам на всем протяжении движе-'ния. Он нарушается самим движением и требует воссоздания,' после каждой его фазы. Вот почему, как нам кажется, абстрактные движения у Шнайдера теряют мелодичный темп, », вот почему они состоят из пригнанных друг к другу отрезков | и часто в ходе осуществления «терпят крах». Практическое поле, которого недостает Шнайдеру, — есть не что иное, как поле зрения.2 Но чтобы иметь право связать в рамках психической слепоты расстройство движения со зрительным расстройством, а у нормального человека — функцию проекции со зрением как с тем, что постоянно и безусловно предшествует, следовало бы увериться в том, что болезнь затрагивает лишь зрительные данные, а все остальные условия поведения, в особенности тактильный опыт, остались в нормальном состоянии. Можем ли мы это утверждать? Именно здесь Становится очевидной вся двусмысленность фактов и то, что ни один опыт не является ключевым, и ни одно объяснение — определяющим. Если мы утверждаем, что нормальный человек способен выполнить абстрактные движения с закрытыми глазами, и его тактильного опыта достаточно для управления двигательной функцией, на это всегда можно ответить, что 1 Gelb et Goldstein, lieber den Einfluss.... S. 227—250. Goldstein. Ueber die Abhngigkeit.... S. 163.

тактильные данные как раз и получили свою объективную структуру от данных зрительных в соответствии со старой схемой воспитания чувств. Если мы утверждаем, что слепой способен локализовать стимулы на своем теле и выполнить абстрактные движения, на это всегда можно ответить (помимо того, что у слепых встречаются примеры подготовительных движений), что частота ассоциаций сообщила тактильным впечатлениям качественную окраску кинестезических впечатлений и срастила их друг с другом в некоей квазиодновремен1 ности. По правде говоря, немало фактов в самом поведении 2 больных свидетельствуют о первичном повреждении тактильного опыта. К примеру, пациент умеет стучать в дверь, но не может этого сделать, если дверь скрыта или просто находится на таком расстоянии, что он не может до нее дотронуться. В последнем случае больной не может выполнить в пустоте жест стука или открытия, даже если глаза его открыты и направлены на дверь} Как тут можно говорить о зрительных нарушениях, если больной располагает зрительным восприятием цели, которого в обычных условиях достаточно, чтобы в какой-то мере сориентировать его движения? Не выявили ли мы первичное расстройство осязания? Чтобы объект мог вызвать какое-то движение, он, по-видимому, должен быть вовлечен в двигательное поле больного, и расстройство заключается в сужении этого поля, ограниченного впредь фактически осязаемыми объектами и лишенного горизонта возможного осязания, который присутствует у нормального человека. В конечном счете поражение, должно быть, отсылает к какой-то более глубокой, чем зрение и осязание, — как сумма данных качеств, — функции;

оно, вероятно, затрагивает витальный ареал пациента, эту открытость миру, благодаря которой недоступные ныне объекты тем не менее принимаются в расчет нормальным человеком, существуют для него в осязании и являются частью универсума его движения. В рамках этой гипотезы, когда больные следят за своей кистью и целью движения на всем его протяжении,4 не следует видеть в этом простую гипертрофию какого-то нормального приема, и необходимость этого обращения к зрению может быть обусловлена Gelb et Goldstein. Ueber den Einfluss.... S. 244. Речь идет о случае больного С., который Гольдштейн сам приводит в качестве аналогии случаю Шнайдера в работе Ueber die Abhngigkeit... 3 Goldstein. Ueber die Abhngigkeit.... S. 178—184. 4 Ibid. S. 150.

2 только крушением виртуального осязания. Однако в пределах эогой индукции эта интерпретация, которая ставит под Допрос осязание, остается необязательной, и всегда можно — |фместе с Гольдштейном — предпочесть ей другую: чтобы ^постучаться, больной нуждается в осязательном доступе к ! своей цели именно потому, что зрения, нарушенного у него, уже недостаточно для предоставления движению устойчивого фона. Стало быть, нет такого факта, который мог бы решительным образом подтвердить идентичность или различие тактильного опыта у больных и у здоровых людей, и концепция Гольдштейна, как и физическая теория, всегда может быть согласована с фактами при помощи какой-нибудь вспомогательной гипотезы. В психологии, как и в физике, совершенно безусловная интерпретация невозможна. Тем не менее, лучше присмотревшись, мы обнаружим, что невозможность ключевого опыта основана в психологии на каких-то особых причинах, она связана с самой природой, объекта познания, то есть с природой поведения, и она 'обладает гораздо более важными следствиями. Среди теорий, НИ одна из которых не может быть безусловно исключена и ни одна не следует строжайшим образом из фактов, физика рее же может совершить выбор в соответствии со степенью «правдоподобия, то есть с числом фактов, каковое каждой из удается согласовать, не обращаясь к вспомогательным "Гипотезам, измышленным в соответствии с поставленными задачами. В психологии этот критерий дает сбой: как мы • Только что видели, ни одна вспомогательная гипотеза не является необходимой, чтобы объяснить зрительным расстрой^ством невозможность жеста «стука» перед дверью. Мало того, что нам ни за что не достичь некоей безусловной интерпретации, к примеру, в дефекте виртуального осязания или недостаточности зрительного мира мы вынуждены прибегать к неким равно правдоподобным интерпретациям, так как «зрительные представления», «абстрактное движение» и «виртуальное осязание» — это лишь различные названия одного и того Эке центрального феномена. В итоге ситуация психологии отлична от ситуации физики: оставаясь в пределах вероятности индуктивных решений, она неспособна сделать выбор — •даже по степени правдоподобия — среди гипотез, которые с точки зрения строгой индукции оказываются несовместимыми. Чтобы индуктивное решение — даже просто Вероятное — оставалось возможным, «зрительное представ" 6 Морис Мерло-Понти ление» или «тактильное восприятие» должны быть причиной абстрактного движения, или, в конце концов, оба они — следствиями какой-то другой причины. Три или четыре термина должны допускать рассмотрение извне так, чтобы мы могли проследить их коррелятивные вариации. Но если бы они не были изолируемы, если бы каждый из них предполагал другие, поражение терпел бы уже не эмпиризм и не поиски ключевого опыта, а индуктивный метод, или каузальное мышление, в психологии. Таким образом, мы подходим ко второму пункту нашей претензии. 2) Если, как это признает Гольдштейн, сосуществование данных осязания нормального человека с данными зрения достаточно серьезно видоизменяет первые, для того чтобы они могли послужить фоном абстрактному движению, то данные осязания у больного, отрезанные от этого зрительного вмешательства, выглядят совсем иначе, чем у нормального. Тактильные и зрительные данные, по словам Гольдштейна, не являются у нормального человека смежными, первые обязаны соседству с другим неким «качественным нюансом», который утрачен у Шнайдера. Это значит, добавляет он, что изучение чистого осязания у нормального человека невозможно, и только болезнь дает картину того, чем может быть тактильный опыт, ограниченный самим собой.1 Вывод верен, но он сводится к тому, что слово «осязание» в приложении к нормальному человеку и к больному имеет различный смысл, что «чисто тактильное» — это патологическое явление, которое не входит в качестве составляющей в нормальный опыт, что болезнь, расстраивая зрительную функцию, не обнажает чистую сущность тактильного, что она изменяет целостный опыт субъекта, или, если угодно, что у нормального субъекта нет тактильного и зрительного опыта, у него есть интегральный опыт, в котором нельзя измерить доли отдельных чувств. Опыт, опосредованный осязанием у психически слепых, не имеет ничего общего с опытом, опосредованным осязанием у нормального человека, и ни в том, ни в другом случае нельзя говорить о «тактильных» данных. Тактильный опыт — не отдельное условие, которое можно было бы поддерживать постоянным во время варьирования «зрительного» опыта так, чтобы проследить собственную каузальность каждого из них, и поведение — не функция этих переменных, |оно — допущение в их определении так же, как каждое из !иих — допущение в определении другого.1 Психическая слета, нарушения осязания и двигательные расстройства — 'это три выражения одного более фундаментального расстройкоторое их подразумевает, а не три составляющие i етва, ' болезненного поведения;

зрительные представления, тактильные данные и двигательная функция -г- это три феномена, выделенные в целостном поведении. Когда хотят объяснить один из них через другой, так как они образуют коррелятивные вариации, забывают о том, что, к примеру, акт зрительного представления, как в случае с больными, страдающими нарушениями функции мозжечка, уже предполагает ту же способность проекции, что проявляется в абстрактном движении и в жесте указания, и рассматривают как объясI нение то, что рассчитывают объяснить. Индуктивное и кауI зальное мышление, заточая в зрении, осязании или в какихнибудь фактических данных живущую в, них всех способность |'»проектиорвания, скрывает ее от нас и делает нас слепыми к сфере поведения, которая как раз и является сферой 1 По поводу обусловливания чувственных данных двигательной функцией см.: «La Structure du Comportement», p. 41, a также опыты, показывающие, ! | что привязанная собака воспринимает не так, как собака свободная в 'движениях. Приемы классической психологии у Гельба и Гольдштейна г причудливым образом перемешиваются с явным влиянием гештальтпсихологии. Они четко признают, что воспринимающий субъект реагирует как целое, но целостность рассматривается ими как смесь, и осязание получает от сущест. цования со зрением лишь «качественный оттенок», тогда как, согласно духу |;

Гештальтпсихологии, две области чувств могут сообщаться, лишь интегрируясь В качестве неразделимых моментов в интерсенсорную организацию. Но ведь - если данные осязания образуют со зрительными данными общую конфигурацию, это, очевидно, требует, чтобы сами они, на их собственной территории, реализовали некую пространственную организацию, без чего' сцепление осязания и зрения бьшо бы внешней ассоциацией, и данные осязания остались бы в целостной конфигурации такими же, какими они предстают в отдельности, — оба эти вывода исключаются теорией Формы. \ · Следует добавить, что в другой работе (Die psichologische Bedeutung ' pathologischer Strungen der Raumwahmehmung // Bericht ber den IX Kongress ftlr experimentelle Psychologie im Mnchen. Jena, 1926.) Гельб сам отмечает Недостатки тех положений, которые мы только что разобрали. Нельзя говорить, по его словам, о сращенности осязания и зрения у нормального человека, как нельзя и различать две эти составляющие в пространственных реакциях. Чисто тактильный и чисто зрительный опыты с их пространством соположения И пространством в представлении — суть продукты анализа. Налицо совместное Обследование пространства, в котором принимают участие в рамках «недифI*. ференцированного единства» (с. 76) все чувства, и осязание непричастно лишь к· тематическому познанию пространства.

Gelb et Goldstein. Ueber den Einfluss.... S. 227.

психологии. В физике установление закона требует, чтобы ученый выработал идею, которая согласует между собой факты, и эта идея, не содержащаяся в фактах, никогда не будет подтверждена ключевым опытом, она всегда останется только вероятной. Но она также является идеей каузальной связи, понятой как отношение функции к переменной. Атмосферное давление должно было быть открыто, но, в конце концов, оно было также безличным процессом, функцией некоторого числа переменных. Если поведение — это форма, в которой «зрительные содержания» и «тактильные содержания», чувствительность и двигательная функция фигурируют лишь в качестве неразделимых моментов, оно остается недоступным каузальному мышлению, оно может быть схвачено только мышлением иного типа, которое берет свой объект в состоянии зарождения таким, каким он является тому, кто переживает его, окутанным атмосферой смысла, в которую переживающий стремится проскользнуть, чтобы обнаружить за рассеянными фактами и симптомами целостное бытие субъекта, — если речь идет о нормальном человеке, и фундаментальное расстройство — если речь идет о больном. Если мы не можем объяснить расстройства абстрактного движения утратой зрительных содержаний, а значит и функцию проектирования — фактическим присутствием этих содержаний, только один метод кажется еще возможным: он должен заключаться в восстановлении фундаментального расстройства путем восхождения от симптомов не к причине, которая может быть констатирована сама по себе, но к основанию, или к умопостигаемому условию возможности, — в рассмотрении человеческого субъекта как неразложимого и присутствующего целиком в каждом своем проявлении сознания. Если расстройство не должно быть отнесено к содержаниям, следовало бы связать его с формой познания, если психология не является эмпирической и экспликативной, она должна быть интеллектуалистской и рефлексивной. Точно так же, как акт называния,1 акт показа предполагает, вместо приближения объекта, его захвата и поглощения телом, его сохранение на расстоянии и функционирование в качестве картины для больного. Платон припиСр.: Gelb et Goldstein. Ueber Farbennamenamnesie.

[сывал эмпирику способность показывать пальцем, но, собственно говоря, даже бессловесный жест невозможен, если то, что он обозначает, не вырвано из мгновенного и монадиче;

'екого существования и не рассмотрено как репрезентант его предшествующих появлений во мне и синхронных им появлений в других, то есть не отнесено к категории и не развито в концепт. Если больной не может указать пальцем затронутую точку на своем теле, значит, он уже не является субъектом по отношению к объективному миру и не может принять 1 «категориальную позицию». Таким же образом подрывается абстрактное движение — поскольку оно предполагает осознание цели, основывается на нем и является движением для себя. И в самом деле, оно не провоцируется каким-либо внешним объектом, оно центробежно, оно описывает в пространстве немотивированную интенцию, которая обращается на собственное тело и сообщает ему статус объекта, вместо того чтобы пересечь его и встретиться через него с вещами. Стало быть, его направляет сила объективации, 2 3 | «символическая функция», «функция представления», спо4 собность «проектирования», которая, с другой стороны, уже участвует в конституировании «вещей» и заключается в рассмотрении чувственных данных как представляющих друг друга и в целом представляющих некий «эйдос»,* в придании, им смысла, в их оживлении изнутри, в их упорядочивании в 'систему, в сосредоточении множества опытов в одном умо» постигаемом ядре, в выявлении в них единства, идентифици!;

руемого в различных перспективах;

одним словом, в помеще;

Нии за потоком впечатлений некоего инварианта, который даст им основание, и в оформлении материи опыта. Но ведь | нельзя сказать, что сознание обладает этой способностью, оно,И есть сама эта способность. С тех пор как существует сознание и для того чтобы оно существовало, должно быть что-то,.осознанием чего оно является, некий интенциональный объект, 'и оно может обратиться к этому объекту лишь в меру своего | «ирреального воплощения», впадения в него, лишь постольку, поскольку оно все исчерпывается этой отсылкой к... чему-то, является чистым актом означения. Если бытие есть сознание, 1 2 Ср.: Gelb et Goldstein. Zeigen und Greifen. S. 456—457. Head. Bouman et Grnbaum. Van Woerkom.

оно должно быть не чем иным, как сплетением интенций. Переставая определяться актом означения, сознание нисходит до состояния вещи, поскольку вещь есть то, что себя не знает, что пребывает в абсолютном неведении относительно себя и мира, что, следовательно, не является настоящим «собой», то есть «для себя», и обладает лишь пространственно-временной индивидуацией, существованием в себе.1 Поэтому сознание не предполагает различных степеней. Если больной не существует в качестве сознания, он должен существовать в качестве вещи. Либо движение- есть движение для себя, и тогда «стимулы» являются не причиной его, но интенциональным объектом, либо оно дробится и рассеивается в рамках существования в себе, становится неким объективным процессом в теле, чьи фазы следуют друг за другом, но остаются друг другу чуждыми. Особенность конкретных движений в болезни может быть объяснена тем, что они являются рефлексами в классическом смысле слова. Кисть больного находит точку его тела, где сидит комар, так как предустановленные нервные циклы направляют реакцию к месту возбуждения. Профессиональные движения сохраняются, поскольку зависят от прочно укоренившихся условных рефлексов. Они продолжают существовать вопреки психическим дефектам, так как являются движениями в себе. Различие между конкретным и абстрактным движениями, между Greifen и Zeigen, можно приравнять к различию между физиологическим и психическим, между существовани2 ем в себе и существованием для себя.

Это различение часто ставят в заслугу Гуссерлю. На деле же оно присутствует и у Декарта, и у Канта. На наш взгляд, своеобразие Гуссерля не исчерпывается понятием интенциональности;

оно состоит в разработке этого понятия и в открытии под интенциональностью представлений еще одной интенциональности, более глубокой, которая другими была названа экзистенцией. 2 Гельб и Гольдштейн иногда склоняются к такой интерпретации феноменов. Им принадлежит наибольший вклад в преодолении классической альтернативы автоматизма и сознания. Однако они так и не дали имя тому третьему члену между психическим и физиологическим, между «для себя» и «в себе», к которому их каждый раз подводили исследования и который мы назовем существованием. В этом причина того, что самые ранние их работы часто впадают в классическую дихотомию тела и сознания: «Хватательное движение предопределяется отношениями организма к полю, которое его окружает, гораздо непосредственнее, чем акт показа (...);

речь идет не столько об отношениях, которые развиваются при помощи сознания, сколько о непосредственных реакциях (...), в их случае мы имеем дело с неким процессом, который в гораздо большей степени витален и, говоря языком биологии, примитивен» (Zeigen und Greifen. S. 459). «Хватательный акт остается Но мы должны увидеть, что на деле первое различение |втнюдь не покрывает собой второе и несовместимо с ним. Всякое «психологическое объяснение» стремится придать себе щий характер. Если хватательное или конкретное движение достигается в фактическом сцеплении между каждой точкой 'кожи и движущими мышцами, направляющими кисть, неясно, почему тот же нервный цикл, провоцирующий те же мускулы на какое-то движение, не мог бы различными усилиями I добиться жеста Zeigen с тем же успехом, что и движения Greifen. Физического различия между комаром, кусающим ff кожу, и деревянным предметом, которым врач нажимает на |,то же место, недостаточно для объяснения того, что хватательное движение возможно, а жест указания — нет. Два «стимула» ^действительно различаются лишь в том случае, если принять |в расчет их аффективную окраску или биологический смысл, • а две реакции не будут непрерывно смешиваться, если |> рассмотреть Zeigen и Greifen как два способа соотнесения себя 'с объектом и два типа бытия в мире. Но это-то как раз и невозможно, если живое тело сведено до состояния объекта. Стоит хоть раз допустить, что тело может быть очагом процесса в третьем лице, как в поведении не останется места |дяя сознания. Жесты — как движения, поскольку они используют те же органы-объекты, те же нервы-объекты, должны быть рассредоточены в плане чисто внешних процессов и совершенно индифферентным к изменениям, касающимся сознательной 'Составляющей выполнения, к дефектам синхронного понимания (при психи, ческой слепоте), к сдвигу воспринимаемого пространства (у страдающих '' Поражениями мозжечка) и к расстройствам чувствительности (при некоторых кортикальных нарушениях), так как он развертывается за пределами этой - объективной сферы. Он остается неприкосновенным, покуда периферических • возбуждений еще хватает, чтобы с точностью его направлять» (Zeigen und Greifen. S. 460). Гельб и Гольдштейн явно ставят под сомнение существование рефлекторных локализующих движений (у Анри), но лишь в пику стремлению i принять их в качестве врожденных. Они отстаивают идею «автоматической локализации, которая не должна заключать в себе осознания пространства, Так как она происходит даже во сне» (понятом, таким образом, как абсолютно бессознательное состояние). Эта локализация активно «развивается», отправляясь от общих реакций всего тела на тактильные возбуждения у ребенка, Но это развитие рассматривается как накопление «кинестезических Отложений», которые будут разбужены у здорового взрослого внешним Возбуждением и направят его к надлежащим выходным путям (Ueber den Einfluss... S. 167—206). Если Шнайдер верно выполняет движения, Необходимые в рамках его профессии, это значит, что они являются Привычными целостями и не требуют никакого осознания пространства (Ibid. S. 221-222).

внедрены в сплошную ткань «физиологических условий». Когда больной (в рамках своего профессионального действия) протягивает руку к инструменту, лежащему на столе, разве он не перемещает сегменты руки точно так же, как это следовало бы сделать при выполнении абстрактного движения протягивания? Разве какой-нибудь повседневный жест не заключает в себе серию мышечных сокращений и иннервации? Поэтому определить границы физиологического объяснения невозможно. В то же время так же невозможно определить границы сознания. Если отнести к сознанию жест показа, если стимул однажды может перестать быть причиной реакции, чтобы стать ее интенциональным объектом, то нельзя представить, чтобы он смог хоть в каком-то случае функционировать как чистая причина, а движение — быть слепым. Ибо если возможны «абстрактные движения», в которых имеет место осознание исходной точки и осознание точки конечной, мы должны в каждое мгновение нашей жизни знать, где находится наше тело, без надобности искать его, как мы ищем объект, перемещенный за время нашего отсутствия;

значит, даже «автоматические» движения должны заявлять о себе сознанию, то есть в нашем теле ни в коем случае не должно быть движений в себе. И если все объективное пространство существует только для интеллектуального сознания, мы должны отыскать категориальную позицию во всем, вплоть до хватательного движения.1 Как и физиологическая каузальность, осознание не может начаться нигде. Надо либо отказаться от физиологического объяснения, либо допустить, что оно тотально;

либо отринуть сознание, либо допустить, что оно тотально;

нельзя отнести какие-то движения на счет телесной механики, а другие — к сознанию, тело и сознание не ограничивают друг друга, они могут быть только соотнесены друг с другом. Всякое физиологическое объяснение принимает общий характер в механицистской физиологии, всякое осознание — в интел1 Сам Гольдштейн, склонявшийся (как видно по предыдущему примечанию) к соотнесению Greifen с телом, a Zeigen — с категориальной позицией, вынужден вернуться к этому «объяснению». Хватательный акт, говорит он, «может быть выполненным по команде, и больной хочет схватить. Больной не нуждается для этого в осознании той точки пространства, к которой он протягивает руку, но в то же время у него есть чувство некоей ориентации в пространстве...» (Zeigen und Greifen. S. 461). Хватательный акт'в том виде, в каком он присутствует у нормального человека, «тоже требует категориальной И сознательной позиции» (Ibid. S. 465).

иектуалистской психологии, и та и другая нивелируют пове| Цение и стирают различие между абстрактным и конкретным ^Движениями, между Zeigen и Greifen. Это различие может быть l сохранено лишь при наличии нескольких способов тела быть ;

телом и нескольких способов сознания быть сознанием. Пока тело определяется существованием в себе, оно, подобно механизму, функционирует единообразно;

пока душа определяется чистым существованием для себя, ей знакомы лишь объекты, развернутые перед ней. Различение абстрактного и конкретного движений не смешивается с различением тела и сознания, оно относится к иному рефлексивному измерению, оно находит себе место лишь в сфере поведения. Патологические феномены являют перед нашими глазами изменения чего-то, отличного от чистого осознания объекта. Ломка сознания и высвобождение автоматизма — этот диагноз интеллектуалистской психологии, как и диагноз эмпирической психологии содержаний — может упустить из виду фундаментальное расстройство. Интеллектуалистский анализ — здесь, как и в любом другом случае, — не столько ложен, сколько абстрактен. «Символическая функция», или «функция представления», служит хорошей основой для наших движений, но она не является последним звеном анализа, она сама покоится на некоторой основе, и интеллектуализм ошибается, основывая ее на самой себе, очищая ее от материалов, в которых она реализуется, и находя в нас — в качестве прирожденного — присутствие в мире без какой-либо дистанции, так как, с точки зрения этого лишенного замутнений сознания, этой интенциональности, не допускающей большего и меньшего, то, что отделяет нас от истинного мира — заблуждение, болезнь, безумие и, в конечном счете, воплощение — оказывается сведено к состоянию простой кажимости. Интеллектуализм, без сомнения, не представляет себе сознание отдельно от его материалов и, к примеру, недвусмысленно отказывается полагать прежде речи, действия и восприятия некое «символическое сознание», которое было бы общей формой и само входило бы в число языковых, перцептивных и двигательных материалов. Не существует, по словам Кассирера, «символической способности вообще»,1 и рефлексивный анализ стре Symbolvermgen schlechthin (Cassirer. Philosophie der Symbolischen Formen, III, S. 320).

мится установить между патологическими явлениями, затрагивающими восприятие, язык и действие, не «общность в бытии», но «общность в смысле».1 Как раз благодаря решительному выходу за пределы каузального мышления и реализма, интеллектуалистская психология сможет увидеть смысл или сущность болезни и открыть некое единство сознания, которое не удостоверяется с точки зрения бытия, а само удостоверяет себя с точки зрения истины. Но именно различение общности в бытии и общности в смысле, сознательный переход от порядка существования к порядку ценности и обратно, позволяет утвердить в качестве самостоятельных смысл и ценность, практически тождественную абстракции, поскольку с точки зрения, на которой в конечном итоге оказывается интеллектуализм, разнообразие феноменов теряет значение и становится непостижимым. Находись сознание вне бытия, оно не смогло бы быть им поколеблено, эмпирическое разнообразие сознаний — болезненное сознание, примитивное сознание, детское сознание, сознание другого — не могут быть восприняты всерьез, в них нет ничего, что следовало бы узнать или постичь, постижимо только одно — чистая сущность сознания. Любое из этих сознаний не сумело бы не осуществить cogito. За бредовыми состояниями, навязчивыми идеями и выдумками безумца скрывается его знание о том, что он бредит, что он сам предает себя заблуждениям, что он лжет и, в конечном счете, он не является безумцем, он думает, что он таков. Стало быть, все к лучшему, и безумие — не что иное, как злая воля. Анализ смысла болезни, если он приходит к какой-то символической функции, отождествляет все болезни, сводит воедино афазии,* апраксии** и агнозии2*** и, возможно, даже не в состоянии отличить их от шизофрении.3 Понятно, почему врачи и психологи отвергают соблазн интеллектуализма и за неимением лучшего возвращаются к попыткам каузального объяснения, которые хороши хотя бы тем, что принимают в расчет особенности каждой болезни и дают нам тем самым хотя бы иллюзию эффективного знания. Современная патология показывает, что строго избирательного расстGemeinsamkeit im Sein, Gemeinsamkeit im Sinn (Ibid). Ср. например: Cassirer. Philosophie der Symbolischen Formen, III, chap. VI: Pathologie des Symbolbewusztseins. 3 В самом деле, вообразим интеллектуалистскую интерпретацию шизофрении, которая сводила бы распыление времени и утрату будущего к ломке категориальной позиции.

2 Вн^йства не бывает, но она показывает также, что каждое расстройство обладает своим оттенком в соответствии с той •областью поведения, которую оно поражает прежде всего.1 Шаже если всякая афазия при достаточно близком рассмотреЕии включает в себя гнозические и праксические расстройства, |всякая апраксия — расстройства речи и восприятия, всякая Багнозия — расстройства речи и действия, все равно в первом Iслучае центр расстройств располагается * в зоне речи, во I втором — в зоне действия, а в третьем — в зоне восприятия. |Дри привлечении во всех случаях символической функции 1 хорошо характеризуется общая для различных расстройств l структура, но эта структура не должна отрываться от материI алов, в которых она в каждом случае реализуется, если не | исключительно, то хотя бы в основном. В конце концов, (расстройство Шнайдера не является метафизическим изна'Чально — это осколок снаряда ранил его в затылочную - область;

серьезные нарушения поразили зрительную функцию;

было бы абсурдным (мы говорили об этом) считать эти, нарушения причиной всех остальных, но не менее абсурдно (считать, будто осколок снаряда встретился с символическим »сознанием. Дух в нем был поражен через зрение. Пока не 1 будет найден способ связать источник и сущность, или смысл, К расстройства, пока не будет определена конкретная сущность, к структура болезни, разом выражающая общее и особенное в • ней, пока феноменология не станет генетической феноменоЦлогией, внезапные всплески каузального мышления и натураЦ лизма будут иметь под собой основания. Таким образом, наша Ц проблема уточняется. Нам нужно разглядеть между языковыми, R перцептивными и двигательными содержаниями и формой, Ц которую они получают, или символической функцией, оживляЦ ющей их, отношение, отличное как от сведения формы к Ц содержанию, так и от замыкания содержания в пределах некоей P самостоятельной формы. Мы должны понять две вещи: каким к образом болезнь Шнайдера прорывает со всех сторон границы Ц. конкретных — зрительных, тактильных и двигательных — содерШ жаний его опыта и каким образом она в то же время поражает • символическую функцию только через посредство материалов, К относящихся к зрению. Чувства и вообще собственное тело К являют нам мистерию целого, которое, не утрачивая своей н метафизической индивидуальности и своеобразия, распространяШ· ' Merleau-Ponty. La Structure du Comportement. P. 91 и след.

i ет за собственные пределы значения, способные передать свой остов целому ряду мыслей и опытов. Хотя расстройство Шнайдера затрагивает двигательную функцию и мышление не меньше, чем восприятие, тем не менее в мышлении оно поражает главным образом способность к схватыванию синхронных совокупностей, а в двигательной функции — способность к беглому выполнению движения и проекции его вовне. Стало быть, повреждено пространство ментальное и практическое, и эти слова достаточно ясно указывают на зрительную генеалогию расстройства. Зрительное расстройство не является причиной остальных — и расстройства мышления в особенности. Но оно не является также и простым их следствием. Зрительные содержания — это не причина функции проекции, но зрение также — не просто повод, позволяющий Духу выказать некую безусловную в самой себе способность. Зрительные содержания перенимаются, используются, переводятся на уровень мышления некоей символической способностью, которая их превосходит, но эта способность может взрасти именно на основе зрения. Связь материи и формы — это связь, которую феноменология называет отношением Fundierung·.* символическая функция покоится на зрении как на некоей почве, но это не значит, что в нем ее причина;

зрение — это тот дар природы, который Дух должен был использовать сверх всяких ожиданий, которому он должен был придать совершенно новый смысл и в котором он в то же время нуждался не только для того, чтобы воплотиться, но и для того, чтобы быть. Форма интегрирует в себя содержание в такой степени, что содержание в итоге кажется просто одним из модусов ее самой, а исторические предпосылки мышления — хитростью Разума, переодетого Природой, в то же время, во всем, вплоть до его интеллектуального внимания, содержание пребывает как некая радикальная случайность, как первичная установка или основание1 познания и действия, как первичное освоение бытия или ценности, чье конкретное богатство познание и действие без конца будут использовать и чей самопроизвольный метод они будут воспроизводить повсюду. Эту-то диалектику формы и содержания нам и нужно восстановить или, точнее, поскольку «взаимное действие» — это всего лишь компромисс с каузальным мышлением и формулировка противоречия, нам нужно описать среду, в какой это противо речие может быть помыслено, то есть существование, непрерывное возобновление факта и случайности разумом, который ! не существует ни до него, ни без него.1 Если мы хотим рассмотреть то, что образует каркас самой ^символической функции», сначала нам нужно понять, что даже интеллект не мирится с интеллектуализмом. У Шнайдера мышление подрывается не тем, что он нс способен усмотреть в конкретных данных образцы уникального эйдоса или отнести ИХ к некоей категории, а наоборот, тем, что он не может 1 связать их иначе, чем в ясном соподчинении. Отмечают, к примеру, что больной не понимает таких простых аналогий, как следующие: «шерсть для кошки — то же, что оперение для птицы», «свет для лампы — то же, что жар для печи» или «глаз для цвета и света — то же, что ухо для звуков». Точно так же он не понимает метафорического смысла обиходных выражений «ножка стула» или «шляпка гвоздя», хотя знает, какую часть объекта обозначают эти слова. Бывает, что и нормальные люди того же уровня культуры не могут объяснить аналогию лучше, чем больной, но в их случае причины противоположны. Нормальному человеку понять аналогию проще, чем проанализировать, а больному, наоборот, удается понять, лишь разъяснив ее себе путем концептуального анализа. «Он ищет (...) общее материальное свойство, из которого он смог бы заключить, как из средней посылки, 2 тождество двух отношений». К примеру, он размышляет 1 См. третью часть этой книги. Э. Кассирер явно задается схожей целью, Когда упрекает Канта в том, что тот в большей части своего анализа ограничивается лишь некоей «интеллектуальной сублимацией опыта» (Philosophie der Symbolischen Formen, III, S. 14), когда стремится выразить с Помощью понятия символической содержательности абсолютную синхронность материи и формы или когда по-своему перетолковывает слова Гегеля о том, что дух обладает своим прошлым и удерживает его в своей нынешней глубине. Однако отношения различных символических форм остаются двусмысленными. Всегда встает вопрос, является ли функция Darstellung* моментом в возвращении к себе вечного сознания, тенью функции Bedeutung,** или же, напротив, функция Bedeutung — это некое непредусмотренное усиление первичной конститутивной «волны». Когда Кассирер обращается к кантовской формулировке, согласно которой сознание может быть способным анализировать лишь ТО, синтез чего оно осуществляет, он явно возвращается к интеллектуализму, вопреки тем примерам феноменологического и даже экзистенциального анализа, которые содержит его книга и которыми нам еще придется Воспользоваться. 2 Senary. Studien zur Untersuchung der Intelligenz bet einem Fall von Seelenblindheit // Psycologische Forschung. 1922. S. 262.

Мы пользуемся переводом любимого слова Гуссерля — Stiftung.** над аналогией глаза и уха и явно приходит к ее пониманию лишь тогда, когда может сказать: «И глаз, и ухо — органы чувств, значит, они должны порождать нечто сходное». И если бы мы описывали аналогию как усмотрение двух данных терминов в рамках одного согласующего их концепта, мы представили бы в качестве нормального такой подход, который на деле является патологическим и своего рода уловкой, каковую больной должен использовать, замещая нормальное понимание аналогии. «Эта свобода в выборе tertium comparationis — полная противоположность интуитивной детерминации образа у здорового: здоровый схватывает характерное тождество в концептуальных структурах, для него живые шаги мышления соразмерны и свершаются параллельно его собственным. Именно так он «ловит» сущность аналогии, и нельзя не задаться вопросом, не остается ли субъект способным к пониманию даже тогда, когда оно не находит адекватного 1 выражения в его формулировках и разъяснениях». Посему живое мышление заключается не в подведении под категорию. Категория навязывает объединяемым ею терминам внешнее им значение. Шнайдер достигает увязки глаза и уха как «органов чувств», углубляясь в установленный язык и смысловые отношения, которые он в себе заключает. В нормальном мышлении глаз и ухо изначально постигнуты в соответствии с аналогией их функций, и их связь может быть утверждена в рамках некоего «общего свойства» и зарегистрирована в языке лишь потому, что сначала она благодаря своеобразию зрения и слуха была усмотрена в зарождающемся состоянии. Возразят, разумеется, что наша критика направлена против поверхностного интеллектуализма, который мог бы уподобить мышление попросту логической деятельности, и что рефлексивный анализ как раз доходит до основания предикации, находит за суждением о свойственности суждение об отношении, за подведением под категорию как механической и формальной операцией — категориальный акт, посредством которого мышление наделяет субъекта смыслом, выражающемся в предикате. Таким образом, наша критика категориальной функции не имела бы иного результата, кроме выявления за эмпирическим употреблением категории трансцендентальное употребление, без которого первое действительно немыслимо. Между тем, различение эмпирического и Ibid. S. 263.

['трансцендентального употребления, скорее, скрывает, чем раз|решает трудность. Философия критицизма дублирует эмпири|ческие операции мышления трансцендентальной активностью, \ назначение которой — реализовать все те синтезы, на которые претендует эмпирическое мышление. Но когда я мыслю нечто, в данный момент, для обоснования моей мысли недостаточно, да и не нужно, гарантии вневременного синтеза. Синтез должен быть осуществлен сейчас, в живом настоящем, иначе мышление будет отрезано от его трансцендентальных предпосылок. Нельзя сказать, что когда я мыслю, я возвращаю себя в состояние вечного субъекта, которым я никогда не переставал быть, так как подлинный субъект мышления — тот, что осуществляет нынешнее превращение и возобновление, он-то и передает свою жизнь вневременному фантому. Поэтому нам нужно понять, каким образом временное мышление порождается из самого себя и реализует свой собственный синтез. Если нормальный человек сразу понимает, что отношение глаза к зрению — это то же самое, что и отношение уха к слуху, значит, глаз и ухо сразу даны ему как различные подходы к одному и тому же миру, значит, он обладает допредикативным ясным видением уникального мира, так что эквивалентность «органов чувств» и их аналогия прочитываются в вещах и могут быть пережиты прежде, чем будут постигнуты. Кантовский субъект полагает мир, но чтобы утвердить истину, реальный субъект должен сначала обладать миром или быть в мире, то есть иметь вокруг себя некую систему значений, чьи соответствия, отношения, соподчинения не нужно разъяснять, прежде чем использовать. Когда я перемещаюсь по своему дому, я сразу и без всякого рассуждения знаю, что пойти в ванную — значит пройти мимо комнаты, что смотреть в окно — значит быть слева от камина, и каждый жест, каждое восприятие в этом маленьком мире немедленно соотносится с множеством виртуальных координат. Когда я беседую с другом, которого хорошо знаю, любое замечание каждого из нас заключает в себе помимо понятного всем значения множество отсылок к основным свойствам наших характеров, иначе нам потребовалось бы возвращаться к прежним разговорам. Эти приобретенные миры, которые дают моему опыту его второй емысл, сами обретают контуры в пределах первоисходного мира, учреждающего первый смысл опыта. Точно так же существует «мир наших мыслей», то есть некий запас ментальных операций, позволяющий нам опираться на усвоенные по нятия и суждения как на некие вещи перед нами, которые даются в совокупности, так что не нужно ежемгновенно вновь осуществлять их синтез. Для нас словно существует своего рода ментальная панорама, одни области которой четко очерчены, другие — расплывчаты, определенность вопросов и интеллектуальных ситуаций вроде поиска, открытия, достоверности. Но нас не должно вводить в заблуждение слово «запас»: это сжатое знание — не какая-то инертная масса в недрах нашего сознания. Мое жилище не является для меня рядом прочно увязанных друг с другом образов, оно пребывает вокруг меня в качестве привычного владения лишь в том случае, если я «держу в руках» или «чувствую под ногами» его основные расстояния и направления, если мое тело устремляет к нему множество интенциональных нитей. Точно так же усвоенные мной мысли — это не какой-то абсолютный опыт, они ежемгновенно подпитываются моим нынешним мышлением, они преподносят мне смысл, но я им его возвращаю. На деле наш запас опыта всегда выражает энергию нашего нынешнего сознания. То он ослабевает —.словно бы устает, и тогда мой «мир» мысли обедняется и сводится к одной-двум неотступным идеям;

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.