WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«Нонна Мордюкова Записки актрисы НОКТЮРН Я родилась грузчиком и до поры до времени была как маль­ чишка: широкоплечая, мускулистая, порывистая. Маму любила и жалела до слез; ...»

-- [ Страница 2 ] --

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Например, как в "Родне" у Никиты Михалкова. Идея фильма была ясна: показать, что не надо торопиться разрушать семью, как много теряют люди, когда порывают со своей родней, с ме­ стом, где родились. Но это только кажется, что все ясно и просто… Боже, что это была за работа! Сердце иногда останавливалось, режиссера ненавидела, а он неотступно требовал исполнять толь­ ко так, как он видит. Такого, как Никита Михалков, можно и послушаться, но ведь не всегда. Бывало, все в тебе сопротивляет­ ся, тянет к другому решению. Ссоры были, творческая любовь была, единение и смешливость возникали обязательно, как на­ града за трудный рабочий день,- смех, смех и смех… Он заводной, остроумный и изобретательный. Футбол, чаепитие, гитара, песни, рассказы… И вот драка! Началось с того, что Никите нужно было снять мое лицо с наитрагичнейшим выражением. Это финальный эпизод на вок­ зале, где провожают новобранцев в армию и я между ними кру­ чусь с ведрами, ищу бывшего мужа, Вов-чика ищу. Я твердо ре­ шила позвать его домой, в деревню, обо всем сговорились вчера. "Ведь ты же обещал… Нам надо ехать… Э-эй!" Мне сыграть надо было смятение, граничащее с потерей и гибелью. Я знала, как готовиться к такому крупному плану и как его выдать на-гораЂ. Никита знал мои возможности, но хотел чего-то большего. (Мы слышали, что за границей кинорежиссеры сильно бьют актрису по лицу, отскакивают от камеры, и оставленная актриса "гени­ ально" играет – и слезы ручьем, и тоска прощания. Люкс!) И вот Никита "приступил к получению" такого выражения лица, которого не было у меня еще ни в одном фильме. Уселся, лапочка моя, на кран вместе с камерой и стал истошно орать – командовать огромным количеством новобранцев и вы­ страивать в толпе мою мизансцену. Я на миг уловила, что ему трудно. Мегафон фонит, его команды путают, а мы с Ванькой Бортником – "мужем" – индо взопрели от повторных репети­ ций. Вдруг слышу недобрую, нетворческую злость в мой адрес. Орет что есть духу: – Ну что, народная артистка, тяжело? Тяжело!.. Подложите-ка ей камней в чемодан побольше, чтоб едва поднимала. Шум, гам, я повинуюсь. Чемодан неподъемный, но азарт помо­ гает. Снова, снова и снова дубли. Чувствую, что ему с крана виднее и что-то не нравится. Для него быть в поднебесье на виду у моло­ дежи и не решить на их глазах, как снимать, невыносимо.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Ну, что, бабуля, тяжело? А? Не слышу! Подложить, может, еще? – Мне не тяжело! – срывая связки, ору ему в небо.- Давай сни­ май! – Нонна Викторовна! Делаю картину я. Могу слезть и показать вам, как нести тяжесть и в это же время искать свою надежду, своего мужа Ваню. Где ты, Иван? – Здесь я! – с готовностью кричит Ваня Бортник. – Вы видите его, народная артистка? Или вам уже застило? Да, трудно бабушкам играть такое. Я поставила тяжеленные вещи и устремилась к вагончику. (На съемке у нас вагончик – комната отдыха.) До сих пор не могу понять, как Никита почти опередил меня, и в тот момент, когда я стала задвигать дверь, он вставил в проем ступню и колено. Не пускает. Я тяжело дышу, вижу, что и он озверел. Ткнула его со всей силы кулаком в грудь – не помогает. Схватила за рубашку, посыпались изящные пуговички с заморской пахучей одежки. Тут я пяткой поддала по его колену и, ничего не добившись, кинулась на постель. Сердце вырывалось из ушей. Секунду он постоял молча, потом закрыл дверь и вышел вон. Через некоторое время входит Павел Лебешев, оператор. – Нет! – вскакиваю. – Уезжаю в Москву! С этим козлом я больше незнакома. К окну подъехала "скорая". Она всегда дежурила у нас на съем­ ке. Пока врачи щупали пульс и готовили укол, я орала на весь вокзал: – Уйди, Пашка! Не будь подхалимом. Сниматься больше не бу­ ду! И его духи больше нюхать не буду. Пашка садится на противоположное сиденье и говорит: – Понимаешь, сейчас отличный режим… – Не буду! – Солнце садится, объемность нужная! – Не буду! – И отменная морда у тебя… – Не буду! Отстань! Он встал, попросил сообщить, когда я буду готова продолжить съемку. У меня мелькнула реальная, практическая мысль: "Мор­ да отменная, режим натуры отменный, надо скинуть этот кадр…" И, придерживая ватку на месте укола, я встала как вкопанная в кадр. Боковым зрением вижу: к камере подходит Никита. – Значит, так… Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Молчать! – ору я.- Пашке говори, а он – мне! Через переводчи­ ка, понятно?! Подходит Павел. – Сейчас мы снимем крупный план, где ты зовешь мужа. – Хорошо,- говорю.- Давайте. Ваня, ты здесь? – Здесь. – Паша! Слушаюсь твоих команд. Никита тихо ему в ухо, а Пашка корректирует: правее, левее, туда посмотри, сюда. – Приготовились! – кричит Никита. – Приготовились. Начали,- тихо говорит Павел для меня. Я им выдала нужный дубль и резко пошла к машине. – Давай еще один,- попросил Пашка. – Обойдетесь! Небось на кодаке снимаете. Я сегодня Род Стай­ гер, даю один дубль! В гостинице долго стояла под душем, пытаясь решить, что де­ лать. Бросить картину я могла по закону. Но роль бросать жаль… Вытерлась, застегнула все пуговички халата, слышу деликат­ ный стук в дверь. – Кто? – Мы. Это мои "товарищи по перу" – Всеволод Ларионов и местный, днепропетровец. – Садитесь,- говорю. Ставятся пиво, кукуруза вареная и нарезанное сало в газете. Я суечусь с посудой, достаю колбасу, вяленую рыбу, хлеб. – Негоже позволять мальчишке так унижать тебя перед всем честным народом. Я молча накрываю на стол, ставлю стулья. Снова стук, но уже не деликатный. – Да-да,- говорю. Входит Никита и прямым ходом в спальню. Такое впечатление, что и не выходил из нее никогда. – Нонночка,- зовет меня. Я не гляжу на него. Он еще раз: Нонночка… Обернулась, вижу красное, мокрое, в слезах лицо, тянет ко мне ладони, зовет к себе. Я посмотрела на сидящих, их как корова языком слизнула. Так и стоим – он ни с места и я. "Нонночка",- заплакал. Ох, негодный, таки добился! Пошла я, не торопясь, к нему, он обнял меня и смиренно застыл. Так постояли мы, потом он сказал:

Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Пойдем, милая моя. Пойдем ко всем нашим, чтоб они видели, что мы помирились. Выходим, на Танюшку, его жену, наталкиваемся. Она взволно­ вана. – Танечка! Посиди у телевизора. Мы скоренько придем,- гово­ рит Ни-кита. С криками "ура" нас принимали, целовали, угощали, пока Таня не крик нула: – Никита, тебя Берлин вызывает! Хорошо, когда у режиссера жена не актриса. Уютно в экспеди­ ции, чистосердечно поболтать можно, потискать маленьких еще тогда их деток. Танюшка – переводчик и в прошлом фотомодель. Что я ей? Чем лучше работаю, тем как бы лучше для фильма, а значит, и для ее мужа Никиты. Но не приведи Господи с талантливым режиссером найти об­ щий язык да с полуслова понимать и восхищаться друг другом, когда появляется истерзанная завистью его жена-актриса. Искус­ ство, как ты сладко и как ты горько! Если способная и профессио­ нальная актриса поглядывает на наш с ее мужем творческий "пинг-понг", для нее сильнее боли нет на свете. Ей видны все точки нашего душевного единения, наш эмоциональный подъем, наше торжество в момент достижения искомого решения кадра или эпизода. Когда это случается, удержаться от благодарной улыбки невозможно, пусть даже в это время за нами наблюдает жена. Это всесильная ревность и всесильная измена жене-актри­ се. Разве можно сравнить чувственность к мужчине с чувством совместного достижения взаимопонимания в творчестве? Искус­ ство сильнее всего. Жена-актриса готова броситься с обрыва не от земной ревно­ сти, а от отторжения ее от этого локомотива искусства, который мы ведем сейчас без нее. Мне частенько приходилось испытывать на себе ревнивый взгляд жен-актрис. Я не находила способа унять их муки. Но один случай был вселенский. Не знаю, почему меня избрала для своих терзаний та актриса. Я в фильмах ее мужа снималась редко, и то в эпизодиче-ских ролях. Перед ее глазами была масса женщин, и наших, и иностранок, в десятках фильмов мужа. И сама она снималась у него. Так чего ей? Как случилось, что я задела ее сердце, заставила страдать, ревновать, завидовать? Не отрицаю: между мной и режиссером возникли единение и пони­ мание, когда я тютелька в тютельку исполняла то, о чем сговори­ лись.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Волей-неволей торжество выражалось на наших лицах. Ну как бы это все объяснить поточнее… Пришел ко мне телевизионный мастер настроить новый телевизор. Сел к нему лицом, стал паль­ цами перебирать, как по клавесину, заулыбался: "Ищет, ищет, милый…" Совершенство аппарата восхитило мастера, и он улыбнулся. Вот наконец я и добралась до характеристики творческой близо­ сти, тяги и благодарности друг другу. Так вот, запускает муж очередной фильм, и жена узнает, что одну из ролей он хочет поручить мне. Представляю себе, какая завертелась история! На подушечке, лежа с мужем, много можно чего наворковать. И ворковали во все века. Вплоть до разжигания войн… Пользуясь подушечкой, жена переправляет весь фильм снимать "за кордон", хоть он весь из русской жизни, а мою роль берется исполнить сама. Искусство, жестокая ты вещь! Помню, ездила я по Сибири с творческими вечерами. Машина теплая, водитель Иван Герасимович, упорный такой. Гололед не гололед – гонит с любой скоростью. Надо поспеть. Люди ждут. Неразговорчивый: налег на руль – и вперед. Я все же сумела распознать, что у него пятеро детей, живут в маленьком поселке, жена валенки катает на фабрике, а дети любят рисовать. В какомто городе накупила цветных карандашей и альбомов для рисова­ ния. Купила не от щедрости, а от воспоминаний детства. Собственно, и вспоминать было нечего: этого добра у нас в детстве не было. Когда уже в старшие классы пошли, и то лекции писали на ненужных книгах между строк… Я покупала все это и представляла онемение детишек при виде альбомов и цветных карандашей. А запах… Сейчас повсюду есть бумага и краски, но дорого, а их пятеро, и они любят рисовать. Потом заехали мы на какую-то ферму. Я раздухарилась, высту­ паю, народ доволен. Перед дорогой не только ужин был, но и убийственный подарок. Сначала гром аплодисментов, потом ви­ жу: дом едет на колесиках размером с собачью будку. А это не будка, а огромный торт-теремок. Вот это да! Водитель с каким-то дяденькой хорошенько пристроили торт на багажник на крыше. Мчимся дальше. Я сперва сама мозговала свою мысль, а потом и Ивану Герасимовичу сообщила: – Решила вашим детям торт подарить. Во радости будет – на всю жизнь! – Да что вы, Нина Викторовна… Я не поправляла его, потому что он не знал, что, кроме Нины, есть еще и Нонна. – Не о чем говорить! Завезем торт детям.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Спасибо, спасибо… – Обрадуются? – О! Не то слово! Ну вот, отлично. Опять я не из щедрости. Я не знаю, что такое щедрость и скупость. Представилось мне чудо чудное – въезжает дом, а его можно есть. Когда я маленькая была, то мечтала, чтоб скамейка или кадушка была из конфет. Укусил и дальше пошел… Вот и закончились мои гастроли. Вздохнула с облегчением, приустала я за восемь дней. Подъезжаем к вокзалу. Провожаю­ щих немного, но есть. И из местных руководителей, и просто зрителей. Обычная вокзальная суета, размещение по купе. Сердце екну­ ло: не забыть бы проститься с Иваном Герасимовичем. Поезд цокнул колесами и тихо начал двигаться… Я увидела машущую руку своего водителя и то, как он спускался по лестни­ це в темноту. Крикнула ему что-то на прощание. Чую, неспокой­ но у меня на душе. Поезд маленько ускоряет ход. Вспомнила: торт! – Стойте! Стойте! – кричу во все горло. Проводница с недоумением взглянула на меня. – Миленькая, остановите! Он забыл… Понимаете, торт для де­ тей забыл. – Не могу, дорогая, не могу. – Остановите! – Не хулиганьте! Думаете, если артистка, то вам все можно? Из купе высунулись люди. Я побежала к стоп-крану, дернула рукоятку вниз, а сама спрыг­ нула на ходу на заснеженный кустарник. Тапочка по пути слете­ ла с ноги – черт с ней! Вижу, Иван Герасимович протирает стекла маши­ ны. – Ива-а-ан Гера-симович! Он выпрямился, пшикнули тормоза всего состава, а я, едва дыша, ругаюсь: – Ну как же вы забыли торт?! – Я не забыл… Неловко было без вашей команды. – Так бы и уехали? Поезд стоит… – Быстрей в машину! – скомандовал он.- Простыть в наших краях ничего не стоит. Я юркнула на сиденье рядом с ним, и мы поехали к моему вагону. Несколько железнодорожных фуражек появились возле ваго­ на. Как могла, ерничала, умоляла, просила. Иван Герасимович Мордюкова Н..: Записки актрисы / вошел в вагон и попросил помочь вынести торт на перрон. Фу-у! Вот теперь до свидания… "Так это такой торт?!" Я только молча кивнула. Душа начала успокаиваться, но ни одна дверь не открылась, никто не пригласил на чай. Проводница и та успела сообщить: "Чай будет утром". Слышу: "Что хотят, то и делают", "Ну, это же Мордюкова", "Самолет остановит", "А что ей!", "Такие торты получать!". Я поменялась с одной дамой, чтоб укрыться на верхней полке. Укуталась одеялом и стала "думу думати". Представила, как дети раскроют глазки, им будет непонятно, что калитку от забор­ чика можно положить на тарелку и съесть. "Дающая рука не скудеет",- гласит мудрость. Насчет отдать, подарить, помочь – это я всегда готова. Наверное, и дающая душа не скудеет. Уж так хочется до донышка выложиться в каждой роли, чтоб аж подрумянилась, как хлеб… Тогда и подавай зрите­ лю. Колеса поезда мягко постукивают, а я взялась подхваливать себя, чтоб снять неприятный осадок ("Такая да растакая эта Мордюкова!"). "Да,- говорю себе.- Ей все можно! Остановила поезд, видите ли…" Ну, не выходить же мне в коридор и не сообщать всем, что детям торт подарить хотела, радость доставить… Я еще и не то могу… Знали бы вы, как прекрасный режиссер Григорий Чухрай ("Баллада о солдате", "Чистое небо") присту­ пал к фильму "Трясина". Сколько актеров мечтали в нем сняться! Сценарий, роли заворожили всех. Жанр – трагедия. Ну, сначала, как обычно, кинопробы. Режиссер пригласил на них шестьдесят актрис. Но даже репетиции и пробы были интересны. Старались, искали, находили. Лишь Людмила Гурченко посчитала это уни­ жением и добровольно вышла из "очереди". Да еще одна актриса, боевая, физически сильная, додумалась пойти к жене Чухрая, пыталась убедить ее в том, что была не в форме и поэтому сыгра­ ла на кинопробе плохо. От этого Григорий Наумович остыл к ней окончательно и вычеркнул из претенденток. Семь раз я играла самые трудные, самые драматические эпизоды. Как-то не выдер­ жала и заныла: – Я не доведу, не дойду, больше не могу… Так горько рыдала в темном павильоне, что чуть не потеряла сознание. – Дойдете! Кто другой не дойдет, но только не вы… С театром мы поехали на гастроли. И от синего моря и красот юга дважды приходилось выезжать по телеграмме в Москву на пробы.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / "Опять к Чухраю?! Он сошел с ума",- сказал на проходной сту­ дии редактор Карен. А я сдаваться не хочу. Вдруг?! Меня вся груп­ па жалеет, обещает – скоро конец, мол, пробам. И вот однажды – я стирать собиралась – звонок. Мыльной рукой взяла телефонную трубку: меня утвердили на главную роль. Машинально подошла к ванне с замоченным бельем, села на табуретку. "Молодец, Нонна,- сказала я себе.- Победила!" Мордюкова Н..: Записки актрисы / ДУРКА Ой, чай малиновый, Один раз наливанный, Один раз наливанный, А семь раз выпиванный… Ой, чай малиновый! Хорошо тому, кто родился в капусте… Ти­ хий, добрый хутор. Трудовой народ нажарился за день на солнце, накрутился в поле досыта. Ночь пришла. Угомонились, млеют в постелях. Глаза закрыты, думу думают, "убаюкалку" поджидают. Вот она уже слышна. Знакомый сипатый голос приближается и мурлычет из года в год одно и то же четверостишие. Это блажен­ ный Коля-Портартур. Появился он здесь с незапамятных времен, как и хутор. Люди уважают Колю – боязно брать на себя право оценивать тайны внутреннего мира нормой привычного типа человека. Всех устраивает его простая сущность, в которой только и есть что послушание, беззащитность, трудолюбие и всегдашнее ожидание поозоровать с детишками. – Коля-я-я! Скажи "Порт-Артур"! – Па-та-туй! – счастливо выкрикивает он, предварительно по­ ставив ведра с водой на землю. – Покатай, Коля (на плечах)! Он выставляет указательный палец и отвечает: "Ни-изь-ля! Ни-изь-ля!" Дескать, дело на безделье менять нельзя. Наутро хутор как мертвый – все до единого в поле: страда. Пекло, тишина. Мне девять лет. Я посажена мамой встретить самый-пресамый дорогой груз… "Не пропущу, мамочка! Я тебя люблю, и то, что везут, мне тоже позарез нужно. Я тут, у хаты. Я жду!" Сижу, не шелохнусь, позво­ ляю себе только кусачую муху отогнать. Вижу лишь ту часть дороги, что ныряет вниз… Наконец-то с провального места пова­ лила пылюка! Я вскочила, прыгаю. Дядя Ваня с деревянной ногой толкает впереди себя двухколесную повозку, а на ней поперек что-то продолговатое. Будь она неладна, эта пыль, стоит на месте и не дает как следует увидеть обнову. Вижу наконец прилипшую к мокрому телу майку и качающегося от хромоты человека и понимаю: поперек повозки лежит шифоньерка! – Шифоньерка! – кричу я. Дядя Ваня заводит повозку во двор и ставит красавицу в тень под яблоню. Обтирает пыль, достает рисунчатый гребешок и на­ девает наверх. В гребешке выжжен кораблик. – Ну вот, Петровна попросила… Сама и рисунок составила.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Мама не составила рисунок! Она срисовала у Кукаречихи в городе! Дядя Ваня набрал воды ковшиком из кадушки и, припав к ков­ шу, замер. Высосал весь ковшик, крякнул, сел в тень и стал кру­ тить цигарку. Я вынесла из хаты железную коробочку из-под зубного порошка. На ней негр смеялся большими белыми зубами. Мама любила чистить зубы щеточкой. – Вот вам деньги. Мама наказала взять, сколько надо. Он достал все деньги из коробочки, потом часть из них взял, а остальные положил на место. – На, поставь, куда следует… На что оно, такое высокое? Как в городе! Мама сказала: "У нас будет шифоньерка. Как в го-ро-де!" Отец по ее просьбе поставил обнову углом, как икону, и от нее мама протянула к двери домотканую дорожку. Жизнь стала инте­ реснее. И вставалось утром, и ходилось как-то по-новому: гля­ нешь на шифоньерку – и сердце радуется. Мы стали другие – по хате дух богатства и красоты стал летать. Первые дни я и из дому не хотела выходить, потом привыкла, стала бросать шифоньерку и бегать с детьми на край села. – Е-е-дут, е-дут! Мы наперегонки. Это на арбах наши мамы с песнями возвра­ щаются с работы. У каждой в торбе засохшие крошки хлеба. Счи­ талось – от зайчика. Мы верили и уплетали с радостью – как же, от зайчика! В сельпо дети не ходили, потому что деньги нам еще не давали. Конфет ни у кого никогда не было, вместо них стояла патока на прилавке… И на тебе – попадаем в сельпо! В нем не сразу приморгаешься. Окон нету – лампа керосиновая висит, да двери здоровенные разведены по сторонам. А приглядишься, тут и увидишь: хомуты, сбруи, коромысла, платки, материя, бусы. Поправей – соль, уксус и пряники. Вдруг в раскрытую настежь дверь заглянуло солнце. Я испуга­ лась, слезы подступили к горлу… Ой, Боже ж ты мой! Откуда оно, это чудо? Висит и светится синим-пресиним огнем!.. Это матро­ сочка из такой материи, как у мамы платье, кашемировое, празд­ ничное. Юбочка в крупную складку, кофточка с флотским воротником. Манжеты и воротник окантованы белой и красной тесьмой. По синему полю да по шерсти шелк белый и синий. И главное – белая тесьма с палец шириной и рядом красная, как узкая соломка!.. Тут солнце зашло за двери, сумно стало в сельпо, предметы по­ прятались, но матросочка светилась синим фосфором, сопротив­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / ляясь темноте. Тут и началась моя никому не известная трагическая жизнь. "Мамочка, были б мы с тобой счастливые люди, если б матро­ сочку купили…" Я стала каждый день захаживать в сельпо, чтоб проверить: не купил ли кто? А может, это как пояснение для людей – учитесь шить? Сидим ли мы в канаве, купаемся ли в реке – где только нас не носит! – матроска не отпускает мою душу. Залезли как-то на вы­ сокую грушу. Жара. Двор пустой. Листья шлепают зеленым глян­ цем. Одинокая бабка спряталась от жары в хату да и прилегла. Мы – с дерева вниз. Откушали огурчика, увидели печку, на ней чугунок. Подползли по-пластунски, жменями подчерпнули по­ хлебки – не понравилось: сильно рыбная. А "сторож", собака Ша­ рик, вот-вот сдохнет, но раз среди людей, то еще живой. (Это мы таращим глаза, орем, требуем помощи, когда нам плохо, а собаки уходят с глаз долой, пропадают безвозвратно.) Ох, Шарик, Ша­ рик… Кости местами оголились, шерсть вытерлась. Хочет зала­ ять, а получается "пук". Посмотрит в сторону хвоста и вздохнет печально. Боль­ шой, нескладный, из последних сил пытается встать, чтоб оправ­ дать роль сторожа. Вынимает из-под себя одну лапу – кость, потом вторую;

мордой по земле мажет, стараясь ее приподнять. С вели­ кими муками встает на все четыре лапы и – хах, хах – тут же падает. Перед сном жалко стало Шарика, и мама отвлекла меня хоро­ шим, родным голосом. "Эх, не успела заснуть",- посетовала я. Сей­ час поставит мои ноги в таз с холодной водой. "Ножки мои, нож­ ки, и кому ж вы только достались?" Я канючу, зеваю, вскрикиваю, когда она ногтем больного места касается. Падаю, погружаюсь в глубокий сон, а мамочка еще вытирает мои непутевые ноги. Наступает утро, пахнет молоком, оладьями и зубным порош­ ком. – Дочка, вставай, поедем в степь. Там начальство из района будет, сделаем маленький концертик. Ты закончишь. – Ой, мама, мамочка! – вскочила я. – Шо таке? – напугалась матерь. – Мама, я поеду в степь… но, мамочка, сперва в наше сельпо зайдем. – А чего мы там не видали? Ну, зайдем, все одно мимо. – Тетя Ася,- кричу я,- открывайте двери! – Шось горыть?! Чи шо? – отзывается продавщица. Мы заходим. Матросочка на месте. Вроде туманом взялась, жи­ вая… Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Мама, бачишь? – Бачу, дочка. Мама услышала от меня просьбу такого рода впервые. Она спокойно оглядела матросочку и попросила продавщицу подать ее. – Дорого, Петровна. Дуже дорого, як за платье на здорову люды­ ну.- Мама неторопливо взяла мою мечту, понюхала, отставила на вытянутые руки и цокнула языком. – Якая кра-со-та-а… Она разложила матроску на прилавке и с легкой улыбкой заду­ малась. – На шо она тебе? По огородам лазить и чужие груши рвать? – решила поддержать маму тетя Ася. – Побудь тут, дочка. У батькаЂ там шось есть… Она пошла быстрым шагом, а тетя Ася, увлекшись авантюрой, предло жила: – А ну, давай померяем. – Нет! – крикнула я.- Мерить не надо – подходит! Понятно?.. Ну, ладно, давай померяем! Я прижала к себе матросочку, понюхала, как мама, и быстро поменяла сарафан на чудо-обмундирование. Тут и мама верну­ лась. Я возле магазина попрыгала счастливая, мама расплати­ лась, и мы пошли. Я впереди, она сзади, держа в руке мой сара­ фан. – Ну и матросочка… Ну и люди! Придумали такую одежду для девочки,- негромко восхищается она. Я до самого "концертика" бегала по хатам и дворам. Просили покружиться – пожалуйста! Юбка поднималась, как зонтик. Мальчик, медленно проходя мимо меня, грустный, с влажными глазами, шепнул: – Мне тебя жалко… Ему было девять лет, как и мне. Я опешила от непонятной доселе печальной ласки. "Жалко" получилось как "люблю". Кину­ лась прыгать с телеги на телегу, чтоб скрыть испуг и согласие с его "жалко". В степи, на концерте, ели много, а дядьки выпивали. Мама шепнула: "Те стишки, что про Ежова, не рассказывай". "Ладно". Угомонился хутор, лежу и я, подложив ладонь под щеку. Хоро­ ший день получился: тут матросочка, а тут еще и пацан со своим "жалко". Хороший… Ох, и сладко Коля завел: Ой, чай малиновый, Один раз наливанный, Мордюкова Н..: Записки актрисы / Один раз наливанный, А семь раз выпиванный… Утром мама дыхнула зубным порошком и приказала: – Сегодня и завтра будь дома! Я в Краснодар. Завтра вечером обратно. Днем на хуторе появились заезжие начальники. "Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону",- заорала детвора, увидев их. Посовещались начальники мимоходом в правлении, раки (местный самогон) выпили и наметом поскакали на большак. К вечеру зажурились люди. А нам и "байдуже" (все равно) – купаем­ ся в речке Уруп. Хорошо! Увидала своего "жалкого" – быстрей в хату. Матроску надела – и на улицу. Что это по всем лавочкам и завалинкам тетки шеп­ чутся? А на следующий день никто на работу не вышел – все ловили поросят на сдачу. Дурка, как всегда, первая. Вообще-то ее звали Шурка, но после одного случая за ней навсе­ гда закрепилось имя Дурка. Но об этом позже. Так вот, Дурка растопырила руки – и ну ловить своего шестимесячника. Поро­ сенка и пасти-то трудно, а поймать… Он то прыгает, визжит, а то, хитрец, подлез под вагончик и ну носом толкаться в дно. Прыгнет – ткнется;

отдохнет, визгнет – и опять сначала. Он будто увле­ кал Дурку в игру: дескать, не лови меня, лучше посмотри, как я пятачком до вагончика достаю. Отец наш без одной ноги, стоит, опершись на костыли, и взды­ хает: – Куда его уничтожать?.. Он еще маленький. Вырос бы к зиме… Куда там! Наказ есть наказ. По всем дворам суета, все норовят поймать своего порося – и в сетку. "А то еще и за рогатый скот примутся",- ворчат женщины. Мама была председателем правления. Вернулась из Краснода­ ра, а тут такое. – Кто распорядился? – спросила она. – Из района прискакали,- сообщила Дурка. – Кто такие? – Бэба Григорий, Кузьма Хуецкий и Хыдыный Тимоха. Крыть нечем. Кому-то помощь понадобилась. Значит, помо­ жем. А вечером мы сидим с мамой на берегу Азовского моря, буксир­ чик ждем, чтоб утром в Ейске на базаре я тюльку продала. Солнце село, пивнушка в три стола опустела. Мама улыбнулась и показала на соседний столик. Матрос, шатаясь, сел к нам спи­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / ной и уронил голову на кулак. Подсела женщина, вытянув к нему шею, что есть силы стала убеждать его, говорить о каком-то фли­ гельке, где можно будет устроиться жить. – Я буду вспоминать тебя в море,- отвечал он на все, что бы она ни говорила. Женщина напрягалась, еще и еще страстно сулила своему собе­ седнику какие-то перспективы. – Я буду вспоминать тебя в море… – Смотри, смотри! – Мама положила мне руку на плечо. Из-за кустов показался красавец казак Еремей. Фуражка в руке, голова опущена, на ней катаются кольца черных кудрей. Кончик шашки скребет береговые ракушки, он не пьяный, просто печаль­ ный. – Ерема,- шепчет мама.- Свою подружку ищет. Тут и она, Дурка, появляется из-за кустов. Села за свернутый канат. Ерема опустился на освободившееся место напротив мат­ роса. Тот, не заметив смену собеседника, сказал погромче: – Я буду вспоминать тебя в море. Едва сдерживая хохот, мы пошли к буксиру. Устроившись воз­ ле чьих-то коленей, я проводила взглядом любимую фигурку сво­ ей мамы. И, глядя на воду, вспомнила вчерашнюю перепалку в правлении между Еремеем и Дуркой. Атаман негромко постучал по столу и призвал утихомириться. – Цыть, дамочка! Еремей, гутарь дальше! – Ну, пошли мы на обрыв отдохнуть. Сели культурно. "Ера, ми­ не холодно",- заявляет. Я снимаю китель, собрался накинуть ей на плечи. А она как с цепи сорвалась! Ка-ак схватит за грешное тело, я чуть не крикнул… Ну, не стерпел и врезал ей по первое число… Дурка все это время придерживала марлю на правой щеке, а тут забыла – с синим подглазником и вздутой щекой кинулась в наступление. – Ось, послухай, батько! Послухайте, люди добрые! Усе пошли на кладбище. Мы тоже с Еремеем. Бес попутал – хлеба забыла взять. Все взяла – и закуску, и раки взяла. Сами знаете – поминальная. Ну, он и пошел до соседней могилы хлеба взять. А там эти блидя сыру купили, стали его угощать. (Сыр, замечу, в те времена был редким лакомством.) Жду-пожду… Уже и рюмочку выпила – серд­ це чуть не лопается, а его чуб все ветерком колышет и колышет. Уселся – и ни с места! Я и дернула с кладбища, аж тырса загоре­ лась. В сарае поплакала, потом заснула как убитая. Тут он и явля­ ется. Позвал на обрыв для примирения… Ну, там я не сдержалась, Мордюкова Н..: Записки актрисы / истинный Бог… Дружный смех. Атаман достал кисет, скрутил цигарку. Встал. – Цыть! Не затем я вас позвал. Поважнее есть дело. Все затихли. – Так, Мешкова, назначаю тебя в гурт на Москву,- обратился он к Дурке.- Поедешь с делегатами района на получение грамоты нашему колхозу от товарища Калинина. А когда – скажу. И вот как-то ранним утром атаман стукнул Дурке в окошко. – Ты одна? – Одна! С кем же, батько? – Бери документы – и в правление. – Якие документы? У меня нема. Паспорт у колхози. – Метрики, свидетельство о смерти мужика. Он ушел, а она быстренько сполоснулась, причесалась в мо­ мент – и уже на табуретке перед ним в правлении. Тут же и председатель, и парторг. – Юбка черная есть? – Есть. – А кофточка белая? – Есть, батько, прошвой вышитая. – Шаль хорошая есть? – Трошки потертая. – Жинка моя принесет хорошую. – Благодарствую. – Завтра верхи (верхом) двинемся. Коня смирного дам тебе – и в район. Дурка струхнула от незнания ситуации, но сработало "как все, так и я". Так мы и жили: не дослушав как следует задания, кидались выполнять. Приехали в Москву. Целый день они потели в одном из залов Кремля, зажатые охраной. Ни сесть, ни встать, ни воды выпить. Колхозы все шли и шли… Выкликали области, районы, дерев­ ни, станицы… Наконец наши услышали: "Мировой Октябрь" Ку­ щевского района". Как на подбор, казаки и казачки пошли по ковровой дорожке. Аплодисменты. Красиво прошли, будто при­ танцовывая. Взгляды устремлены на лесенку, по которой будут поднимать­ ся. Стали подходить к сцене. Калинин улыбается, ждет, держа гра­ моту в руке. Поздоровался за ручку со всеми. Его улыбка была мятая и усталая, а наших распирал восторг. Дурка не просто пода­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / ла руку Калинину, а и встряхнула ее как следует. В зале негромкий смешок. – Идите назад,- шипели незнакомые люди.- Возвращайтесь… Ну, наши с достоинством пошли к лесенке, чтоб спуститься со сцены. И тут произошел исторический казус, о котором долго потом вспоминали в селе. Дурка подождала, пока все спустятся, и твер­ дой походкой вернулась к центру сцены, минуя Калинина. Все изумленно замерли. А она подняла правую руку и крикнула: – Товарищи делегаты! От имени нашего колхоза про-си-мо нас обложить хоть каким-нибудь налогом! Тут она низко поклонилась с особым казачьим шиком: выста­ вила ладонь и дотронулась ею до пола. Выпрямилась, поаплоди­ ровала залу и гордо пошла к лестнице. Раздалось несколько не­ уверенных хлопков. Никто не знал, как реагировать на эту неза­ планированную выходку. А Дурку окружили "вежливые", взяли под руки и проводили в комнату, где молча пили чай с баранками растерянные станичники. – Дурка ты, дурка,- ласково оценил Еремей ее поступок. Так и стала она с тех пор не Шуркой, а Дуркой – уж очень подходило это имя к ее безотказному до дури характеру. Много лет подряд эту байку про поездку в Москву у нас пере­ сказывали, присочиняли, но из истории своего села не выброси­ ли. Найдется ли сейчас такой человек, как Дурка, чтоб бежать вы­ полнить наказ, не дослышав, не поняв его содержания?

Мордюкова Н..: Записки актрисы / ВОТ ТАК И ЖИВЕМ Телефон сегодня раскричался не на шутку. Бывают дни спокой­ ные, а бывают и, наоборот, такие, что, когда стелишь на ночь постель, с надеждой думаешь, что, может, завтра потише будет. – Нонна! Ты хорошо меня слышишь?- Это Зея, моя подружка из Тбилиси.- Здравствуй, это я. – Здравствуй, Зеечка дорогая! – Завтра подойди к шестому вагону, я послала сулугуни, зелени, винца и пышек. – Ну зачем? Мы живем нормально. Приспособились. И какая может быть зимою зелень? – Что? – Приспособились, говорю. А вы как там? Говорят, у вас с про­ дуктами плохо? – Да, но мы тоже перестроились, то есть приспособились, и вообще не твое это дело. Она бросила трубку, а может быть, разъединили. Ох, грузины! Что за люди! Вспомнилось, как выступала я у них во Дворце культуры. Зал плотно набит зрителями. Концерт идет академически-торже­ ственно. И вдруг объявляют меня. Я выхожу и чуть не сбиваюсь с наме­ ченного пути к микрофону. Весь зал встал – стулья затрещали, как грома обвал,- зааплодировал. Это получилось быстро и не­ ожиданно. Я стояла в растерянности, сдерживая слезы. Ведь гру­ зин, я приметила, так просто со стула не встанет. Только если перед стариком, перед отцом, матерью. А здесь стояли все – и пожилые, и совсем молодые. Еле-еле остановила зал. Такая теп­ лота шла от зрителей, такой восторг! Это значит, что вожди будут разделять Россию и Грузию, а мы – простые люди – никогда не смиримся с отчуждением, всегда будем родными друг другу. Потом пошли, положили цветы на могилу Бори Андроника­ швили Пильняка. Его сынок Сандрик – точный портрет отца. – Я не Сандрик, я уже Сандро! Действительно, ведь он уже закончил киноинститут в Тбили­ си. Красивый и по-особенному, по-грузински, добрый. Не успела погрустить о Грузии и грузинах, как снова звонок телефона. – Нонночка Викторовна! Здравствуйте! Это Иветта Федоровна. – Здравствуйте, Иветта!

Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Только не отказывайтесь, умоляю! – Что такое? – бурчу недовольно. Конечно, мы попали впросак с этой перестройкой. Были какието деньги – вырвали из рук, облапошили без спросу. Приходится подрабатывать. Несмотря ни на что, ведь давление мое уже не всегда бывает "на месте", как прежде. Я и сверстники мои стали зависеть от разных атмосферных явлений, магнитных бурь… Бы­ вает и так, что валидол под язык – и на сцену. Смотришь, раздуха­ рилась, разогрелась и будто здорова – отпустило. Чувствуешь себя семнадцатилетней. Скорей, скорей домой! Там таблетку коринфара – и в койку, чтоб эта нахлынувшая моло­ дость не обернулась чем-то совсем уж плохим. Сколько раз быва­ ло и так – наутро после подобного омоложения совсем скверно себя чув­ ствуешь. "Последний раз, последний раз,- говорю себе,- больше не поеду, хоть убейте!" – Вы меня слышите? – Слышу, слышу! Что там? – Тут такое! Соревнования! – Соревнования? А я-то при чем? Соревнования…- Ох, не на ком зло сорвать! Не хочу ничего.- Да я у вас уже была. – Ой, ой, Нонночка Викторовна, общественность города и слы­ шать не хочет о другой кандидатуре. – А что надо? – Как обычно, творческий вечер. – Для кого? – Для всех. Молодежь съехалась со всего Советского Союза, то есть Эс-Эн-Гэ. Со всех республик до одной… – Мне только спорта не хватает! – Да все будет хорошо, все путем. Обе замолчали, и она поняла, что я начинаю склоняться к согласию. – У меня завтра поезд из Грузии, посылку послали, понимаете? – Утром? – Да. – Отлично! Я пошлю нашего водителя в Москву, он переночует там, утром съездите на вокзал. Саша. Вы его знаете. Что ему семьдесят кэмэ! – Да нет… Зачем так уж?.. Я сама утром съезжу на вокзал. – Прекрасно. Он подрулит к вам в три. Начало в пять. – Ладно. – Миленькая Нонночка Викторовна! Целую вас! До встречи. Тут есть одно предложение… Но – на месте… – Нет, нет! Хватит, Иветта.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / В сердцах положила трубку на рычаг: навыступались мы все бесплатно за всю свою жизнь. А теперь, когда стали платить, сил не всегда хватает. Утром поплелась на вокзал. Поезд опаздывал. Я нервничала. Но вот он подплывает к перрону, я увидела взмах флажка, будто матрос сигнал "SOS" подавал с корабля. "Шестой вагон",- догада­ лась. – Нонна, Нонна!- зычно кричала грузинка. – Иду, иду!- смеялась я. – Не суетитесь,- приказала она напирающим пассажирам и встречающим.- Нонна, вот видишь? Она кряхтя выставила тот еще баул, коробку с нешутейным весом. Хорошо я с коляской пришла – знаю эти "небольшие посылоч­ ки" из Грузии. Поцеловала в щеку проводницу, подарила фотографию с авто­ графом, и мы с нею прикрепили посылку к коляске веревкой. Спасибо тем, кто придумал эти каталки – никакой тяжести не чувствуешь, хоть мизинцем вези. Прикрылась темными очками, косынкой во избежание взглядов сочувствующих: "Как, без мужи­ ка и без "мерседеса"?!" Бывало и такое: из больницы выпишусь и поглядываю – с кем бы выйти. Никогда не сообщала никому о своей выписке. Люди на работе. У братьев и сестер – дети, семья, заботы. Однако очень важно, как выйти. Все поглядывают: что да как, кто встречает, в чем одета. Один раз пристроилась к молодой паре. Муж приехал за любимой женой на машине, с большим букетом цветов. Я "под чужим флагом" шикарно подкатила к Театру киноактера и взяла на проходной ключ от квартиры, оставленный сыном, который уехал на гастроли. "Мордюкова явилась с красивым мужчиной и охапкой цветов",- так говорили потом. …И вот приезжаю с посылкой домой. Саша уже подпирает подъезд. – Ох, Саша, еще и двух нет! Шустрый ты! Он закрывает машину и берет мой груз. – Ого!- крякнул.- Кто-то постарался неслабо. – Из Тбилиси. Ты раскурочивай посылку, а я соберусь, и кофей­ ку выпьем. Вскоре помчались мы по Подмосковью. Дороги неплохие, а где так и очень хорошие. Все в инее. – Ох, Нонна Викторовна! Не отпустят вас сегодня. – Не пугай! Что за намеки? Знаешь, что лошадь мечтает о ко­ нюшне, а актер об уединении?.. Понял?

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Люблю ездить на легковой машине, люблю дорогу – нервы успокаиваются. Я смирилась с неизбежным. По накату пошел творческий вечер. За кулисами поймала Иветту. – Иветта, говори, что надумала? – Потом, потом! Я побегу насчет стола. Слышу – знакомая музыка из фильма "Председатель". Зал загу­ дел – это я в задранной ночной рубашке слезаю с печки. А чего? Кругом секс, свобода нравов. Шучу, конечно. Не гожусь я для порнографии. Колхозная коровушка да и только. Все равно апло­ дисменты. И фильм хороший, да и я там сыграла неплохо. Встык идет фрагмент из "Женитьбы Бальзаминова". Там богатая тетень­ ка сильно любви хочет и мнет у забора бедного Мишеньку – Вицина. – Мне бы домой,- мяукает он. Но куда там! Попался! За эту небольшую роль я была удостоена престижной премии – братьев Васильевых. Вместе показывать фрагменты из разных фильмов – это наша хитрость: дескать, видите, какие разные роли играю. Еще немаловажный сюрприз – мой выход на сцену. Апло­ дируя, жадно разглядывают и меня, и одежду мою, и лицо – ведь видят впервые. Мы умеем себя приукрасить для сцены, чтоб не быть похожими на то, что показано с экрана. Вижу – несколько рядов занято спортсменами. Теперь пусть хоть съедят меня с солью – мне стало хорошо, тепло. Недоволь­ ства, раздражительности как не бывало. Сцена – наш лекарь и друг: я стала добрая, веселая, заводная и простодушная. Приятно думать, что трудилась на съемках на совесть, и теперь хоть какой фрагмент выбирай – не стыдно. – Банкет, Нонна Викторовна. – С этими пацанами – "иностранцами", спортсменами? – Боже упаси! С ними вы познакомитесь завтра. "Так,- думаю,- арестовали, как хотели!" Иветта холодными пальцами жмет мой локоть и ведет на этаж выше. Тут представители города. Рассаживаемся вокруг стола. Хочет­ ся есть, еда красочная и разнообразная. Ткацкой фабрике испол­ нилось аж восемьдесят лет. Рюмочку выпила. И сцена, и банкет вернули мне бодрость. Как на сцене ни старайся, второе отделе­ ние, застолье тоже на мне. Все ждут, что и как скажу, ждут какихто особенных рассказов об особой, по их мнению, столичной жиз­ ни. Глянешь на какую-нибудь хорошенькую "курочку" и позавиду­ ешь: как ей легко – отдыхает в полном смысле этого слова – ест, пьет, кокетничает. Грянула танцевальная музыка. Вот хорошо, Мордюкова Н..: Записки актрисы / потанцуйте, дорогие, а я отдохну, расслаблюсь. Что это? Иветта уже стоит в шубе и держит в руках мою. – Господа хорошие! Гуляйте до утра, а Нонна Викторовна уста­ ла. Тем более ей завтра рано вставать. Не успела оглянуться, как я у Иветты в гостях. На кухне за столом нас трое – хозяйка, ее сын Витя и я. Парень высокий, крепкий, с доброй улыбкой. Оказывается, у Иветты дело ко мне. Вернее, дело не у Иветты, а у Виктора. – Ну пусть он сам скажет. – Он не только скажет, но и покатает на буере. – На буере? – Не пугайтесь. Послезавтра международные соревнования. – А я при чем? – Витя обещал пацанам покатать вас, чтобы все увидели кино­ звезду на буере. Сфотографируйтесь с ними. – Какой позор! – Нонночка Викторовна, это честь, а не позор. Я вам все расска­ жу об этом виде спорта. – Я в сто раз больше вам расскажу. У нас на Азовском море еще не такие буера. – Они одинаковые,- вставил Витя. – Почему тетка должна с пацанами кататься?! Кончилось дело тем, что меня все же уговорили. Завели бу­ дильник. А для меня раннее вставание во все времена было высшей мерой наказания: коленки дрожат, в глазах "песок", все идет на­ перекосяк. Напяливаю спортивное, буерное, обмундирование, Витя помогает, Иветта тоже. Я хохочу, и они за мной. Смех – мой спаситель, я приободрилась, повеселела, и мы почапали. Идем, идем – никаких буеров и никакого льда. – Ну и что же дальше? – Сейчас, сейчас… Давайте, я вас возьму на руки,- предлагает Виктор. – Еще чего, ты совсем уж того! И вдруг неожиданно за углом амбара открывается огромная театральная сцена: бесконечный, уходящий к горизонту лед, и на нем подковообразно застыли паруса и их капитаны. Все напоми­ нало визит вежливости – молодежь улыбается и торжественно ждет. Я видела этих ребят вчера со сцены. Подтянулась, спину выпрямила. Витин буер стоял у берега в центре. Он предложил мне "засунуться" или "вставиться" так, чтоб только голова торчала.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Бесцеремонно дергает меня за плечи, поправляет что-то на мне, укрывает как следует, закрывает шалью лоб. – Голову не поднимать!- с улыбкой командует и демонстрирует, как от движения паруса перекладина может сильно ударить. – Может быть, не надо? Ну его к черту, Витя! Я боюсь. – Все будет о'кей! Смотрю, остальные паруса как корова слизала – мы одни. Он что-то сделал, и мы полетели, как в самолете. Скорость очень большая. Сердце замерло сперва от страха, а потом от наслаждения. Вдруг откуда-то брызги с шумом. – Это полынья,- пояснил Витя. Парус, а значит, и перекладина мотались перед моим лицом влево, вправо… – Не холодно? – Нет, хорошо, Витя! Хорошо! А другие где? – Они за нами. – Едут? – Идут… Как надоест – скажите. – Гоняй, Витя, сколько влезет. Хорошо! Он хохотнул, мы замолчали, как-то дружно, ладно замолчали, каждый думал, конечно, о своем. И все же мы были рядом. Капи­ тан правил, а я наслаждалась неописуемым полетом. Размечта­ лась, стала философствовать. То всплакнуть хотелось, то радо­ ваться. Вспомнился чеховский рассказ о том, как вез дед на телеге свою бабку в больницу и стало ему жаль ее, потому что жили они плохо, неласково. Решил, что, если даст Бог и она поправится, все будет по-другому, и он готов был купить ей даже новый гребешок. Пока он мечтал, погоняя лошадь, бабка умерла, и голова ее билась о перекладину телеги. Я перекинула на себя эту историю. Такая уже немолодая тетя, умученная работой, ответственностью за все, не умеющая отдыхать, заботиться о себе, лежу в этом летя­ щем по льду сооружении… Романтика! А голова моя, хоть и мягко, периодически касается стенок буера… Однако, глядя в синее небо, решительно подумала: надо взяться за себя. Буду ездить отдыхать, бывать на природе. Буду жить и жить… Морозец накалил мое лицо. Щеки огнем загорелись. Спасибо, Витя, Иветта… Спасибо зрителям, что не дают мне сиднем сидеть. Зрители – это моя жизнь.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / ТУДА, СЮДА И ОБРАТНО Лежим на дне баркаса и помалкиваем – подозрительная тучка появилась. Не жди от нее добра, если комочком она висит в небе перед закатом солнца, такая хорошенькая, но пугающая всех туч­ ка… К третьему курсу института стала я печалиться, тосковать по своему хутору, по маме, скучать в чужой Москве по дому. Что делать? Уже и фильм "Молодая гвардия" снимали вовсю, и хвалят всех, и мысли нет бросить начатое дело. Боже сохрани! Ко мне будто какой-то датчик подключили – киноактриса навек. Но по дому, по хутору крепко тоскую, все вспоминаю, как в детстве заснешь на теплой земле и сквозь сон слышишь: купальщики в реке плещутся. А тут и мама проведет ладонью по плечам: "Это кто на закате солнца спит? Нельзя, голова будет болеть. Вставай, дочка, пойдем вареничков с вишнями поедим". Мысли в институте высокие, втягиваемся в неведомое доселе, но неуютно в Москве приезжему человеку. Война недавно кончи­ лась, голодно, холодно было. Все никак не согреешься нигде, пол­ ное отсутствие отопления в общежитии, в тех комнатах, где юти­ лись студенты. Отогревались только в институте. Решали страте­ гическую задачу: как остаться здесь ночевать? Выйти в буран на ледяную платформу к электричке было наказанием Господним. В начале лета теплело, но голодно было всегда, худоба наша пугала родителей, когда мы приезжали домой отогреться, отъесться и выспаться вдоволь. Институт захватил, вобрал в себя. Учиться было интересно, а жилось в тогдашней Москве очень тяжело. И лет десять моталась я по разрушенному, голодному маршруту Москва – хутор – Ейск. Насколько хутор был теплее и добрее, вот уж точно – "север вреден для меня". Послали нас как-то осенью капусту рубить. Сыро, ботинки про­ текают, ноги мерзнут. Бригадир постучал по моей спине и поста­ вил рядом валенки с галошами. Приметил, видно, мое обмунди­ рование. Валенки отстоялись на припечке, прямо горячие стали. Какое счастье! Впервые север обогрел мои ноги. Ведь невыносимо вытаскиваться из теплоты в подсушенные, но дырявые ботинки. Они выжаривались, однако воду на мокрой улице впускали сра­ зу… Тяжко было иногородцу. Судьба и время не щадили. Так каза­ лось мне тогда, казалось, что я никогда не отогреюсь. А в институте – блаженство. Предмет "мастерство киноактера", конечно, волшебный, открывающий неторопливо мир литерату­ ры, искусства, истории. Скорее в Москву – в институт!- вопила Мордюкова Н..: Записки актрисы / душа в конце августа. А потом еще один зов: в Краснодон, на съемки фильма "Молодая гвардия"! Когда человек уезжает, то всю дорогу живет еще той жизнью, которая осталась позади. Нам обычно задавали на лето прочитать какое-нибудь произведение из классики и запомнить интересные случаи из жизни. На особых занятиях мы рассказывали их всему курсу. Меня же всегда тянуло встать и поведать о своем с мизан­ сценой, то есть с помощью жестов и мимики. Летом, бывало, лежу, смотрю в небо и смеюсь, как представлю, что рассказываю студентам и педагогу обо всем, что произошло. Много чего было за лето! К примеру, такое. Мама ведет собрание, за окном летний дождь льет, как из ведра. Вдруг она видит, как входит белобрысая тол­ стенькая Дурка, а следом – незнакомец. И он, и Дурка промокли до нитки. Дурка ставит табуретку углом и садится, незнакомый мужчина – рядом, положив руку Дурке на плечо. В зале смятени­ е… Дурка подмигивает президиуму, а мама делает выразительную паузу, призывая к тишине. Собрание шло долго, и, как только дождь перестал, Дурка, со­ гнувшись, вышла за дверь, незнакомец – за нею. Оказывается, он подводник, приехал из Москвы подводные лодки проверять, но почему-то ни разу никуда не отлучался, кроме как ночью в дом отдыха. Приезжий – новый человек, из чужих краев, из иной среды, даже выговор другой, а это всегда пленяет. Маме чуть обидно стало рано ложиться спать, ей хотелось в хату к Дурке, где еще две-три товарки гуляли да рюмочку-другую про­ пускали. Какая-то новизна летала вечерами – незнакомец по­ явился. Позже стали гулять впятером. – Эх, Петровны нету!- накрывая на стол, сначала говорила Дур­ ка. Вот бы попели с нею – отпад! – Да, Петровна у нас дюже гарно поет, хором руководит,- вторят товарки.- Она еще в детстве в церкви на клиросе спивала. Батюш­ ка хвалил ее… Мама не сразу согласилась прийти на вечеринку и нагрянула без предупреждения. В руках она всегда держала папку – скоро­ сшиватель. – Вечер добрый,- сказала мама. Лучше бы ей не появляться, притягивала она к себе людей, в любой компании становилась лидером. Рассказчица была та­ лантливая, вела себя естественно, чем и располагала неизменно всех к себе… Побыв немного, собралась уходить.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Пойду. А то дети и муж погонят из дому. – Иди, иди, коммунистка! Все дела партийные у тебя. – Да хоть бы и не партийные. Петровна есть Петровна. Надо будет – и до утра просидит, распоется, рассмешит всех,- заступи­ лась за маму Дурка. – Ну, ничего, кадась мы ее заграбастаем. Мама вмиг оценила Дуркиного кавалера: и форму рук и затыл­ ка приметила, и тембр голоса ей понравился. Да и одет опрятно. – Ничего, чистенький, аккуратный,- ответила она Дурке, когда та спросила: "Ну как он тебе?" Мама с ее проницательностью не раз отмечала подходящего мужчину, но это, как правило, ни во что не выливалось. Она была самолюбива, строга к себе и тем сильнее, чем больше осознавала свою нелюбовь к мужу. Они там гуляют, но мама знала, что тот, Дуркин, ждет лишь ее. – Может, пойдем, пройдемся?- сказала она как-то мужу.- А то все работа, работа… Посевную закончили – чего теперь? – Вот еще!- Он скривил лицо, будто ему касторку предложили.Иди одна. К Дурке зайдешь, частушки споешь. Мама никогда не пела частушек, она пела, как богиня, краси­ вым контральто задушевные народные песни. Сам Алексей Дени­ сович Дикий спрашивал меня: "Мама не скоро приедет?" Он слышал, как она поет,- в ВТО отмечали мы какую-то премьеру. Спрашива­ ли о маме и другие режиссеры. "Как приедет – сообщу",- смеялась я. А рассказчицей, равной ей, была только я. – Молодец, дочка!- хвалила она меня, когда я, бывало, подхва­ тывала ее рассказы. Дурка торжествовала. Привела такого мужика… Да еще моск­ вича. Отличался он от колхозников. Почему-то особенно поразил всех его несессер. Как-то приходит Дурка в слезах. Мама ну ее утешать: – Не плачь, Дурка. Чует мое сердце – прохвост он. Никакой он не подводник. Брешет. Скорей всего надводник: поверху, сама знаешь, чего плавает. Це такой, шо шукае, где плохо лежит… Бродяга-курортник… На выпивку налегает, а гроши давно кон­ чились. – Каже, с жинкою живут плохо. – На черта ты ту накидку из бисера купила на толкучке? А теперь плачешь. – Долгу богато… Я ж ему еще с собой дала на одежду. Сказал, что поженимся. Прошел уж месяц – ни гу-гу. – Так ты ему еще и денег дала?! – От радости.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / – От какой такой радости? – Дите будет… – Это неплохо. Ты одинокая. Еремей твой без вести пропал. – Да пора уж, скоро тридцать мне. Бедная Дурка: она не только продала кое-что за этот роман, но и купила себе у пленной немки пелерину из бисера. Думала, что наряд этот сблизит ее с тем высшим классом, к которому, по мнению Дурки, относился и ее будущий муж. А он уехал – и с концами. Родился мальчик. Слала Дурка письма в Москву – ни ответа, ни привета. …Сейчас лежу на брезенте баркаса и придерживаю тугой кон­ верт с письмом, которое мне пришлось переписать более мелким почерком. В нем и фотография Валерочки – Дуркиного сыночка. Каждой женщине, родившей в одиночку, хочется похвастаться перед от­ цом ребенка – какой, дескать, сын у меня хороший получился. А Валерка разинул "варежку" и хохочет во всю ивановскую, сидя на мотоцикле… Конверт отдала подводнику – и до свидания… Дурка вытягива­ ла из меня обнадеживающие детали, но тщетно. Хватит и этого. Шли годы, она нет-нет да и попросит вновь рассказать о моей встрече с отцом Валерки. Как-то заехала я на хутор по дороге на юг, к морю,- сыну брон­ хит полечить. – Папаня!- слышу ломаный мальчишеский голосок в Дуркином дворе. Тетя Нонна з Вовкою. Постаралась не выдать удивления: Еремей Дуркин вернулся. – Дядя Ерема, где Александра Григорьевна? – Заходьте – она на берегу белье трепае. – Я схожу к ней,- упредила я его. – Она во-он за той вербой.- Просветленный Еремей охотно ука­ зал пальцем. Обнялись мы с Дуркою, сели, буруем ногами прозрачную, чи­ стою воду. Мальки кусаются… – Батога хорошего дав мне и усе,- говорит Дурка.- Пацана при­ знал. Тот его батькой зовет. Малой был – четыре месяца. Ото и весь сказ… – Да, Григорьевна. Такую любовь сроду не найдешь, как Еремей тебя любит. – И я его тоже,- ответила Дурка. Бывают же такие люди, как Дурка. Без нее на хуторе пусто. Пускай хоть спит, хоть борщ варит – лишь бы хутор не становился порожним. Вот уж отрада для всех, игрушечка и для взрослого, и для дитяти. Смотришь, ребятенок еще только ползать начинает, Мордюкова Н..: Записки актрисы / а до их двора первым делом доберется. – У-у-ка! Хохоча, Еремей берет чужого ребенка – и в палисадник. Родите­ ли, случалось, даже ревновали. Некоторые матери ждали: выра­ стет и прибьется к сверстникам. Нет, и сверстники хороши, а все: "Ду-у-ка!" Одна девочка расплакалась, когда узнала о существо­ вании Валерки. – Мама! Теперь тетя Шура не будет нас любить. Она будет лю­ бить своего сыночка… Многие на земле знают таких людей, а разгадать не могут. Еремей вернулся из плена и все присматривался к Дурке. Каза­ лось ему, что чересчур насели на его любимую. То "дай", то "пой­ дем", то "спой". Он подождал немного и забрал ее к себе навсегда. Мама рассказывала, как Дурка ухитрялась принадлежать только ему, семье. А как Еремея нету – тут же или чье-то дите перелазит через плетень, или тетка-соседка идет с какой-нибудь мазью, просит спину растереть. Валерка был в курсе и непременно знак подаст: "Батяня едет". Тут уж все по домам, а Дурка в фартук кинет несколько огурцов и спросит у Еремея: – Оте-то хватит? Может, еще помидор взять? – Бери, что хочешь. Сейчас соберемся – и на берег. Там скупнем­ ся и повечеряемо. Еремей лицом старел, а фигурой никак. Смуглые мускулы, тон­ кая талия. Я тоже ловила себя на том, что первым делом спрашивала: "Дурка в хуторе?" К ней очень тянуло. – Ты там поосторожней, а то еще и пристрелит,- напутствовала она меня, когда я собиралась отвозить в Москву письмо ее "под­ воднику". – Да ты что!- испугалась я. – Он сказал, что наган имеет. Не упрекай его, поняла? "Баба не схочет, кобель не вскочит". Тьфу, дура я, прости меня, Нонк! Любила я его… Какие там упреки! Отдай письмо, чтоб никто не видел,- наставляла она меня. И вот я в Москве. Еду на улицу Лесную, дом такой-то, квартира такая-то… Батюшки! Старый-престарый дом, еле держится. Поднимаюсь по стертым, с выемками, мраморным ступенькам. Сколько прошагало подошв по ним! Звоню. Сердце в пятки, но не отступать же! Волнуюсь и оттого все делаю не так. Дурка просила не отдавать конверт сразу, а сначала вызвать его в коридор. Выходит он в полосатой пижаме. Пижама когда-то белой была, а полоски коричневые. Хмурый, деловой. Конечно, сразу вспомнил меня, но сделал вид, что не узнал: – Вам кого?

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Через захламленный коридор коммуналки вижу настежь от­ крытую дверь, стол с дымящимися тарелками. Некрасивая блед­ ная женщина с плоской фигурой режет хлеб. Она спрашивает испуганно: – Кто там? Это к нам? – Здорово, друг!- говорю подводнику.- Тебе привет из станицы Отрадной.- У меня даже в глазах потемнело.- В чем дело?! Вы запамятовали?.. Я вошла в комнату и шагнула к столу с тарелками. Женщина таращит глаза. – Повторяю: вам привет из станицы Отрадной, из города Ейска. Положила конверт на клеенку возле хлебницы и оборачиваюсь к нему:- Почему вы так много растратили тети Шуриных денег? И взяли у нее тоже много на какие-то покупки? Сколько лет уж ни покупок, ни денег. Я все не то говорила: разве можно заводить речь о деньгах? Однако это был разговор не о деньгах, а о нечестности. Мы никогда не были жадными. Но в подлость надо человека ткнуть носом – пусть понюхает. – Гражданка, я вас не знаю…- лепетал отец Валерки. – Знаете! И помните.- Я вскрыла конверт, вытащила фото и поставила перед ними.- А теперь еще и Валерку будете знать! Я сбегала вниз по ступенькам под истерический крик: – Вон отсюда! Шантаж!.. Вера, это шантаж!.. …Тучка кинула две-три крупных капли на нас. Мы – под бре­ зент. Затарахтел дождь. Дяденька накрыл нас сверху клеенкой. "Вот она, дождалась, налетела, коварная",- подумала я. Потом треск! Грах! Какой-то краткий получился налет. И снова тихо. Откидываю брезент – сбежала: ни тучки, ни ее проделок. Солнце почти у горизонта. Ему недосуг на такую мелочь реагировать. Глянула на хутор, далеко он от меня… Интересно, где теперь шнергает подошвами сандалий, не отры­ вая ног, дорогой наш, любимый всеми Геронтий Александрович? Симанович Геронтий Александрович – участковый врач, один на три хутора. Не идет народ в поликлинику проверяться, пожа­ ловаться, подлечиться. Ни в какую! И вот Геронтий Александро­ вич уже который год ходит к народу сам без приглашения. А ведь он сердечник. Тучный, толстогубый, с не сходящей с лица улыб­ кой. Между толстыми пальцами непременно зажата горящая папи­ роса. На нем полотняный костюм, куртка-толстовка с множе­ ством карманов, на голове панама.

Он знает, что любим всеми и Мордюкова Н..: Записки актрисы / желанен всюду. Он всегда облеплен детьми. Женщины при встре­ че кланяются ему в пояс. Любой ездовой снимет кепку и пригла­ сит подвезти. – Не-е, спасибо. Так полезнее. А какая уж там "польза"! Два шажка пройдет – остановится. Еще два шажка – и снова остановка. Дышит шумно и хрипло. В один день он успевает обойти один хутор. От прохладненького компота или простокваши не отказывается. Пациенту велит лечь на траву. Сам сядет рядом и осматривает: помнет живот, постучит пальцами по позвоночнику. Пацан норовит выскользнуть: "Стоп! Ты куда?!" Хвать за ногу… – Ты в реке долго сидел, курносый. Знаешь, что у тебя скоро верба из попки вырастет? – Пацан замирает.- Вот тебе утром и вечером по одной таблетке. – Горькая? – гундосит пациент. – А как же? Еще какая! – У-у-у… – А премию хочешь? – Хочу! – бойко встает пацан. – А… Это заслужить надо. Сначала таблетку, а потом вкусное лекарство. Доктор достает из широких штанин бутылочку гематогена и наливает несколько капель в золотую стопочку размером с на­ персток. Насчет меня он тоже справлялся: – Ну как тут моя Нунча? – Не заходя во двор, улыбается мне в окно.- Поди ко мне, любимая Нунченька, угощу гематогенчиком. Так уж и быть… – Да я уж здоровая детина, маленьким отдайте. – Пока не выпьешь, не уйду. Я смеюсь и с готовностью открываю рот – вкусно. – Геронтий Александрович, а почему вы меня называете Нун­ чей? – Принесу тебе книжечку Максима Горького. Вырастешь и про­ чтешь. …Лошадь убила Колю Портартура. Она дремала стоя, а Коля подошел сзади с ведром, чтоб ее попоить. С хвоста-то нельзя под­ ходить. Лошадь, испугавшись, ударила задним копытом Колю по голове. Народ собрался. Геронтий Александрович сел возле убитого, сжав кулак возле рта. Прине­ сли рогожи, и он бережно прикрыл пострадавшего. Жаль было на доктора смотреть, и когда умница одна мучи­ лась, мучилась от болей в ногах, да и послушалась народную Мордюкова Н..: Записки актрисы / "докторицу": "Собери побольше пиявок и подпусти к больным местам". Та обрадовалась и подпустила их несчетное количество. Лежала в сарае и блаженно уходила от болей, а также от жиз­ ни… – Боже мой,- дрожащим голосом произнес Геронтий Алексан­ дрович. Я догадывался, я говорил с ней… На похороны пошел тогда впервые, до этого не ходил никогда, может, оттого, что свою вину чувствовал. Я все думаю и думаю о родном хуторе, о дорогих мне людях… Скольких уж нет… Ненароком и Геронтий Александрович скон­ чается – похуже он стал, послабее. Недаром на кладбище пошел… Может, вернуться мне домой? Может, все к черту – и эту Моск­ ву, и искусство? Я с ними хочу быть! Мне без них плохо! – Ба-а-тюшки! Шторм начинается! – завопила тетка. Каким он будет – малым, большим? Бабы, как обычно, на коле­ ни с мольбой к небу. "Свят, свят",- бурчим мы под брезентом. Вот она, негодная тучка! Покидало, покидало нас на штормовых вол­ нах да и сбило с меня печаль-тоску по дому… Мордюкова Н..: Записки актрисы / МАМА В школе я успешно писала сочинения, они даже в край посыла­ лись как лучшие. Есть люди, сами собой выделенные. Есть смир­ ные, боязливые, усердно выполняющие свою работу, но все молч­ ком. А есть боевые, как мама. Меня все время понукали: почему про мать свою не напишешь? Пускай вся округа знает, какие мы. Напиши про мать. Убедили. Я рано стала пером по бумаге водить, свои впечатления записывать. В Москву даже приехала с какимито "наработками". Маленький рассказ "Квартирант" был опубли­ кован в газете "Пионерская правда". В деревне, в гурте, все про всех знают. К примеру, надо печку сложить – ясно, кто сможет. А кто – сделать резные наличники. Кто платки вышивает, а кто песню заводит… Мало ли разных умельцев! Меня вот в сочинители зачислили. А я села писать про маму – не получается. Про других – пожалуйста. С детства за всю жизнь я столько нацарапала, насочиняла, что до сих пор шебур­ шу в мешке, перебираю листочки, перекладываю свои записки. Нет-нет да и найду что-то к нужной теме. Сейчас вот вытаскиваю все о маме. Она девочкой работала в поле на помещика. Вечером пела в церкви на клиросе. Детей всего было четырнадцать человек. Хата ее под камышовой крышей в станице Старощербиновской. Жили бедно. Вышла замуж. И тоже детей было много. "Оте-то уже лиш­ ние",- говорила мамина сестра, бездетная. Она справедливо выво­ дила: "Чем меньше детей, тем больше хлеба останется…" А что поделаешь – в станице в основном дети, взрослых даже меньше. А эти, как саранча,- туда-сюда, туда-сюда! "Ма-амк! Исть есть? Давай!" Тетю Елю в счет не брали, не слушали ее советов. Работали люди, как кони, с утра до вечера, едва переводя дыха­ ние, с заката до рассвета. Колесо так и крутилось. Еще успевали посмеяться до упаду и песню завести, все больше, больше воздуху в легкие набирая, чтоб петь, как надо. Мама была небольшого роста, в работе не отставала от других, потому что то было время всенародного энтузиазма, время боево­ го труда. На собрании народ сидел тихо, муха пролетит – слышно. Замерев, впитывали ушами задания на завтра. Слыла мама певицей, заводилой. И пела она не для того, чтобы выделиться, и не ради похвал, а чтобы поделиться хорошим. "Пение Мордюкова Н..: Записки актрисы / – это добро",- считали люди. И, как нарочно, муж ей попался не любящий музыку, пение, наоборот, стыдился мамы, когда она, откинув голову, глаза обратя к небу, запевала красивым низким голосом. – Не пой, Ира,- молил ее отец, когда они шли в гости. – Погляжу! Я бригадир, и решать буду я – петь мне или нет. Главнее бригадирства и работы тогда ничего и не было, ведь так верили, что строят прекрасную, светлую жизнь! Еще у мамы был всем на удивление дар красноречия, дар, так сказать, сельского красноречия. Мазюкают, мазюкают на собра­ нии, что-то буровят, бубнят, а скучно и ничего не понятно. А как Петровна прыгнет к столу, накрытому красной скатертью, так зал расшевелится, загудит одобрением. Чем больше распалялась, тем лучше у нее получалось. Так складно, легко, понятно, увеси­ сто текла ее речь. И шутку учудит, и гримасу состроит, и все в точку. На важных собраниях маму часто просили выступить по какому-нибудь вопросу. Речь ей никто не писал, говорила всегда свободно. Не было случая, чтоб она не нашла слова или выраже­ ния, не могла бы залихватски закончить речь. Вроде шутит, озор­ ничает, а послушаешь – дело сказано, да еще как. Уж что-что, а ораторские способности ей даны были от природы. Если на ка­ ком-нибудь слете или пленуме не было маминого выступления, то мероприятие как бы не имело завершения. Ищут ее, оглядыва­ ются: "Неужто, Петровна, не скажешь ничего?" Переставала мама ходить на собрания, только когда была в положении. – А где же ваш Плевако? – спросил какой-то начальник, проща­ ясь с председателем райсовета. – Прибавления ждет. А потом пошло: только один ребенок из пеленок выберется, на ножки встанет, она уже другого чувствует в себе… Председателем маму выбрали первый раз в Щербиновке – на родине. Думаю, что не последнюю роль здесь сыграли сельские трудя­ ги. Тут бы и порадоваться всем: человек нашелся путевый, извест­ ный, с подходом к людям, вся жизнь ее на виду. Ее всегда все любили, и она словно овевала всех своей любовью, колхоз при ней был, как одна семья. Так бы дальше и растить на радость всей стране лучший колхоз. Но нет! Умели высокие начальники по­ хвалить, сунуть грамоту, премию – одеколон и патетически сооб­ щить: "Будем посылать тебя, Петровна, на отстающие колхозы! Кто, как не ты, управится?" Мама слушала, едва дыша от волнения: она верила, что надо распространять свой метод работы, надо вытаскивать бедноту, Мордюкова Н..: Записки актрисы / искоренять пьянство, лень, неумение трудиться, и выбрали для этого не кого-нибудь, а ее! Помню, доведет мама отсталый колхоз до передового, люди полюбят ее, привыкнут, а нас вместе с подушками и чугунами вновь грузят на телегу – в путь-дорогу, в другой колхоз. Помню скривленные от рыдания лица женщин, они всегда долго шли за нашей телегой, пока мама сквозь слезы не крикнет: "Хватит! Вертайтесь до дому! Вы что, хороните меня? Или не знаете, где колхоз "Мировой октябрь"? За сто километров уезжаю, чи шо?" Колхозницы замолкали, переставали плакать и останавлива­ лись. Мама была для людей радостью и надеждой – любили ее, я уже говорила, все без исключения, только и слышишь: "Петровна, Петровна". В страду и школьников, и горожан, и студентов мобилизовыва­ ли к нам в колхоз на помощь. Помню, с грохотом по неровной дороге тащится телега. На ней котел, посуда, буханки хлеба, ста­ ренькая гитара. Повариха тетя Вера заделает тот еще кондер. Это – кукурузная крупа, вымоченная за ночь, лук, зелень всякая – вкуснотища! Котел громадный – уплетают все за милую душу. Потом компот из абрикосов. Мамину гитару возят всегда: а вдруг случится чудо, и она споет. Любо-дорого было ее слушать. Приезжие раззявят рот и не могут оторвать глаза от нее. Все с нетерпением ждали, когда солнце сядет на горизонт – конец ра­ боты. А оно, казалось, стоит на месте – так душно, жарко, "силов нема". Наконец повариха как даст бруском по висячему рельсу – все, отработали. – Обед, обед! Налетай! – Довольные работнички подтягиваются к котлу. Раскидываются по траве алюминиевые миски и ложки. Нето­ ропливо сходятся и наши, и студенты. Большим черпаком тетя Вера накладывает во все миски: "Смотри, горячее!" Вижу, один из студентов отошел в сторонку, платочком обтирает мамину гита­ ру, садится возле своей миски, кладет гитару рядом. Я заметила: он всегда норовит сесть с мамой. Ей нравится быть среди людей, в гурте – обед, общие разговоры. А тут она припоздала, ищет глазами, куда сесть. – Ирина Петровна! – зовет студент. – А, вон она, моя красавица!.. Я сейчас из бочки ополоснусь немного. Пускай пока остывает,- кивает она на миску и уходит в густые заросли – там стоит бочка с нагретой солнцем водой. – Фу! Хорошо!

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Жара была весь день нестерпимая. Мама села возле гитары к своей миске. Застучали ложки, закряхтели от удовольствия про­ голодавшиеся. И мама тоже уминает. Ее сосед по застолью выни­ мает какой-то листочек и кладет возле нее. Она осторожно берет, читает, удивляется: – Ой, какой ты красавец! Какой костюм и скрипочка! – Это все ерунда. Главное, я занял в Краснодаре первое место по классу фортепьяно. – Вот это да! Молодец, парень. Как тебя зовут? – Виктор. – Как моего мужа. – А вы мне сказали, что у вас нет мужа. – Куда он денется. Сейчас на сборах. Военный он. А я пока раз­ гонюсь, песен попою. Не любит он песен. – Голос ваш божественный. – Я знаю, что хороший, но не так, чтоб уж божественный. – Божественный, божественный! – Студент с восхищением про­ изнес эти слова, и стало понятно, что восхищается он не только голосом. Так он и страдал: и место маме занимал, и гитару проти­ рал, а маме "байдуже", что значит "все равно". Однако парень не мешал ей своим присутствием. При нем, музыканте, она и пела наиболее задушевно. Иногда и он брал гитару и тихонько, умело аккомпанировал. – Петровна,- сказала маме как-то тетя Вера,- не своди с ума пацана! – Он не пацан. Ему двадцать три года, армию отслужил. Глупо­ стями всякими заниматься не спешит. Ему надо догонять своих аж за два года. А так он мальчик хороший, смешливый… – Смешливый! Да он как аршин проглотит, когда тебя нету. – Я ему вольностей не разрешаю. Что-то он мне расскажет, спо­ ет тихонько, посмешит. Ну и дура ты! Он в консерватории учится. Отличник. Мне и хочется петь для него. Вот и все. Настала осень. Мама нас с младшей сестрой взяла в Ейск к тете Еле. Та жила на главной улице, в маленькой хатке. Солнце еще не село. Мама приказала ждать ее, ей сейчас надо уйти. "А потом, вечером, пойдем на концертик…" Стемнело, и мы оказались под старой акацией, раскинувшей пышные ветки. Вдруг распахива­ ются окна богатого, красивого дома, и студент Виктор, здороваясь, улыбается. – Прошу вас, заходите. – Не-не, в дом не! – сказала мама. Он пододвинул рояль поближе к окну, потер ладони, лицо его стало серьезным. Выждал паузу – и грянул Первый концерт Чай­ ковского.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Вечер. Красивая улица, красивый парень в белой рубашке за роялем. Звуки полетели по улице к самому Азовскому морю. Ма­ ма, подавшись вперед, словно окаменела. Мы с сестрой тоже дох­ нуть боялись. Деликатно подходили отдыхающие. Исполнитель взмок, рубашка прилипла к спине. Прозвучал финальный аккорд, мама кинулась к окну, поднялась на цыпочки, пальцами зацепи­ лась за наличник, волнуясь, поблагодарила: – Молодец! Ох, молодец! И люди те молодцы, что научили те­ бя… – Я сейчас вас провожу. – Нет. Тут недалеко. Пошли быстрей! – заторопилась она, чтоб он не догнал нас. Мы скрылись в темноте чужого двора… Заночевали у тети Ели, утром на базар сходили, и на попутке до порта. Убрали урожай… Зори стали холодные, лето кончилось. Но на работу ходили: то кукурузу лущить, то веять на ветру пшеницу, то еще что. Кроме того, занятия в хоре, где мама была главной. Незаметно я стала ее равноправным собеседником. – Ты знаешь, дочка, нелегко бывает. Вот тут как-то вас спать уложила, а сама на улицу вышла. Темно – глаз коли. Собаки и те незнакомым лаем гавкают. Стою посреди села и думаю: с чего начинать? Третий колхоз уже, а каждый раз все другое. Надежда только на людей. И не бывало у мамы так, чтоб не заладилось. Уехала я от нее в Москву, поступила в Институт кинематогра­ фии. Она приезжала, но очень редко. Студенты радовались тогда: "Петровна приехала!" Бывало, муки кукурузной привезет, сва­ рит чего-нибудь и угощает, и чудит, а то на картах гадает. "На черта он тебе сдался?" – говорила она, когда чувствовала, что девушка брошена. Я ее почти и не видела. То в одну комнату затащат, то в другую. И пела много, конечно. – Цэ дуже сильная артистка. Якой голос! Якой голос! – Это она говорила о Саше, подруге моей. Помню, в Доме кино была премьера фильма "Чужая родня", мама в это время гостевала в Москве. Ее восторгу не было конца. – Смотри, доченька, сколько людей заинтересовались вашим трудом, ни одного места нема свободного. Глаза ее расширились, когда она увидела такой же, до отказа заполненный, зал и на втором сеансе. – Видишь, люди уважают вас, пришли. Нас опять вызвали на сцену. Бурные аплодисменты. Мама аплодировала громче всех, сияя своими белыми-пребелыми зуба­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / ми. А когда мы сели в метро, она вдруг заплакала. – Хотела я признаться тебе… Только не пугай детей… Знай как старшая: заберут меня скоро в больницу. Думаю, не вернусь обратно. – Что ты, мама! Что ты говоришь такое! – Тише – люди смотрят… – Немедленно перебирайся к нам! Тут Москва, врачи хорошие. Она приехала, устроилась работать в совхоз "Люберецкие поля орошения". Дали ей комнату в бараке: съездила за детьми – их трое оставалось. Одну из сестер я к себе взяла. А куда – к себе? Комната все та же – 14 метров. Мама и сестра на полу, а я сердилась, что мы с мужем на кровати, хотелось к ним под бочок. Сын спал в кроватке своей. Брат после пограничного алмаатинского училища был назначен начальником заставы на Памире. И как все в жизни связано! Его сын Илья закончил Институт кинематографии, факультет документального кино, стал кинооператором и с камерой летал по самым "горячим точ­ кам". Первой оказалась та самая застава, начальником которой ко­ гда-то был его отец. Там шел бой – сегодняшнее военное наше время. Илье напомнили о службе его отца, Геннадия Викторовича Мордюкова. Журналисты сняли этот сюжет на пленку. Потом показали по телевизору нашего племянничка с камерой на фоне гор Памира. После Таджикистана он много раз летал в Чечню. Вечером, как скажут в "Новостях" по телевизору: "Хабаров и Илья Мордюков", ложимся спокойно спать: ага, живые. И Босния, и Афганистан, и снова Чечня… И всюду он, наш Илюша. Да, вернусь к маминой болезни. Скрутила она ее. Стала мама твердить, что когда я куплю новый платяной шкаф, то свой ста­ рый должна детям в совхоз переправить. У них там через всю комнату веревка протянута, и на ней висят носильные вещи. И вот маму забрали в больницу. Помню, она просветленно сказала: – Доченька, тут такие условия, такое обхождение! Разве они дадут умереть? В электричке я плакала после разговора с хирургом: мама на­ трудила грыжу. Посоветовали вырезать. Она так боялась ножа, что и температура вдруг упала до нормальной. Она ведь никогда не обращалась к врачам. "Ото только в роддоме и отдыхала, и лечилась",- говорила. Грыжа не стерпела дальнейших нагрузок, может, от нее и завелся рак. Пятьдесят лет – разве это возраст? "Разрезали и зашили" – есть у врачей такой роковой диагноз.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Привезла я маму назад в барак. Кругом лес, красота. Начина­ лась весна, стали выводить ее во двор, сажать на табуретку, чтоб воздухом дышала. – Знаешь, дочка, я сельский человек, а природу не знаю… Некогда было изучать. Все работа, работа. А сейчас все знаю: и время зари, и когда какие птицы щебетать начинают. Ну, ладно, вот выберусь из болезни… Ничего мне не надо, только глядеть на вас. Это великое счастье – на своих детей смотреть… – Да, мама, хорошо, что нас много. – Вы, дети, проследите за Дарьей Васильевной, чтоб она не под­ строила чего-нибудь божественного. – А чего? Она ж твоя подруга. – Я знаю все ее уловки. Помните, что я коммунистка? Просле­ дите, чтоб никаких свечек, тем более икон. – Успокойся, дыши ровнее. Дарьи Васильевны нет в совхозе.- Ее сухое, желтое лицо выразило недовольство: не проводить свою подругу в последний путь, как же так? – Больно, больно! Укол скорее! Побежали за Ниночкой Зайцевой. Она на медсестру училась. От укола мама успокоилась и почти до самого вечера моргала и смотрела в потолок. Потом прошептала: – Нонна, я тебя вот о чем попрошу… Слушай меня, доченька, внимательно. Дети! Сделайте, как я прошу…- Медленно она ста­ ралась внушить нам что-то.- Как я умру, позовите старушку с книгой, потушите электричество и зажгите свечи. Принесите иконку от Васильевны, поставьте передо мной… Пусть будет как положено… Она надолго замолчала, мы сидели и поглаживали ее руки. Открыла глаза, улыбнулась – и все. Мы исполнили ее пожелание, обряд свершили, как полагается. Я в душе довольна была, видя, как старушка, встав на колени, читала и читала молитвы всю ночь… И свечи были какими-то теплыми, иконка. К этому времени Дарья Васильевна включи­ лась во все. Когда мы шли за гробом, нам непривычно было то, что люди клали деньги маме к ногам. – Это ничего… Это так надо – на поминки…- пояснила женщина. Люди от души… преподношение. Кажется, совсем недавно большой блестящий автобус забирал маму, трех моих сестер и увозил их из совхоза в Большой театр на репетицию предстоящего концерта самодеятельности, в котором будут выступать артисты со всей страны. Это была ее стихия! Как пылко она распорядилась аранжировкой, чтоб петь на четыре Мордюкова Н..: Записки актрисы / голоса. Жаль было маму: мы видели, как она держалась за правый бок перед выходом, превозмогая боль. – Сестры Мордюковы! – объявляют. Я сижу в партере, наслажда­ юсь красивым пением, горжусь своими самыми близкими. Меня в концерт не включили, потому что я профессиональная актриса. В последний раз, возвратившись с репетиции, мама с белыми губами села на табуретку и сказала: – Простите меня, дети, больше не поеду. Вскоре ее забрали в стационарную больницу. Руководитель самодеятельности расстроился. Оставил сестер моих Люду и На­ ташу спеть в два голоса "Сулико". Иностранцы аплодировали им вовсю: две хорошенькие девушки со светлыми косами прекрасно исполнили песню на грузинском языке. Получили приз: газовые косыночки и браслеты грузинской чеканки. Мастер Коба Гурули. Когда пришли к маме, она приподнялась на постели и радостная попросила дочерей: спойте "Сулико", как там, и станьте так же, как там, на сцене. Да, она могла бы стать прекрасной актрисой, это все замечали. Известные режиссеры и актеры интересовались, когда приедет Ирина Петровна. Я уже писала, что ею восхищался Алексей Денисович Дикий. Он грустнел даже, слушая мамино пение. Самойлов, Герасимов, Шпрингфельдт, все они в восторге от тембра ее голоса, ее музыкальности. Как же несправедлива судьба. Только стали выпутываться из тисков тяжелой жизни. Попели бы на радость себе и людям. Нет, умирай! Да помучительнее, подольше! Плакать уходили в лес, чтобы она не видела наших слез. – Как умру, не плачьте… Пойте наши песни, которые мы вместе пели.- Материнское сердце как бы загодя, авансом утешало пла­ чущих детей. С похорон пришли, я села к столу, кем-то накрытому для поми­ нок, и подумала: "Я не дочь… я ничья не дочь. Я тетка". Физически прочувствовала – тетка. Мамочка, дорогая, мне и сейчас тебя не хватает, хотя я уже старше, чем была ты.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / КАРЕТКА Саман – глину, смешанную с навозом,- сначала месят ногами, потом – для получения кирпича – орудуют кареткой. Это прямоуголь­ ная рама, сделанная плотником по заказу. У кого большая, у кого поменьше. В раму эту натаптывают месиво, затем осторожно выталкивают на траву, чтобы подсохло. Получается саманный кирпич, и испокон веку хата называется саманной. Заботливо хозяева обхаживают такую хатку. Часто белят, голубую каемочку наводят. Цветы рисуют, петушков. Она невысокая, и за нею мож­ но ухаживать, как за малым дитем. Под окнами сажают цветы: панычи, чернобривчаки, граммофоны, "рожу" – мальву по-науч­ ному… Для человеческого бытия тоже выдумывают разные каретки: живи честно, трудись, детей рожай, не будь скрягой, гордецом. Эта каретка вечна, да только не удержится человек в ее границах. Человек единожды входит в жизнь, в которой ему наперед уготовлен его путь. И каждому намечена судьба. Заранее распи­ сал кто-то, как человеку жить. Смолоду и до конца. Он не думает об этом, потому что считает свои планы незыблемыми, уверен, что он хозяин жизни – как задумает, так и сделает. В каретку эту входят любые пожелания: дети, работа, дом, угодная судьба и путевка в искусство. Молодость с амбициями. Все препятствия легко устранимы. Не топят в общежитии? А ребята на что? К вечеру любыми путями добудут досок, натопят, и будет тепло. Помню, в Лосиноостров­ ском общежитии не стали мелочиться, спилили сосну. Она упала на провода – остановились две фабрики. За ночь все распилили, попрятали, натопили как следует, но наутро все обнаружилось. Пришли из милиции, стали акт составлять. На полтора милли­ она убытку. Да что с нас возьмешь? Свалили на стихийное бед­ ствие. Нам погрозили: так больше не делать! Мы, конечно: ни-ни. Зато неделю или две на обоих этажах черные голландки были раскалены. На школьной форме, в которой я приехала в Москву, локти штопаны-перештопаны, заплатка на заплатке. Ну и что? Пошла в профком, дали ордер на покупку хлопчатобумажного изделия. Ох, изделие мое! Какое ты мягонькое и уютное – халат на пугов­ ках. Запах-то, запах! Магазинный, шикарный. Никому и в голову не приходило, что я в халате по институту хожу. Следующий заход в Мордюкова Н..: Записки актрисы / профком – парусиновые туфли на розовой резине. Потом купила на Тишинском рынке две пары ношеных шерстяных носок, распу­ стила и самодельным деревянным крючком связала косынку. – И все на наряды, все на наряды деньги тратите,- съязвил наш общий любимчик Ростислав Васильевич, преподаватель физ­ культуры. Общежитие – это по мне, это отрада. Я первый раз и от мужа удрала, чтобы снова очутиться в гурте: кто голову в тазике моет, кто кофточку гладит. Готовимся к понедельнику – занятие по мастерству актера. Любимый и строгий Борис Владимирович с Ольгой Ивановной приедут. Это бал-маскарад, это праздник! Мало ли что есть хочется и день и ночь! Всем хочется. Всем людям, всей стране неотступно хочется есть. Мы учили друг друга, как трени­ ровать желудок, чтобы он не просил еды, чтобы не отвлекал от основной жизни. Бесконечно влюблялись, целовались по углам. Местные мамы или папы отрезвляли, отвлекали, умоляли не реализовывать свою любовь или хотя бы отодвинуть реализацию. Один раз сидим на "западной литературе", всовывается в дверь знакомое лицо пожилой женщины. – Простите, можно Мордюкову на минуточку? Выхожу, таращу на пришедшую глаза, вспоминаю, что Гарик ихний гуляет с одной девочкой, слушаю ее. – Нонна, доверяю только тебе: каждую неделю буду вам пышки печь, только не трогайте Гарика! – Я его не трогаю. Мне вообще все до лампочки – я отличница, на доске почета вишу… А Гарик ваш скачет от одной к другой. – Он сказал: люблю Мордюкову. – Брешет! Ладно, давайте пышки. Приносите каждую неделю, и мы Гарика спасем… Вот так бывает: у меня сердце колотится оттого, что пышки едим и еще на вечер останется… Приезжаем в общежитие, на плитке целое ведро булькает с пшенной кашей. Это Сережка Пы­ ров где-то "скоммуниздил". Где – не наше дело. Спрашивать не полага­ лось. Потом мы усаживались с отличниками натуральными и насе­ дали на них, чтоб те рассказали содержание "Бесов" Достоевского или пьесы Н. Островского. Обычно задают на лето прочесть, но разве летом откроешь книжку? Мама родная, а на танцы к моряч­ кам, а в море покупаться, а рыбы или раков половить? Какой там Мордюкова Н..: Записки актрисы / Достоевский… Оглянуться не успеешь, как мама уже собирает тебя в Москву. Но эти наши читаки-отличники здорово переска­ зывали произведения. Бывало, и два, и три расскажут. А мы ухит­ рялись четверки получить на экзамене. Однажды стою я на бортике бассейна – шли занятия по плава­ нию. Ростислав Васильевич, наш физкультурник, подплывает, паль­ цем подзывает наклониться к нему. Я наклоняюсь. – Ты у гинеколога была? – Зачем это? – подтягиваю купальник. – Ведь ты беременна. Пойди в медпункт и возьми направление. Я закрыла руками свой живот и побежала в раздевалку. Там села на кучу какого-то инвентаря, задумалась. – Переоденься, ты вся дрожишь! – крикнула на меня староста. Я медленно переоделась – и в медпункт. Случилось это на чет­ вертом курсе. Профком в очередной раз схватился за голову: куда девать? Общежития два – женское в Москве, возле метро "Кропоткинская", мужское – в Лосинке. Там как раз и была резервная, четырех-пяти метров, комната для тех женатых сту­ дентов, которые ждут ребенка. Я наведывалась в Лосинку, присматривалась: висят пеленки на веревке или нет? Было такое правило: диплом защитил и – айда на простор, снимай угол или к чьим-нибудь родителям про­ сись… Наконец входим в долгожданную комнату. Две "солдатских" кровати, стол, печка – отлично! Муж с Евгением Ташковым наня­ лись пилить дрова дачникам, чтоб купить приданое для будуще­ го ребенка. Я бегала по двум этажам, на кухню, в умывальник. Жарила на рыбьем жире картошку. Все немного морщились от запаха, а мне он не мешал: плохо ли – рыба и картошка вместе. На второе – кипяток из пол-литровых банок. Я шустрая была. Стал живот увеличиваться, я поддерживала его руками, но бегать не переставала. Вокруг меня были веселые мальчики. Я им подкину какую-нибудь шутку – хохочут, аж пото­ лок дрожит. Характер у меня был тогда золотой – легкий, веселый, покладистый,- все без исключения меня любили. К примеру, Сер­ гей Параджанов. Бледный он был и худой, одежда без цвета и фор­ мы. Он шастал все время по комиссионкам, искал "счастья": куло­ ны, броши, разные золотые изделия. Антиквар! Однажды мы собрались все на кухне и варим "че нито". Сергей входит с интригующей улыбкой и достает из кармана зеленую с золотыми точечками-глазами собачку. Моя неуклюжая Мордюкова Н..: Записки актрисы / рука потянулась: "Ой какая!" И с концами!.. Уронила я, разбила бедную собачку. – Эх, мама Нонна, что ты наделала! – охнул кто-то. А Сергей засмеялся, негромко, беззащитно. – Ничего, найдем еще… Я чувствовала ценность утери, но он замял происшедшее, вы­ нув из-за пазухи вяленую воблу. – Ура! Тем дело и кончилось. Прибегаю однажды из института. Муж остался там в шахматы поиграть. Вдруг меня как скрутит в узел!.. – Ой, ой, мальчики, мальчики, помогите! Ребята несмело подошли к открытой двери, взглянули на меня скорчившуюся. А боль внезапно отпустила. – Все прошло, слава Богу! – Что с тобой? Входят несколько человек во главе с Марленом Хуциевым, я смеюсь… И вдруг снова: "Ой! ой!" Марлен выпроводил всех в коридор, в приоткрытую дверь наблюдает за мной. Тишина. Появляется комендант с трубкой. – Не паникуй, к утру родишь. Ушли. Лежу, смотрю в потолок. Опять как даст в поясницу молотком, я снова в крик: "Ой, ой!" Слышу в комнате против нашей ключом кто-то дверь открывает. Я кричу, как родственни­ ку: – Ваня! Ванечка! Беги, звони! Я, наверное, сегодня все! – Сейчас, сейчас! Куда побежал, не знаю. Чередование "Ой!" с тишиной, подходя­ щих к двери и уходящих мальчиков. Наконец прибегает Ваня и успокаивает: сейчас, Нонночка, они приедут сюда роды прини­ мать! Я сбегал на мебельную фабрику и дозвонился! – Как сюда?! Я испугалась, заплакала. Вижу, сквозь толпу ребят протискива­ ется мой муж. Он раздраженно: сколько вокруг чужих… Стал надевать мне ботинки, с досадой ворчит: "Зачем они здесь. Это – наше дело… Сейчас поедем в Москву. Машина стоит внизу…" Как ни крутилась в машине, а про счетчик не забывала: надо же платить! Вернулась с ребенком в эту же комнату. Чуть не ослепла, уви­ дев на моей, а значит, на сыновней кровати бумажные цветы на подушке. "Он хотел как лучше…" Я мягко так собрала цветы, по­ ложила их на окно, а потом уж опустила сына на подушку. В институт ходим, ребенка с собой таскаем. Он лежит в медпункте, Мордюкова Н..: Записки актрисы / нянчат его по очереди кому не лень. У меня душа разрывается – жаль сыночка. Я полюбила его сразу так жгуче, сильно, какою-то ненормальной любовью. На ручке – еще в родильном доме – привязана была клееночка с надписью "Мордюков – мальчик". Сидим как-то утром, уже в институт собрались, стук в дверь. Входит медсестричка, поздоровалась и шутя спросила: – Мальчик Мордюков здесь живет? – Нет,- сухо ответил муж, швырнув клееночку на стол. – Этот мальчик – Тихонов Владимир. – Извините, у меня так написано…- смутилась сестра.- Привив­ ку надо сделать. После ее ухода резко сказал: – Собирайся, пойдем в загс! На улице свистел морозный ветер, я несла сыночка и чувство­ вала, что ватное одеяльце не защитит его розовую спинку от холода. Так и вышло – застудили. Потом несколько лет лечили от бронхита… Хорошо, что, еще учась в институте, я сыграла в фильме "Моло­ дая гвардия" Ульяну Громову и иногда появлялись дяденьки с приглашением выступить от общества "Знание". Все-таки прира­ боток. Как-то позвонили: "Ленинград просит для старшеклассников "Молодую гвардию" и тебя…" В поезде дяденька незнакомый кидает три коробки с фильмом и, буркнув: "Там встретят",- ухо­ дит. У меня стали слипаться глаза – было уже за полночь. Утро выдалось хорошим. Недаром испокон веку есть надпись на станциях "Кипяток". Кипяток – это жизнь, и в купе у нас бур­ лила жизнь. Кипяток с парком, какая ни есть еда очутилась на маленьком столике. Как хорошо! – Мне твои фильмы всю ночь снились,- сказал молодой пасса­ жир в солдатской рубахе. – Фильмы… Это не фильмы, а фильм "Молодая гвардия", и то три части всего,- ответила я. – Так вы лауреат Сталинской премии?! – взвизгнула с востор­ гом попутчица. – Да, вот так…- вздохнула я. В кармане у меня было четыре рубля. Выступать в субботу и воскресенье, а вечером домой. Приняли меня на "ура". Все были очень довольны, обнимали меня, целовали. – До следующих встреч! – радушно говорили люди. Было семь часов вечера. Я додержала улыбку, пока не заверну­ ла за угол. А как же гонорар? Мне не на что даже хлеба купить. А ехать на что?

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Шла я, шла и оказалась у Политехнического института. Села на лавочку. Красота-то какая! Еще горше стало от такой красоты. Тетеньки мимо меня носят на носилках желтые листья и кида­ ют в кучу. И вдруг одна опустила носилки, подсела ко мне, поло­ жила руку на колено и спрашивает: – Что с тобой? Кто обидел тебя, казачка? Я подняла лицо. – Откуда вы знаете, что я казачка? – Да видно. У нас кубаночки подрабатывают, а днем учатся. Вставай. Пошли чай пить. Пока шли, я все-все рассказала ей. – Ну, чего ж тут особенного? Заработала, а деньги в зарплату получишь,- сказала она. Зашли мы в четырехугольный дворик, похожий на колодец. Она стукнула по низенькому окошку, и изнутри прыгнула на стекло кошка так высоко, что соски на пузе видны были. – Раздевайся, садись. Непорядок у вас там… в кино – картину погрузили, оформили, а человека. – Я первый раз выехала. Не знала, что за гостиницу платить и за обратный путь. – А с едой как? Голодная небось. – Нет. На выступления за кулисами стоял столик и чай с хле­ бом. – Ну тогда ничего. В другой раз расскажу тебе, как я Кубань люблю… до одурения. В госпитале нянечкой работала. Любовь была с кубанским казаком. Молодые были. Налюбились, нацело­ вались вдоволь и без обещаний расстались. Еще не вошли в тот возраст, когда жилы друг из друга тянут обещаниями да уговора­ ми… А насчет отъезда – устроим. Пошли, скоро поезд. С моей подружкой поедешь, на узлах с бельем. Подружка оказалась улыбчивой, тихой ленинградкой. Выло­ жила из кармана шинели мелкую картошку в мундире, кулек морской капусты, чаю с сахарином попили. Хорошо! Радость моя сменилась на досаду: не хотелось мужу объяснять, почему без денег явилась. И откуда у парня в двадцать два года командирское начало? Это, пожалуй, единственный человек был, от которого я днем и ночью мечтала избавиться. Но как? Раньше нельзя было: ребенок, семья, что скажут в институте. Боже сохра­ ни! Надо терпеть. А про маму и говорить нечего. Бывало, чует, что мне не живется с ним, начинает причитать: "Ой, дочка, не бросай его! Он домашний. Никогда семью не оставит. Смотри, как бы одной не пришлось жизнь коротать, а он – судьба твоя". Так больше десяти лет просуществовали. Мама умерла – мы и разошлись, куда глаза глядят… Мордюкова Н..: Записки актрисы / Развалилась моя "каретка". Вот только "золотник" остался при мне. С ним не пропадешь. Он главнее, чем муж и несуразная моя жизнь личная. Золотничок – это предназначение быть мне ак­ трисой с пониманием и умением создавать свое искусство на интерес людям. Сейчас 1997 год. Я в Тбилиси. Гала-концерт в большом зале. Артистов много. "Переаншлаг". Объявили меня. Весь зал сразу встал. Я уж говорила об этом, о том, что такое для гордого грузина встать со стула. Слезы залили мне лицо… Я аплодировала, они тоже. Вот это награда. Вот это и было всегда моей невидимой карет­ кой жизни – служить профессии. У каждого человека, занимаю­ щегося искусством, главное "пиршество" в творчестве состоит в работе, в которой он расходует накопленное своей жизнью, то есть самое дорогое, что когда-то привело к горьким слезам или к неудержимому смеху. И я тоже из большой семьи художников, людей, занимающихся искусством. И у меня "под ложечкой" есть болевая точка. В детстве мне довелось увидеть у колодца упав­ шую без чувств женщину, получившую похоронку с фронта. Я все понимала, я сочувствовала ей до глубины души, потому что роди­ лась актрисой. У меня национальные струны тугие оттого, что мне судьбой было предназначено срастись с горем окружающих меня жен­ щин, срастись с их характерами, умением работать до десятого пота, веселиться, песню завести такую, что проберет всех до слез. Так и получилось, что мое богатство было в окружающем меня вечном жизненном сюжете. Помню, мы были в экспедиции на съемках в глухой деревне. Померла старуха… Несут гроб, за ним группа людей идет. – Сколько лет ей было? – спросила я. – Шла до упаду! – не поднимая головы, ответила одна из прово­ жающих свою подружку в последний путь. Истинная характеристика наших женщин – "шла до упаду". И я, если ничто не помешает, буду идти до упаду. И кто же не согла­ сится с тем, что таких женщин нет больше нигде, ни в одной стране! Нету таких тружениц, как наши. Боже ж ты мой! Одну только войну вспомнить, и того достаточно, чтобы всю жизнь играть ее, писать, рассказывать о женской военной доле. Все у нее, у женщины нашей, получается безропотно, обязательно, не­ рушимо… Всегда она бегом. Как бы несправедливо ни обошлась с ней судьба, с какими бы страданиями, лишениями она ни встрети­ лась, крепка в ней уверенность, что плохое – ошибки, неприятно­ сти – временно, надо подождать, перетерпеть, и все наладится.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Сколько в нашей женщине взрывной силы, дипломатии, мило­ сердия! И все мы разные: есть тихие, есть крикливые и требую­ щие, а крик не помогает, тогда ляпнет такое, что аж чертям тош­ но: все катаются от смеха. Есть и вульгарные, вроде ведут себя вызывающе, а в работе никому не уступят, такие все время на Доске почета висели. Это мои героини и мои зрители, моя любовь. Таких женщин я знаю, это я сама. Пошла я недавно на рынок за квашеной капустой. Вижу, бочка стоит, возле нее суетятся подросток и женщина с гипсом на руке от кисти до локтя. По лицу ее видно, что болит рука нестерпимо, но она этой правой рукой взвешивает свой товар. Пацан получает деньги. Все сочувствуют, кто и сам накладывает себе в бидон и ставит на весы. Я в аптеку: "Дайте что-нибудь обезболивающее". Дали. Угощаю несчастную "пятирчаткой" – две таблетки сразу. – Как же это вы? – с состраданием спрашивает какой-то мужчи­ на. Женщина смахнула слезу фартуком. – Да как же, как же… Вчерась вот тут поскользнулась – и на руку! Вывих и трещина, сказали. Вправить-то вправили, но болит, болит. – Поезжайте домой,- искренне советует кто-то. – Я и то говорю: поехали, Мария, домой,- бурчит ее напарник, молодой паренек. – Куда домой? Срам-то какой – явимся с капустой. Помалкивай там! – ответила в сердцах хозяйка. Я ее взяла себе на заметку. Напишу о ней, а может, и сыграть когда придется на нее похожую. Еще эпизод. Собрались как-то у знакомой актрисы отметить очередное событие. Пришли известные режиссеры, актеры. Надо сказать, что актриса эта и сейчас живет в коммуналке – не все же ретиво рвутся в отдельные квартиры. Пришла в гости и соседкасторожиха. Вечерами надевала бесформенную волчью шубу, бра­ ла ружье без патронов и шла охранять чье-то добро. Мы обычно липли к ней, любили слушать ее рассказы, ловили, запоминали каждое слово – все шло в копилку. Однажды моя подруга влетела на кухню и закричала: – "Мону Лизу" везут по Москве в особом автобусе, с особым режимом и климатом! Сторожиха спокойно помешивала суп в кастрюле, чем вызвала еще большее желание убедить ее в чуде происходящего. – Вы слышите, Антонина Федоровна? – Чую, нэ глухая… Мордюкова Н..: Записки актрисы / – Она будет выставлена в музее! Пойдемте! – Проститутка якась… Че на нэи дывыться? Иногда, как сейчас, осчастливит нас – постоит у притолоки, что-нибудь сказанет… Один режиссер спросил у нее: – Антонина Федоровна, какая у тебя пенсия? Та нагнулась и ответила ему на ухо. Тогда режиссер ставит рядом с собой табуретку и жестом приглашает соседку сесть. – Где вы были во время войны? – У Белоруссии. – Приходилось ли вам скрывать партизан или кого из бойцов? – А як же!.. Разве я одна? Мы усе помогали… И у нас тоже парти­ заны ночевали, харчей им давала. Режиссер отводит собеседницу в сторону, и они о чем-то шеп­ чутся. "Это законно!" – уверяет он. Соседка неторопливо надела шубу, взяла ружье и пошла на пост. Забыли мы это, не замечали, что несколько дней Антонина Федоровна не попадается нам на глаза. Вдруг открывается дверь, и входит долго отсутствующая соседка. Ее и не видно – вся завешана венками чеснока, лука, с плеч снимает мешок, до поло­ вины заполненный семечками. – Антонина Федоровна приехала! Наверное, ездила в деревню насчет пенсии? – Ну да,- простодушно отвечает она и рассупонивается.- Бери вот, от моей младшей сестры. Насилу узнала ее… Хорошо съезди­ ла… Ставь чайник – в горле пересохло. – Сейчас, сейчас! О, и тыква, и фасоль! – А как насчет пенсии? – Надо ведь было найти одного-двух свидетелей, которые бы подтвердили помощь Антонины Федо­ ровны партизанам и бойцам. – Якая там пенсия! – воскликнула соседка.- Хлопцы все усе-е до одного повмирали! Она это сказала, как бы радуясь за себя, что сама-то жива, здо­ рова… А пенсия… – Це надо хлопотать да просить… На что оно? – Потом задумчи­ во проговорила, дуя в блюдечко с чаем: – Скоро, ох, скоро пробегла жизнь… Садись,- кивнула она мне, чайку попьем. Ты не приучайся, чтоб кто-то тебе поднес. Сперва заслужить должна. Вот сколько заслужишь, столько и дадут тебе пенсии. Но это еще тебе не ско-о-ро… Теперь, спустя много лет, я все думаю о встреченных мною простых женщинах, так похожих на моих героинь. Укладывались ли их жизни в кем-то заготовленные каретки? Образование, ма­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / нящее в дальние дали, любопытство, талант, войны, зависть – да мало ли еще что ломает желанные формы, корежит спокойное жизненное течение. Вот и Илюша, племянник мой… пропал в Чечне. Пишу это, а мысли сейчас только о нем – не знаем мы, жив ли он, что с ним… У него двое детей – женился он рано, жену привез с Кубани. Отдыхал там и влюбился в кубанскую казачку. Валя, его мать, жена моего брата Геннадия, переживала, плакала, ругала его: мол, рано жениться, сам ребенок еще. А он, глаза потупив, брови домиком, серьезно так, по-взрослому: "Я – жертва любви!" "Ну раз жертва, рассмеялась Валя,- женись". И жена его тоже совсем молоденькая, он ее и звал "девочка", она его в ответ "мальчиком". Так и до сих пор они "девочка" с "мальчиком". Чи­ тает он много, и молчун он у нас. Прежде чем сказать, помолчит, подумает. Я еще раз повторю (только о нем мне сейчас и хочется, нужно говорить, писать): все он в самые горячие "точки" рвался, снимал на переднем крае бесконечных нынче войн. И как мы им гордились, как за него переживали! Как-то я ему об этом сказала, посетовала: зачем тебе это – постоянная опасность, взрывы, стрельба?.. Он, помолчав, тихо ответил: "Тетя Нонна, это мое при­ звание". Вот и уложи жизнь в каретку, попробуй втиснуть ее в удобную форму… Мордюкова Н..: Записки актрисы / МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ КЛИПМЕНОВ Прошлым летом мы вышли как-то из павильона "Мосфильма" во двор, чтобы продышаться немного. Сели на скамейку и стали разглядывать стайку подростков, почти мальчиков, сидящих на траве. Они такие симпатичные, одеты по моде, пахучие, привет­ ливые. Щурятся от солнышка, потрескивают жвачкой, смеются, толкают друг друга. Это клипмены. Видать, что-то снимают и тоже вышли подышать. Я вспомнила понравившийся мне теле­ клип – реклама водки. Там черная кошка гуляет сама по себе между предметами и забавно проецируется – превращается в пантеру на водочной бутылке. Клип удался. Он прошел по всему миру и получил разные призы. Меня не один год волновала мысль о форме кино. Всегда напра­ шивается возможность очистки от ненужных заусенцев, от лиш­ них по смыслу метров пленки. Порою и на стуле ерзаешь и зева­ ешь от тягомотины эпизода. "Воды много",- говорят про такое кино. А бывает наоборот – ритм фильма слишком вольно меняет­ ся. Тот клип с кошкой и водкой подтверждал известную истину – краткая выразительность только украшает фильм. Я преклоня­ юсь перед односерийными фильмами. Кино – это не театр, не телевизионные "посиделки". Классики его изначально создавали как выдох, как выстрел: "А-ах!" – и все! Кино родилось, появилось на свет односерийным. Помню, как мы сидели в просмотровом зале на "Мосфильме" и затаив дыхание смотрели двухсерийный фильм Шукшина "Кали­ на красная". Василий вертелся, чесал макушку, кряхтел. За несколько се­ кунд до финала громко встал, хлопнул в ладоши и решительно сказал: "Одна!" – серия, имел в виду. Бывает, что в процессе съемки студия и создатели восхищены текущим материалом. Дирекция незамедлительно провоцирует изменить серийность – из одной сделать две. Студия выигрывает: получается за те же деньги и время не один фильм, а два. Студии, съемочной группе и актерам платят как за два фильма. Обоюдный интерес. Однако Шукшин в угоду этим интересам не стал корежить картину. Но вот в "Трясине", которая изначально была запущена как "А-ах!", как выстрел, как выдох, то есть односерийным филь­ мом, режиссер не устоял – угодил "Мосфильму". Виктор Мережко знал, почему сценарий был рассчитан на одну серию, но в кино принято не считаться с автором. А надо бы… Есть определенная Мордюкова Н..: Записки актрисы / заданность жанра, сценария. Недаром, скажем, в спорте – четкое разделение по дистанциям: сто метров, километр и так далее. Односерийный "забег" сценария должен быть неукоснительно односерийным. Когда я увидела удачный клип, подумала: все же молодежь кумекает, ищет… Уловить момент, крик, подтекст – это много. Налетел на меня где-то на презентации клипмен. Слегка ерни­ чая, убеждала его, что я не клиповая актриса. Он распалился, стал доказывать, что можно забавно снять. Я бы и рада была продол­ жить спор с ним на съемочной площадке в новом для себя каче­ стве, но мысли нет. – А зачем она? – говорит он. – В этом-то и интерес: снимать срез, миг, намек. Пусть по вре­ мени это будет сорок секунд, но сорок секунд мысли, настаивала я. Мы расстались, а через несколько дней звонит Денис Евстигне­ ев. Я обрадовалась: "Вот это другое дело!" Его фильм "Лимита" очень понравился мне. И вдруг он предлагает сняться в клипе. Я-то думала, что в фильме… – О, нет, нет, ни за что! На другом конце провода пауза и дыхание. Он начал говорить о железнодорожницах в оранжевых жилетах. – Сколько по времени это должно пройти? – Полторы минуты. – Денис, дорогой, клип мне не осилить – я реалистка до мозга костей. Полторы минуты!.. – Это много.- Он еще помолчал, а потом предложил встретиться завтра на "Мосфильме". Там нас уже ждал художник Павел Каплевич, и мы затерялись в море одежды, хранящейся на складе. Увлеклись, как дети. Паш­ ка прыгал по узлам и ящикам и отменно одевал нас. Этот процесс важен очень. Мы, потные и красные, вздохнули наконец, и до­ вольный Пашка сообщил Денису: – Ну вот так, я думаю. Режиссер потер руки и, смеясь, сказал: – Пойдемте, теперь займемся тем, зачем вы, собственно, сюда и при-ехали. – Действительно! – засмеялись мы. Два дня на жаре между рельсов снимались с Риммой Марковой ради полутораминутного изображения на экране. В этот клип вмещен глубокий жизненный смысл. Такой вот клип по мне. В ХХ веке много чего появилось. От фривольности ядерных игрищ народились неизвестные доселе вещества, имеющие фор­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / мулу, но не поддающиеся познанию. Крутятся неизвестные со­ единения, которые располагаются как и где угодно. Англия со­ гласна на полное уничтожение любого скота… А СПИД? Разве есть хоть малая надежда, распознаю этого монстра. А дети-мутанты?.. Это уже другая формула в науке. Кино тоже заслужило наказания. Людям нужен фильм "Белоснежка и семь гномов", а им подают всевозможные откровения патологии. Распад страны, распад все­ го – в том числе и кино. На этом фоне обнаружилась незаполнен­ ная ниша, куда непринужденно и легко вошли клипы. А клипы бывают разные. У Евстигнеева – с мыслью и состраданием. С клипом надо на "Вы". Бойтесь полностью попасть в его вечные объятия. Клип опа­ сен… Мне припомнился фильм, где Чурикова и Скляр обрадовались безжизненной территории, совсем без людей. Как хорошо! Бу­ рьян, палисадник и скошенное сено ничье. Дом пустой. Ходи, разглядывай, подавайся любви… Хорошо! А между тем эти два человека находятся в радиационной зоне. Наблюдающие сообща­ ют друг другу: "Они светятся…" Так и вошли в свою гибель – ни боли, ни страха, а только блаженство… Не случится ли так, что сугубо клиповое творчество выест реальное предназначение про­ фессии кинорежиссера? Экран – это магическая зрелищная сила. Его функция – забрать зрителя без остатка. А мы разошлись: "Бей, кроши, бросай детей в окна!" Тут тебе и мозги на асфальте, и кровушка течет, и голый зад, да и секс – пожалуйста. Так лучше уж бессмысленные клипы – там хоть крови нет! Святое изобретение человечества – экран, а мы порою делаем из него помойку. Не возраст мне подсказывает это, а опыт. Экрану пристало изображать, как актер Закариадзе в фильме "Отец солдата", за­ бравшись среди перестрелки в пустое здание, нашел сына. Они перекрикивались. Гулом гудели их голоса. Отец добрался до сына и осел, держа в руках выдохнувшего его: "Отец…" "Какой ты стал большой, как ты вырос",- гениально запричитал Закариадзе. Ну, черный кот прошел, отражаясь в водке,- это лишь забавный миг. У нас и того нету, не видать что-то подобного в наших кли­ пах. Наслаждайтесь жвачками, радуйте родителей, работайте не покладая рук, но, когда начнете взрослеть, посматривайте на жизнь нашу. Если не собираетесь уехать, волей-неволей поже­ лайте, чтоб вся ваша жизнь не распалась на клипы, не преврати­ лась в пир во время чумы.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Меня во время учебы во ВГИКе общефакультетским собранием решили отчислить со второго курса за "богохульство". Познако­ мившись с личностью Карла Маркса, я заявила педагогу и курсу: – На черта он нам сдался! Все равны, тишь да гладь, да божья благодать! А как же искусство? Оно не может возникнуть без страдания! Это высказывание, конечно, было интуитивным. Какой из ме­ ня политик! Но из души неграмотного человека раздался крик – это предчувствие мучений, страданий и тяжкого труда в своей профессии, потому что мы не могли себе представить, какую пес­ ню заводить, если не о родимой стороне, о людях наших, если не творить на радость, на надежду простому труженику. Гамлета играть можно и нужно. Образовывать людей необходимо, но все это получится только тогда, когда хлеб будет, вода будет, воздух чистый будет. Идет по синему морю белый лайнер, человеку хо­ рошо разлечься в шезлонге, подставить лицо солнцу и ветру. Он счастлив целых двадцать дней отдыхать между небом и землей. Но в трюме идет другая жизнь – трудовая. Не будь ее – лайнер утонет. Так когда-то в коммуналке Григорий Чухрай ночами на кухне писал режиссерский сценарий "Баллады о солдате". Фильм поле­ тел по белому свету. Классическая библейская картина. Я не утверждаю: чтобы стать талантливым, нужно пройти нищету, голод, лишения. Но знать почву, своих людей, их образ жизни – это необходимо для творческого человека. "Хочешь оставить след в искусстве – вторгайся во все отече­ ственное",- говорил художник Васнецов. Где живешь, там и спасе­ ние. К примеру, я хорошо знаю горцев, вообще Кавказ, потому что там выросла. От души позавидовала режиссеру Хотиненко, его таланту понять душу горца, его жизнь через русского солдата, роль которого исполняет в фильме "Мусульманин" Женя Миро­ нов. И клип обязан доносить до зрителя свою мысль. Смешной ли это случай или грустный. На первой стадии беззаботная игра, как любая игра, вплоть до компьютера. Шарики разного цвета. Здесь же и прелестный задик Ветлицкой, на него мастерски наклады­ вают масло-какао. Она улыбается, выставляя красивые зубы. За­ чем это все? Так, за здорово живешь, хорошие мальчики незамет­ но внедряются в радиационный палисадник. Они не догадывают­ ся, что в зону никчемности идут… Вряд ли кто восхитится наши­ ми клипами, потому что клип – это продукт таланта, поднаторев­ ший в большом кино или в другом виде искусства.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Недавно показали клип Майкла Джексона. Вот это клип! Майкл пошел, а вернее, поплыл, то есть он пошел по сцене медленно, не говоря уже о его пластике. Мы впились, замерли, заволновались: впустив нас к себе на сцену, чтоб мы последовали за ним, он едва заметно дернул на миг подбородком, дразня зрителей знакомым движением. Ради этого мига был сочинен клип. Значит, только богатый талантом, богач таланта, оцененный всем миром, спосо­ бен на такую драгоценную зарницу. Цветными шариками и пою­ щими рок-попами, под ветродуем, как говорится, ни с того ни с сего разве увлечешь зрителя?! И разве на этом можно сделаться богачом таланта? Нет, детки, нельзя. Правда, в клипах есть воз­ можность ознакомиться с техникой съемок, с аппаратурой, осве­ щением, с хорошенькими актрисами. И больше ни-че-го! Вот я вам подарю одну из десятка зарисовок, возникших в моей голове. Нуте-ка! Снимите! Представьте: иду по широкой улице Москвы. Вдруг слышу, как десятки машин одновременно оста­ новились и загудели во все моторы. Оказывается, старая худая женщина на середине перехода буквально влипла в неостывший асфальт. Одну ногу вытаскивает, а туфель остается на старом месте. Вторую вытаскивает – то же самое. Машины – исчадие ада – орут, как бешеные. Женщина пытается как-то двигаться, боясь их угрозы: ноги освободила, но оставила вытянутые пустые чулки в туфлях. Вернее, чулки еще тянутся за ней. Несколько шагов сделала, пока не освободилась от приставучих чулок. Наконец босая сту­ пила на тротуар. Я подбегаю к ней, беру под руку, мы возле цин­ кового карнизика полуподвального окна. Я сажаю ее на этот кар­ низик. Иссохшая, худая, она хватается за жизнь. Кажется, что грудная клетка пуста, так сильно и гулко бьется сердце, со свистом дышат легкие. – Ничего, ничего,- убеждаю я ее и бегу вытаскивать туфли. – Чулки,- прошептала она. Сбегала я и за поменявшими цвет чулками. Завернула их в газету, а туфли напялила ей на ноги. Подождала, пока она более или менее отдышалась, и спросила: – Что вы там так крепко прижимаете к груди? Она развернула целлофан, вытащила из него сберкнижку, ног­ тем открыла ее и, сдвинув брови, выдохнула: – Сегодня обмен денег назначили, разве ты не знаешь?! Сорок секунд чистого действия… А какую горькую мысль оно несет! Хоть горькая, хоть сладкая, хоть соленая, а мысль в клипе должна быть, уже не говоря о том, что клип – это хобби, а не профессия.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / В комедийном фильме тоже очень точно надо выводить мыс­ ли. Комедия по делу должна служить людям… Расселили нас как-то с киноэкспедицией в деревне по разным хатам. Мне достались очень хорошие хозяева. Маруся, ее сын Коля и муж Анатолий – комбайнер. Жили они в любви и согласии. Одно плохо: муж пил по-черному. Пока работал в поле – ни капельки, потом с дружками на грузовике в магазин. Гур-ур, бульоуль, кто домой, кто тут же прилег. Анатолий валялся мертвяком где-нибудь недалеко от магазина. Колька ежедневно брал двухко­ лесную тачку и ехал за ним. Посадив с помощью взрослых невме­ няемого папку в тачку, он трогался к дому. Старался, чтоб ни рука, ни нога отца не попали в колеса. Для сельчан это привычно, никаких упреков. – Мама, мамочка! Заплаканное сердце мое! Любимая! – кричал пьяный Анатолий, когда Маруся шла навстречу, чтоб помочь высадить его из тачки.- Любовь моя! Единственная! И тебя люблю, и Кольку. – Ничего, ничего… Сейчас на топчанчик ляжешь под яблонькой и отоспишься,- приговаривала молодая красивая казачка. А по­ том мне: – Вы знаете, у него золотые руки и характер хороший. Утром будет, как огурчик. Покормлю его – и на работу. Ударник! Как-то задождило. И нам плохо, и колхозу тоже. Сидим мы под яблоней, вареники лепим. Анатолий очень смешливый – от души прыскал от всех моих россказней. Надо же было так сблизиться с этой семьей и так в общем-то обнаглеть, что сама уже не помню, как я скорчила ему ту самую рожу, с которой он кричал по пьяни: "Мама, мамочка, заплаканное сердце мое! Маруся схватилась от смеха за живот и выскочила из-за стола. Коля тоже пунктирчи­ ком, как-то дробью захохотал. Анатолий внимательно вгляделся в мое лицо, будто видел впервые. Потом, застенчиво улыбаясь, мотнул головой, отошел в сторонку и стал крутить цыгарку. Колька замолк, почуяв, что отцу моя шутка не понравилась. Обе­ дали молча. Маруся еще кусала губы, сдерживая смех, Анатолий съел борщ, вареники, выпил молока и пошел к сараю. Вскоре он вышел с мотором от лодки. – Папаня, можно я с тобой? – Пошли,- буркнул отец. Коля догнал его, и они скрылись в камышах. Маруся лбом уткнулась в клеенку и расхохоталась всласть: – Ой, как у вас натурально получилось! – Может, мне съехать на другую квартиру? Он, по-моему, оби­ делся. – Кто? Толя? Вы что! И не выдумывайте. К вечеру все забудет.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Вон, видите, на закате небо светлеет? Завтра работа будет во­ всю. …Прошли годы. Присылает письмо Мария. "Дорогая ты моя да разлюбезная, да какое же доброе дело ты сделала, Нонночка! То­ лик у нас так с тех пор и не пьет. Уже шестой год пошел. И не буду, говорит. И "мамочкой" больше меня не называет. Теперь я у него "дорогая", "миленькая моя". "Какую же рожу я ему скривила?" – подумала я. Человек на миг остановил в себе течение крови и повернул его в обратную сторо­ ну. Этот эпизод я дала возможность использовать другой актрисе в подобной ситуации, но ничего не получилось: завод и концен­ трация ей оказались недоступными. Так что и комедия, и трагедия должны быть пропущены через душу исполнителя до самого дна.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.