WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

Нонна Мордюкова Записки актрисы НОКТЮРН Я родилась грузчиком и до поры до времени была как маль­ чишка: широкоплечая, мускулистая, порывистая. Маму любила и жалела до слез;

провинюсь, бывало, накажет, не говорит со мной больно было, стерпеть невозможно. По бедно­ сти взрослые трудились до упаду и неминуемо вынуждены были звать детей на помощь. Безоговорочно я подхватывала маминымамочкины поручения, но постоянным было желание выгадать минутку, чтоб прыгнуть в речку, поскакать по поляне и сделать вид, что не слышала ее зова. Пошли братики и сестрички рождаться… Хорошенькие, беспо­ мощные. Стала и их на закорках таскать, и хворост, и кукурузные почат­ ки только поспевай. Я делила трудности со взрослыми. И не я одна все мои сверст­ ники. От работы уйти было некуда, как от своего имени и места рождения. Таскала и помогала… А мама ругалась. Возле мамы чего не сделаешь! А ей надо было больше заботитьс о маленьких. "Ты, кобыла здоровая, зачем надкусила пряник?" "Это не я…" "Брешешь зубы твои отпечатались". Крыть нечем. Однажды вдруг рассмотрела я свою руку и увидела, что некра­ сива она, уже натруженная. Школу я воспринимала, как курорт: училась неважно, так как главным моим стремлением было по звонку сигануть из окна, кричать, чудить, прогулять урок… По русскому и литературе тем не менее сыпались хорошие отметки. Это было для меня легко сочинение написать, словно прыгнуть в палисадник. Такие "математики", как я, как-то раз собрались и написали письмо Сталину, чтобы отменил этот предмет. А пока Ольга Пастухова из года в год выручала. И как у нее все быстро реша­ лось!.. Однако и я в передовых была, когда надо было полы мыть или парты таскать. Только и слышишь: "Мордюковочка!" Бригаду в момент организуешь и работа закипела. Перетаскав парты, босиком мчусь по пустому коридору, аж в ушах свистит.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / От меня постоянно ждали хулиганских выходок, хотели, чтобы отмочила что-нибудь. Один раз чуть не утопилась в Азовском море. В уборной кто-то написал слово на букву "х". Вызвали меня в учительскую и стали пытать. Сколько слез пролила, молила по­ верить, что это не я. Не выдержала и побежала к маме. Мама! Я в море утоплюсь! Мама заплакала. Пошла в школу. Завуч "подбодрила": Мы верим, что не она писала, но на нее подумать вполне мож­ но. Собирай книжки, и пойдем отсюда!тихо приказала мама. Стала учиться я в другой школе, надеялась начать новую жизнь. Посадили меня за первую парту. Только учительница поверну­ лась к доске, как я с силой кинула галошу назад. Она полетела, ударилась с хлопком о заднюю стену. Я, как памятник, не шелох­ нусь. Общий смех. Вот тебе и новая жизнь! Когда много лет спустя затеяли обо мне фильм снимать, класс­ ная руководительница сказала: отзывчивая и компанейская, но школу не любила и все… Кончилась война. В товарном вагоне ехать в Москву да еще без билета хорошо! Делились хлебом, песни пели. Колеса крутятся по назначению едем. Чего еще надо? В институте уцепилась мертвой хваткой за специальные пред­ меты. Хвалили, а потом раз и собрание о моем исключении из инсти­ тута. Общеобразовательные предметы путались у меня в ногах, мне не хотелось даже входить в ту аудиторию, где чернявая тетка показывала слайды с камнями, поросшими мохом и травой,это предмет "история искусства". Шесть двоек нахватала, хлебной карточки лишилась и чуть не сдохла с голоду. Принудили перес­ дать, выдали карточку, и жизнь потекла дальше. Мы считали, что и война нашим мечтам не помеха, а она и после того, как кончилась, прихватила сильно. "Владимир Ильич с кусочком сухаря пил чай, а пост свой не оставил!"писала мама, когда я позволила пожаловатьс в письме на невыносимую жизнь. По сценическому движению "норму перевыполняла", и одна­ жды преподаватель Иван Иванович сказал: "Переходи к нам в физкультурный, из тебя получится хорошая спортсменка". Куда там! Моя душа уже принадлежала Катюше Масловой, Катерине в "Грозе", Мордюкова Н..: Записки актрисы / Берте Кузьминичне из спектакля Михаила Светлова "Двадцать лет спустя"… В общежитии минус три, есть хотелось беспрестанно. А шурымуры все равно крутили. Я рано вышла замуж. Дали нам комнату шесть квадратных метров в институтском общежитии в Лосинке. Стал расти у меня живот, муж недоволен, на курсе смятение. Начали подсчитывать: разрожусь ли к защите диплома? Женька Ташков принес книгу, где сказано: месяцы берутся во внимание не обычные, а "лунные", то есть 24 дня. Но роль в пьесе Гейерманса "Гибель надежды" репетирую и езжу в Лосинку в общежитие. Раньше автобус не ходил, и сорок минут надо было топать до электрички. Муж оставался в институте, играл в шахматы. Иногда и ночевал там. Родилс ребенок точь-в-точь, как Женька посчитал: еще полтора месяца оставалось до защиты диплома. Сыночек в медпункте лежал. Нянчили кто придется. Пеленок за весь день накапливалось много. Вечером темень непрогляд­ ная, плетусь, держу дорогого и любимого мальчика и узел с пе­ ленками. Войду в наш чуланчик, истоплю печку, постираю пеле­ ночки. Тепло станет, ребенок загукает, завизжит. Толстенький. Неизвестно, откуда молоко у меня набиралось. Правда, хлеб и сахар с чаем тогда уже были доступны. Попали мы с сыночком как-то в больницу. У него диспепсия, то есть летний понос. Меня с ним тоже положили как кормящую мать. Дети умирали, потому что единственный способ спасения это кормить ребенка грудным молоком. А где его взять? Мамы голод­ ные и худые. А я, поди ж ты, молочной оказалась. Вызвала меня главврач и беседу провела, чтоб я излишки молока отцеживала или кормила чужого ребенка. Ну, я стала сцеживать. Больше полстакана набиралось после кормления. И однажды парень приходит незнакомый и преподносит мне отрез на платье. Я не взяла. А банку меда взяла. Муж пару раз приходил, и, помню, выставлю в окошко повыше личико сына: смотри, мол, какой букетик. А сынок в поддержку мамы улыбнет­ ся. Отец таял… Думала, после больницы станет хвалить меня, больше лю­ бить… Но нет. Сухарь сухарем, молчун молчуном. Опять иду ночью со станции по колдобинам. Угодила обеими ногами в яму, выкопанную для столба, провалилась. Извернулась кулек с ребенком держу на вытянутой руке выше ямы. Положила я его на край, вылезла вся испачканная. Ничего не поделаешь: надо идти дальше. Однако впервые за долгое время заплакала, Мордюкова Н..: Записки актрисы / горько-горько… К приходу мужа слезы высохли, а иначе и быть не могло. Есть такие слова, которые не забываются: "Родила на свою, а не на мою голову поняла?" Потом, правда, полюбил сы­ ночка. Играл с ним. Сын смеялся громко и радостно, тянул ручки к нему. Отец носил его по комнате, и на лице его появлялась сдержан­ ная улыбка… Стали актеры потихонечку ездить от общества "Знание" с твор­ ческими вечерами. Ну и я тоже. Сестре велела вести подробный дневник о каждом мгновении жизни сына… Потом дали нам комнату в коммуналке. Внимания ко мне у мужа от этого не прибавилось. Но куда денешься, раньше ведь считали: ребенок это связь навек. Как-то разболелась я, крутилась на тахте, стонала в подушку. Муж с моей подругой играл в шахматы. Я старалась давить в себе боль, видя его назидательную спину. Он никогда не верил, что у мен что-то болит;

смотрел всегда с иронией: дескать, тебя и дры­ ном не добьешь. А что, если стонать, легче становится?не повернув лица, спро сил он. Зойка!закричала я не в силах терпеть.Скорей "Скорую"! Вызы­ вай "Скорую"! Подруга кинулась к телефону, а муж смотрел на меня с раздра­ жением… Я поняла, что так и должно быть,не любил он меня никогда. И все же, как в палату поместили, думала, что он тут где-то, в больнице, переживает, бедный. Куда там! Не было его. Один раз только и пришел, но я не обижалась привыкла… К выписке из больницы передала мужу листок список, что надо принести из одежды: ведь увезли меня на "Скорой" в одной ноч­ ной рубашке. Больные всегда глазеют: кто приехал забирать, в чем одета "на гражданке". Приехал он за мной на такси, но одежду не привез. Снял с себя болоньевый плащ и надел на меня. Зато алюминиевый двухлитровый бидон не забыл, чтоб на обратном пути колхозного молока купить на базаре,он без него жить не мог. Сам остался сидеть в такси, а мне протянул бидон как само собой разумеющееся. Утренняя прохлада прошлась по моему жи­ воту и голым ногам. К вечеру у меня поднялась температура 39,5. Я испугалась, позвонила в больницу. Я всех там знала и полюби­ ла. Мы там дружили и врачи, и нянечки, и медсестры. Не скоро взяли трубку. Саша, ты? Позови дежурного врача. Кто сегодня? Дорофеева. Здравствуй, ты чего?..

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Ниночка Иосифовна!подавилась я слезами. У меня температу­ ра высокая! Сейчас Галка подъедет. Не плачь… Завидую тем женщинам, которые умеют напугать так, что все близкие сокрушаются из-за любого твоего недомогания, даже са­ мого незначительного. Я же проморгалась, выпрямилась и впе­ ред! Никогда ни от кого не ждала помощи ни в чем. Всегда досадо­ вала на любопытство людей. Они не понимали, изумлялись, как это я живу без мужика и без "мерседеса". Никогда не придавала значения отсутствию чьей-нибудь заботы обо мне… Муж мой за врем нашей совместной жизни ни разу не ездил на подработки считал, что это принижает духовное начало актера. Но потом для другой женщины и дл другой семьи стал-таки ез­ дить, и очень ретиво. Помню, поехала я в Прибалтику с творческими вечерами от общества "Знание". Нарва. Шесть утра. Выхожу на перрон никто мной не интересуется. Значит, не встречают. Выплывает макушка оран­ жевого солнышка наладилось выглянуть из-за горизонта: как мы тут и можно ли к нам?.. Прохладно, пар идет изо рта, но стелю­ щийся туман предвещает теплый и ясный день. Ничего, пойду и найду местное общество "Знание"… Господи! Свят, свят! со сви­ стом и скрежетом тормозит легковушка с широкой полосой на капоте. Из машины выходит здоровенный бугай и смеется. Кра­ сивый такой, синяя рубашка, синие джинсы и плетеный ремень на тонкой талии. Лет ему не больше тридцати. Приветливый, но улыбается както не по-нашему половину приветливости оставляет у себя. Испугались?спросил, целуя мне руку. Да нет. Нашла бы как-нибудь ваше общество "Знание". Но оно в Таллинне… Впереди хотите сесть или сзади?Он подце­ пил мои вещи и в багажник. Тембр голоса не дается мужику просто так. Тембр характеризу­ ет мужское начало. А если еще и говорит с легким акцентом просто праздник души. Я так думаю: очень мужественны американские пастухи ков­ бои и северные богатыри скандинавы, прибалты, этакие суперме­ ны. Недаром же, когда в фильме нужен образ мужчины "мужчини­ стого", то приглашают актера оттуда, из Прибалтики. Поехали, красавица?заигрывая, обратился он ко мне. Поехали… Мордюкова Н..: Записки актрисы / Бывают мужчины настолько обаятельные, обходительные, что женщина воспринимает знаки внимания с их стороны как ока­ занные исключительно ей одной. Я уже знала таких и любезность встречающего отнесла на счет хорошего воспитания. Смотрю на окне сзади лежат соломенная шляпа, теннисная ракетка и крас­ ные яблоки. С места в карьер скорость сразу сто. Тут дороги, как в Германии,гладкие, просторные, с яблонями по сторонам. Ябло­ ни обсыпаны яблоками. Они вроде бы ничьи, но думаю, и здесь, как в Германии, закон: "Яблоки могут рвать без разрешения только солдаты и беременные женщины". Когда в лифте застревают два незнакомых человека, между ними возникает контакт, одинаковые мысли: "Где застряли?" "Почему погас свет?" "Не вижу вас, не интересуюсь"… Появляетс принудительное общение оба объединены одним и тем же про­ исшествием. Стук, возгласы о помощи, страх и в конце концов доброжелательный финал. Если потерпевшие мужчина и жен­ щина примерно одного возраста, на них печать нового знаком­ ства. Случилась "лифтовая", "аварийная" близость… В машине тоже принудительное уединение. Не холодно, красавица?И прибавил скорость. Стрелка спидо­ метра задрожала между ста тридцатью и ста сорока. Ой, не надо, не надо! взмолилась я. Упрямая широкая спина не отреагировала. Я положила голову на спинку его сиденья. Сердце рвалось из ушей, душила обида. Слышу тормозит. Я вышла наружу и направилась в обратную сторону, чтоб не показать слез. Он подошел сзади, положил руки мне на плечи. Я молча вернулась к машине. Усевшись на сиденье, в сердцах хлопнула дверцей и едва не отрубила мизинец. Заойка­ ла, заплакала, замахала окровавленной рукой и дала волю сле­ зам. Сквозь слезы вижу бинт, йод и его необычайной красоты кисти рук. Забинтовал мой мизинец. Перелома нет. Ой! Жжет! Ничего. Скоро пройдет. Дал выпить валерианки, чмокнул в щеку и сел за руль. Постоя­ ли немного, и машина поплыла на скорости семьдесят восемьде­ сят километров. Долго ехали молча. Потом он откупорил мине­ ралку и протянул мне.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / С удовольствием выпила полбутылки. Остальное вернула. Ви­ дать, валерианка подействовала я подобрела: я обычно быстро перехожу от слез к веселью, и наоборот. Успокоились? Я взглянула на его улыбающееся лицо, а "досматривала", глядя вперед, на дорогу. Что у вас за полоска на капоте? Участник ралли… Это спортивные соревнования на автомоби­ лях. Представляю себе… Смотрю, останавливается. Выходи, красавица, обедать будем. В дремучем лесу стоит маленькая закусочная всего четыре сто­ лика. Брынза, миноги, зелень и вино;

потом взбитые сливки и кофе. Всего понемногу и очень вкусно. Почему он перешел на "ты"? Садись со мной… ласково говорит он. Я, как под гипнозом, повинуюсь и сажусь. Теперь уже вижу подробнее синюю парусиновую рубашку только что из-под утюга. Вижу кулак, регулирующий скорость, и слышу запах не то хо­ рошего мыла, не то еще чего-то… Хоть и рядом едем, но я уже завоевала право быть спокойной и независимой. Подумаешь кра­ савец! Что ж теперь, не жить на свете, что ли?.. Ничего прорвемся. Опять тормозит возле какого-то теремка. Там я увидела бусы, кофейные чашечки, косынки с эстонской эмблемой. Он купил косынку, и мы пошли к машине. Надень,попросил, включая газ. Я накинула косынку на голову, концы подвязала под подбород­ ком. Так идет мне. Взглянул оценивающе, провел пальцем по щеке, убирая прядь волос, и нажал на скорость. Это по протоколу? Не обратил внимания, а на спидометр показал взглядом. Семьдесят видишь? Вижу… Вот и пионерский лагерь. Сегодня праздничный костер. Марш­ рут моих выступлений начинался с хуторов, районов и заканчи­ валс Таллинном. Визг детей, букеты полевых цветов, приветствия на русском и эстонском языках. Меня облепили дети, цитируют фразы из фильмов. А моего "водителя" схватили в объятия хоро­ шенькие пионервожатые. Хлопали его по плечам, тараторили. Он возвышался над этой группкой довольный, но со всеми одина­ ково любезный, значит, ничей.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / В лесу раковина для выступлений артистов, лекторов и кого надо. Все подтянулись к сцене. Смотрю в белых халатах нянечки, поварихи, официантки. В это мгновение мы с ним увидели друг друга. Мне показалось невидимая нить между нами натянулась… А может быть, я ошиблась. Мне от мамы досталс талант рассказчицы кого хочешь увлеку выступлением, любую аудиторию. Распалилась, вдохновилась. Аплодисментов, смеха от всей души и понимани долго ждать не пришлось. "Синяя рубашка" расположилась "на галерке": сел на землю, сложил ноги по-турецки и слушал меня с любопыт­ ством, изумлением и настороженностью, смотрел, как смотрят на циркачку, идущую по проволоке. Потом посыпались вопросы. И тут я не ударила лицом в грязь. Девушки-пионервожатые кину­ лись обнимать меня, когда я спрыгнула со сцены на траву. Загал­ дели довольные. Зацепила-таки… И сама никак не отдышусь, и они заряжены моим нервом… Дальше по плану был костер, но еще не село солн­ це, и мы направились ужинать. "Синяя рубашка" села на другом конце стола, но я ее видела боковым зрением. Взяла гитару и вдохновенно спела "Сронила колечко". Попросили еще, но я чувство меры имела всегда пере­ дала гитару другим. Ионас! Ионас!зааплодировали девушки. Он руками изобразил крест, это значит отбой, петь не будет. Просьбы усилились. Но он поднялся и ушел. Как только его могуча фигура скрылась из виду, заговорили по-русски: Нонна, что это такое?! Оставайтесь ночевать. Всегда лекторы ночуют у нас… Мне все равно, девочки, решайте. Тебе на шефский, это в совхозе, недалеко от его родителей… Но ехать три часа. Утром бы и поехали… Ну, что ж, раз Ионас решил, поедем сегодня,без сожаления от­ ветила я. Мы сели в машину и поехали. Значит, вас Ионасом зовут? Он улыбнулся в ответ. У меня есть друг, оператор Ионас Грицус, он снимал на "Ленфильме" "Чужую родню" с моим участием. Литовец. Мой папа тоже литовец, а мама эстонка. Я видел этот фильм в Доме кино в Ленинграде. Он потом снял "Гамлета" и получил Ленинскую премию,доба­ вила я. Да, я знаю. Я с ним знаком. И с тобой тоже… Мордюкова Н..: Записки актрисы / Как? Ты же была на премьере тогда… Мне та девушка понравилась, которую ты играла. А когда вы все потом вышли на сцену, я влюбился в тебя… Все актрисы помнят о своих глазках и бедрах, сначала преподносят эти достоинства, а потом уж играют. А ты не заботилась о своей внешности и не подозревала, как была хороша! В лесочке останавливает машину, жестом приглашает выйти. Погуляй немного, яблок нарви. А можно? Конечно, можно. Я кое-что приготовлю для дальней дороги. Я пошла к яблоням. Давненько это было, наверное, три или четыре года прошло, как были мы с фильмом в Ленинграде. А он помнит… Быстро опрокинулись сумерки. Темнота закрыла лес и дорогу. Яблок нарвала, а идти к машине не решилась. Не зовет значит, подожду. Блаженство… Хорошо пахнет, и попутчик прекрасен. Слышу сигнал, поднимаюсь с пенечка и не спеша иду. Господи! Я обмерла. Спинка сиденья опущена назад, получи­ лась кровать… Клетчатый комплект постельного белья, красный плед с длинным ворсом. Прошу! Я еще не хочу спать. Я еще бы посидела. Мало ли что "ты бы…". Располагайся! Сейчас поедем, дорогая… Ой, Боже!.. Какой грозный! Ноги у меня все в пыли. Сударыня, я полью тебе из термоса. Большой-пребольшой термос поставил на траву, дал кусок мы­ ла. Пойдем к пенечку. Льет из термоса на мои ноги. Вода теплая. Стараюсь, мою, уго­ ждаю… Ионас бросил на пенек сиреневое махровое полотенце, я тщательно вытерла ноги и полотенце положила на пенек. Улеглась и ощутила, что под простыней нежный пухлый мат­ рац. Какое горькое наслаждение испытала я, когда красавец накло­ нился, чтобы подоткнуть плед мне под ноги. Так же деловито отошел, помыл яблоки и поставил их возле меня в соломенной шляпе. Поехали, красавица? "Самое мертвое слово красавица",подумала я. Поехали. Я еще не хочу спать. Не спи. Поговорим.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Я не знала, как лучше лечь: на спине не люблю, отвернуться от него вроде бы невежливо… Легла на левый бок и, чуть усилив голос, спросила: Ты работаешь в обществе "Знание"? Нет. Я окончил Институт культуры в Москве и преподаю живо­ пись в художественном училище. Значит, ты художник. Я тебя познакомлю с настоящим художником. Он выставляет­ ся. Мой близкий друг. Художник? Только чтоб не зарисовал… Впервые он захохотал в голос. Если не захочешь, никто тебя рисовать не будет,давясь от сме­ ха, ответил он.Чудачка! Ему позировать это большая честь. Ой, ой, ой! Не надо! Я это прошла… Со мной уже было такое. Женька Расторгуев сейчас известный художник. Привязался, проходу не давал дл защиты диплома просил меня позировать. И жена его Тамара просила. Я согласилась. Вид у него был оригинальный: рваный деревенский полушубок, подвязанный веревкой, и вален­ ки в заплатках. Живописно, в общем. Из деревни приехал, окон­ чил Суриковское. И все в полушубке и валенках. Тамара тоже ху­ дожник, мультипликатор. Она-то и уговорила. Какая это мука для непоседливого человека! Многое из его баек об их профессии узнала. И про лессировку и грунт, и биографии всяких художни­ ков. А кстати, и про вашего одного упоминал. Про кого? Когда он о жанрах стал говорить. Графика, например. Красаус­ кас знаешь? Еще бы! Говорил: прибалты это сказка. Обнаженные мускулистые тор­ сы крупных мужчин. Топоры в руках. Ветры, навек построенные хутора… Могучие и прочные люди, и устои их непоколебимые. Молодец твой Женька Расторгуев! Несколько месяцев преследовал. Я все же не выдержала. Хва­ тит, думаю. Убежала. У меня этот портрет дома висит. Хорошо получился? По-моему, темновато… А Женька потом объездил много стран ив Италии получил приз за картину. Может, потому, что на мед­ ной табличке было выгравировано: "Лауреат Сталинской прэми­ и". Вместо буквы "е" выгравировали "э". Кто ни посмотрит, спра­ шивает: а почему "прэмии"?

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Лаурэат Сталинской прэмии,без интонации сказал Ионас. Там еще ошибка есть. Руки не мои, а Тамаркины, и ногти, и пальцы… Вообще жены художников иногда суетятся возле меня. Жена Пименова недавно подстерегла… Зачем? Чтоб я согласилась позировать ее мужу. Отказалась? Конечно. Я ж говорю: Женька навсегда отбил охоту. Сколько можно терпеть! Ему-то хорошо сиди себе! Рисуй! Ионас склонил голову к рулю, посигналил в пустоту и рассме­ ялся от души. Я замолкла: может, хватит тарахтеть? Долгонько ехали молча. Уж и не смотрю на спидометр машина, кажется, летит, не касаясь земли. Ионас время от времени пода­ ется вперед, руки где-то внизу, будто руль без управления. Любоваться можно и природой, и человеком. Я радовалась, что еще целых пять дней быть с Иоанасом "взаперти". Наконец приехали. Залаяли собаки, подбежали к машине. Ионас вышел, овчарки ластились к нему. Из калитки показались девочка, мужчина, похожий на Ионаса, очевидно, брат, и молодая женщина наверное, жена брата. Поздоровались, познакомились. Подошли к огромным воротам кажется, до неба. Братья отвели могучие двери по сторонам, и открылся хутор, освещенный лу­ ной. Он был похож на декорацию из сказки. Мужчины перебросились парой фраз между собой на эстон­ ском языке. Легко вкатили руками машину. "Ветер… Ветер, топоры, силь­ ные спины мужчин, рубивших добротные хутора…" Так говорил Женька Расторгуев. Ну, что, ветерок не сшибает с ног? Нет. Хорошо. Ветер теплый и добрый. Красаускас, одним сло­ вом… Красаускас и Женька Расторгуев,положив ладонь мне на плечо, мягко сказал Ионас. Познакомились с пожилой хозяйкой дома. Она старалась гово­ рить только по-русски. Тут я впервые услышала слово "сауна". Не только услышала, но и сразу очутилась в ней. Я раньше знала, что это баня. Но баня необычная. Молодая женщина по имени Ада и девочка приветливо объяс­ нили, как действовать, и я села сперва на нижнюю полку. Обдало жарком с запахом укропа и сосны. Само собой как-то замолкли. Первое ощущение объятие доброй теплоты. Шевелиться не хо­ чется. Хорошо! Папа, вы здесь? спросила девочка.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Здесь,послышалось рядом, так близко, что, казалось, дыхание доходило. Оказывается, мы парились все вместе, перегороженные чугун­ ной решеткой в мелкую клеточку. …Что за чудо сауна! Правду говорят будто заново на свет наро­ дился. Я стала легкой, как пушок, и радостной, как в детстве возле мамы. Ада, пошелестев целлофаном, принесла из предбанника махровые халаты и, когда мы вытерлись хорошенько, приказала запахнуть халат и накрутить на голову полотенце;

поставила возле моих ног полусапожки на плоской подошве. Вошли в дом. Гостиная с камином. Дрова горят. Вокруг кресла поставлены. Садись,пригласила Ада. Огонь, поленья трещат… Утонула в пахучем халате и соглаша­ юсь со всем, что происходит. Братья подкатывают к огню стол, похожий на журнальный. Но большой. Как они оба красивы! Уставили стол разными яствами, и, как завершающий аккорд, мать внесла две бутылки вина;

протерла их и поставила в центре стола. Ионас усадил ее в кресло и что-то буркнул по-эстонски. Выпили вина. А хлеб какой! Темный, круглый, кисло-сладкий… Голова моя стала клониться вбок захотелось спать. Теперь по протоколу, как ты говоришь, надо спать,улыбнулся Ионас. Старший брат подводит меня к высокому шалашу. Шалаш не простой, из тюля. Не верится,пролепетала я. Это все ребята придумывают руки у них золотые,пояснила Ада. И я с вами, попросилась девочка. Конечно, конечно! сказал Ионас и принес раскладушку. Вошли в шалаш, уселись на кровати и на тебе! Шалаш поехал тихим ходом и остановился в центре пруда. Ничего себе! Да еще по рельсам идет!.. Не бойтесь,успокоила девочка.Никакой комар не укусит… Вскоре я, накрывшись пуховым одеялом, утонула в мягкой по­ стели. Платок надень,подала мне Ада теплую шаль. "Неужели это я?" подумалось. Сон улетучился, вспомнила свою житуху в Москве, и стало так жаль себя. Эх, казанская сирота! Что ж я так мотыляюсь, никому не нужная? Хоть и знала, что нет виновных, но душу жгла обида на мужа. Всех нянчить, за всех душой болеть, а стакан чаю еще никто не поднес. Никто и нико­ гда… Утром проснулась счастливая. Вкусно позавтракали. Хозяева ко мне со всей душою я это чувствую сразу. Когда поедем?

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Скоро. Тут недалеко. Будешь "шефака давить"! засмеялся Ионас. Вижу, и девочка, и мать собираются ехать с нами. Выяснилось, что он нас завезет на кладбище, а сам поедет в совхоз, чтоб прове­ рить, все ли готово к моей встрече. Подышишь воздухом. Тут хорошо. Я приеду часа через полтора. Вскоре мы оказались у кладбища. Плиты лежат на земле. Не­ большие, почти одинаковые по размеру. Тут все равны. Разве что семейственность соблюдается. Ну вот и карашо, вот мы к вам и пришли… Вот мой папа лежит, вот брат, здесь сестра… А вот мое место… Ну и карашо, все карашо. Давайте молочка прохладного попьем,сказала мать. Она опустилась на землю. Разлила молоко и приготовила хлеб. Все карашо. Садитесь на траву, земл теплая. Попили молока, посидели, потом она встала и начала убирать могилы. Протерла надгробия влажной тряпкой. Высветлились все фамилии. Вот и карашо… все карашо… Вот тут мое место…Вытерла пот­ ное лицо и предложила: Ноня, наливай молока и себе, и нам. Попьем еще. Послышалс шум машины. Полчаса всего прошло… Ионас идет к нам. Я вернулс с полпути. Собирайтесь, поедем вместе. Душа моя почувствовала: приревновал меня к природе, к чемуто происходящему без него. Это предчувствие любви и есть сча­ стье… Уселись в машину. Тронулись. Ионас! чуть не крикнула я.Кони! Да. Здесь совхоз коневодческий. Уже подъезжаем. Наши две лошади пасутся тоже здесь. Летом. А седла? Седла есть? Все есть,улыбнулся Ионас. Хочешь покататься? Еще как! Не упадешь? Прошу не оскорблять! Во-первых, на лошадях не катаются, а ездят, во-вторых, у меня диплом об окончании школы верховой езды при ЦСКА. Давным-давно прошли кинопробы к фильму "Комиссар". Я по­ лучила тогда диплом по верховой езде. Вот не знал. Сейчас разберемся. Сердце забилось. У меня манера немедленно добиваться жела­ емого. Вижу: Ионаса облепили люди. Ни слова по-русски, но ясно, что планируется что-то. Потом Ионас подходит к какой-то женщине, та удаляется, и через некоторое время всякие ремешки и железки Мордюкова Н..: Записки актрисы / кучей падают к ногам Ионаса. Это все нужно, чтобы запрячь верховую лошадь. Ионас посмотрел на меня, и я подошла. Подве­ ли коня. "Смирный",сообщил Ионас. Я взяла седло и накинула на круп коня. Мы вместе с дяденькой затянули все подпруги, чере­ сседельник. Я защелкнула уздечку и направилась в сарай. Там меня поджидала молода женщина с синими брюками. Сапоги великоваты. Это надо обязательно учесть скорректировать ступ­ ни ног в стременах. Поводок, правда, один. А я училась с двумя: второй для мизинцев. Это не беда. Справлюсь. Хорошо, что коман­ ды для оседланных лошадей повсюду одинаковые. Подошла к своему незнакомцу со стороны морды, ласково приговаривая, да­ ла хлеба, сахару. Он нежно снял еду губами с моей ладони. Подстрахуй, Ионас! Подведем его вон к тому заборчику. Круп высокий. Послушный конь! Дала ему команду на школьный шаг, и мы прошли круг на глазах у всех. Тут я приказала в галоп, и он взял. Галоп самая хорошая позиция и для лошади, и для седока. Мы будто сливаемся и легко летим. Тут я, распалившись, решила покинуть подворье и умчаться за ограду. Простор, ветерок… Га­ лоп это что надо! Вообще лошади, как люди: загораются, жаждут пошалить, прибавить скорость. Молодец я не осрамилась… Подскочили к озерцу, ослабила повод и тихо посвистела, при­ глашая коня попить. Мне бы за этот свист тренер дал жару коман­ ды разрешены только руками, ногами. Конь замотал головой, не захотел пить. Вижу: за ушами пена выступила. Поехали обратно рысцой. Тут я вспомнила: разве можно предлагать лошадям пить в разгоряченном виде? Сначала лошадь должна успокоиться, от­ дышаться. Я виновато потрепала коня за холку, как бы извиняясь. Прибыли к ожидающим нас обычным беговым шагом. Ионас взял коня под уздцы и повел к заборчику. А хозяйка синих брюк повела меня в душ. Стою под струей и хвалю себя: "Молодец! Ай да я! Справилась, не забыла…" Причесалась, заколола сзади "кон­ ский хвост", подчипурилась немного и с горячими щеками вы­ шла из сарая. Необъятный круглый стол накрыт. Он ниже обычного, к нему подставлены небольшие кресла. Запах цветов, еды… В центре сидит кудрявый симпатичный мужчина. Видно, местный началь­ ник. Меня сажают рядом с ним. Первое отделение вы с честью выполнили,говорит он.Перехо­ дим ко второму. С вами легко,отзываюсь я.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Беседа прошла как никогда. Все у меня вышло пылко, художе­ ственно. Рассмешила всех и развлекла. Остались довольны. Вот мы в Латвии снимали фильм "Председатель", воспользова­ лись пустующим павильоном,сказала я.И вообще по всей При­ балтике наши кинематографисты бывают. Любуются вашей жиз­ нью, культурой. В любое время у вас можно найти место, где перекусить. Везде чисто, вкусно, уютно. Когда из Москвы пришел указ об уничтожении личного хозяй­ ства, наши республики наполовину не послушались. Понятно? спросил мой сосед. Понятно. Бурные аплодисменты, смех… Включили радиолу. Пустились плясать национальный танец, ритмичный, незамысловатый. Ионас ушел куда-то, стало как бы пусто, а вернулся, я не глядя почувствовала его присутствие. Распрощались дружески, договорились встретиться в Таллин­ не, в погребке. Сердце сжалось не хотелось думать о конце путе­ шествия… Смешливый парень открыл заднюю дверцу машины. Я села. Он спереди. Парень одет просто, но со вкусом. Усики у него, узкие черные брови. Похож на культуриста. Статный, хотя и роста невеликого. Наверное, занимается спортом. Наконец Ионас садится за руль, и мы едем по гладкой дороге. Перед нами уходящее темечко солнца. Оно, будто спокойно за жизнь обитателей, прощается до завтра… Отто, только не зарисовывай! погрозил над головой указатель­ ным пальцем Ионас. Ни в коем случае! засмеялся наш спутник. Это, наверное, тот художник, о котором почтительно рассказы­ вал Ионас. Он был очень кстати: наши "добрососедские" отноше­ ния были уже на пределе. Наедине стали помалкивать говорить не хотелось. Значит, вас зовут Отто? Та… Не жил ли ты на Дону или на Кубани? Не только жил, но и родилс там. Папа мой, проклятый окку­ пант, полюбил казачку. Немец, а поди ж ты… Сейчас, как прие­ дем, покажу фотографию как две капли воды на теб похожа… Упрямая попалась казачка. Сильно любили друг друга, а мама не посмотрела ни на что: родился мальчик Отто. Отто Карлович. Сам Карл погиб в Мордюкова Н..: Записки актрисы / Берлине. Мама ни на кого и не взглянула. Одна живет. Сохра­ нилось единственное письмо от отца, написанное под диктовку на русском языке. У матери оно. Хороший сын получился… Ионас остановил машину и по-эстонски обратилс к Отто. Пере­ вода не требовалось. Отто сел за руль, и Ионас на заднее сиденье ко мне. Как отъехали, подложил мне руку под голову и наклонил к себе на плечо. Они стали громко говорить по-эстонски, спросив у мен разре­ шения. А мне бы только не шелохнуться, чтоб, не дай Бог, показать, как нравится лежать на плече Ионаса. Так и доехали до какого-то продолговатого одноэтажного дома с темными окнами. Я подняла голову: где мы? Ионас ответил спокойно: Я согласился переночевать у него за то, что посмотрим его домашнюю картинную галерею. Видала? хохотнул Отто. Накорми его, спать уложи да еще кар­ тины покажи! Свет засветился во всех окнах одновременно. Меня усадили в кресло, укрыли пледом и включили телевизор. Мужчины удалились на кухню. Звякала посуда, накрывали на стол. Что-то зашкворчало, поплыл запах еды. "Только что ели… Пусть им виднее…" Прежде чем сесть за стол, прошли по галерее. Что-то я смотрела вежливо, что-то с интересом. Остановилась перед небольшой картиной. Ведь это Ионас! Такой здоровенный, а картинка такая маленькая! захохотал Отто. Сели за стол. Ой, и вкуснота! Я пила грузинское вино. Разговор зашел о "наивном искусстве". Я все вспоминаю одну бабку,говорю, выставляется она по всем странам. Вот картина: в ночи лицо женщины между кустами, освещенное одним источником света сбоку. Но какое лицо и как выписано! Сын у бабки моряк. Так она сделала тарелку, а по ней плывет на плотике морячок, управляя веслом… Ну и что? А вот что тарелочку она сделала овальной, наподобие лодки… А один умелец все коней вырезает. В воскресенье надевает лако­ вые туфли, пиджак и несет их на базар. "Сколько стоит?" спраши­ вают. "Нисколько, отвечает.Это я к тому, чтоб люди не забывали, какие они, кони…" Я видела этих коней и создателя их в докумен­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / тальном фильме Вячеслава Орехова. Да что говорить! Мне кажет­ ся, обучение в творческих вузах надо начинать с так называемого "наивного искусства". Орехов где только не лазит: и по бурьянам, и по крышам, и по деревням… Ищет, снимает. Драгоценно все, что он фиксирует на пленке. Не называйте это искусство наивным. Отто стал совсем другим сосредоточенным, вдумчивым. Вы правы, Нонна. Я собираю такие картины и не замечаю, где наивные, а где мастеровые. Я и не заметила, как он, держа в руке всякие карандаши, шур­ шал ими по толстой белой бумаге. Запели с Отто в два голоса казацкую песню. Ионас слушал очень внимательно, не шевелясь, глядя на нас исподлобья. Я ста­ ла рассказывать что-то, чудить. Аж жарко стало такая раста­ лантливая я была в этот вечер, а вернее в ночь. Утро. Ионас подчеркнуто берет мен под руку и ведет к двери ванной. Прими душик, Викторовна, а мы пока соберемся. Боже мой! Зеленая керамическая ванна, сиреневый кафель, по стенам распростерлось какое-то синтетическое растение. А душ брызнул из букета искусственных ромашек. Немного подкраси­ лась, надела что посимпатичнее и спустилась вниз. Горячий кофе с крекером. Позавтракав, уселись в машину. Ко­ гда тронулись, Ионас поставил на мои колени картину, понра­ вившуюся мне. …Вот и Дом культуры. Входим в кабинет директора, а Отто поехал домой, взять жену на мою встречу. Смотрю, суетится де­ вушка, похожая на мальчика. Поздоровавшись, она повесила мое платье, туфли поставила, постелила цветную салфетку на стол и водрузила овальное зеркало. Узенькая, как рыбка из аквариума, небольшого роста, с "зековской" прической. Ноготками кто-то поскреб по двери. Она высунулась. Это Ионас позвал ее. Они больше не вернулись. "Какой понятливый! Знает, что птичка может быстро надоесть…" подумала я. Услышала его голос, объявляющий мое выступление. Пошел фрагмент из фильма "Молодая гвардия". Стою за кулисами в тем­ ноте и вижу, как Иоанс открыл дверь кабинета и ищет меня возле экрана. "А, вот ты где… Всего хорошего!" выдохнул он и чмокнул меня в ухо. Чего там говорить душа полетела к Богу в рай. Я сразу взяла зал в руки. После третьего фрагмента возликова­ ла. Аплодисменты зала не давали договорить фразу.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Встреча прошла на ура. Букеты не объять, не донести. Ионас забирает их у меня, я иду раскланиваться, вижу бегущих за кули­ сы, чтоб взять у меня автограф. Призадержалась, дала автографы и с облегчением направилась к директорскому кабинету. Запахло едой, зеленью, розами. Директор русский, с боевыми колодочками на пиджаке. Появилась немолодая женщина. Супруга моя. Садись, Катюша, вот сюда. Ионас вскочил и вскоре привел Отто с женой. Знакомьтесь, это Вера, сказал Отто.Моя мама нашла ее на гря­ дочке… Правда, правда,подтвердила его молоденькая жена.Тетя Ната­ ша приметила меня, когда я в десятый класс пошла. И в поле на работе она гостинцы мне разные давала… Это мама моя,загремел Отто.Слушаем, рассказывай дальше! Она продолжала: "Вот приедет мой сын в отпуск, сразу возьмем тебя замуж!" Ну, и пошло. Отто и раньше приезжал, но я с ним не знакомилась. А тут он приехал на попутке ночью. Тетя Наташа взяла его за руку и к нам. Разбудила всех, велела, чтоб на стол готовили. Сели мы с Отто рядом, познакомились, понравились друг другу и наутро в сельсовет, регистрироваться… Вот третий год пошел… Да, казачки такие! Вдруг вбегает небезызвестная девушка-мальчик и садитс к Ионасу на колени. Пленка в машине, банку для цветов водой наполнила, все о'кей! отчиталась она. Ионас был невозмутим, как будто к нему на колени уселся кот. Другие не обратили внимания, а чуть сознание не потеряла. У них тут своя жизнь. Они помоложе меня, и национальность дру­ гая. Она хорошенькая… Как могла, взяла себя в руки, но чаю выпить не смогла перехва­ тило горло. Вспомнила давнее-давнее мамино рассуждение: круп­ ные мужики всегда тянутся к маленьким женщинам;

вспомнила Сакуна главного редактора нашей газеты "Горячий ключ" и его жену. Высокий он был, красивый, а жена маленькая блондинка. Мама любила все красивое, восхитилась им и выразила свое вос­ хищение статейкой о колхозных достижениях. Послала меня к ним домой, чтоб я отдала заметку Сакуну лично в руки. Я разину­ ла рот. "Откуда он взялся, такой большой и красивый?" удивилась, хоть мне было всего девять лет. На что я претендую? У мен семья, а эта маленькая женщина подходит ему как раз по закону природы… Ионас встал и вышел. А на пороге появляется мальчик с букетом цветов, за ним его Мордюкова Н..: Записки актрисы / мама. Я обрадовалась: Маргарита! У нас с нею была "закулисна друж­ ба". Мы часто ездили вместе выступать. Вот тебе тво Мордюкова! воскликнула она. Все засмеялись. Представляете, такой националист,это Маргарита о своем сы­ не,смотрит только американские фильмы и эстонские, но если Мордюкова бросает все! Я взяла букет, поцеловала мальчика. Здравствуй, Скайдрида, поприветствовала моя подружка "помощницу" Иоанаса,как живешь?.. Слушай, поедем ко мне,­ обратилась она ко мне.Поболтаем, коньячку выпьем. Ты как с неба свалилась. Благодарю Бога! обрадовалась я. Входит Ионас с разными бумагами. О, мадам! Сколько лет, сколько зим! Ионас, дорогой, завези нас с Нонной на ночевку к моей маме! Он поднял бровь: дескать, вмешиваетесь в программу, но сдер­ жался. Расстегнул пуговицу пиджака и не дрогнув застыл: вне­ запно Скайдрида прыгнула на его спину, обняла за шею. Он ска­ зал сухо: "Осторожнее пиджак помнешь". И вышел, неся на спине свое сокровище. У нее латышское имя? спросила я у Маргариты. А, впрочем, какая разница? Тут, Нонночка, как и у вас, неразбериха: и женятся, и работают, и дружат скопом латыши, русские, эстонцы. Вернулась Скайдрида. Покосившись на выпивку, предложила: Давайте выпьем. За тебя, Нонна, ты женщина у-ух! Ты такая… Одним словом, русская женщина. "Кон на скаку остановит, в горящую избу войдет"? Некрасова знаешь? спрашиваю. Не знаю, но сказано точно. Давайте выпьем за русскую женщи­ ну! Но меня уже понесло. Знаешь русских?.. И то, что русские оккупанты, тоже хорошо знаешь? А это прежде всего! полоснула она наотмашь. Боковым зрением я увидела входящего Ионаса. Запомни: пацаны наши не хотели умирать на чужбине. К маме им хотелось, домой хотелось, на родину рвались… Но пул сразила русского парня здесь, не объяснив, почему здесь и за что! Ты не хотела бы умереть в России, а он не хотел в Эстонии… Я латышка, растерянно пролепетала она.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Не важно! Принесла ли ты хоть раз цветок на могилу русского парня? Забудете, затопчете, предадите забвению могилы тех, кто вас от фашистов спас,Бог вас накажет… Я опустила лицо, чтоб не видели слез… Попрощались с Отто и его женой Верой. Договорились встре­ титься в Таллинне. Мальчик сел рядом с Ионасом, а мы с Маргаритой сзади. Вот и остановка небольшой дом с крыльцом. Мы с подружкой и ее сыном вышли. Ионас нажал на газ. Мама Маргариты приняла меня очень хорошо. Она гостям рада и любит русское кино. Проходи, будь как дома. Мне отвели отдельную комнату, я наконец легла, и тут же нахлынули мысли об Ионасе. Ни к чему это… Распустилась. Увлеклась… Поставила себе на грудь командировочный при­ емничек "Селга", тихо плачу, прощаюсь. Больно. Очень больно… "Ноктюрн", объявляет голос. Красиво играет квартет. Сердце забилось, да так сильно, что я села. Пошарила глазами по неосве­ щенной комнате, по колышущимся веткам за окном и пошла к окну… Ты здесь!.. Под окном "наша" машина. Вгляделась, увидела: дверцы распахнуты, кое-где белеют кусочки простыни, свесился плед… Спишь, рыцарь мой? А я лью теплые слезы… Как я люблю тебя!.. И тебя, твою силу и красоту, и Прибалтику… Тихо, сладко, хорошо пусть хоть на миг. Легла в постель, но уснула лишь под утро. Как только услыша­ ла стук в дверь, сразу догадалась, что это он, Ионас. Викторовна! Кофе на столе… Сейчас, сейчас! Я схватила косметичку, одежду и, пряча лицо, рванула в ванную… Облилась хорошенько, навела легкий мара­ фет и вышла. Маргарита подмигнула мне и фальшиво удивилась: Представляешь? Ночевал под окнами! Знаю! ответила и слегка прикоснулась губами к его щеке, как будто впереди были не сутки, а вечность. Мы с Ионасом словно переболели каким-то недугом, тяжело молчали, не разговаривали. Поблагодарили за угощение, попро­ щались, Ионас пошел к машине. Ах, дорога, ах, лето, ах, несчастье! Мы как бы уговорились, не уговариваясь. Все ясно. Большую часть пути ехали молча, иногда говорили о незначи­ тельном. Маргарита рассказала мне о трагедии в личной жизни Ионаса. Полюбил молоденькую еврейку, родился сын. Жили счастливо. Захотелось ей в Америку он ни в какую! Хуторские не уезжают. Страдал. Потом пришел в себя… Вот и Таллинн… Мордюкова Н..: Записки актрисы / Председатель общества "Знание" и Скайдрида в синих джинсах и желтой водолазке поджидают нас у гостиницы "Таллинн". Сво­ бодных мест в ней никогда нет и не будет. Тут же отправились во Дворец культуры. Все пошло по накату: в актерской комнате чай, кофе, сладости, цветы. Я стала листать увесистый альбом с фотографиями гостей города, знаменитых артистов, и автографами на память. Кого там только не было!.. Сколько знакомых, родных лиц из разных рес­ публик… Вышла на сцену. Зал битком. Актеры любят выступать на этой сцене всегда аншлаг. Я вдохновилась… Овация. Повалили желаю­ щие получить автограф. Ионас сдерживал напор. Похвалы, цве­ ты, рассуждения о кино… Как обычно. Потом Ионас и Скайдрида повезли меня в гостиницу. Ионас внес в номер все мои вещи, вплоть до коробки с пленкой. Прежде она у него была постоянно в багажнике. Сердце забилось так сильно, что я услышала его. Я вернусь через семь минут,сказал он и поспешил догнать свою подружку. Значит, он придет ко мне?.. На ночь… Как это?.. Останется у меня… Ополоснулась под душем так, чтоб не капнуть на лицо,­ пусть буду в легком гриме. Надела крепдешиновое платье в цве­ точек и лаковые туфли. Не успела закончить сборы, как в белой, как снег, рубашке и с влажными волосами встал в дверях "мой" красавец. Мы едем на корабль,сообщил он. И машина, смотрю, блестит, как мои туфли. Приезжаем на берег. У причала стоит небольшой корабль с ярко освещенными иллюминаторами. Гремит музыка. Ионас бе­ рет меня под руку, и мы входим в уютный зал. За столиками молодежь. Некоторые сидят на коленях друг у друга. Курят, сме­ ются… Ионас усадил меня за двухместный столик, а сам направился к буфету. Заставил стол и сел. Разлил по фужерам грузинское вино и, не глядя на меня, сказал: У тебя увлажнились глаза, и ты стала еще красивее. Я едва сдержала слезы. Когда я жила на Кубани,сказала я,на танцы к нам приходили морячки. Меня никогда не приглашали: в ходу были пухленькие с кудряшками девочки. А вот когда мы вечерами крали яблоки в чужих садах или рассказывали что-нибудь, шутили, тут уж я занимала первое место мальчики все были мои. Там был и я. Просто ты меня не заметила… Мы чокнулись, выпили прекрасного вина "Хванчкара".

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Вдруг сзади к Ионасу подошла Скайдрида и прикрыла ему ла­ донями глаза. Вот вы, оказывается, где! торжествующе сказала она. Ионас встал, усадил ее на свой стул и пошел за другим. Принес стул для себя, присел. Они заговорили вполголоса по-эстонски. Потом поднялись и быстро пошли к выходу. Внезапно Ионас вернулся и приказал мне: Не шевелись! Я отвезу ее, она живет в глухом переулке. Не шевелись! Я мигом туда и обратно. Ей хорошо она такая маленькая, беззащитная. Таких всегда спешат полюбить, спасти, сберечь… А я как на броневике. В меня кидают букетами цветов, аплодируют, порою обожают… Пора! Пора бежать от этих красавцев, от этих прибалтов с невестами!.. Позвала официанта, расплатилась, схватила такси и была тако­ ва. В номере, не зажигая света, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. Я увидела Москву, дом и алюминиевый двухлитро­ вый бидон… "Ионас, Ионас, я никогда не забуду тебя, всегда буду любить тебя, мужчина мой…" Вдруг опомнилась, поняв, что боль­ ше видеть его нельзя,выяснения и упреки не пристали незабыва­ емой сказке. Зажгла свет. О ужас! Лицо красное, буграми. Верхн губа раздулась, ноздри тоже… Подставила лицо под холодную струю. Посмотрелась в зеркало никакого воздействия… Надо бежать отсюда. Не хватало еще ему застать меня в таком виде! Быстрее на улицу, смешаться с толпой! Распахнула дверь и увидела немигающие глаза Ионаса, застыв­ шего напротив, на краешке кресла… Мордюкова Н..: Записки актрисы / БАСМАЧ Абхазия. Сижу на балконе актерского Дома творчества "Пицун­ да" и волнуюсь. Откуда-то нахлынул дождь. Загрозил, засверкал молнией. Белые высокие волны угрожающе вздымались к потемневше­ му небу. Хорошая примета, тихо сказала соседка по балкону. Трахнула гроза, не веля рассуждать по поводу ее действий. Сердце колотится… А почему? По дурости. Придет ли машина, обещанная директрисой, чтоб побыстрей добраться до аэропорта? Вовремя ли будет взлет, да как дальше, что там в Москве?.. Дурной характер все не верится в благополучный исход… Любая услуга мне в тягость. Помню, когда еще в баню ходила, бывало, от всей души старательно терла мочалкой чью-нибудь спину, а как мне начинают тереть вся "скукожусь": стыжусь тра­ ты на меня сил чужого человека. "Спасибо, спасибо!" говорю и отбираю мочалку. "Давайте, еще бочок!" "Нет, нет… пойду попа­ рюсь…" Когда сын был маленький, няньку нанимали, так я кидалась выполнять за нее все дела. Как это человек на тебя работает?! "Потому у тебя и няньки не уживаются. С ними надо построже, с ними уметь надо",учила меня одна дама. А я не умела. К примеру, жила у нас, нянчила сына Нина. Первым делом дружить. Как же иначе? В выходной день она "чистила перышки" и шла на свидание с таксистом. Однажды жду ее с нетерпением: скажет ли она ему так, как мы сговорились? История банальная: забере­ менела Нина от своего ухажера. Мы с нею решили, что в 28 лет пора рожать. Будем растить ребенка вместе с моим сыном. Приходит Нина заплаканная, вешает беретик и плащ. "Подкупил" он ее весною вполне мужским и красивым поступ­ ком. Подрулил на незнакомой улице к большому кусту сирени и стал ломать ветку за веткой. Не надо, что ты делаешь?! испугалась Нина. В окне первого этажа, подперев рукой лицо, улыбалась старуш­ ка. Пускай ломает это его куст. Правда, правда, я его сажал, и я ухаживаю. Краткой была пора сирени. Осень пришла… Мордюкова Н..: Записки актрисы / Нина протирает мокрое от слез лицо платочком. Чистенькая она была, аккуратная. Я суечусь как ненормальная, тарахчу участливо: "Ну а ты ему, а он тебе?" На мои сто слов она одно. А я уж и сыну готова была сообщить радостную весть о появлении ребеночка. Долго не могла уснуть от сознани дружбы с Ниной и предстоящего объяснения со своим неразговорчивым мужем. Утром вхожу на кухню, чтобы сказать, что ей делать, пока я буду на репетиции. Нинок, вот двадцать пять рублей. Это все до зарплаты. Сходи разменяй, мне тоже деньги нужны. Она молча заминает луночки на беретике, соседка косится на нас, помешивая что-то в кастрюле. Нин, чего молчишь? Поняла, о чем прошу? Разменяю так разменяю, а не разменяю так не разменяю. Соседка пошла в свою комнату, вернулась с кошельком. Я разменяю,сказала она. Спасибо. Вот, Нина, тебе двадцать, а мне пять. Она молча взяла деньги, и дверь за нею захлопнулась. Чего ты с нею нянчишься? буркнула соседка. Магазин только что открылся. Может и не разменять, виновато ответила я. Душа человека неисповедима: "подруга" моя заявила об уходе, отработав положенные две недели. Нечего советовать, нечего быть умнее всех! Поделом мне. Мое внимание и ласка казались Нине унижением. К слову сказать, какие типажи являлись вереницей по объяв­ лению! Одна приходит поднятая бровь, лет сорок пять на вид. В шапкеушанке, морском бушлате. Садится на табуретку, шлепает ладо­ нью по клеенке на столе. Так. Я сектантка. Выходной понедельник. В воскресенье чет­ вертинка, премия за хорошую работу. Соглашаюсь: заступайте. Через неделю со слезами признаюсь, что она не подходит. Привычная к отказам, она торжественно собирает пожитки и перед дверью бросает: Не держи деньги на виду! Уходит. Следующая деревенская, ничего вроде. Но сын стал ночью вска­ кивать и кричать: "Не стреляй! Не стреляй!" Оказывается, у нее в кармане фартука был детский пистолет с пистонами. Если сын не хотел есть, она медленно наводила на него пистолет. Будешь есть? Буду, буду! Он склонял голову к тарелке и съедал все до конца.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Удивительно там, где строго, богато, домработницы живут веч­ но, лишаются личной жизни, полностью принадлежат хозяевам. Где бедно, где с ними, как с подругами, они не приживаются, хоть и оплата та же самая. Уж по найму, так по найму: ты хозяин, а я тебе угождаю за определенную плату. Свойскую да простенькую хозяйку домашние работницы не уважают. Стали приезжать с Кубани сестры. А их аж три! Приезжали по очереди: то одна, то другая. Тут уж мы управлялись и песенки пели, и готовились к поступлению в институт. Прошли годы. Сидим как-то в гостях у режиссера, обсуждаем будущую картину, мою роль. Вдруг входит моя постаревшая Нина с румяными пирожками на блюде и улыбается. Нина? Ниночка наша,поясняет жена режиссера.Уж лет пятнадцать у нас. …Опять трахнуло в небе, мазнула молния, вновь посыпался на деревья дождь. Это к счастливому пути,ворчит соседка. Словно бы я виновата все мое пребывание здесь было ясное небо, теплое море, и вдруг за пятнадцать минут белый свет опро­ кинулся. Наколдовала я будто. Глядь высветился белый цветок магно­ лии, крепко запахло морем, цветами, травой. Слышу внизу пунк­ тиром сигналит автомобиль. Асхан машу рукой. Асхан водитель машины дома отдыха. Ворота сами расходятся, машина въезжает, он хлопает дверцей и пальцем показывает на циферблат часов: дескать, точно, как в аптеке на весах. Скрылся в здании, через минуту стук в дверь. Спускаемся. Внизу отдыхающие вышли проститьс со мной. Об­ менялись любезностями, я захлопнула дверцу машины, мы по­ мчались. Повезло: накрыло дождем и тут же солнце. Это подарок Бога все горит и сияет искрами бывшего дождя. Ветер крутится по салону машины. Для того и родился человек, чтоб видеть эту красоту, слушать Асханчика, как он простодушно рассказывает о своей молодой жизни. Чувствую: что-то не договаривает. Можно, закурю? Ах, ах, нельзя! Он смеется, сует сигарету в рот. Закурил, постучал ладонью по сигналу курица с дороги вон. В тех краях уже витала угроза нарушения гармонии жизни. Человек так устроен, что не замечает плохого, не верит в него.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Опрокинутые киоски и сожженные доски объявлений привыч­ ны по этой дороге было и прошло, больше не будет. Все это вос­ принималось как элементы движения жизни: гроза, ссоры и ти­ шина навек. Видя, что я еще напряжена, Асхан успокаивает: Зря волновались. Я ведь не опоздал? Не опоздал. Заправился? Заправился. Дурные мы, советские люди, Асхан. Все плохого ждем. Справку какую-нибудь подаешь в окошко, чтоб печать поставили, и то сердце в пятках: ждешь швырнут обратно, что-то не так, еще раз приходи. Я, когда курортную карту оформляла, сижу, маюсь у кабинета врача. Рядом пожилой тощий человек. Губы сухие, ка­ дык на шее то вверх, то вниз пить хочет. А ему, видно, рентген желудка назначили сутки не ел. Неоднократно выходила сестра, он звал ее, но она и внимания не обращала. Наконец подошла к нему, взяла направление. Держа вверх тормашками, оглядела и звонко посоветовала прийти завтра. "Как "завтра"?" перепугался мужчина. "Вы что неграмотный?" "Ах ты, бикса чертова!" вскочила я. "Не хулиганьте, товарищ Мордюкова!" "А ну-ка, веди его на рентген! Человек сутки не ел, не пил!" Я взяла его под локоть, а он ни с места. Окаменел весь. Сестра скрылась за дверью рентгеновского кабинета. Вышел врач, почесал затылок. "Вы Сенчаков?" "Я".Мужчина встал. "Заходите". Асхан от души расхохотался. Ну, дали вы ей, Нонна Викторовна! Гадюка она! Да, я терплю, терплю, а потом как включусь… И родилась такой, и не меняюсь с годами. Не меняйтесь. Вас люди такой и любят. Ты молодой. Тебе море по колено. Слушай. Пригласило нас американское правительство с фильмом "Комиссар"… Асханчик вежливо слушает. Обслуга люкс! Сам помощник Рейгана принимал. Идем, значит, мы вечером на показ фильма. Вернее, едем, правда, до машины несколько метров, а на улице дождь. Дождь? Не везет вам. И там дождь? Не говори! Вижу, переводчик подошел к портье, дежурному по ключам, значит. "Зонтик просит",подумала я. Поговорили они, и переводчик вернулся ко мне. "Не дали?" "Что?" "Зонтик?" "Да вот он, на столике у выхода лежит!" засмеялся он. Смотрю зеленый, в тон моему платью, даже расцветку специально подобрали. Вот это да! А мы живем только и готовимс от ворот поворот получить. И вы тоже? Конечно.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Вы же казачка, правильно? Казаки это будь здоров! А по наци­ ональности кто? Русская. Асхан смеется. Разве на Кубани бывают русские? У вас там сбор блатных и шайка нищих. Русская! Посмотрите на себя в зеркало! Отдыхаю­ щие с севера розовые, белые, глаза голубые… А вы? Это правда, на Кубани и осетины, и чеченцы, и айсоры. Моя близкая подруга Райка Микропуло турчанка. Кавказ весь такой. Ты чеченец? И чеченец, и абхазец, а по матери айсор. Вон сколько таскаю! Какой ты хорошенький! Что я, девчонка, что ли? Я джигит! "Хорошенькая" у меня де­ вушка. Знаете, как ее зовут? Ма-жи-на улавливаете? Мажина? Догадайтесь, какой национальности? Грузинка. Чистокровная! Он засиял. Красть придется. Почему? Отец ее ни в какую! Мать ничего, а он… Подсовываю ему нарды счастья до неба! А я не люблю нарды. Нудно. Играю из подхали­ мажа. И Мажина рада? Ну, что вы! Она станет над нами, брови сдвинет и наблюдает, как учительница в школе. Любишь, значит? А как же? Жениться собрался. Беда, по-грузински разговари­ вать никак не научусь. Опять же отец ее требует, а мать помалки­ вает. Ну, Мажина как заведет: грузины самая главна нация. А ты соглашайся. Они и вправду красивые, гордые, с древней культурой. Я соглашаюсь, но ей мало. Расплачется и твердит: грузины из всех людей люди. Дядю ее айсор зарезал в драке. Националистка страшная. А в меня втрескалась. Требует кради меня скорей, кра­ ди! Смеемся. Я говорю: подожди, слушай, куда красть? Мой флигель опять курортникам сдали. Как я ненавижу курортников, клянусь ма­ мой! Сколько помню себя, кто под столом спит, кто на крыльце. Это все от бедности: и вы бедны, и те курортники бедны, если могут оплатить только лежанку.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Он зевнул и похлопал себя ладонью по губам. Я сегодня ни минуточки не спал… Не бойтесь, я молодой, выно­ сливый. Ох, что я перенес этой ночью! Ну, ну? Брат уехал в рейс и поручил мне смотаться в аэропорт, встре­ тить его драгоценную женушку с сыночком. Сыночек не его, но это не важно. А знаете, где он ее выбрал? В городе Горьком. Поехал новую машину получать. Все на заводе оформили, собрался отча­ ливать. Тут маленький пацан с криком "Папочка!" ухватил его за колени. "Игорек! окликнула его мама и не спеша подплывает к брату.Извините, у него был папа, похож на вас". "Давайте я понесу его". "Спасибо". Она пошла впереди, он за нею следом, держа на руках пацана. Ну, и все. Разглядел клевая женщина. И я так счи­ таю. Высокая, стройная. Русская красавица, одним словом. Уже четыре года живут. Родила ему мальчика. В детсад ходит. Молчаливая, хозяйственная. Любят друг друга без памяти. А меня считают баламутом, уверены, что я не только работаю в доме отдыха, но и пользуюсь машиной для гульбы с девочками. Слушайте дальше. Припарковалс я и бегом в зал, к назначенному рейсу. Туда, сюда смотрю нету ее! Рейс тот, в телеграмме указан. Опустел зал, трап отъехал. Нет человека. Что делать? Домой нельзя! Скажут, опоздал из-за гулянок своих. А брат убьет, и ма­ шины мне больше не видать, и на работу заявит, чтоб перевели на другое место куда-нибудь. Верите, чуть не заплакал! Решил ждать следующего рейса, а он через четыре часа. Стал как вко­ панный у входа и смотрел на небо. Чем больше стоял, тем обиднее было. Накурился до тошноты. Слава Богу, подруливает горьков­ ский. Впиваюсь глазами в высадившихся пассажиров. Моих нет. Схватился за голову, сел в машину. Эх, будь что будет! Поехал на малой скорости домой. Остановил машину за углом, а сам пополз, как змея, к окнам. Окно высоковато, подтянулся на руках, вижу: родители спят. Еще не совсем рассвело. Абрек со­ брался гавкнуть, я его шепотом остановил. Заглядываю в другое окно спит наша красавица, на сундуке сынок старший, в кроватке младший. Я чуть не закричал. Как же так получилось?! Одумался, взял себ в руки. Главное вернулись целые, невредимые. Зачем их будить, пусть спят. Дорогой Асхан, ты настоящий мужчина. И вправду, зачем вы­ яснять ночью? Разбуркал бы их, нарушил сон, утолил свое любо­ пытство, как басмач… Побойтесь Бога, Нонна Викторовна! Значит, не басмач? Ни в коем случае!

Мордюкова Н..: Записки актрисы / А Махмуда Эсамбаева знаешь? И он не басмач? Басмач это бандит! Верю, верю, Асханчик. Он закурил, и дальше мы поехали молчком… Да, Махмуд Эсамбаев это явление. Бывало, сидим в президиуме, вижу его под каракулевой шапкой, с прямой спиной не шевелит­ ся. У горцев высока каракулевая шапка образ гордости, бесстра­ шия, амбиций. А ведь под этой шапкой не гордость и не чеченец сидит. Под шапкой сатана сидит, думу думает: "Скорей бы все это кончилось…" Пишу ему записку: "Махмудя, чего сидишь как ка­ менный? Боишься, шапка с головы упадет?" Бедняга рядом с во­ ждями в первом ряду, смех распирает, а смеяться никак нельзя. Я-то подальше от начальства, могу и носовым платком смех прикрыть. А раз пригласил он меня в гости. Адрес: Москва, гостиница "Россия", этаж такой-то, номер такой-то. Вхожу в номер в углу барашек стоит и глазками моргает. Сноп всевозможных трав, дыни, пирамидой арбузы, фрукты, вина. Кавказские джигиты без пиджаков, в носках, пластично вершат подготовку пира. Пиры Махмуд закатывает, будто на вечную память. Да еще в углу шкур­ ки норок в мешке для подарков женщинам. А мужчинам нацио­ нальные ножи в чехлах. "Отдыхайте, наслаждайтесь, гости доро­ гие,начинает хозяин.Я не ворую, чтоб я так жил! Деньги мне дают мой талант и родовая плантация цитрусов. Самое большое богат­ ство это видеть друг друга. Правильно? Давайте выпьем!" До чего насыщенный человек! Сколько доброты, юмора, еже­ минутных выходок: крутит, заводит, смешит. Поездили мы с ним немало по Союзу. То декады, то открытия важных строек, то концерты… В гостиничном номере у него всегда завал всяких яств. При нем повар, костюмер, официант. Его близкие горцы служат ему верой и правдой. Люкс не закрываетс на ключ никогда, и каждый стра­ ждущий поправить здоровье заходи! Бывает, он еще и не сказал ничего, а уж смешно. Да еще как смешно! Забавляетс сам и забав­ ляет гостей. "Махмуд, расскажи о Париже!" "Я никогда не вру. Чтоб я так жил! Это его всегдашняя присказка. Как они мне осточертели с этим Лувром! Я неграмотный, я из аула! Посылают с разными деле­ гациями. Первое это Лувр. Ну что ты там набегаешь за час? Только наши каблуками стучат, потому что бегут все время. "Ах, Мордюкова Н..: Записки актрисы / Лувр, ах, Лувр, я был там!" А что ты там видел? Мне же от коллектива откалываться нельзя. Ну, и хожу то с Большим теат­ ром, то с "Березкой". Я Лувр знаю наизусть. Не по содер­ жал9.75нию, а по количеству залов. Сощурюсь так, голову набок, отойду от картины, "оцениваю". В последнем зале сяду на стул и сижу. Слава тебе, Господи,Лувр проскочили. Вот однажды сижу, как обычно, на этом стуле, жду наших. Подходит ко мне благооб­ разный старичок в пенсне и заговорщически говорит: "Давно за вами наблюдаю. Я из России, но живу в Париже сорок лет. Вы очень интересуетесь живописью". "Да, да…" "Как я вам Лувр покажу, вам его не пока­ жет никто!" "Спасибо, спасибо. Очень рад! В следующий раз". Старик протягивает мне визитную карточку. Слышу, наши бе­ гут к выходу. Попрощался я с ним и первый сел в автобус. Фу-у! Пронесло! Следующего раза не будет. Не будет, и все! И вот приезжаю с концертами в Ленинград. Отработал, усталый еду в гостиницу, принимаю душ. Ребята чаек заваривают. Стук в дверь. Выходит согнутый старик, двойник того, что в Лувре подходил. И лицо такое же, и пенсне. Только этот постарше. Смотрю, что-то держит в руках, прикрытое мешковиной. Фанера или картина. Откидывает тряпку и поясняет: "Мальчик у пруда". Омовение Осетии, третий век до нашей эры. Брат позвонил из Парижа. Попросил меня этот шедевр предложить вам". "Сколько вы хо­ тите за него?" "Это оценщик назначит". "К оценщику нет! Говори­ те цену!" "Я думаю тысячи полторы". "Прекрасно! Вынул кошелек не хватает.Хлопцы! А ну-ка быстрей, выкладывайте!" Набрали пол­ торы тысячи, отсчитали. Старик взял деньги, но от картины едва оторвали его. Приезжаю к себе в Грозный с шедевром. Подняли меня на смех. Жена пристроила картину на кухне. Тогда я решил купить картину посолиднее и купил. Дорогая, сволочь, но зато видная;

лежит голая женщина, а вокруг нее яблоки и груши. Опять не попал в точку, больше живописью насиловать себя не буду". Помню, Махмуд возвратился из какой-то поездки и взвыл, как волчонок: "Ох, Нонночка, дорогая, как борщику хочется! Я вечно голодный! Вечно! И все из-за фигуры, из-за талии. Я танцор. Я ж не виноват, что на конкурсе за лучшее исполнение испанского танца испанец получает серебряную медаль, а я золотую. Руки мои сравнивают с руками Майи Плисецкой. В Америке мне пре­ поднесли презент путевку в кругосветное путешествие. Я отка­ зался в пользу оплаты багажа, который в десять раз превышал положенный вес.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Чтоб я так жил не вру!" "А как там, в Париже?" Показывает большой палец: "Я теперь хожу, куда хочу. Сейчас же свобода, ты знаешь?" "Пока нет, мой дорогой!" Конечно, талантливых людей немало, но столь расточитель­ ных, щедрых для друзей, для всех встретишь редко. Махмуд Эсам­ баев это не только гений в танце, но еще и лекарь. После общени с ним хорошо живется. Однажды мы собрались у кого-то дома. Приехали Махмуд с друзьями, чтоб угощение наладить. Всех, а женщин особенно, поразил один красавец из его свиты. Он в носках стоял на кухне, вежливо всем кланялся. Я тоже пару раз заглянула на кухню, спросила о какой-то чепухе. Он не отреагировал. Пригласили к столу. Идемте,обратилась к красавцу шустрая балеринка. Тот слегка поклонился, приложив руку к груди, что означает отказ. Я не выдержала и шепчу Махмуду: Чего парень-то ваш на кухне стоит? А где же ему быть? С нами. Он не войдет сюда, пока я здесь. Не лезь в наши обычаи! Если аксакал находится в главной комнате, он не войдет. До утра? Может, и до утра. Вот когда я встану, пойду на кухню, приглашу его, он появится, но не сразу, а так через часок… Дружим с тобой, а обычаев наших не знаешь. Я много знаю, ведь выросла на Кубани, среди разных народов. Там и чеченцы были… Если скажешь чеченцу, что ты его знаешь, он рассердится. Чеченец не любит, чтоб его знали,это как раздеть догола при всех. Прикажи лучше тост поднять. Вот это другое дело! Тут он снимает свою шапку Мономаха и как ни в чем не бывало обнажает лысину во всю голову. Она так сияет, будто и не росли на ней волосы никогда… Сейчас на дворе горе лютое Чечня! На Кубани много народностей, но чеченцы всегда особенные. Помню, принесла передачу в родильный дом для мамы, сидят на кроватях молоденькие мамаши, кормят своих детей грудью, улы­ баются. Нонк! Слышишь, как орет? Чеченец народился. Крик его можно услышать за тридевять земель. Он будто и рождается с кинжальчиком, громко сообщает о своем первенстве.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Он горец, он крепкий и мудрый. Как правило, мудрость свою и силу чеченцы проявляют только на родной земле. Они не мыслят властвовать в России. Их душу и глаз ласкают только горы, они верны обычаям предков. А уж если унизишь горца хоть словом, хоть взглядом держись! Свою воинственность они придерживают до поры до времени, но всегда готовы к бою. И не только к бою какими только уловками они не пользуются, чтобы достичь цели. Горы и скалы формировали этот народ. Он молчалив и непобе­ дим. Нарушишь его статус изощренно отобьется, беспощадно рас­ правится. Бывало, чеченец поделитс с тобой последним куском хлеба, отдаст последнюю рубашку, защитит, не разбираясь, русский ты или еще кто. Но это до тех пор, пока не унизишь его, не встанешь поперек пути. В прошлом веке "нарвались". Что из этого получилось? Не один год кровь лилась. Пока есть земля, ни одна национальность не изменится. По задиристости и амбициозности всегда на первом месте будет че­ ченец. Однако с чеченцем всегда и договориться можно, обходной маневр, так сказать, найти. Но это получится только в одном случае если ты досконально знаешь, глубоко изучил нравы, обы­ чаи этого народа. Главный "командир" над всеми нами солнце. Мы поднимаем головы, ищем НЛО… А солнце ходит над нами, и рождаются под ним разные человеческие особи. Где солнце припекает шибче люди со смуглой кожей, черными чубами, карими очами, темпе­ раментные, вспыльчивые… У помора своя стать он не сразу реша­ ет, не сразу дает отпор, но если решится, то вряд ли уступит горцам. Как же так не знать, с кем живешь? Да что там, мы и партий не знаем, которые сейчас пышным букетом расцвели. Десятки лет нас учили истории КПСС, лишали стипендии, гнали из института за то, что не сдал за семестр эту дисциплину. Мето'да преподава­ ния не разработана учить историю партии было тяжко и уныло. Материал сухой, неувлекательный. Трешь, трешь, бывало, в пот­ ной ладони заготовленную тобою же шпаргалку и ни черта не понимаешь. Но находились такие верткие, что поняли: не ухва­ тишьс за эту цацку тут тебе и конец. Помчались за красными корочками достойные и недостойные, карьеристы. Для них парт­ билет был как воплощение святого единения, призыв к честности и труду. Другие считали красную книжку пропуском на все вре­ мена.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Помню очередные сокращения в нашем театре. Коммунистов не трогать! Сколько там засело бездарей! Из-за них и театр лоп­ нул. Я, как поняла, что они партбилетами спасаются от увольнения, так и не вступила в партию. Мама и брат шепотом спрашивали, изумляясь: "Ты не в партии?.." прямо враг народа. Помню, вызвал меня в кабинет секретарь райкома партии, я молча сидела и наблюдала, как за окном желтые листы клена медленно падают вниз. Секретарь призывал вступить в партию, потому что я уже себе не принадлежу, а являюсь достоянием народа. Так и не проронив ни слова, я пожала ему руку, как полагается, и закрыла за собою дверь. Ах, КПСС разлюли малина для тех, кто вверх хотел! Вверх и только вверх! Они рьяно учили наизусть каждую строчку и Ленина, и Сталина, и всех, кого надо. Помню прохладные, никем ни разу не открытые экземпляры работ Владимира Ильича. По соседству с нами жила большая еврей­ ская семья. Как-то я позвонила им в дверь, чтоб узнать, нет ли у них сочинений Ленина: надо было выловить парочку цитат при­ ближался зачет. Ну, какая же прилична семья не держит у себя Ленина?! удиви­ лась пожилая хозяйка. Пошла в глубь квартиры с громким вопро­ сом: Какой тебе том? Любой,говорю. Их много! Очень много!.. Вынесла первый, и я пошла "работать". Не мытьем, так ката­ ньем и нерадивым что-то влетало в голову. "От каждого по спо­ собности, каждому по потребности" это же лафа!" думали люди. И сейчас лафа не надо мучиться, изучать программу той или иной партии: за что радеть и ночь не спать, чтоб с чувством глубокого удовлетворения опустить в урну бюллетени. Партий никто не знает, а выходки думцев на уровне плохого цирка. Как важен магнит телевизионных передач, и как обидно, что понятие "гласность" путают порой с преднамеренным крушени­ ем наших идеалов… Да, надо знать обычаи, нравы тех, среди кого живешь. На фа­ культете журналистики этому не учат. Ползут по-пластунски с кинокамерой только что испеченные журналисты: рискуют жиз­ нью, гибнут на войне, а снимают очень часто брак. Разве можно растерзанного человека снимать? Издавна люди торопятся при­ крыть погибшего. Справедливо упрекнул Буш журналистов, Мордюкова Н..: Записки актрисы / впившихс в его лицо, когда ему стало плохо. "Это невежливо",­ сказал он. Помню, в детстве, когда мы самодельные пистолеты наставля­ ли на кого-нибудь, нам говорили: "В человека целиться нельзя". Давно это было… Сейчас же дуло оружия направляют с экрана телевизора прямо на сидящих перед ним. С легкой руки комисса­ ра журналистики из Питера, как стали кишки перебирать и в мозгах копаться, так и докатились до самого "выразительного" метода показа трагедии. С понятием "гласность" нужно уметь обращаться. На телевизионном экране идет преднамеренное пе­ ренасыщение патологией. Секс ли это или расчлененное тело человека, выловленное из колодца. Закордонные сюжеты так же подобраны: авиационные ката­ строфы, пожары, стрельба, изувеченные трупы. Слишком удари­ лись в анатомию. Воистину воспитывают непредсказуемый тип человека. Экран приучает "к натуре" гибели человека. Приучают детей и подростков с легкостью лишать жизни себе подобных. Не согласитесь ли вы, что нельзя распоротое тело погибшего выставлять напоказ? "Без его разрешения…" А может быть, и ма­ ма его, и отец не согласились бы свое дитя показывать в таком виде? Вот сейчас в Чечне и соединились незнание чеченцев и воль­ ный стиль снимать, показывать мясорубку. …Я очнулась от воспоминаний и раздумий. Мы с Асханом подъ­ езжали к аэропорту.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / АСКОЛЬДОВА МОГИЛА Однажды сидим в кустах, ждем какого-то неведомого дядьку. Кругом немцы, оккупация, голод проклятый замучил. Мама нака­ зывает съездить к сестре, тете Паше, и выпросить "кабак" (тыкву) и кукурузу. Ближе к ночи он подъедет,напутствует мама семилетнюю се­ стру.Мотоцикла не бойся. Сядешь сзади верхом и ухватишься за его одежду… А там семь километров и все. Тут тебе и Широчанка. Я подростком была, хотела ехать вместо маленькой сестры, но мама ни Боже мой! Наконец видим, мужик переступает ногами, а между ними мотоцикл. Подрулил, занес правую ногу назад и прислоняет мотоцикл к стене. Поворковали с мамой, чиркнул спичкой, закурил;

потом снова занес ногу за мотоцикл и пригла­ сил сестру сесть сзади. Мама трепетно помогла ей устроиться. Держись за мои карманы,посоветовал мужчина. Сестра села, и он опять пошел ногами по траве. Прошел метров сто, мотор крякнул, затарахтел, и маленькая фигурка сестры рас­ таяла в темноте вместе с брезентовой спиной седока. Уехали,вздохнула мама. Главное до Широчанки. А утром тетя Паша подсадит на товар­ няк я встречу. Грузить на старшую было обычным делом. Основ­ ным подручным была я. Кряхтела, пробиралась, доставала, таска­ ла. Как немцы ушли легче не стало. Бери что попало. Тут разберемся. Прячься, чтоб не поймали… Законы были безбожные: оставшееся зерно после убранного урожая брать нельзя. Пусть лучше на поле померзнет и сгниет. Немцы так не требовали, а наши… Многодетные семьи не выдер­ живали есть хотелось с утра и до ночи, поэтому посылали детей красть рассыпанное в поле добро. Объездчики, как и все люди, получившие власть, вскакивали на коней и "Аля-улю! Бей, кро­ ши…". Неудержимой была страсть гонять, отбирать оклунки с зерном и напоследок хлестануть батогом поперек спины. Выпивший и стрельнуть мог. И стреляли. Убили школьника, вся станица хоро­ нила, и вся станица плакала. Мама была молодым коммунистом, и не дай Бог, чтоб поймали ее детей. Могли исключить из партии. Эти слова "исключили из партии" до сих пор помню, как что-то самое страшное в жизни человека… Сидим с подружкой в лесополосе, трусим, ждем, когда объезд­ чик минует нас. Ей-то хорошо у нее родители не коммунисты… Зато отмучаемся, принесем каждый в свою семью подкрепление. Вечером пируем: оладьи, мамины рассказы всякие. Наедимся, и Мордюкова Н..: Записки актрисы / на утро останется. Утром мама уже в поле, а мы глаза продерем, и кто первый одним прыжком к комоду. Там в верхнем ящике оладьи. Расхватаем, и опять думать надо, как еду доставать. Не помни­ ли, когда последний раз выдавали что-нибудь на трудодни… Од­ нажды народная почта сообщила нам, что за рекой Уруп учитель­ ница по литературе приберегла яблоки. Отправилась, яблоки взя­ ла, несу за спиной, боюсь: что несешь да куда?.. Откуда ни возь­ мись "рама" пожаловала. Низко надо мной сделала круг, немец­ кие летчики рукой помахали… Стоило им стрельнуть и капец. Добралась до дому герой! Радость принесла. Накинулись все. Горят огнем яблоки красные, желтые. Всю хату украсили. А запах! Запах обнадеживал на лучшую жизнь, но она все никак не улуч­ шалась. …По окончании института жили сперва в бараке, потом комна­ ту дали в коммуналке в четырехкомнатную квартиру вселились четыре счастливые семьи. Радовались и мы, хоть нам и досталась проходная комната. Десять лет через нас ходила чужая чемья. По условиям пожарных перегородку ставить было нельзя. Висел на шпагате фанерный лист. Четыре семьи, четыре метра кухня, и четыре конфорки на газовой плите. Не дотянуться бывало хозяй­ ке ложкой до своей кастрюли. Маленький сын из-под фанеры выглядывает и зовет: "Ма-а-ма!" Сладкий был этот голосок, самый главный и самый дорогой. "Иду, иду!" отвечаю. Материально было тяжело. Крутились. Перед получкой аж пот проберет от беготни по этажам с надеждой занять денег. Бывало, заплачу и взмолюсь молодому неприспособленному мужу: ну сделай хоть что-нибудь, хоть какие-нибудь меры прими! Но он не знал, что делать. Все укорял: родила без моего согласия, теперь вертись. Однажды в отчаянии сунула руку в карман его пиджака, а там в паспорте десятка притаилась. Не посочувствовал моим слезам… Подрос сын, стал во двор выбегать с клюшечкой. Двор хороший, безопасный. Убираюсь, вожусь. Слышу голос с заднего двора: Ма-а-ам! Высовываюсь в форточку: стоит моя радость, улыбается, ямоч­ ка на щеке. Сбавив громкость, спрашивает: Ты меня любишь? А как же, сынок? счастливая, отвечаю. Он, довольный, уходит. Конечно, счастливая. Любимее нет никого на свете. Теплый бальзам грел душу: ел ли сыночек, рассказывал ли что-нибудь. Бывало, обидится на кого-то, заплачет, еще слезы висят на щеках, а он торопитс поделиться. Всхлипывая, переходит на радостный лад:

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Мам! У нас в школе медицинский осмотр был. У одной девочки швы в голове нашли. Швы? Да. Ее маму вызвали, чтоб вывели ей. А… так это вши… Нет, мама, швы. Ничего, это просто вывести. Отец хоть и стал любить его, но он все льнул ко мне. Мой сын. Как расхохочемся с ним за столом или перед сном удержу нету! Замолчите! Куда там! С полувзгляда, с полуслова понимали друг друга, на одной волне были, как говорится. У нас были наши "коды", жесты, мимика. Помню, пришла в гости к соседям маленькая девочка Лиза. Ничего особенного. Толстая, кокетливая. Вбегает мой сын, рыв­ ком берет мою ладонь и тащит на кухню. Мама! Не говори, что мне восемь лет… Я ей сказал, что мне девять. Почему? Он шепчет в ухо: Потому что ей девять. Ладно. Если спросят… Он успокоилс и пошел к соседям. Все хорошо, все хорошо… Уютно, радостно ребенок рядом, на репетициях в театре хвалят. Вдруг влетает мое дите и радостно сообщает: Мама! Буду деньги тебе зарабатывать! После уроков почту раз­ носить по квартирам. Весь класс будет конверты разносить. В меня будто выстрелили… Смотрю на него, дух перевести не могу. Нёбо пересохло, коленки ослабли… Мы впились глазами друг в друга, как током пронзенные. Вижу, как его радость смени­ лась испугом, изумлением. Мне слышалось не "почта и конвер­ ты", а сообщение о сожжении всех мальчиков на костре. Почту? Какую почту? Ни в коем случае! Села на стул и закрыла лицо руками. Ладно, ладно! Не буду, не буду… Как я тогда посмела не воспринять, не поддержать его! Я, такая артельская, работящая, вдруг испугалась, воспротивилась, запре­ тила. Невпопад запретила. Пресекла то, что надо было поощрить. Не сосредоточилась, не потрудилась разобраться. Перед сном гла­ дила его спину слава Богу, не дала, не пустила: "Спи, детка, про­ живем и без почты…" Потекла жизнь дальше. Моя опека крепчала: сынок сыт, обут, одет.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Остальное ясно, как день,приучайся к труду. "Ты моя, я твой" излюбленный девиз сына. С детства и навсегда. С годами и "тыльную" часть жизни каждого знали. Моя битва за жизнь, за искусство, его две женитьбы и пробы стать актером не лишили нас нерушимого сосуществования. Теперь вот непрестанно является личико второклассника, все слышу его известие о почте. Как укор, как удар в сердце. Как показатель невнимания матери. Сижу как-то у телевизора и смотрю рассказ-интервью матери Василия Шукшина. Крепкое русское лицо пожилой женщины безучастно. Монотонно, едва шевеля губами, она вспоминает лю­ тое горе и тяжелую жизнь, разговор с Васей, еще мальчиком. "Нарядили его водовозом. Хлеб не на что было покупать. Вся семья надрывалась от зари до зари, но денег не хватало… Трусит­ ся, но не возражает. "Бочка высоко, сынок…" "Мам, как дырку достать?" "На колесо, Васенька, станешь… Ох, ведро тяжелое!" "Ничего, мам, я буду набирать по полведерка". "Правильно, сынок… Жаль было его. Худой, маленький, десятый годок пошел… Не на смерть же, думаю…" Она разрешила, а я нет. Пока ребенок дышит кожей матери, можно направить его, куда твоей душеньке угодно. Я это не при­ нимала во внимание. Меня же никто не направлял! Это не совсем так. В селе упрощенная схема жизни: не работать срам. Вот дом твой, вот работающие с детства люди, игры на поляне, тут тебе песни, сказки, привозное кино и парное молоко на ночь. Десятый класс я заканчивала в городе Ейске. Мама не ленилась просле­ дить, с кем я пришла после танцев и во сколько. Могла и опозо­ рить. "Ах ты, чертова сволочь по химии двойка, а ты тут с моряч­ ками хаханьки справляешь!" Только стук начищенных ботинок по камням мостовой остается от новоявленного кавалера… А жер­ нова большого города сильнее человека. По Москве и ходить нужно по-другому. Тут сам по себе не заладится человек. Помню, горели леса Подмосковья. Долго горели. "Это туман или дым?" с испугом выходили москвичи на балконы. "Дым, дым!" Какие только сообщения не витали по радио и в устных расска­ зах. Тушили пожар все, кто мог. Торф предательски тлел под тол­ щей земли. Однажды полный солдат грузовик заехал на поляну и тут же, окруженный дымом и огнем, стал оседать в тартарары. Крики солдат, взмахи рук! Тщетно… Грузовик все погружается в кромеш­ ный жар. Спасатели, пожарные мечутся. Солдатики кто окаме­ нел, кто волосы на себе рвет, по земле катается. Кричат в агонии, помощи просят, спасатели им в глаза смотрят… А помочь не Мордюкова Н..: Записки актрисы / могут. Ни достать, ни кинуть что-нибудь. Ничего сделать нельзя… Я осталась на твердой почве. Не катаюсь по земле… Я крепко ухватилась за кровать, на которой лежит мой сын. Он скрипит зубами, стонет, мучается. "Чем тебе помочь, детка моя?" Хочется приголубить его, взять на руки, походить по комнате, как тогда, когда он маленьким болел. Теперь на руки не возь­ мешь. Большой на всю длину кровати. Хочется погладить, прилас­ кать, но взрослого сына погладить и приласкать непросто. Помо­ щи не просит… Мам, похорони меня в Павловском Посаде. Ой, что ты!.. Что ты говоришь? Потерпи. Я чмокнула его волосатую ногу возле щиколотки, горько завы­ ла. Потерплю, потерплю, потерпим… Бывают же промежутки. Больше не будет, мама. Выхода нет… Ты моя, я твой… К рассвету он примолк. Я на раскладушечке неподалеку, смотрю: подымается одеяло от его дыхания или нет? Решила не жить. Как и зачем жить без него? Потом заорала на всю ивановскую, вызывая "скорую". Быстро приехали по знакомому уже адресу. Вставили ему в рот трубочку, она ритмично свистела. Дышит. Теплый. Живой… Мчимс по Москве. Когда вносили в реанимацию, я в последний раз увидела его ступни, узнала бы из тысячи… Помню, грудью кормлю его, держу его ножку и думаю: запомню поперек ладони в аккурат вмеща­ лась его ступня от пальчика до пяточки… В коридоре холодно, лампочка висит где-то высоко. Темно, неуютно. У входа в реани­ мацию, откуда доносится свист, его свист, стоит лавка. Я иссякла. Прилегла и подложила ладонь под щеку. "Зачем мы здесь, сыно­ чек?.." Маленьким был, соску не взял, выплюнул. Я сокрушалась, видя, что с соской дети спокойнее. Тогда выплюнул, а сейчас вставили насильно. И я, не дыша, молю Бога, чтоб этот свист не смолк. …Позвали мен давно-давно в съемочную группу фильма "Ко­ миссар" на собеседование. По пути домой я вспоминала встречу, сценарий и изумилась фамилии режиссера Аскольдов, забавно… "Аскольдова могила". Может, это рок? Может быть, на съемках боев меня конь забьет… Оставила своего красивого душевного мальчика-подростка на чужую тетку, обеспечила разными "пряниками" и на четыре ме­ сяца в киноэкспедицию под Херсон. С картиной не ладилось:

Мордюкова Н..: Записки актрисы / режиссеру преднамеренно не создавали условий дл съемки, му­ чили, издевались. Приезжал директор студии, съемку приоста­ навливали. Режиссер, человек интеллигентный, внимательный, предлагал мне не раз: Может быть, съездите домой, пока есть пауза?.. Нет, нет, что вы! Я скрытно жалела его и картину. Потом его судили. Уволили из штата студии. Дело-то какое вытащили! Лошадей много снимали. Конюшн была за двадцать километров от нашего пристанища. Два конюха-алкоголика не подковывали коней. Их было много, а значит, и на пропой хвата­ ло с лихвой. Стертые копыта от беспрерывных скачек приводили в конце концов к выбраковыванию. Убыток колоссальный. Сва­ лили эту беду на режиссера. Владимир Басов, Ролан Быков и я аккуратно ездили на суд… Додумались все же адвокаты до того, что коней подковывать режиссер не должен был. Картину, еще не озвученную, положили на двадцать лет на полку. И в картине боль, и сына вспоминать было тяжело. Не ехала я к нему. Ну что стоило вырваться на два дня… Старалась не вспоминать его, ни лица, ни пальцев, ни голоса. Бывало, едва сдерживалась, чтоб не бросить все и съездить. Как-нибудь доведу съемки до конца, а там и радость моя сын… Вот как раз в эти четыре месяца его и "схватили". Вернулась он в больнице… Помчалась туда. Он был веселый и виноватый. Признался в том, что Сашка Берлога принес пиво и "колеса" (таблетки). Пылко заверил меня, что это больше не повторится. Я поверила. Хотела поверить и поверила. Волнение не покидало меня и дома. Я незаметно смотрела на него и недоумевала, как он произнес "пиво и колеса", такие чуждые слова, с пониманием дела… Долго потом он не виделся с теми дружками. Призвали в ар­ мию. Появилась надежда: время, режим службы, он окончательно забудет о прошлом. Вернулся из армии, и, не объяснившись с ним, я поняла он прячет от меня вторую жизнь… "Хоть бы неча­ сто, хоть бы как раньше",молила судьбу. Ходил на студию, ездил с театром по городам… Еще не дошло до окончательной апатии. Спустя какое-то время я молила о другом: "На этот раз пауза длин­ нее, теперь уже, наверное, навсегда. Хоть бы навсегда…" Да, мама, все! Сам себе противен… Снова надежда отдых душе. Жены пугались его "странных" дней и уходили. Тем более ни "мерседеса", ни "видюшника", ни светской жизни… Мордюкова Н..: Записки актрисы / Здравствуй! эхом под сводами старинного коридора прозвучал знакомый голос. Здравствуй.Привстав, взглянула на поздоровавшегося. Это отец его пришел. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Плакать на его плече не пристало: мы уже давным-давно не жили вместе. Как оказалось, ни на его плече, ни на своей подушке не выплачешься за всю оставшуюся жизнь… Мордюкова Н..: Записки актрисы / САША Когда в теплую городскую квартиру втаскивают срубленную елку, в дом входят лес, небо, морозный воздух. Человек рад встре­ тить Новый год возле наряженного чуда. Елочка смирно служит хозяевам. Ей, может быть, не нравится прикасатьс к тюлевым занавескам и к полированной мебели, но она помалкивает. Вошедша в дом зеленая красавица явилась от земли, дороги оттуда, где начина­ етс все и вся. Вот так же откуда-то "оттуда", где лес, дорога, песни, колоски хлеба, явилась Саша Порогова и предстала перед экзаменацион­ ной комиссией актерского факультета Института кинематогра­ фии. "Не звали? А я тут",словно хотела сказать. Дыхание не унять, волнение тоже. Будто от самого села Шураново бегом бежала. С улыбкой, готова выполнить любое задание, Саша никак не могла справиться с волнением. Что вы будете читать, девушка? Читать? изумленно спросила она.Ничего! Как? Вы не подготовились? Ну… Приехали издалека… Да вы не переживайте! Вы хотите поступать на актерский факультет? Глаза Саши загорелись, она ждала подсказки… Давайте я лучше спою вам! Спойте, согласилась комиссия, стараясь не спугнуть присев­ шую перед ними редкую птицу. Саша обрадовалась, улыбнулась, обнажив белые ровные зубы, приподняла брови. Потом приложила ладонь к правой щеке и, чуть склонив голову, запела… Поначалу деликатно, зная, что ее голос тут не поместится, а потом была ни была! "Хазбулат удалой, бедна сакля твоя…" Низкий тембр ее голоса всех заворожил. На второй песне неожиданно голос взмыл, она запела колоратурным сопрано. Саша поправляла платье, чтоб вырез был в середине. Платье из темно-зеленого трикотажа, явно с чужого плеча. Поясочек "не отсюда", спереди завязан на бантик, подчеркивая тонкую талию, высокую грудь. Русые косы, собольи брови, дымчатые глаза. Красавица без косметики. Лицо подкрашено природой и моло­ достью.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / "Вы слышали?" "Видели?" "Уму непостижимо!" понеслось по институту. "Может быть, пойдешь учиться петь?" "Нет. Я сперва буду иг­ рать, а потом петь…" Горячо и старательно принялась учиться Саша по всем предметам, особенно по мастерству актера. На актерском факультете есть любимые амплуа и нелюбимые. Саша скисала, когда нужно было надевать кринолины и в угоду программе быть светской дамой, да еще страдать, кричать и ду­ мать на "ихнем" языке. Отделавшись, она ныряла к своим героям. Бить кулаком по подошве ботинка, возмущаться тем, что простому человеку можно и ненастоящую кожу поставить, шепелявить и не выговаривать букву "эр". На очередном экзамене комиссия валялась от смеха. Иногда вырывались краткие аплодисменты, что не разрешалось. А как в спектакле "20 лет спустя" Михаила Светлова исполняла Тоську! Сцена с типографским наборщиком. Первый комсомольский журнал. Это очень красиво: "Ю-ный проле-та-рий", поясняла она нараспев. Точным жестом показывала, каким должен быть заголовок. Саша училась с душой, с полной отдачей. Радовалась, что не только в селе Шураново, но и в "Поднятой целине" и в "Молодой гвардии" все люди, люди настоящие! Они могут и последним кус­ ком поделиться, и помочь, если надо, и спеть песню навзрыд. "Саша, Саша! Потише, уймись!" учили ее педагоги. А Саша уж если захохочет, то слышно далеко. "Ну и что? Дите с голосом родилось",говорил преподаватель физкультуры. Она приложит ладонь ко рту и начинает смеяться тихо. А то, бывало, как прыс­ нет, скривит лицо, так засмеются и те, которые даже не знали, в чем дело. Много ли надо тому, кто смешлив, и тому, кто хочет отвлечьс от занятий! "Цытьте! грозила пальцем Саша.Ростя идет" (Ростислав Васильевич). По всем предметам у нее пятерки. Все прочитано, усвоено, но посмеяться хлебом не корми! Мы просили пересказать тот или иной обязательный по общеобразовательной программе роман. Она садилась и рассказывала. Шли и сдавали экзамены, кто на тройку, а кто и на четверку. Сильный голос не соответствовал ее лирической внешности, шаловливости. Мы беспрестанно заводили ее в свободную аудиторию, просили спеть. Она не отказывала пела и пела. Меня Саша полюбила, урывка­ ми заглядывала в нашу аудиторию и, подморгнув, вызывала в коридор на перерыв. Никто из нас не был еще влюблен: так, поцеловывались с маль­ чишками по темным углам и все. Ребята с вечера дружбу предла­ гали, к утру мы им готовили ответы. Через сутки без обид и выяс­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / нений альянсы рушились. До серьезного дело не доходило зачем? И так хорошо. Главное блеснуть по основному предмету мастер­ ству актера. И педагог похлопает по плечу, и мальчик какой-ни­ будь в столовую пригласит или место займет в просмотровом зале, где фильмы показывали по программе. Саша как-то надела ветхое тряпье старухи и так произнесла монолог на экзамене, что до слез всех довела. Спектакль этот пошел в защиту диплома. Саша утвердилась в амплуа драматиче­ ской актрисы. Ей нравился также спектакль "Гибель надежды" Гейерманса. Играла рыбачку, которая вечно ждет своего мужа, братьев, отца. Вот тебе и иностранная пьеса. Ну и что? Ты ведь шарахаешься от всего иностранного. Это не иностранная. Это наша! По предмету "художественное слово" педагог поручил ей пар­ ный отрывок из чеховской классики. Пускай другие про Лужки орут! "Воловьи лужки наши, Воловьи лужки наши!" завизжала Саша с гримасой избалованной неве­ сты. Вон! гаркнул педагог. Слава тебе, Господи!..Она послала воздушный поцелуй сидя­ щим, а в коридоре заорала: Шумел камыш, деревья гнулись… Коса на камень… Не простила Саша преподавателю по художественному слову, когда он предложил ей кусок из "Плача Ярославны". Нудно, мне не нравится. Поезжай в колхоз. Из тебя получитс хороший бригадир. До хорошего бригадира надо еще покорячитьс как следует… Поняли? Потом с удовольствием надела дерюгу рыбачки и стала метать­ ся по воображаемому берегу моря… Пороговой надо прочистить мозги! заявил заведующий кафед­ рой.Надо проработать ее на общефакультетском собрании. Так и сделали. Весь факультет явился на суд Пороговой. Видите ли, все ей дозволено! Она оправдывала свою двойку по марксизму-ленинизму: не люблю, мол, Карла Маркса. Сначала надо знать его, а потом любить или не любить! крича­ ла ассистент преподавателя. Саша перепугалась. Опустила голову, слушает внимательно. Вынесли строгий выговор. Но прошло немного времени, и она уселась внизу в киоске сигареты продавать, газировку. Торговала Мордюкова Н..: Записки актрисы / в очередь со старым дедом Ваней. Тот отпускал ее на важные, по ее разумению, предметы. Что ты здесь делаешь, Саша? изумился как-то педагог. Богатею, милые мои, кушать-то надо… По двум спектаклям мы получили высокие оценки и были приняты в Театр киноактера. В театр-то нас взяли, а ролей никаких, нача­ лась полоса застоя в нашей жизни. Саша, как штык, была с утра на репетиции, хоть и не занята в выпускаемых спектаклях: "Молодая гвардия", "Три солдата", "Машенька"… Решила само­ стоятельно приготовить роль Любки Шевцовой. Я мизансцены показываю, за всех персонажей подыгрываю. Ее работа понрави­ лась, но… Ведь фильм уже был. Зритель, конечно, покупал биле­ ты на нас тех исполнителей, которых он знал по кино. Спектакль продолжал жизнь фильма "Молода гвардия" при полных аншла­ гах. Новую Любу Шевцову зритель не очень-то жаловал. И вот появляется в нашем театре знаменитый талантливый режиссер Алексей Денисович Дикий, чтоб поставить спектакль по пьесе А. Островского "Бедность не порок". Вывесили список назначен­ ных на те или иные роли, и Саша, не увидев своей фамилии, выскочила вон, чтоб не показать своих слез. С издевкой над собой и судьбой она подала заявку на эпизодическую роль придуркова­ той старухи. Таким образом она нашла способ, чтоб внимать Островскому и Дикому. Репетиции для всех были чудом. Смотрели все и не занятые в спектакле: "Островского хотя бы послушать, и то ра­ дость". Саша зажглась спектаклем, влюбилась в Алексея Денисовича, а уж своей старухой уложила всех наповал. При­ думала говорить низким голосом, сначала завывая, с протяжкой: "А-а-а", "а-га-а-а", потом отмахивать рукой несуществующего проказ­ ника, который якобы норовил ухватить ее сзади или из-за пазухи что-то вытащить… Островский не нарушался, а зал хохотал. "А-а-э-кхэ, кхэ",и по­ грозит пальцем зрителям, когда те гудят от смеха. Постоит, по­ смотрит, подождет, пока утихнут… Иногда этот номер не прохо­ дил гудели долго. Тогда она садилась за стол. Сидит, степенно чай из блюдечка пьет, пока другие актеры "берут зал на себя", но перед своей репликой заготавливает "вступительную" краску: как прыснет, заквакает, изображая смех, аж чертям тошно.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Однажды вдруг замерла и стала глядеть, не моргая, на испол­ нител главной роли. Актер растерялся, подумал, что реплику за­ был… Тогда она внезапно схватила его за ботинок и, разогнувшись, снова смотрит на него. Зал реагировал бурно, актер ушел в глубь сцены, чтобы скрыть давящий его смех. Саша с удивлением и назиданием посмотрела на зал: дескать, в чем дело? Боже сохрани, чтоб она помешала другим исполнителям или вышла за рамки спектакля. Режиссер одобрял эксперимент, и она резвилась, как хотела. А чего? У автора написано: придурковатая старушонка. Мы были приятной массовочкой пели и танцевали в русских сарафанах вокруг невесты. Освободившись, поджидали Сашины проделки. Видавший виды Алексей Денисович Дикий смотрел на Сашу с изумлением. На ее выходки он не хохотал, как все, а, опустив глаза, размышлял. Наверное, о ее таланте. Но вот настал момент усомниться в отсутствии нечистой силы и проделок дья­ вола. Известный кинорежиссер, как это иногда делалось, прочитал сценарий будущего фильма. Режиссер не Бог: поначалу и расте­ рян бывает, не знает, с чего начать. А наши "гуси-лебеди" нагого­ чут, налопочут рождается атмосфера, жанр. Голодные к работе актеры и выслушают, и посоветуют, а то и предложат свою кан­ дидатуру, хот бы на эпизод. Наши режиссеры, правда, охотнее приглашали на новый фильм уже известных. Начинались кинопробы. Ох, кинопробы! Это особ статья. Разрепетируешься, зажжешься, понапридумываешь, снимешь­ ся на пленку, а играть будет кто-то другой… По четвергам худсо­ вет. Смотрят, дымят, обсуждают и утверждают кого-то на роль. По­ мню, мне дали в этом фильме роль трактористки в эпизоде. Тут же с Кубани полетела режиссура от мамы: "Доченька! Ты как к трак­ тору подойдешь, губы не кусай. Перебирай себе запчасти с дело­ вым видом, чтоб было видно, что ты знаешь трактор, как свои пять пальцев…" И вот четверг. Пробы смотрят творцы с "Мосфиль­ ма". Саша беды не чуяла, была убеждена в том, что только она знает, какой должна быть Настя. …И мы, и преподаватели вздохнули с облегчением, восхитив­ шись точностью ее игры. Ассистент режиссера, искренне сожа­ лея, как могла, подобрала слова и сообщила Саше об утверждении известной актрисы Стрелковой на роль Насти. Оказывается, за два дня до злополучного четверга та изъявила желание попробо­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / ваться на эту роль. Мы сидели недалеко от театра и от дома режиссера в квартире учительницы по танцу. Саша накинула пальто, вступила ногами в мужские ботинки и в мороз с непо­ крытой головой побежала к дому режиссера. Взбежала на четвер­ тый этаж и позвонила в дверь. Открыла жена режиссера. Саша повисла на ней, потом сползла на пол, крикнула: Вера Николаевна! Меня не утвердили! Пропала моя Настя! Загуби-и-ли, загубили Настю мою дорогую! завыла она. Конечно, по законам нашей студии на эту роль могла подать заявку любая киноактриса. А уж утвердят, не утвердят зависит от чувства и мастерства, знания сельского человека. Сыграть Настю плохо Саша не могла. Я не простила Стрелкову. Зачем влезла? Ни себе, ни людям. Фильм получился прескверный. И особенно дур­ но Настя. Сугубо городская "кисейна барышня" перешла дорогу той, от которой расцвели бы и другие образы в фильме… Переболела Саша не сразу. И в Дом кино мы не пошли на пре­ мьеру. Пусто было в зале. Смотрели позже в кинотеатре. Немного по­ легчало оттого, что фильм не получился. Она ровно девятилетнюю играет, глядя перед собой, сказала равнодушно Саша.А ей, поди, девятнадцать, а не девять. Бикса! выругалась я. Тих, тих! Саша не любила бранных слов и всегда стеснялась всяких воль­ ностей. Один раз еще в институте, на занятиях по акробатике, педагог простодушно сделал замечание: Ты почему лифчик не носишь? Пора… Саша обхватила грудь крест-накрест обеими руками, села на корточки и просидела весь урок с красными ушами. Идет жизнь дальше. Приглашают к нам в театр режиссера на постановку комедии из сельской жизни. Пьеса о том, как колхоз­ ники готовятс к олимпиаде и как побеждают на ней. Масса песен, музыки и танцев, а также любовных историй. Саше поручили роль героини. Благодаря голосу она без труда опередила двух актрис, назначенных на эту же роль, и радостно вступила в бой за будущий спектакль. Роль мечта! Режиссер первое время разе­ вал рот и цепенел от неслыханного Сашиного голоса. Сашка, шепчу ей,опять эти пришли, в зале уселись. "Эти" специалисты, желающие пригласить Сашу на прослуши­ вание в Большой театр. Бог с ними! Пусть сидят.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Будете напевать, а не петь,подбадривала она свои соперниц,­ речитативчиком. Главное сюжет, правильно? Радостно улыбаясь, она предчувствовала жизнь на сцене своей полюбившейся героини. Девчонки втягивали головы в плечи, сомневаясь в себе, млели от Сашиного голоса и танцев, от всего, что она творила на сцене. Порою, когда режиссер давал поблажку трепетно наблюдав­ шим девушкам, позволив им порепетировать на сцене, получа­ лось очень неплохо. Они приятно напевали, хорошо двигались и танцевали. Обстановка была теплая и озорная. И вдруг в пустом зале появ­ ляется Стрелкова актриса, которая сыграла вместо Саши Настю. Села в кресло, не знаем, кем приглашенная, и стала наблюдать за репетицией. У Саши подкосились ноги. И голоса нет, и слон на ухо наступил,безучастно выдохнула она. Дома расплакалась: кто угодно, только не она! Конечно, у нас театр-студия. Актеры имеют право подавать заявки, тем более Стрелкова актриса с положением. Подходя к театру, Саша, за­ дыхаясь, слышала упорные звуки рояля и "речитативчик" репе­ тирующей соперницы. Режиссер знал, конечно, кто поддержива­ ет и рекомендует эту актрису "с положением". Она, напевая и пританцовывая, сделала роль неплохо. Неплохо! А Саша гениаль­ но! Пошли репетиции в очередь. Кто будет играть премьеру? Узел туго стянулся в сердце Саши и в душах доброжелателей. Режиссер растерялся: руководство посоветовало считаться с заслугами Стрелковой. Сорвавшимся голосом он сообщил о возможности жребия. Наступила гробова тишина. Скрутили трубочкой бумажки со словами "да" и "нет" и опустили в игровую шляпку. Саша вытащила "нет"… Шесть спектаклей должна сыграть Стрелкова, потом, как обыч­ но, в очередь… Ах, студенческое общежитие душа моя! Какою интересною жизнью живет оно, не мен сложившихся устоев и правил! Прави­ ла эти простые: где спит студент, где он греется, общается, дружит, туда и идет на ночлег. Очаг! Гурт! Освобождаетс от него общежитие не сразу. Уж и диплом, быва­ ет, получит, а ноги сами идут к нагретому месту. Его никто и не прогоняет он свой, привычный. Разберись, у кого диплом, а у кого еще нету. Тем более идти некуда и незачем. Койку заняли не беда!

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Свободная всегда найдется. Стоит шесть кроватей, шесть тум­ бочек. У каждого свой мирок. Помню, Маша Колчина с художествен­ ного факультета на последние копейки купит сто граммов хлеба, кусок сахару, беломорину и… ромашку. Утром гимнастика, обли­ вание холодной водой, чай с хлебом, беломорина и ромашка в стакане на тумбочке. Открываетс дверь без стука. Залепухина Милка еще не пришла? Пришла. На кухне она. Садись. Ты откуда? С Рыбного! Вот и все. Познакомились. Сновали и знакомые, и незнакомые. Бывало, уж и семья сло­ жится, а завалиться в общежитие святое дело. Благостно на душе. А как никого не останется из своих, то пора и честь знать. Перестает тянуть в общежитие, да и становится неприлично светиться там с незнакомыми. Саша позже нас была лишена удовольствия появлятьс в обще­ житии. Ее учеба в музыкальном училище давала право на койку у девчат в комнате. Как-то звонит она мне по телефону и сообщает: Нонк, я в Большом театре… А что ты там делаешь? Распеватьс сейчас буду. Может, подрулишь? Раньше я не красилась. Как говорится, подпоясался и вперед! Язык до Киева довел, отыскала концертный зал Большого театра и ахнула. Зал торжественный, любой голос примет… "Вы оперу любите?" "Не знаю…" Я впервые слушала неподвижно стоящего человека, из которо­ го шел голос, исполняющий классическую партию. Мне казалось, что голос тут же сорвался бы, если б человек шевельнулся. Все подчинено голосу, его посылает неведомая сила. Подходят к роя­ лю и будто помещают себя в кокон. Лицо захвачено звуком и смыслом пения. Вот и Саша. Я такой ее никогда не видела. Это как бы ее другая жизнь, которую мы не знали. Она подошла к роялю, положила на него правую руку и с выражением "не обессудьте" сдвинула брови домиком, опустила очи и после паузы вывела первую музыкаль­ ную фразу: "А-а-ве Мари-и-я…" Шуберт. Хочется плакать… Слышал этот зал за долгие годы многих. И вот Саша. Акустика стала партнером красивого голоса. Певцам здесь привольно. Го­ лос становится плотным и обворожительным. Сидящие вытяну­ ли шеи и стали внимать Сашиному голосу. Да, исполнила она что надо! По окончании выдержала паузу, потом ослабила позвоноч­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / ник и сняла руку с рояля. Поклон был почти незаметен. Аплоди­ ровать нельзя, но по спинам было видно, с какой силой сразила слушателей Саша. Она прошла первым номером, но не в Большой театр, а в поезд­ ку в Лондон с группой молодых музыкантов и певцов. Внизу, у вы­ хода, мы группкой остановились, чтоб переварить случившееся. Пойдемте в общежитие! предложила Саша. Пойдемте,поддержала я, хоть и знала, что дома на плите обед разогревается сын и муж ждут. Ну да ладно!.. Уехала она в Лондон. Мы уже и призабыли, вдруг слышим возвращается. Поехали встречать. Поезд подошел, молодежь за­ галдела: встречи, рукоплескания, радостные возгласы. Смотрю, Саша выставляет заморский чемодан из вагона и с озабочен­ ным лицом ищет нас. Шепчет: Берите чемодан. Я приеду попозже. Попозже? Почему? Извините! Симпатичный парень галантно взял Сашу под локо­ ток, и они смешались с суетой перрона. Вот это номер! Сели в метро, инородным блеском светилс огромный чемодан из натуральной кожи. Приз, наверное, там. Мы знали, что Саша получила Гран-при. Разъехались по домам. Сколько ни созванивались, новостей никаких. Пришла Саша поздно, а утром тихо сказала девчонкам: Не знаю, где мне пожить, допросы только начинаются. Не выдумывай, здесь живи! Потом мы узнали, что в Лондоне Сашу настоятельно приглаша­ ли в Королевскую оперу. Угрозы со стороны наших и посулы любых условий со стороны Лондона замучили ее. Кто-то из музыкантов советовал согласитьс попеть вдоволь, заработать, кто-то отмал­ чивался, а кто и понимал, что дома неминуемо возмездие. Мы до сих пор не знаем, что же тогда произошло. Сашу в Лон­ доне превратили в дорогой товар и стали драться за него. Она была в смятении. Кончилось дело тем, что за кулисами ее ждал "человек из наших". Саше купили билет на самолет, как и всей группе, но нашлись люди, которые спрятали Сашу, чтоб не дать ей улететь, остаться в Лондоне. Сейчас это уже отработано и не удивляет никого. Но в те времена Боже, сохрани! Подумать о таком шаге не приходило в голову. Сообщали о Барышникове, Нуриеве как о выпавших в Бермудский треугольник. Хана! Саша похудела, побледнела. Машинально захаживала в театр, ненадолго и в общежитие. Напористость допросов была по при­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / чине незнания, дала Саша согласие Лондону или нет. Мы недо­ умевали: разве можно так долго мытарить человека? Стала она безвылазно лежать на кровати в общежитии. Машина приезжа­ ет, увозит ее и к вечеру обратно. Вдруг ранним утром звонок: Нонка, скорее! Саша умерла… Оказывается, она ночью выпила полную бутылку уксусной эс­ сенции, стала метаться, стонать. Девчонки включили свет, напу­ гались, бросились помочь ей. Вдруг она, громко застонав, вскочи­ ла, подбежала к окну и выпрыгнула. Пятый этаж не убил ее. Бедняжка была еще жива несколько минут и успела с виноватой улыбкой произнести: "Скажите всем, что я согласилась в Лондоне попеть". Попросила простить ее и семье передать, написать на родину. Подъехала "скорая". Медбрат похлопал Сашу по щекам, пощу­ пал пульс… Конец,сказал он.На носилки, в машину! Дверцу закрыли, уехали и все… Замученна кровать, разобранная постель, тетради, книги, окно открытое… Она вылетела из него, как птица, оставив за собой след энергии жизни. Девушки онемели от ужаса, от незнания причины происшедшего. Испугались милицейского мундира, но одна из них, рыдая, осмелилась объяснить, как было дело… Я поплелась к троллейбусной остановке. Сашки нету. Но оста­ лась сердцевина ее голос, талант, душа… Суетится Москва и не знает, что на узкой улице Саша лежала еще теплая, унося с собой неоценимое богатство дар показывать людей и воспевать их. Истинно народный талант угас. …За прошедшие годы я беспрестанно думала о талантах. На Тверском бульваре в Москве соорудили памятник прекрасному мальчику с чубом Сергею Есенину. До чего он обласкан рукою скульптора, как свободно выставлено перед всем честным наро­ дом произведение искусства! Появляется талант, и бросаются на него мечущиес люди, облеп­ ляют своим вниманием и любопытством;

крутятся, крутятся в его ауре, успокаиваются лишь тогда, когда найдут способ осадить, притушить вырвавшуюся личность молвой или действием. Почему открытое полезное ископаемое ценят, радуются прибы­ ли от него, а родившемуся таланту человека не радуются? По­ пользуйтесь! Испейте, обогатитесь! В развитых странах считают престиж­ ным признать талант это как бы приобщиться к нему. Есть и искренние поклонники, знают, что появившийся источник поле­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / зен для здоровь души. У нас и для здоровья не берут. Когда-то я, еще начинающая актриса, снималась на Алма-Атин­ ской студии в фильме "Шторм". Снимал его Владимир Борисович Фейнберг, худенький прокуренный старик. Жил он на студии в отведенной ему комнате. В ней тахта и гора книг. Был он одинок, много курил. А мы липли к нему, будто он медом был обмазан: не успев умытьс и поесть после съемки, мчались к Владимиру Бори­ совичу. Это было интереснейшее времяпрепровождение: он рас­ сказывал нам о прежней жизни, о своих давних друзьях. К при­ меру, о Сергее Есенине. Наш режиссер был когда-то в "свите" известного поэта и нахо­ дился возле него до последнего вечера, вернее, ночи. Гибель Есе­ нина, говорил Владимир Борисович, ясно и логично свершилась по закону жизни. Он попал в капкан под названием "алкоголь вульгарис". Тут слились гениальность и доступность. Каждый, кому не лень, протягивал пальцы к золотым кудрям, бил свойски по плечу. В последнее время Есенин беспрестанно кричал свои стихи;

роняя голову на стол, вздремнув, снова орал во всю мощь. Стали избегать его, не садиться за один с ним стол. Человек пошел в расход. У Ильи Эренбурга в книге "Люди, годы, жизнь" рассказывается, как перед гибелью Есенин лихорадочно металс меж Ленинградом и Москвой и как они ночью сидели в сквере на лавочке, а Есенин сказал: "Какое прекрасное слово "покойник"! Покой… Как это хорошо покой, покойник…" Типичное разрушение нервной системы от роковой болезни. Да и не поклонники ли считали своим долгом угощать, подли­ вать, услаждать своего кумира? В мое время Сергей Гурзо, исполнивший роль Сергея Тюленина в фильме "Молодая гвардия", быстро стал всенародным любим­ цем. Когда он снимался в фильмах и жил по гостиницам разных городов, ему приходилось есть в буфетах, ресторанах. Неистовые поклонники протягивали и протягивали рюмочки, он морщился, надеялся, что завтра заживет по-другому. Но завтра вновь при­ бывшие почитатели восхищались им и подносили рюмку. В конце своей короткой жизни Гурзо ходил между ресторанны­ ми столиками и ждал угощения… А уж о Есенине и говорить нечего. Он втянул в себя всех и вся. Тут тебе и кагэбэшники, и завистливые литераторы. Владимир Борисович был рядом с ним в последние дни: "Он должен был с собой что-то сделать… Он был уже невыносим ни для себя, ни для окружающих". В горячке повесился, прекратив Мордюкова Н..: Записки актрисы / свои мучения. Поэт был слаб физически. Веревка оборвалась, упал виском к батарее… Накройте простыней, исполните христианский долг: помолитесь, поплачьте о потере Гения для России. Нет! Копошня, "изыскания"… До сих пор пыхтит на экране телевидения бригада по дознанию причин гибели Есенина. В который раз с придыханием что-то мерят сантиметром, смотрят на потолок, и, как обычно, передача заканчивается посмертной фотографией лежащего на кровати Есенина с вмятиной на лбу. Они, изыскатели, сопят, возятся и который год ни с места!.. Сергей Есенин заболел неизлечимой болезнью и от нее умер. Рассмотрите его новый памятник, перечитайте его стихи, воз­ гордитесь отечественным Гением… А тот писатель, который сообщил нам, что в составе советской делегации направляется в ЮНЕСКО, чтобы в конце концов отме­ сти всякие сомнения по поводу того, кто истинный автор "Тихого Дона"? Помните, как вы вернулись и мы окружили вас, чтоб рассмотреть чудо-документ? Заключение ЮНЕСКО: считать Ми­ хаила Шолохова автором "Тихого Дона", автором шедевра. Да, шедевр неоспорим, как небо, солнце и земля. Чего ж вы, дорогой писатель, все молчком да молчком? Показа­ ли бы документ по первой программе телевидения, опубликова­ ли бы его в газетах. Наверное, в Союзе писателей "обмолвились", но писатели "порадовались" молча, без понту и шумихи… Сейчас живет и здравствует идол, чудо, гений Майкл Джексон. Короли мира ежегодно вручают почетный приз, считая его актером Эры. Бедный мальчик, сколько он претерпел, чтоб воздействие своего таланта распространить на всю Землю! Завистливые пустозвоны знай себе твердят: пластические опе­ рации, высветление кожи, пересадка носа… Посетил долгожданный гость поклонников нашей страны по­ шло, поехало: "Ше накрашена губной помадой, лицо закрывает, старый мальчик…" Он всегда шел к вам, дарил себя вам, оттого и терпел всевозможные манипуляции над собой, чтоб стать между­ народным образом. Измеримы ли его труд, поиски, отдача? Он живет, сгорая. А "изыскатели" не дремлют им подавай клюковки. Мучаются, сучат ножками, облачаются в одежды знатоков… Лишь бы хоть как-то быть с ним. Но с ним не будешь гений недоступен, и по плечу ему только души людей. Никогда он не будет близок к Мордюкова Н..: Записки актрисы / поднаторевшим в бульварном стиле, к пошлой суете. Вдохновение не поддается описанию, да и не надо… Мордюкова Н..: Записки актрисы / ЗАКАДРОВЫЕ СТРАСТИ-МОРДАСТИ Фестиваль "Шок" в городе Анапа. Одни наслаждаются морем, встречами со зрителями, болтовней с коллегами, другие из любо­ пытства впиваются в экран, смотрят рекомендованные фильмы или так называемые "свои", где сам участвовал. Самые главные люди – это члены жюри. Мы их называем геро­ ями, потому что с утра до заката солнца они должны честно, без отлынивания просмотреть четыре-пять фильмов. Они и едят от­ дельно от нас, и в море купаются отдельно, потому что, не дай Бог, раскрыть тайну дискуссий о фильмах до момента награжде­ ния. Куда там!.. Все равно просачивается. С середины фестиваля уже витают ориентиры, намеки и собственные предположения. Люди – навсегда дети. Ну, ты ему хоть эскимо на палочке дай, но отметь, поощри, выдели… И вот кувыркались, кувыркались разные фильмы на экране фестиваля, да и смело их прочь из решающей битвы за призы. В финал выходят две картины: "Барышня-крестьянка" по А. С. Пушкину режиссера Алексея Сахарова и "Ширли-мырли" Владимира Меньшова. Наблюдать за финалистами было одно удовольствие! Сахаров, тучный, добрый, с влажным лбом, все курил и курил, ходил и ходил по коридору неподалеку от просмотрового зала. (За дверью шла азартная игра – просмотр фильма при полном аншла­ ге.) Смолоду мечтал похудеть – и никак! Так и остался милый "бегемотик" – медлительный, вежливый и очень талантливый. Я у него снималась в фильме "Случай с Полыниным" – именины души! Знает и свою профессию, и жизнь, и людей. К примеру, привез он съемочную группу аж в Сибирь. Фильм этот был у него первый по счету. И вот первый съемочный день, знакомство с коллекти­ вом, и надо не ударить в грязь лицом при первой разводке кадра. Кругом заснеженные кедры и непроходимые сугробы. "Светики" и "технари" ждут, куда волочить нешутейную по величине и весу "амуницию". Леша и так, и так объясняет оператору, возле какого кедра обосновываться. Оператор смотрел-смотрел на красавцев кедра­ чей и не понимал, какой из них тот самый. Леша оглянулся, пошарил глазами, увидел спасительный плотницкий топорик и запустил его вперед. Топорик пролетел метров восемьдесят и во­ ткнулся в ствол дерева. – Видишь? – Белозубый Леша, с красным от мороза лицом, улыбнулся.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Съемочная группа восхитилась его мастерством. Зауважала. Познакомились… Личный пример – это сила, это основа. Вот и сейчас на фестивале Алексей Сахаров личным примером призвал наконец бросить всяческую бузу, мутившую в последние годы киноискусство. Он выставил фильм, на котором мы будто испили ключевой воды, надышались свежим воздухом, напита­ лись чем-то нашим, родным. После просмотра облепили его с поздравлениями. Сенсация! Леша, взволнованный, оглядывал всех с благодарностью. Коллеги признали и поняли: блестящий фильм! Я расплакалась. Растеплился фестиваль. На обеде обнимали создателя фильма. Те места за столом, где сидели режиссеры картин о "сексе с тру­ пом", были пусты. Об этих не будем. Назавтра выставлялась картина Владимира Меньшова "Шир­ ли-мырли". Прочитав сценарий, я отказалась сниматься. Еще бы! Володя сказал, что роли нет, но я должна прийти и "привнести". – Да не привнесется, Володя! Если нет, на чем привносить… – Ну ты… сможешь. Заплатим хорошо… Три миллиона. Я замолчала в раздумье. Три миллиона! Я и не держала в руках таких денег тогда: перестройка шла, денег не хватало, талоны появились… – Согласна? – Согласна. Ну ничего! "Пропутаню". Бочком, бочком, незаметненько и от­ работаю. На съемках всячески увиливала от кинокамеры, потому что артисту необходима конкретность в действии. А этого нема! Меньшов – настырный: то рюмку даст подержать, то велит стан­ цевать с "послом". Хорошо, что спиною. И набралось "гениальной" игры – не нужной ни мне, ни зрителю. Особенно торт, брошенный мне в лицо… Три миллиона отсчитали и разошлись по-хорошему. Больше никогда не буду сниматься за деньги! Остальные работали с душою, каждому было, что играть. И вот Анапа, фестиваль. Володя на просмотр не явился. Его видели купающимся в море в одиночку, потом отдельно от всех на ужине. Несмотря на аншлаг в просмотровом зале и на успех в Москве в кинотеатре "Россия", он знал, что после фильмов "Любовь и голуби" и "Москва слезам не верит" планка успеха резко упадет вниз. Так и вышло: "Ширли-мырли" кинематографисты приняли спокойно и тихо. "Барышня-крестьянка" смела с пути и этот Мордюкова Н..: Записки актрисы / фильм. Видим, Меньшов является к обеду, ужину один, ни с кем не общается… Обиделся! Как мальчик – обиделся… На рейде стояли корабли. Моряки с удовольствием приглашали к себе на творче­ скую встречу тех, кто свободен. Володя деловито уходил к маши­ не, присланной за ним, к вечеру возвращался. Морякам до лам­ почки оценки фестивалей! Главное – увидеться с известным акте­ ром и режиссером. Однажды Володя приходит к обеду, держа в руках подарок – бескозырку. Слегка просветлело лицо "повержен­ ного героя". Когда улетали, он с благоговением поставил в проходе самоле­ та спортивную сумку, в которой сверху лежала бескозырка. Через проход возле сумки сидела я. Мы разговорились с ним и с его соседкой по креслу Инной Макаровой. Инна защебетала что-то о необходимости выпить водки. Чего там говорить, все побаивают­ ся летать на самолете, а рюмочка-другая снимает страх. И правда – выпили, осмелели. Набрали высоту, табло погасло. Вижу, как протискивает себя между креслами Леша Сахаров. Он, наверное, вспомнил мои восторженные слезы, когда я поздравляла его с картиной, и решил потолковать обстоятельно. Он дошел до меня, неся две рюмки водки, как в светском собрании. Неторопливо уселся на сумку с бескозыркой и подал мне выпить. Мы чокну­ лись, выпили, я увидела, что Леше хорошо. Он приготовился к долгому разговору со мной. Тем более давно не виделись. Друзья все же. – Леша! – закричал Володя Меньшов.- Леша! Встань, встань! Ты сел на мою сумку! Он взял его двумя руками за локти, но куда там! Леша блажен­ но курил сигарету, затянулся дымком и приступил к беседе. Воло­ дя, негодуя, попытался поднять его, но центнер не поднимешь, тем более "расслабленный" центнер… Тут Володя сбивает его собою вбок, Леша не замечает, как ока­ зывается на ковровой дорожке, и продолжает беседу. В гневе Володя, чуть не плача, берет в руки искореженный подарок. Мнет его, выпрямляет, но тщетно – бескозырочки не стало. Сел, уперся лбом в иллюминатор, так до посадки в Москве ни разу и не повернул лица в салон. Неподалеку сидел маститый, богатый и славный актер театра. Я смотрела на него: важный стал, тихий, степенный, семейный. А раньше бывало – разлетайтесь кто куда! Чуть что – в драку. Из Сибири приехал – когда и рюмочку примет, а когда и вторую. Большой, мускулистый красавец шахтер встал перед экзамена­ ционной комиссией да как крикнет, расставив руки: "Не шуми, мати зеленая дубравушка, не мешай мне, добру молодцу, думу Мордюкова Н..: Записки актрисы / думати!" Талант пришел, человек из народа пришел, от самой русской земли… Весь женский род задохнулся: выбирай любую! А ему только роли учить да книги читать в общежитии, по всем предметам сплошные пятерки. На семестровый экзамен Сталина сыграл. Еще больше тогда актер славился, если вождя сыграет. А он – и Кирова, и дядю Ваню, и Эзопа. Уж так внимательно слушал режиссера – хоть в кино, хоть в театре. Сам такой буйный, неуемный – в ролях, а в жизни – мягкий, нежный и… суровый. Явление в искусстве становится известным еще на корню, то есть еще во время учебы. Разные театры и студии приглашали его в штат, а он не мычит, не телится, будто что-то задумал. А задумал не он. Задумала зазноба из Харитоньевского переулка. Красивая, чопорная однокурсница, обиженная актерскою судь­ бою. Таланта в ней ни на копеечку. Она металась, искала себе применение, но… Один раз даже Надежду Крупскую пыталась сыграть в учебном спектакле о революции – не получилось. Хотели отчислить за профнепригодность, но она вступила в партию, и ее оставили учиться до конца. Дальше задача была полегче – приручить этого шахтера в штопаном свитере и кирзовых сапогах. Стали они иногда исчезать и жить на ее барской двухэтажной даче. Машина "форд" привозила и увозила их. Он ничего такого сроду не видел. Не заметил, как оказался в золотой клетке. Что делать?! Захоте­ лось на волю. Бросился в общежитие, к своим. Наварил картош­ ки, бутылку поставил и пригласил ребят "на возвращение". Уж так баловался с ребятами, так щекотал девчу шек – любо-дорого. Но ненадолго, вернулся. Началась игра – перетягивание кана­ та. Один раз даже ее мамаша пожаловала за ним на машине. Он опять поддался комфорту: отмылся хорошенько, отъелся, отпил­ ся, а в понедельник утром – "по-над забором, по-над забором – и до Колчака". От этого перетягивания каната защищался только неистовой работой в театре и в кино. Вскоре стали вручать ему ордена, звания, вплоть до Ленинской премии. Отменный актер и сейчас. Я с ним не раз снималась в разных фильмах, у нас до сих пор приятельские отношения. Привезут, бывало, его на съемку, а он ляжет на траву и, глядя в небо, как заорет: "Ой, девчата! Ой, как с вами хорошо! Вы, как картошка, никогда не надоедите!" Однажды после такого вступ­ ления помолчал, потом тихо сказал: "Тяжело мне живется… Ну я когда-нибудь расскажу…" Вдруг вскочил как ошпаренный, крас­ Мордюкова Н..: Записки актрисы / ный как рак, и закричал на весь лес: – Сейчас вот Леньке проспорил бутылку – не на что купить! Не на что! Меня из дому выпускают с рублем, не поверите? Правда. У нас целый дом фарцы всякой, спекулянтов… Только и слышишь: "Шуба, сервиз, ковер, дубовый паркет…" И никто никогда не спро­ сит: "Не тяжело ли тебе играть главные роли в кино, в театре?" И на ра-ди-о теща не рекомендует отказываться!.. Валидол сую в рот… Вот только с вами и отдохнешь… Втянулся я… Она баба непло­ хая, но больно клетка золотая… С вами лучше… Приезжаю я как-то в Касимов на съемки, останавливаюсь в Доме крестьянина, бывшей церкви, глядь – старинной массивной ручки на двери уже нет. – Да тута ваш артист был, ручищи большие, сильные… Он ее и свернул… Два мешка церковной лепнины набрал. Сказал – для дачи. А мне что? Церква заброшенная. Все растаскали… Не охра­ няется. Догадалась я, о ком речь. Значит, свыкся окончательно с золо­ той клеткой. Так он и ужился с женой, сделался солидный, важный. Препо­ дает, ставит спектакли. И вот заворачивается грандиозный фильм. Орава известных актеров приглашена со всей страны. Он на самую главную роль. Для съемок выехали в экспедицию, расположились среди рус­ ских красот средней полосы. Утром за завтраком появляется буфетчица. Модно одета и на­ крашена. Игриво облизывает губы, спрашивает: "Что прикаже­ те?" Посмотрела завлекающим взглядом на нашего героя: "Ой, ка­ кой вы!" Покраснела, прикусила пухлые губки. – О-те-то-да-а! – оценила ситуацию пожилая с юмором актриса. Откуда вы, такой пончик? Как вас зовут? – Ничего особенного, Зина.- И залилась звонким смехом: – Зин, поди-ка в магазин! Ха-ха-ха! – А выпить у вас есть? – спросил он. – Для вас любой каприз! Ха-ха-ха! Съемочная группа насторожилась, зная об очень редких, но метких запоях маэстро. Пропустили момент, когда буфетчица Зи­ на и маститый артист с корнем были вырваны из земли и похи­ щены неведомой силой. Паника. В мегафоне звучит призыв ис­ кать.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Облазили все улицы и дворы деревни. Вдруг в один из вечеров главный "сыщик" – помреж, глядя на компас, уверенно сообщил: последний раз его видели ночью, когда он перебегал шоссе, а потом махнул мимо пахоты. Режиссер тяжело дышал, глядя себе под ноги. Каждый день простоя стоил больших денег… – Чего вы ищете? – спросила проходившая мимо бабка с ведром. Артиста? – Да! Где он? – Где она, там и он,- ответила бабка и рукой указала на окна избы. В избе на столе натюрморт длительного запоя. Укрытые тонкой простыней гуляки спят крепко… К вечеру примчалась жена, подогрела воду, помыла своего амурчика мочалкой с мылом. Поди ж ты! Талантливый, бурный в разговорах, интересный и остроумный, он при виде жены мо­ ментально затих. Ничего из себя не представляющая жена убедила муженька, что тот Богу должен молиться за подарок в лице супруги. Это она сни­ зошла до него, подарила себя ему. Съемки идут. Жена сидит под деревом, от мух отмахивается, а Зинка в купальнике загорает неподалеку. Вдруг наш ненагляд­ ный наклонился над плотницкими инструментами, собрал в ку­ лак штук шесть гвоздей-двухсоток, засунул за ремень молоток, деликатно взял свою супругу под руку и повел на второй этаж дачи, где они квартировали. Слышатся мощные удары молотка, потом наш герой спускается и кивком головы подает Зинке знак к отходу. – Дорогой! – кричит режиссер. – Креста у тебя на животе нету,- отвечает ему "дорогой" и тает с Зинкой в зарослях. Что за фокус? Оказывается, жена заперта на втором этаже – вернее, замурована за забитой дверью, а нашему герою – несколь­ ко часов свободы от всего и всех… А между тем Москва свои жернова крутила. Как-то зазвонил телефон. – Нонночка! Наш кинотеатр "Космос" устраивает юбилейный вечер, творческий отчет героя вашего фильма. – Отлично… А я при чем? – Ну как же! Вы в стольких фильмах с ним встречались! Расскажете, вы можете… – Хорошо, я согласна.

Мордюкова Н..: Записки актрисы / Времени было еще достаточно, но дама из кинотеатра дергала меня чуть ли не каждый день, да и не только меня – всех почти из нашей съемочной группы. – Раз сказала – буду. И вот по закону подлости ближе к юбилейному вечеру нена­ глядный наш и канул со съемок с буфетчицей. Я ничего не знаю, продумываю, что надеть, как выглядеть хо­ рошо, что сказать… В назначенный день долгожданный звонок. – Нонна Викторовна, мы вышлем вам машину к семнадцати часам, начало в восемнадцать. Выхожу, сажусь, еду… Водитель молчит. Чувствую, витает на­ пряженка. Подъезжаем. У входа стоит бледный, словно мелом припудренный наш администратор Эдик. – Что с тобой? Ты болен? – Хуже. – Юбилей-то будет? – Обязательно, но… без юбиляра. Мы переглянулись с пришедшими актерами… Стали думать. – Ну, Нонна, что вы, не выкрутитесь? Такая бригада!.. Я предла­ гаю так: все выходим на сцену, аплодируем и садимся на стулья под экраном. Вы по очереди будете рассказывать о нем все, что только можно. Шалевич пусть, как от театралов, начинает, а ты, как от киноактеров. Я за это время съезжу в Монино на съемки и упаду в ноги режиссеру, чтоб отпустил его на вечер. – А почему так уж падать? Всегда отпускают. Что мы, его съе­ дим, что ли? – Вы же знаете, какой режиссер вредный! Он никогда не отпус­ кает актеров из экспедиции, кроме как на спектакль. Ладно, ребя­ та, я поехал, а вы начинайте. Первый выступающий задал стиль неспешной дружеской бесе­ ды. Из кабинета администратора несло винегретиком и жареным луком… – Ничего, выкрутимся! Выходили мы друг за дружкой, говорили, говорили. Зритель доволен, слушает, аплодирует. Мы и по второму разу подходим к микрофону. И когда вконец обалдели, я как раз стояла у микрофо­ на, слышу: сзади стул скрипнул,- обернулась. Эдик садится. Я вы­ разительно глянула: "Ну, как?" Он отрицательно покачал голо­ вой: "Не отпустил". Потом Эдик встал рядом со мной, зааплодировал, зал тоже… И сказал: – Дорогие зрители: съемки закончились, актер переодевается – и сразу к вам. А чтоб время зря не проходило – сделаем небольшой Мордюкова Н..: Записки актрисы / перерыв и покажем вам двухсерийный фильм с участием нашего героя. Публика вышла в фойе, а мы – к винегрету. Кончился перерыв, и Эдик попросил меня объявить фильм. – Ой, я боюсь! Мне кажется, они стащут с меня юбку и начнут лупасить за обман. Выхожу на сцену, а зрителей-то всего человек пятнадцать оста­ лось, а ведь был полный зал. Может, обман почуяли, а может, просто утром рано на работу, да и всегда в Москве с транспортом проблемы… Разные характеры и всякие ситуации бывают в кино. Он, актер, потом и сам мучается, стыдится своего поступка. Зато как отлетит в дали дальние, в думы творческие, то и не вспомнит ни о каком таком случае, и люди радуются, глядя на экран или на сцену: он ли это? Откуда такой талант в человеке? Актер рождается с запа­ сом на бесконечное сострадание, на крайности в поступках своих и постоянную надежду. Актер не копит свои силы, не думает о безбожном расточении себя. Наше орудие производства – душа, анализ, поиски живой кро­ ви, искренности и многого не видимого никому. Со стороны неза­ метно, но "прижигание" души временами бывает нестерпимо жарким. Вот и ответь тут зрителю, как мы работаем в кино. Ведь все равно, рассказывая о съемках, актер будет крутиться вокруг да около, потому что передать лепку роли, проследить за каждой стадией ее развития он не сумеет. Процесс актерской работы непоэтичен и неромантичен. Это грызня, споры, поиски и попыт­ ки, и снова попытки, то есть дубли. Много дублей. Попадание в "яблочко" – радость, восторг всей съемочной группы. Но это "яблочко" нарабатываешь иногда целую смену. Я не говорю о кинематографе, скатившемся к бессмыслице, когда легкой поход­ кой ходят актеры, лежит на раскладушке под зонтиком режиссер, примитивный текст сам выговаривается, что над ним суетиться… Режиссеру остается только уловить момент, когда высказать свое резюме: "Ну что, ребятки, отстрелялись?" Потягушечки, сладкий зевок – и к машине. Дело сделано. Но зато с какими значительными лицами они, сидя рядом с вождями, слезно просят деньги на высокое и нужное народу дело – искусство кино. И таким-таки дают деньги. Так вот, те фильмы, что десятки лет не стареют, не обесцвечи­ ваются и волнуют и по сию пору весь мир, снимаются не так. Надо подобраться к нам вплотную во время споров, репетиций, взглянуть в наши глаза и увидеть, как в такт сердцу бьется кон­ чик воротника режиссера и как трудно дышать актеру, так труд­ но, что вопль вырывается наружу.

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.