WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М. В. ЛОМОНОСОВА

На правах рукописи

КОРМИЛИЦИНА Ольга Васильевна МОДЕРНИЗАЦИЯ КУЛЬТУРЫ И ОБРАЗОВАНИЯ В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ И ЗАВИСИМОГО РАЗВИТИЯ

(социально-философский анализ) Специальность: 09. 00. 11 – социальная философия ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата философских наук

Москва 2003 СОДЕРЖАНИЕ Введение ………………………………………………………….3 Глава первая. Социально-философская парадигма модернизации: минимизация и медиокризация образования – основы теоретикометодологической концепции………………………………………17 1. Понятийный аппарат современной социальной философии и трансформация концептуального корпуса теории образования ХХ1 века …………………...17 2. Мировое сообщество перед лицом культурных проблем………………………………………………40 3. Минимизация и медиокризация образования: пусть не панацея – лекарство действенное……...62 Глава вторая. Проблемы стратегий образования в современном мире и тактика образовательной деятельности в свете современной социальной философии……………………………………………...99 1. 2. Общество, культура, формы образование: деятельности российские горизонты XXI века………….……..99 Инновационные современных российских вузов в свете концепции медиокризации культуры …………………….. 124 Заключение……………………………………….…………..153 Список литературы…………………………………….…… ВВЕДЕНИЕ Актуальность темы.

Состояние некоторой растерянности в отечественной социальной теории перед лицом разнообразия западной теоретической жизни и громадный разброс мнений при ее оценках в сфере общественного сознания – неоспоримый факт. Существенные социальные преобразования и общественные конфликты последних десятилетий, разумеется, не могли быть осмыслены в одночасье огромной армией отечественных обществоведов. Одно из следствий – отрыв общих социально-философских концепций от реалий жизни вообще и российской жизни, в особенности. Это вполне естественно: непонимание мира в целом приводит к непониманию места России в нем и – главное – перспектив общественного развития в условиях, когда прямолинейная (приукрашенная мнимой «спиралевидностью») социальная перспектива движения к коммунизму утратила притягательность, а социальные стратегии, так или иначе построенные на ней, потеряли смысл. С тем большей настоятельностью перед социальной философией – и именно перед ней – встают проблемы, от решения которых так или иначе зависит планируемое будущее. Это уже не пятилетние и не двадцатилетние планы и проекты построения «полного -изма», а хорошо просчитанные в свете социальных технологий и экономических программ реальные социальные сценарии, учитывающие поливариантность социальных процессов в условиях высокой степени неопределенности в политикоэкономической сфере. Не беда, что многие из таких стратегем вступают друг с другом в неустранимые и зачастую антагонистические противоречия: важно, что по большей части эти основоположения опираются на осознанную парадигму союза науки и трезвого прагматизма при остро скептическом отношении ко всякого рода заведомо идеологически ангажированным построениям. Однако при всех раскладах конкретной социокультурной ситуации в стране не подлежит сомнению необходимость освобождения от прежнего отношения к культуре и образованию. Речь не о бесспорных колоссальных завоеваниях в сфере культуры, искусства и просвещения, осуществленных в советский период истории России. Речь о том, что вослед за «плановой экономикой» в первую очередь в нашей самой читающей и ликвидировавшей неграмотность стране рухнула как раз та самая государственная система идеологической и культурно-просветительной работы, которая составляла предмет гордости партийных и государственных идеологических чиновников. Хорошо известен каждому российскому жителю тот факт, что при всех несомненных достоинствах (они бесспорны, общеизвестны, огромны, но не о них сейчас речь) всеобщее среднее образование имело серьезные недостатки, оно было лишь в некоторой своей части образованием. Историкам образовательного процесса в России еще предстоит раскрыть этапы процесса, в ходе которого под влиянием сплошной идеологизации в культуре происходила подмена как целей и перспектив, так и конкретных предметных ориентиров образования, что в итоге и привело к нынешней ситуации – к тому, что в значительной своей части и у значительного процента населения среднее образование было и во многом остается недостаточным. Не потребуется большое и масштабное социологическое исследование для того, чтобы придти к выводу: целый ряд школьных предметов с их стабильными и одобренными государством в лице соответствующих министерств и ведомств программами либо вообще не преподается в школах, либо преподается из рук вон плохо. Это происходит и в начальной, и в восьмилетней, и в средней школе. Здесь в дальнейшем еще будут подробно рассмотрены те отнюдь не тривиальные следствия, которые имело это обстоятельство, всем и каждому в России известное, для системы высшего образования. Пока же отметим лишь, что игнорирование этого многозначительного и общеизвестного факта и создавало проблемы для общественной морали, воздействие которых не преодолено и до сих пор. Как излечить эту социальную болезнь или хотя бы просто избавиться от самых опасных ее последствий – вот тот вопрос, который, раз возникнув на вполне простой и практической культурной почве системы образования, в наши дни приобрел – и теперь вряд ли в этом можно сомневаться – большой общенаучный и общесоциальный интерес, а вместе с тем и философское значение. Было бы большой и небезопасной наивностью считать, что подобное положение вещей – уникальное следствие социальных процессов, протекавших на протяжении истекшего столетия только в нашей стране. На самом деле существует много свидетельств того, что описанная ситуация – скорее правило, чем исключение в социальной динамике. Тем больше оснований считать, что вместо поисков панацеи следовало бы моделировать ситуацию средствами социально-философского анализа с тем, чтобы в дальнейшем разработать концептуальные основы выхода из заведомого идейного, нравственного и социального тупика. Указанные обстоятельства создают все своеобразие нынешней ситуации и одновременно раскрывают пути реализации таких культурнообразовательных мер, которые позволят с минимальными потерями выйти из критического для всей социальной и культурной жизни положения, внушающего справедливые опасения наиболее сознательной и ответственной части общества. Сразу имеет смысл обратить внимание на то, что составляет зерно данного проекта социокультурной стратегии и на ближайшую, сравнительно отдаленную перспективу – той стратегии, и на попытка огромное социально социально-философского осмысления которой предлагается автором. По мнению автора, следует прежде всего реально зафиксировать наличие в современной культуре обычно ускользающей от анализа вертикальной структуры – деления по уровням. Эту культурную вертикаль не только не следует уничтожать, ища химерической социальной однородности, но, напротив, следует цементировать ее фундамент, осуществляя с этой целью вполне конкретные социальные действия. Мы устанавливаем, таким образом, объективное существование процессов минимизации или, при других обстоятельствах, медиокризации (усреднения) культуры. Явление это в условиях глобализации и реализации стратегий зависимого развития приобретает всеобщий характер. Может ли социальная философия остаться равнодушной к такого рода процессам? Ответ представляется очевидным: ни в коем случае. Тем самым, однако, отнюдь не решается вопрос об уровнях присутствия всем в социальных отношениях возможностей во всем оптимизации проектном культурных процессов, что, собственно говоря, и выражается обычно во комплексе целерациональных программ, мышлении, так или иначе обеспечивающем эффективность стратегий социального действия. Степень разработанности проблемы. Сама формулировка темы дает основание предположить, что затрагиваемая в диссертации проблематика в действительности принадлежит сферам образовательной политики, социальной педагогики, социологии образования – чему угодно, кроме социальной философии. Однако такое впечатление обманчиво. Речь в данном случае идет не о сумме неких тактических образовательноорганизационных проблем, которые можно решить без обращения к мировоззренческой или просто социально-теоретической сфере. Диссертация претендует на некое теоретическое интегрирование многих из этих идейных пластов под эгидой социально-философской теории. При разработке темы диссертационного исследования используются поэтому три главные массива источников: во-первых, материалы переднего края социально-философской теории, где во всей грандиозности дали себя знать попытки осмысления процессов глобализации, зависимого развития и становления мирового сообщества на иных, нежели до сих пор, идеолого мировоззренческих основаниях;

во-вторых, материалы международных организаций – ООН, ЮНЕСКО и ряда дочерних комиссий и комитетов, институированных в рамках этих наиболее авторитетных международных органов (по материалу ежегодных отчетов комиссий и комитетов с их статистическими данными и выводами в пользу разработки международных и региональных стратегий развития культуры и сферы образования – культурной и образовательной политики);

наконец, в-третьих, материалы анализа протекающих у нас в стране процессов в сфере культуры и образования, прежде всего связанных со сферой альтернативного, не всегда приобретающего формы законодательно закрепленных образовательных институтов – форм негосударственного образования. Первая из составляющих этот массив источников раскрывается в целом ряде работ тех авторов, которые впервые зафиксировали наличие всех этих феноменов, дотоле не попадавших в поле зрения исследователей. В их числе, наряду с работами таких классиков современной западной социальной и культурной теории, как А.Агиляр, Д.Белл, М.Вебер, К.Гирц, Т.Дус-Сантус, Ф.Кардозу, Л.Мамфорд, Д.Медоуз, Р.Пребиш, П.А.Сорокин, И.Уоллерстайн (Валлерстайн), работы многочисленных западных исследователей, в числе которых У.Дакроу, К.-Х.Крахт, О.Лафонтен, К.Лэш, К.Мюллер, Г.-П.Мартин, Г.Нив, X.Шуманн, X.Шрайдер и др. На нашей почве проблемы социальных и культурных последствий процесса глобализации вообще, а также современной социокультурной теории разрабатывают такие социальные философы и культурологи, как Г.С.Арефьева, Э.А.Азроянц, М.А.Бирюкова, Е.В.Боголюбова, А.П.Булкин, И.А.Гобозов, В.С.Грехнев, Э.А.Грязнов., Т.Койчуев, А.И.Костин, Н.Н.Ливенцев, И.И.Лукашук, К.Х.Момджян, Ю.А.Муравьев, А.В.Назарчук, А.С.Панарин, В.Я.Пащенко, И.М.Подзигун, Н.Е.Покровский, А.Попов, А.А.Празаускас, Ю.И.Семенов, Ю.А.Сухарев, Ю.В.Яковец и мн.др. И.В.Цурина, В.Юртаев, Вместе с тем внимание ко всему кругу проблем, входящих в очерченную выше сферу, раз возникнув, не затухая и ширясь, растет по сей день. Об этом свидетельствуют, пожалуй, ярче всего, те данные, которые связаны с исследовательской деятельностью. Простым заданием любой поисковой системе Интернета соответствующих ключевых слов мы получаем сведения о массе научно-исследовательских работ, связанных с наличием в нашей стране вполне социально институциализированных культурных феноменов, которые, тем не менее, не принадлежат лишь какой-то одной сфере социума. Вот почему весь этот массив источников институционально связан не с одной какой-либо социальной научной дисциплиной, а рассредоточен по всему полю научной гуманитаристики, будучи по самому своему существу лишь эмпирическим материалом для социально-философских обобщений. В числе этой – третьей – части источников диссертации – работы по экономике, праву, педагогике, прикладной культурологии, социологии, антропологии, лингвистике и даже психологии. Ясно, что сам этот разброс и отсутствие единства в представлениях о проблемном поле налагает серьезные ограничения на возможности получения значимых научных результатов. Поэтому простая целесообразность диктует необходимость обобщенного представления о самом проблемном поле и о методологии его исследования. Как только вопрос формулируется подобным образом, неизбежна постановка общефилософских проблем, решение которых только и позволит конкретно обосновать возможные стратегии социального развития после всех тех бурных новых задач. событий, социальных которыми стратегий, увенчался было ХХ век. в Стремление основание конкретизировать такой познавательный идеал, инициирующий построение положено диссертационного исследования, потребовав формулирования его целей и Цели и задачи исследования. Из краткой характеристики степени разработанности проблемы вытекает формулировка основных целей работы, достижение которых, в свою очередь связывается с постановкой и решением ряда исследовательских задач. Разумеется, вся сумма вопросов, поставленных выше применительно к полю деятельности социального философа, затрагивает не только его, и очень часто даже не столько его, сколько представителей перечисленных выше областей исследования социальной реальности, а также деятелей общественной практики. Однако в диссертации за исходный берется от поколения к существенный для всей сферы социального постулат, согласно которому ни одна из акций в сфере трансляции социального опыта поколению, – такая трансляция в диссертации вслед за целым рядом современных культурологов и определяется как в самом широком смысле воспитание – в наши дни не может быть осуществлена полноценно и целенаправленно, если она, эта акция, не будет понята как звено в цепи процессов, определяющих само общественное бытие, каким оно стало к началу третьего тысячелетия новой эры. Во-первых, существует и еще долго будет сохраняться необходимость конкретизации общих представлений о необходимом минимуме объема, содержания и качества знаний современного индивида и о конкретном воплощении этого минимума в разнообразной культурной среде. Во-вторых, если до недавнего времени воспроизводство культурных форм все еще могло осуществляться в условиях относительной изоляции, то в наши дни на порядок возрастает ответственность за последствия социального действия в сфере образования, ибо культурное формотворчество становится генерализованной процедурой, логически подчиняющей себе соответствующие локальные процессы. Социальные преобразования недавнего времени поставили мир образования перед лицом двоякого рода трудностей: рыночная экономика неизбежно потребует реализации принципа неравенства в образовании и перехода к новым капиталистическим общественным отношениям в модернизующемся мире. Исходя из вышеизложенного, основные цели исследования формулируются следующим образом: способствовать осознанию обществом бесплодности всех усилий по модернизации образования в условиях отсутствия ясных представлений о существе социальных и культурных процессов в мире в эпоху глобализации;

осуществить возможные теоретические шаги в направлении формирования необходимого культурного и образовательного минимума, позволяющего применить единый критерий в области образования ко всему разнообразию культурных единиц социума. Поставленные цели исследования конкретизируются в ряде задач: 1. Определить методологические основания модернизации культуры и образования в рамках общего социально-философского рассмотрения современных культурно-образовательных проблем. 2. На основе экспериентной теории культуры предложить вариант поэтапного освоения культуры индивидами в модернизирующемся обществе по мере трансляции социально значимого опыта с выяснением того, как должен начаться соответствующий процесс и каковы возможности сознательного воздействия на его протекание. 3. Уточнить понятие «высшее образование» в связи с теми изменениями, которые произошли в этой сфере благодаря разительным социальным переменам в обществе. Такое уточнение – не простая терминологическая процедура: оно представляет собой предварительное теоретическое условие адаптации системы высшего образования к потребностям социума. 4. Выявить значение новых форм организации высшего образования в стране, обратив особое внимание на проблемы социального статуса, экономического положения и дальнейших судеб такого звена системы высшего образования, каким стало негосударственное высшее учебное заведение. Решение этих задач, сам ход решения помимо чисто прагматического интереса представляет собой интересный феномен, выступающий по отношению ко всему материалу диссертации в роли своеобразного case studies, который позволяет силой выразительного примера подтвердить основные теоретические выводы диссертации. Методологические основы диссертации. Особого внимания заслуживает обоснование необходимости разрабатывать методологические аспекты обозначенной темы в рамках общего социально-философского рассмотрения проблем образования и культуры. В методологии, лежащей в основании признать в диссертации на столь жгуче актуальную тему, неизбежно данном случае позитивным по уже неоднократно сильное влияние полемических моментов, что, с одной стороны, нельзя не упоминавшимся причинам. Однако, с другой стороны, сама постановка вопроса в диссертации, будучи ориентированной на интеграцию различных подходов к модернизации системы образования, предполагает не заведомо бесплодное в данном случае обострение и без того ожесточенной полемики – тем более ожесточенной, чем более велико мировоззренческое различие позиций, – но, скорее, попытку обнаружить те пока еще слабо заметные элементы предположительного консенсуса, которые в дальнейшем, быть может, позволят говорить хотя бы об общей почве для последующих дискуссий. Лишь строго научный – и никакой другой – подход, по убеждению автора, в силах обеспечить продвижение в направлении разрешения кажущихся ныне почти неразрешимых проблем. Методология диссертации во многом определена ее теоретическим фундаментом. Критико-аналитическая позиция автора опирается, несмотря на широкое привлечение данных мировой науки, прежде всего на достижения современной отечественной философско-исторической мысли и общей теории культуры. Автор подвергает анализу две приобретшие известность точки зрения на соотношение общества, культуры, образования и роли последнего в дальнейшей эволюции социума (в смысле, который придает этому последнему понятию К.Х.Момджян). Это точки зрения Ю.И.Семенова и Ю.А.Муравьева. Коротко суть результатов этого анализа можно свести к следующему. Основа, на которой строятся позиции обоих ученых, представляет собой марксистскую парадигму в той ее форме, которая не имеет ничего общего с советским вариантом марксизма. Что же касается различий, то, несмотря на отношении ментора – адепта, связывающие упомянутых социальных философов, эти различия простираются дальше, чем можно было бы предположить, – в сферу глубинных общемировоззренческих установок. Если не предаваться «чтению в сердцах», а ограничиться лишь тем, что непосредственно вытекает из очевидных этапов научного пути исследователей, можно сказать, что взгляд Ю.И.Семенова несет на себе следы длинного пути блестящего историка-методолога, привыкшего к поискам исторических закономерностей, тогда как в целом в гораздо большей степени лингвоцентричная, литературно-художественная и филологически ориентированная позиция Ю.А.Муравьева диктует этому автору de facto в значительно большей степени волюнтаристские ориентиры в отношении закономерностей, найденных на историческом пути Ю.И.Семеновым. В диссертации довольно подробно прослеживаются черты расхождений с этими авторами по ряду позиций в рамках близкой и общей теоретикометодологической базы. Новые результаты, полученные в работе. Вся совокупность теоретических выводов, опирающихся на представленный в диссертации материал, представляет собой осмысление ситуации, которая уникальна в истории человечества. Поэтому независимо от того, будут ли эти выводы в дальнейшем реализованы в нашем обществе, или их реализация окажется за пределами исторически видимого нам с наших нынешних позиций на шкале времени периода, сама попытка осмыслить этот новый материал с позиций социально-философской теории не может не обладать значительной степенью теоретического интереса. Конкретно говоря, теоретические выводы автора привели к выдвижению ряда идей, каждая из которых воплощена в соответствующих взаимосвязях категорий, позволяющих осмыслить эту новую реальность. Элементы новизны для состоят в следующем: 1. Понятие образования необходимо радикально переосмысливать каждый раз, когда историческое развитие человечества подходит к очередному рубежу. Тотализация и генерализация в модернизирующемся мире задают основные параметры, которые только и позволяют продуктивно рассматривать процессы изменения системы культуры и образования с точки зрения их действительной сущности. Представление о роли образования в современном мире должно претерпеть серьезную модернизацию в эпоху модернизации экономики современной системы мировой периферии и придти в соответствие с эстафетно-стадиальными представлениями о динамике общественного развития. 2. В свете наиболее продуктивной, по мнению автора, экспериентной теории культуры образование в этих условиях определяется как система трансляции социально значимого опыта через поколения. 3. Конечным результатом такого понимания образования в условиях модернизирующегося мира и процессов глобализации, имеющих следствием перемену в соотношении мирового центра и периферии, должна стать концепция культуры, в рамках которой особое значение приобретает понятие культурного и образовательного уровня. Тем самым на первый план выходит в противовес господствующим ныне «горизонтальным» метафорам в отношении образования культурная вертикаль, в связи с чем и выявляется круг проблем, порождаемых необходимостью построения вертикальной шкалы образовательных критериев на базе индикаторов социального и культурного развития. 4. Институционально система образования многих стран мира на практике пришла к необходимости формирования своего рода культурного и образовательного образовательного минимума, который, не выступая в качестве то есть, не будучи ограничением по ценза, образовательному принципу, напротив, позволяет, ни в чем ни юридически, ни фактически не ущемляя прав культурных общностей, применить единый критерий в области образования ко всему разнообразию культурных, этнических и прочих единиц социума (в смысле К.Х.Момджяна). 5. Анализ практики построения индикаторов социального и культурного развития (и в первую очередь практики международных организаций – ООН и ЮНЕСКО) приводит к необходимости применения определенных стандартов для оценки общего состояния культуры и образования в разных частях мира. В этом контексте автором предлагается ввести понятие медиокризации культуры – приведение образовательного и культурного стандарта к некой средней величине, которая на определенном культурном уровне способна выполнить роль универсального показателя состояния культуры того или иного сообщества. 6. Практика – объективные тенденции развития системы образования и воспитания в нашей стране, – составляя исходный материал теоретических обобщений, подтверждает плодотворность применения выдвинутых в диссертации концептуальных разработок. Подтверждающим примером выдвигаемых положений могут служить судьбы сложившихся в стране образовательных структур негосударственного высшего образования. Именно функционирование и развитие этих структур суть в первую очередь область применения на практике теоретических выводов диссертации. Теоретическая и практическая значимость результатов. Реальная значимость полученных диссертантом результатов вытекает из разрешения поставленных исследовательских задач. В первую очередь следует выделить значение теоретической постановки вопроса о социальнофилософском фундаменте всех современных образовательных стратегий, нацеленных на эффективное осуществление образовательных реформ. Теоретически значим тезис о том, что для системы культуры и образования факт глобализации и переход ряда стран и регионов на путь зависимого развития поистине судьбоносен. В связи с этим представляется полезной инновацией введение понятий «минимизация» образования и медиокризации культуры и использование этих понятий для объяснения значимых и знаковых процессов в обществе. Социально-философская парадигма модернизации выступает как фундамент сопоставления уровней социального развития России и стран Европы, помогает понять причины социально-экономического, техникотехнологического, современный заимствования и правового, и культурного западного отставания вводит опыта на России в для период, соответственно ограничения дублирования российской действительности. Рассмотрены и обобщены организационно-управленческие проблемы современной системы образования применительно к модернизирующемуся миру в условиях глобализации и зависимого развития. Эти выводы могут быть прямо применены к практике образовательной деятельности в современной России. Развитие негосударственных высших учебных заведений, обогатив палитру образовательных возможностей индивида, вместе с тем поставило ряд чисто теоретических проблем, решение которых стало насущной необходимостью для практики, так что вопреки обыкновению уменьшился временной лаг между выдвижением теоретического положения и его внедрением в непосредственную практику образовательного процесса, что парадоксальным образом положительно сказалось на развитии теории культурных и образовательных процессов – теории социокультурной деятельности, поскольку создались благоприятные условия как для выдвижения новых образовательных проектов, так и для проверки практикой и последующего отбрасывания тех из них, которые оказались нежизнеспособными. исследовательских Некоторые эволюций результаты в действия таких на проанализированы диссертации материале деятельности негосударственных высших учебных заведений как опытного поля инноваций в вузовской педагогике. Апробация работы. Основные положения диссертации нашли отражение в ряде публикаций: статей, тезисов, брошюры – в выступлениях на международных научных, научно-практических, научно-технических конференциях и семинарах, в частности, на Международной научнопрактической конференции «Проблемы и перспективы развития системы предвузовского обучения иностранных граждан на рубеже третьего тысячелетия» (Москва, 2000 г.), Международной научно-технической конференции, посвященной 30-летию со дня основания МГТУ ГА (Москва, 2001г.), Международной научной конференции «Социально-экономические проблемы российских реформ» под рук. Мин. образования РФ с участием философского факультета МГУ им. М.В.Ломоносова.;

Московского государственного открытого университета;

Российской академии им. Г.В.Плеханова;

Коломенского педагогического института (Коломна, 2001 г.), экономической государственного годичных чтениях на кафедре философии и гуманитарных дисциплин Московского социальногуманитарного института, а также в выступлениях на занятиях постоянно действующего теоретического семинара при той же кафедре. Положения диссертации нашли отражение в ряде курсов, прочитанных для студентов Егорьевского филиала МСГИ на протяжении 1999–2002 учебных гг., а также в ряде публикаций автора (см. список работ в конце реферата). Структура работы. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения и списка использованной литературы, включающего св. 400 названий работ на русском и основных европейских языках. ГЛАВА ПЕРВАЯ СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКАЯ ПАРАДИГМА МОДЕРНИЗАЦИИ: МИНИМИЗАЦИЯ И МЕДИОКРИЗАЦИЯ ОБРАЗОВАНИЯ (ОСНОВЫ ТЕОРЕТИКОМЕТОДОЛОГИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ) 1.

Понятийный аппарат современной социальной философии и трансформация концептуального корпуса теории образования XXI века. В соответствии с поставленными во «Введении» целями и задачами надлежит, решая вопросы социально-философской парадигмы модернизации, прежде всего помнить, что любая акция в сфере трансляции социального опыта от поколения к поколению должна быть понята как звено в цепи процессов, определяемых самим общественным бытием, каким оно стало в наши дни. Однако именно в наши дни это положение (по своему содержанию всего лишь следствие материалистического понимания истории) чаще всего оспаривается. Попытка развития обозначенного здесь взгляда в первую очередь наталкивается на необходимость содержательного спора с его противниками. Однако есть одно серьезное соображение, которое позволяет не дожидаться, пока теоретические споры по поводу сущности исторического процесса придут к неким окончательным выводам – перспектива, как минимум, неблизкая, наличных – а предпринять исследование с использованием орудий. Успех самого исследования, методологических состоящий в некотором приращении знания, будет, с одной стороны, свидетельствовать о не зря проделанной работе применительно к самому предмету исследования, и, с другой стороны, будет весомым аргументом в пользу избранной методологической позиции. В наши дни, когда масса гуманитариев в нашей стране с готовностью отказывается от использования марксистской диалектической методологии в пользу… в пользу неизвестно, чего, – в других странах мира гуманитаристика с энтузиазмом осваивает марксистскую методологию, признание которой отныне не связывается с необходимостью демонстрировать коммунистическую ангажированность и присягать на верность идеологической догматике компартий. Такое своеобразие исторически конкретной ситуации предполагает в то же время необходимость уделить особое внимание вопросам методологии, что в данном случае непосредственно связано с процедурами прояснения смысла применяемых понятий. Социальная философия в наши дни испытывает на себе многочисленные трудности, вытекающие из нечетко обозначенного смысла применяемых терминов. Аналитическая работа здесь, как это ни парадоксально, только начинается, а потому исходить приходится из того, что непосредственно выступает как фундамент и одновременно ориентир исследований, касающихся общества. Уточнение понятий «общество», «история», «культура» закономерно предваряет в наши дни попытки содержательно представить те или иные стороны социальной жизни для их последующего углубленного рассмотрения. Последующие понятийные образования социальной теории на уровне социальной философии, обладая заведомо меньшей степенью общности, образуют живую категориальную сеть социальной философии, описывать которую здесь было бы неуместно. Зато вполне своевременно было бы именно сейчас предупредить, что рассматриваться будет отнюдь не весь состав понятий, концептов и категорий социальной философии, а лишь та его часть, которая трансформировалась под воздействием новых социальных условий конца ХХ – начала XXI вв. Еще одно предупреждение, которое нелишне было бы иметь в виду с самого начала – это обозначение концептуальных рамок исследования, которое не ограничивается пределами социальной философии, а включает в себя многие моменты пограничных социальных дисциплин. Уже формулировка темы настраивает на восприятие материала диссертации как принадлежащего сфере философии образования или в лучшем случае социологии образования. Тем не менее одна из ключевых идей диссертационного исследования состоит как раз в том, чтобы прокламировать невозможность разрешения проблем модернизации в образовании без помещения их в парадигмальный контекст современной социальной философии1.

Соответствующий ход мысли присущ наиболее проницательным социальным мыслителям наших дней, которые, не сговариваясь, и независимо друг от друга приходят к сходным мыслям о соотношении понятий «общество», «история», «социум» и пр. Вот почему с самого начала целесообразно опираться на сходные моменты в теоретических построениях столь отличных друг от друга и в то же время имеющих много общего исследователей, какими оказываются К.Х.Момджян и Ю.И.Семенов. Цели нашего исследования в первую очередь диктуют необходимость обращения к тонким понятийным различениям, осуществленным в первых теоретических главах фундаментального «Ведения в социальную философию» К.Х.Момджяна (Момджян К.Х. Введение в социальную философию. М., 1997.), причем диссертант пытается сделать анализы автора исходным пунктом для осуществления следующих ступеней При этом начало концептуального анализа естественно предваряется методологическим введением, концентрирующим внимание одновременно на социально-философской и на теоретико-культурной составляющих социальной методологии. О важности социально-философской методологии здесь еще не раз будет заходить речь. А о методологии теоретико-культурного исследования необходимо сказать уже здесь. Важность методологии во всем, что касается проблем культуры, определяется особым – внешним для науки и, тем не менее, существенным – обстоятельством. Дело в том, что вопросы образования, воспитания, наряду с проблемами искусства и медицины принадлежат к числу таких, о которых у каждого развитого индивида всегда есть свое мнение. И обычно оно вполне укладывается, как это хорошо показано в работах социологов науки, в рамки самого заурядного обыденного сознания. Отсюда хорошо к известный теоретиковысям познавательный парадокс: привыкший заоблачным метафизических абстракций философ, волей-неволей обращаясь к вполне практическим житейским проблемам воспитания, реально ведет себя как простой обыватель, разве что обосновывая высказывания и поступки с помощью привычной для него мыслительной техники: особого языка, логического аппарата, мыслительных и риторических ходов. Но при этом хорошо известной реакцией на такого рода ситуацию оказывается еще более часто встречающееся высокомерное пренебрежение каким бы то ни было здравым смыслом, приобретшее карикатурный вид в некоторых современных постмодернистских наукообразных построениях, которые с такой силой и юмором были недавно высмеяны в выступлениях А.Сокала и Ж.Брикмона2. Поэтому нелишне повторить: чем выше будет уровень анализа – уже применительно к своим исследовательским сюжетам – теоретическому, социально-философскому обоснованию процессов модернизации образования.

См. Сокал А., Брикмон Ж. Интеллектуальные уловки. Критика современной философии постмодерна / Перев. С англ. Анны Костиковой и Дмитрия Кралечкина. Предисловие С.П.Капицы. – М., 2002.

изначальной абстракции, то есть чем более «чистым» (в смысле кантовского reine Vernunft – чистого разума) будет первоначальное абстрактное рассмотрение, тем люди заведомо привыкли в большей мере можно будет избежать себя безусловными знатоками. стереотипных вульгаризаторских ошибок в той непростой области, где считать Методология важна с самого начала – в тот момент исследования, когда предлагается понимание основных терминов, в которых описывается исследуемая реальность – в данном случае терминов общество, социум, модернизация, глобализация, миросистемный подход, зависимое развитие и некот. др. Именно они, находясь, теории строго говоря, ХХI за века, пределами на деле и концептуального мире: без этого корпуса общего образования определяют все понимание культурных и образовательных процессов в взгляда культурные турбулентности образовательные инновации будут выглядеть либо как ничем и никем не упорядоченный хаос, либо как результат субъективного произвола в действиях отдельных лиц или группировок. Сначала поэтому о многострадальном понятии «общество». Потребность в этой категории велика. Однако не все осознают, что кажущееся столь простым и понятным, это понятие содержит в себе много непонятного3. Пять теоретически значимых смысла различает в понятии общество Ю.И.Семенов4. Но в том контексте, в который включено это понятие в наше исследование, смыслоразличение, предложенное К.Х.Момджяном, относительно понятия «общество», вполне достаточно, не говоря уж о том, что более детальному в этом отношении различению В другой связи о трансформации понятия «общество» пишет известный германский социолог Норберт Элиас: «В изменении подхода к соотношению общества и индивида, произошедшем за последние пятьдесят лет, несомненно, отразились определенные перемены, случившиеся за это время с отдельными индивидами и сообществами, а соответственно и перемены в том, что понимается под обществом, и не в последнюю очередь перемены в опыте восприятия отдельными людьми, совокупно образующими общества, самих себя, т.е., если говорить коротко, перемены в опыте восприятия индивидами самих себя и в их социальном габитусе» (Элиас Н. Общество индивидов. М.: Праксис, 2001. С. 12.). 4 См.: Семенов Ю.И. Философия истории. М., 1999. С. 16–27.

Ю.И.Семенова понимание К.Х.Момджяна ничуть не противоречит. В самом деле, ведь всеобщий смысл понятия «общество» как «любого проявления социальности, общественности вообще» у двух авторов совпадает. Очень тонко при этом К.Х.Момджян подчеркивает, что этот смысл понятия «общество» не только наиболее широк, но и всеобщ: зачастую даже логически дисциплинированная мысль философов не делает различия между всеобщим и предельно широким. Рассматривая логику и методологию исследования общества в социальной философии, приходится признать, что мы не располагаем достаточно четко маркирующим этот смысл термином. Это среди прочего и заставило, по-видимому, К.Х.Момджяна предложить в качестве такого термина использовать в термине «общество» термин «социум». Можно было идти другим путем. Например, предлагая для различения значений и оттенков значений использовать триаду «вещь – свойство – отношение». Соответственно в данном случае, применительно к обществу, этот подход предполагал бы принять за исходную для анализа общества цепочку понятий «общество – общественность – общественное». На этом пути также есть трудности, не говоря уж о неловкости в русском языке, сопряженной с использованием субстантивированных атрибутивных образований. Таким образом, у введения в социальную философию термина «социум» есть свои серьезные резоны. Один из них – естественность, с какой из его принятия вытекает формулирование предмета и задач социальной философии. Задача социальной философии – это, безусловно, «анализ социального как “рода бытия”, его места в целостной системе мироздания, его отличия от прочих, не социальных форм реальности»5. Последующая понятийная работа над определением предмета социальной философии, а тем самым и понятия «общество», должна была закономерно привести к различению феноменального и эссенциального в обществе. Конечно, первая задача философа в данном случае – ответить на Момджян К.Х. Цит соч. С. 92.

вопрос, что такое социум, установить его сущность, его всеобщие свойства6. Рассматривая общество как принято со времен Гегеля в качестве единства сущности и существования, мы рано или поздно приходим к вопросу о реальных условиях возникновения, функционирования и развития социального, которые делают возможным действительное бытие социума со всеми его специфическими особенностями, то есть к необходимости понять способ бытия социального, который и определяет его, социального, сущностную специфику, особенности проявления в нем всеобщих свойств, связей и состояний действительности, отличающие его от природных форм и бытия в мире. И тогда по логике вещей в силу вступает необходимость в узком понимаемом значении понятия «общество» – как организационной формы действительного бытия социальности. На этой стадии анализа не обойтись без системного понимания общества, без выяснения того, что представляет собой социальная система, в которой, как во всякой системе, целое и представляет собой нечто большее, чем сумма частей, и обладает свойствами, не присущими ни одной из частей. Но и само по себе системное изучение общества не дает понимания общества во всем разнообразии его составляющих – необходим также системный анализ конкретных социальных организмов (социоров, по терминологии Ю.И.Семенова), позволяющий понять специфику их функционирования и развития. Но и эти два уровня анализа не достаточны для изучения обществ в узком смысле этого слова – обществ в реальной исторической динамике их существования: строится немало промежуточных теорий так называемого среднего уровня, в которых фиксируются не всеобщие и не Не случайно в рассуждениях об этом у К.Х.Момджяна прямо декларируется приверженность эпистемологической теории отражения: «Мы убеждены, – утверждает автор, – что социальная философия должна ответить на вопрос, что такое социум, установить его сущность, его всеобщие свойства, отражающие и модифицирующие универсальные свойства мира» (Момджян К.Х. Там же. – выделено нами – О.К.).

единичные, а особенные свойства общественного устройства, присущие группам родственных в социокультурном отношении обществ. Как раз наличие здесь разного уровня обществ, общественных устройств и общественных групп, выделяемых по разным основаниям, заставляет нас обратить внимание на важность самой процедуры типологизации обществ – необходимого условия их полноценного научного познания. Нам, наконец, предстоит подойти к тому уровню анализа, на котором мы сможем понять и объяснить радикальные перемены в современном модернизирующемся обществе. На этом уровне придется ввести и использовать целый ряд новых понятий и концептов, которые, с одной стороны, по-новому освещают лик современной социальной философии, а с другой – доказывают наличие преемственной культурной связи в каналах культурных коммуникаций, позволяющей полноценно использовать понятийный аппарат современной социальной философии для рассмотрения принципиально новых процессов в образовательной сфере в механизмах культурной преемственности. Очевидно, что для решения этой задачи необходимо понять и объяснить основное в социальной динамике современного мира – иными словами, необходимо исходить из той или иной философско-исторической концепции – ни больше, ни меньше. Бессмысленно убеждать реальных участников споров о современном образовании в России в том, что все те исходные пункты, которые им представляются совершенно очевидными, на самом деле не только могут быть оспорены, но и действительно подвергаются сомнению во всех тех случаях, когда общности исходных пунктов не удается достигнуть даже путем чисто конвенциональным. Потому, оставив в стороне множество весьма актуальных историкотипологических проблем, обратимся, минуя ряд звеньев анализа, к тому представлению о стадии развития социальной действительности, которое, как представляется диссертанту, в наибольшей мере отвечает современному взгляду на состояние современного общества и на его ближайшие теоретически перспективы.

Не и подлежит сомнению, что реальные сценарии обоснованные практически значимые модернизации образовательного процесса могут иметь право на существование, а не останутся, как это в наши дни нередко бывает, всего лишь «образовательными фантазиями» лишь при условии, что общая картина динамики общественного развития будет отвечать реальному ходу событий – как в истории последнего времени, так и в сегодняшней, на наших глазах и при нашем участии протекающей современности. Не выражая при этом ни малейшего сомнения в важности социологического взгляда на социальные процессы, мы все-таки склонны пальму первенства в определении путей общественного развития отдавать социальной философии, разве что подчеркнув, что без философскоисторического и философско-социологического анализа дело определения путей культурно-образовательной модернизации будет по-прежнему протекать стихийно и лишь задним числом изучаться историками социальной мысли. А между тем практика культурного строительства, как ни одиозно выглядит такая формулировка применительно к современному состоянию глубокого культурного провала, требует именно сознательного использования результатов социально-философского осмысления реальности в процессе принятия социально значимых решений. Каково положение образовательных стратегий в современном мире, где пределы возможностей сознательно влиять на культурное будущее – ответы на все такого рода вопросы напрямую связаны с самим пониманием исторического процесса развития нашего общества и всего мира как определенного рода целостности. Используя хорошо известную полуфольклорную формулу, можно выразиться так: скажи мне, какие процессы определяют развитие социума на современном историческом этапе и какое место в них занимает современная Россия, – и я скажу тебе, какой должна быть в наши дни оптимальная стратегия действий в культуре и образовании. Вот почему при определении путей модернизации культуры и образования в современном обществе оставить в стороне вопрос о том, как развивается современный мир и что его ждет в ближайшем будущем, а равно и вопрос о том, какое место в этом общемировом развитии уготовано современной России не может не иметь ключевого, определяющего значения. Сразу отмечу, что из всех многочисленных и порождающих постоянные ожесточенные споры вариантов решений так сформулированных принципиальных вопросов социального развития, диссертанту представляется наиболее верными – рациональными и всесторонне обоснованными те, которые предложены в серии работ Ю.И.Семенова7. Мы позволим всего лишь незначительные комментарии к общему обзору «судьбоносных» процессов исторического развития, какими эти процессы выглядят согласно философско-исторической концепции, развитой в работах Ю.И.Семенова, обращая особое внимание на социокультурные следствия рассмотренных в этих работах процессов и тем самым делая попытки развить далее представленные в этих работах положения применительно ко всей философской основе образовательной теории. Мы вряд ли ошибемся, если будем считать исходной точкой обновленного взгляда на события всемирной истории, равно как и началом рассматриваемой развития мира, линии рассуждений берет Ю.И.Семенова в ту концепцию известного Нам не которая начало работах латиноамериканского экономиста Рауля Пребиша (1901–1986)8.

улыбается увлекательная перспектива рассмотреть более глубокие истоки См.: Семенов Ю.И. Экономическая этнология. Первобытное раннее предклассовое общество. Ч. 1-З.М., 1993. Он же. Философия истории. М., 1999. Он же. Введение во всемирную историю. Вып. 1–3. М., 1997–2001. Он же. Личность, общество, культура//Философия и общество. М. 2001. № 3 (24). 8 См.: Бор М.З. История мировой экономики.- М., 1998;

Голанский М.М. Взлет и падение глобальной экономики // Ученые записки Института Африки РАН. Вып. 6., М., 1999;

Frank A.G. Capitalism and Underdevelopment in Latin America.- N.Y.: Monthly Review Press, 1967;

Prebisch R. The economic development of Latin America in the post-war period.- N.Y: United Nations, 1964.

идей Р.Пребиша и те общественные состояния, которые предшествовали современному капитализму – из него как из данности исходил Р.Пребиш в своих исследованиях. Эта перспектива увела бы нас слишком далеко от темы. Начнем с завершающей рынка, стадии становления всемирного исторического пространства – с капиталистического организмов, в момента формирования всемирного распространения либо уже капиталистических существовал, либо отношений по всему миру и образования системы социально-исторических которых капитализм формировался, либо только начинал формироваться, то есть с момента возникновения мировой капиталистической системы, которая в свою очередь разделилась на две части – центр мирового исторического развития и его периферию. Только теперь и периферия мирового исторического пространства стала капиталистической – этот капитализм существовал на разных ступенях своего развития. И тем не менее это всюду был капитализм, хотя и со слабо выраженными признаками системности (в отличие от капиталистического центра, который представлял собой весьма строго организованную систему). Именно Р.Пребиш ввел понятия капиталистического центра и капиталистической периферии и показал, что между капиталистическим центром и капиталистической периферий существуют отношения зависимости, выражающиеся прежде всего в эксплуатации центром периферии. Центр в разных формах эксплуатирует периферию, а капиталистическое развитие периферии носит зависимый характер.. Т. ДусСантус, Ф. Кардозу, А. Агиляр и другие сторонники теории зависимого развития рассматривали периферийный капитализм как тупиковую форму общественного развития и как особый способ производства, не похожий на классический западноевропейский капитализм. Тем самфым постулировалось существование двух разных капиталистических способа производства9. Для обозначения этого второго образования Ю.И.Семенов предлагает использовать термин паракапиталистическая «параформация»10. Когда понятие периферии стало совпадать с понятием зависимой периферии, а человеческое общество в целом, как показывает Ю.И.Семенов, стало в основном состоять из двух исторических миров, латеральный, паракапиталистический мир подразделился на несколько субмиров, а все прочие деления потеряли свое значение. В связи с таким пониманием всемирно-исторического развития совершенно иное значение приобретает вопрос о революционном движении и его роли в этом развитии. Если к началу XX в. эра буржуазных революций для большинства ее стран закончилась, то для остального мира наступила эпоха революций, но иных, чем на Западе, поскольку в зависимых странах капиталистический способы способ производства находятся не и в докапиталистические производства антагонистических, а в симбиотических отношениях. Значение этого вывода для судеб мира и цивилизации все еще недостаточно осознано. Мудрено ли, что это весьма значимое обстоятельство в теориях культуры и образования не получило вообще никакого отражения, что, как само собой понятно, весьма снизило эвристическую силу концепций образования и было существенным препятствием для медиакритивного, «уровневого» понимания социальных систем культуры и образования? Революции в этих странах были направлены против паракапитализма, против зависимости от Они стран были центра и тем самым и против и ортокапитализма. социорно-освободительными антикапиталистическими. Что же касается России, то здесь капитализм В данном случае представляются вполне удачными термины Ю.И.Семенова. Он именует классический капиталистический способ производства ортокапитализмом (от греч. — прямой, правильный, истинный), а периферийный капиталистический способ производства — паракапитализмом (от греч. — около, возле). Семенов Ю.И. Философия истории. М., 1999. С. 122–125. 10 См.: Семенов Ю.И. Цит.соч. С. 275–276.

возникал как периферийный паракапитализм, зависимый от Запада. Российская революция одновременно направлялась и против российского паракапитализма, и против европейского ортокапитализма. Однако результат революции – и это следует подчеркнуть со всей определенностью – до недавнего времени ставил в тупик теоретиков самого разного толка, пока не было разработано и всесторонне развито понятие политаризма11. В итоге картина возникшего в результате российской революции общества в главных чертах выглядит к настоящему моменту следующим образом. Переход к социализму, который выступал для авторов революционного процесса как его цель, был абсолютно невозможен: ныне никто не может отрицать, что уровень развития производительных сил, который мог бы даже в лучших прогнозах обеспечить такой переход, был недосягаем для ортокапиталистических стран;

тем более он был недосягаем для России. «При том уровне производительных сил, который существовал в то время в России, – пишет Ю.И.Семенов, – общество могло быть только классовым и никаким другим. Поэтому в стране с неизбежностью начался процесс становления частной собственности и общественных классов. Путь к возрождению в полном объеме капиталистической собственности был надежно заблокирован государством. Поэтому процесс классообразования пошел по иному пути»12. Этот путь – путь возникновения общеклассовой частной собственности, выступавшей в форме государственной, и соответственно превращения основного состава партийно-государственного аппарата в господствующий эксплуататорский класс. В России возник политарный способ производства, но отличный от восточного, политарное общество было, как и капиталистическое, новое обществом Опять-таки в работах Ю.И.Семенова 70-х–80-х гг., когда об этих сюжетах впрямую говорить было даже весьма небезопасно. Поэтому вся теория политаризма развивалась на материале раннеклассового общества, что, однако, посвященных не могло обмануть. 12 Семенов Ю.И. Философия истории. М., 1999. С. 280.

индустриальным – неополитарным. Неополитаризм возник на почве, подготовленной капитализмом. Сама возможность появления политарного общества нового типа была обусловлена развитием капиталистических отношений. Укрупнение монополистических объединений капиталистов и сращивание монополий с государством завершилось появлением индустриально-политарного (неополитарного) общества. Эссенциальная черта политаризма во всех его разновидностях – верховная собственность политаристов на личности всех остальных членов общества, на жизнь и смерть всех своих подданных. Политаризм во всех разновидностях предполагает репрессии и при возникновении, и в процессе существования. Леденящий душу страх – страх не как индивидуальное переживание только, но как социальное самочувствие, как состояние общественной психологии – неизбежное следствие и сопровождающее все существование политарного социального строя культурное явление. Внутреннее противоречие, которое имело место в культуре этого времени, состояло в том, что социальное чувство безысходности – порождение политарного террора – сопровождалось социальной иллюзией борьбы за высшие идеалы истины, добра и красоты. Голодные, нищие, оборванные и убогие люди радостно строили светлое будущее, даже за колючей проволокой Наша сталинских лагерей и участвуя… в «социалистическом литература дала соревновании»… художественная публицистическая множество образцов художественного отражения и анализа средствами искусства этого поистине фантастического состояния общественного сознания. Однако теоретики до удивления мало уделяли внимания феномену социальных иллюзий. Хитрость разума и ирония истории – категории, введенные в философию истории Гегелем и воспринятые последующей позитивистской или аналитической философией истории как несерьезные, ненаучные метафоры, на самом деле заслуживают пристального внимания не только вообще в социальной теории, но и в аспекте нашей темы – в рассмотрении процессов трансформации и модернизации всего образовательного процесса как важнейшей составляющей культурных инноваций, оказывающих влияние на весь будущий мир. Об этом в свое время еще придется вести речь и в пределах нашей работы. Пока же вернемся к главным звеньям объективного процесса складывания основных параметров динамических взаимодействий социальных сил, определяющих лицо современного мира. На естественно возникающий вопрос о том, лежала ли в основе возникновения неополитарных обществ какая бы то ни было историческая «правда», диктовалось ли их повсеместное появление исторической необходимостью, можно отвечать со всей определенностью: да, такая необходимость существовала. «Резон» неополитаризма состоял в том, чтобы вывести экономику стран, где неополитаризм укрепился, на уровень, сравнимый по степени развития с развитием ортокапиталистических стран. И эта историческая роль неополитаризмом действительно была сыграна: неополитарные социально-экономические отношения, которые в основном сложились к началу 30-х годов, дали на первых порах мощный толчок развитию производительных сил общества. СССР превратился в одно из самых мощных индустриальных государств мира, что в дальнейшем обеспечило ему положение одной из двух мировых сверхдержав. В свете сказанного можно дать ответ и на вопрос о характере Октябрьской революции в России. Октябрьская революция была революцией социорно-освободительной. В результате в России были уничтожены паракапиталистические отношения, революция вырвала Россию из международной капиталистической системы, освободила Россию от экономической и политической зависимости от Запада. После Октябрьской революции — на Земле возникла новая, или некапиталистическая параформация индустрополитарная, неополитарная. Значимость ее со временем стала столь велика, что она стала играть роль новой мировой системы. После Второй мировой войны, когда в неополитаризм утвердился в ряде стран Европы и Азии, образовалась мировая система неополитарных социоисторических организмов. В результате вcемирное историческое пространство стало состоять из двух качественно отличных системы социоисторических организмов. Впервые в истории человечества на Земле возникла ситуация, характеризующаяся сосуществованием и соперничеством двух мировых систем, двух центров. Неополитаризм капиталистических вызвал, обществ – во-первых, фашистских появление режимов политарнов странах «просвещенной Европы». Во-вторых, возникло воплощенное в «новом курсе» Ф.Д. Рузвельта кейнсианство – теоретическое обоснование практики государственного регулирования капиталистического рынка13. После второй мировой войны по Азии и Африке прокатилась мощная волна социорно-освободительных революций. В результате рухнула мировая колониальная система. Быстрому ее крушению в огромной степени способствовало существование СССР и мировой неополитарной системы. Но рано или поздно неополитарные производственные отношения стали тормозом на пути развития производительных сил и теперь уже необходимостью стала ликвидация неополитарной системы, осуществленная в процессе перестройки. Конечно, по всем канонам марксистской теории для этого нужна была революция. Но лишь в современном варианте марксизма – в теории трансмарксизма находит объяснение тот факт, что реально осуществилась контрреволюция. На территории бывшего Советского Союза и в большей части неополитарных стран начал формироваться капитализм. Теория трансмарксизма объясняет, каким образом переход от индустриального политаризма к капитализму оказывается контрреволюционным и регрессивным:

переход Работу английского исследователя Дж.М.Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» (1936) многие западные ученые считают третьим великим экономическим трудом после «Исследования о природе и причинах богатства народов» А. Смита и «Капитала» К.Маркса.

осуществляется на базе индустриального политаризма к зависимому, периферийному капитализму. Во второй половине ХХ столетия, указывает Ю.И. Семенов, «развернулся новый процесс — началось превращение всемирной системы социоисторических организмов в один всемирный социально-исторический организм. Он получил название глобализации. О глобализации в наши дни говорят все. Феномен очевиден: глобализация предполагает сращивание экономик всех стран в одну единую экономическую систему. Огромную роль играют в этом транснациональные корпорации (ТНК) и глобальная финансовая система. В этой системе огромную роль играет спекулятивный (фиктивный) капитал – прежде всего американский. От него зависит сейчас динамика мировой экономики. При этом любая слабая страна в мгновение ока может быть поставлена на грань финансовой катастрофы.» Трудно переоценить значение этих процессов для понимания сущности современного миропорядка, для полноценного осмысления современного отрезка исторического пути человечества. По-новому, заново приходится осмысливать буквально все детали дотоле стройного здания социально-исторической теории. Однако освоение нового материала, безусловно, не будет достаточно продуктивным, если не использовать бесспорные завоевания социально-философской мысли прошлого и, в частности, одну из ее вершин – теорию классов и классовой борьбы. Хорошо известно, что наличие классов связано с системой эксплуатации человека человеком. Ныне можно говорить об эксплуатации общества обществом (точнее – социором социора). Эксплуатация сохраняется, но приобретает новые – поразительные и до сих пор не получившие полноценной теоретической интерпретации черты. Начал формироваться мировой сверхорганизм, капиталистический центр и капиталистическая периферия начали становиться общественными классами. В отличие от обычных классов они непосредственно состоят не из людей, а из социоисторических организмов. Такого рода социальные классы можно было бы назвать глобальными классами. Таким образом, возникновение мирового социоисторического сверхорганизма представляет собой становление глобального классового общества. Но там, где существуют классы и классовое общество, с неизбежностью должна начаться и классовая борьба. Глобальная классовая борьба уже идет, причем в самых разнообразных формах. История современной эпохи есть история глобальной классовой борьбы14. «Западное общество и было, и остается капиталистическим. Однако за последние десятилетия капитализм претерпел существенные изменения. Ортокапитализм сумел обеспечить довольно высокий жизненный уровень людям, не принадлежащим к господствующему классу, включая значительную часть, даже большинство, членов эксплуатируемого класса. Такого в истории цивилизованного общества раньше никогда не было», – пишет, отмечая это обстоятельство, Ю.И.Семенов15. Отсюда изменения в составе групп людей и возрастание значения подразделения получаемой общества на группы, различающиеся Богачи, по размерам доли общественного богатства. многоимущие составляют первую группу, обеспеченные люди – вторую, к третьей принадлежат бедняки, известно давно. Но неимущие и малоимущие. Это деление de facto с переходом к позднему, или развитому, ортокапитализму возник огромный разряд обеспеченных людей, который не совпадал ни с одним из классов. Только со времени возникновения большого числа обеспеченных людей можно рассчитывать на сбыт постоянно возрастающего объема произведенной продукции. Возникает общество массового потребления. Один из итогов – огромные возможности Такой вид приобретает в результате трансмарксистского преобразования марксистской теории известная классическая формула «Манифеста коммунистической партии» К.Маркса и Ф.Энгельса. 15 См.: Семенов Ю.И.. Введение во всемирную историю. Вып. 3. М., 1997–2001.С. 166.

доступа широких слоев населения ортокапиталистических стран к средствам образования и богатствам культуры. Другой итог – формирование все большего числа искусственных потребностей – потребностей в том, что реально людям совершенно не нужно. Такой феномен нуждается в общественной регуляции с помощью норм права, тогда как роль морали в качестве регулятора поведения людей начинают играть средства массовой информации (СМИ, масс-медиа). Именно через них осуществляется навязывание всему обществу воли господствующего класса. Всему обществу – то есть и относительно обеспеченным зависящим. Теперь о следствиях всех этих глобальных преобразований для всей мировой духовной культуры. Возникновение капитализма оказало огромное позитивное влияние на духовную культуру. Однако довольно рано началась и коммерциализация культуры. Распространение западноевропейской культуры по всему миру было явлением прогрессивным, несмотря на огромные издержки, связанные с зависимостью и колониализмом. Но так было до тех пор, пока распространялась народов западноевропейская высокая культура. Она действительно во многих отношениях стояла выше традиционных культур третьего мира. В наши дни положение изменилось. На смену высокой культуре пришел «масскульт». Рынок превратился в регулятор всех сфер общественной жизни, включая область духовного производства. Рыночная экономика превратила все общество в рыночное. Высокое искусство оказывается не по карману странам паракапитализма – господствует тиражирование парахудожественных произведений. Изделия ведущих фирм в области бытовой и компьютерной техники на более низком уровне обезъяннически пародируются в странах периферии. А это в свою очередь снижает планку высокой культуры, гуманитарных знаний, людям, формально от господствующего класса не требований системы образования в странах ортокапитализма – на развитом Западе. Итоги этого процесса внушают серьезное опасение за судьбы величайших достижений человечества — науки и особенно интересующей нас здесь системы образования. С тревогой в передовых странах ортокапитализма неграмотности16. Деградирует сейчас не только математика, но и вся вообще наука. Это стимулирует появление массы книг, в которых доказывается, что науке приходит конец. название — Итак, Характерный пример – книга штатного сотрудника журнала «Сайентифик Америкен» Дж. Хоргана, носящая красноречивое «Конец науки. Взгляд на ограниченность знания на закате пора подвести некоторый общий итог рассмотрению Века Науки» (1996;

СПб., 2001). экономических трансформаций современного общества и их последствий для культурных преобразований. Капиталистическое рыночное хозяйство, стимул которого — погоня за прибылью, сыграло необычайно прогрессивную роль в истории человечества. Только оно смогло вызвать к жизни производительные силы, способные обеспечить все человечество всем необходимым для достойного существования. Но те же мощные силы оказались способными разрушить среду существования человека и самого человека. По сути, культурными оказываются и экологические проблемы. Нарастает загрязнение среды, а меры по предотвращению экологической катастрофы могут быть только нерыночными, и доступны лишь для общества в целом. отмечают тенденции к росту функциональной Примерно, от 60 до 80 млн. американцев являются неграмотными или полуграмотными, от 23 до 30 млн. полностью неграмотны, т.е. фактически не могут читать и писать. Не на много лучше ситуация и в других странах центра. См., напр.: Чудинова В.П. Функциональная неграмотность — проблема развитых стран // Социс. 1994. № 3.

С помощью идеологических подпорок справиться с проблемами, стоящими перед человечеством, нельзя. Не могут помочь и ставшие средством идеологического воздействия на людей религии. Затвердевшие догматы и ритуалы не в силах не только реально помочь, но даже дать мнимое освобождение и чувство утешения. Волна мистицизма, иррационализма и уход в мир иллюзий с помощью наркотических средств – вот общая панорама действительности рубежа тысячелетий. Состояние всеобщей неуверенности с падением «социалистической системы» только усилилось, вопреки ожиданиям, связанным с уничтожением угрозы со стороны «лагеря социализма». Мировое сообщество ищет пути преодоления создавшегося положения, и на этом пути нередко приходит к идеям, связанным с принципиально новым подходом к проблемам образования в мире. В полной противоположности с мистикой и религиозным миросозерцанием находится поиск выхода на основе развития науки. Интересы сохранения человечества неизбежно провоцирует, подкрепляет также и рациональный – неотделимый от научного – взгляд на существо происходящих процессов. В этих условиях образование, основанное на новейших данных науки становится не просто желательным, но и жизненно необходимым для всего человечества делом. Таков итог реальной модернизации, да и в целом – эволюции общества на протяжении последнего времени, а также рефлексивной работы по осмыслению этой эволюции. Подведем общий итог теперь уже результатам понятийной работы, которая сопровождала историческую реконструкцию происходивших в обществе процессов модернизации экономики, политики, культуры и образования. Модернизация культуры и образования – это по большей части ее вестернизация – по крайней мере именно так ее обычно понимают на Западе и на Востоке. В последние десятилетия термин «модернизация» приобрел социально-философское и культурологическое содержание. Им принято обозначать особый способ общественного прогресса, который отличается не самопроизвольным, а целенаправленным, управляемым характером. Основное, центральное содержание процессов модернизации, безусловно, относится к сфере экономических отношений. Однако столь же прямо, хотя и во вторую очередь это понятие касается культуры и образования: именно в культуре мы сталкиваемся с необходимостью преодоления отсталости, если учесть, что современный уровень социальноэкономического развития предполагает использование высоких технологий, в свою очередь требующего от работников производства соответствующей квалификации, которая неразрывно связана с наличием у работника определенного образовательного и культурного уровня. Применительно к современному образованию модернизация означает его адаптацию к изменившимся социально-экономическим и государственно-политическим условиям развития России и освоение опыта модернизации образовательной сферы, накопленного развитыми странами мира. Глобализация социально-экономических процессов, которую легко заметить, но не так легко эссенциально определить, есть превращение существовавшей организмов в дотоле один всемирной системы социоисторических организм. всемирный социально-исторический Глобализация предполагает сращивание экономик всех стран в одну единую экономическую систему при ведущей роли таких экономических образований, как транснациональные корпорации. Этот реальный процесс не следует, как это нередко случается, отождествлять с идеологическим осмыслением глобализации – с идеологией глобализации. В связи с этим диссертант считает, что сразу же стоит обратить внимание на некий не всегда заметный, но глубокий социокультурный парадокс: противоположностью идеологии глобализации выглядит идеология мультикультурализма. Недаром антиглобалисты всех стран проводят свои демонстрации под лозунгами равенства культур, отождествляемыми с лозунгами антирасизма. Третье понятие, по праву занимающее место в ряду социальнофилософских категорий, связанных в политико-идеологической сфере с антиглобалистикой – понятие зависимого развития. Его определение вплотную литературу связано с раскрытием трудам теоретико-концептуальной вошедшей который в ввел модели понятия современного («модернового») благодаря развития, современную Р.Пребиша, капиталистического центра и капиталистической периферии. Он показал, что между капиталистическим центром и капиталистической периферий существуют определенные отношения, а именно отношения зависимости, выражающиеся прежде всего в эксплуатации центром периферии. Периферия зависит от центра, ее капиталистическое развитие носит зависимый характер. Зависимый капитализм периферии существенно отличается от того, который существует в центре. Периферийный капитализм не представляет собой ни формы и ни начальной стадии классического капитализма. Он не предшествует классическому капитализму и не подготовляет его приход. Это тупиковая форма, не способная превратиться в классический капитализм. Некоторые из названных исследователей (Р.Пребиш, Т.Дус-Сантус) вплотную подошли к выводу, что в данном случае перед нами особый способ производства, отличный от классического западноевропейского капитализма. Развивая теорию «центра–периферии», Ю.И.Семенов приходит к выводу о существовании двух разных капиталистических способов производства – ортокапитализм и паракапитализм. Трудно переоценить огромное значение для теории образования этих социально-философских новаций: отныне принадлежность центру или периферии необходимо учитывать volens-nolens для того, чтобы, по крайней мере, не прибегать к нерелевантному сравнению несравнимого – системы образования в центре и на периферии – и не поддаться в данном отношении на уловки грубо политически ангажированных демагогов. Превращение классовой борьбы в традиционном понимании в борьбу эксплуатируемой периферии и эксплуататорского центра заставляет, по убеждению диссертанта, по-иному взглянуть на все реалии современного социального развития, и, конечно, на культурное развитие современного мира. Анализу Ю.И.Семенова вряд ли что-нибудь можно противопоставить, пока речь идет о развитии паракапиталистических отношений и неополитаризма в мире и в современной России. Когда же речь заходит об общем понимании культуры и его зависимости от конфигураций социального опыта и его горизонтальных и вертикальных размерностей – в силу вступают закономерности (и размерности) иного порядка, к рассмотрению которых мы теперь и переходим. 2. Мировое сообщество перед лицом культурных проблем. Этот раздел диссертации целиком посвящен культурным следствиям нового понимания тенденций глобального развития. Здесь предлагается рассматривать экспериентную теорию культуры как наиболее соответствующую такому пониманию общества и образования. В рамках этой теории культура – социально значимый опыт деятельности – понимается как транслируемая от поколения к поколению, а эта трансляция и выступает как собственно процесс воспитания. Здесь необходима по возможности широкая картина складывания (соответственно Bildung – понятий воспитание–образование–культура education – enseignement) на Западе и в России. Но прежде всего сообразно с той же методологией, которой диссертант руководствовался в разделе о понятийном аппарате современной социальной философии и трансформации концептуального корпуса теории образования XXI века, попробуем очертить основные исторически сменявшие друг друга подходы к раскрытию сущности культурных процессов. На протяжении всего XIX столетия и вплоть до последних десятилетий нашего века научная разработка культурологической проблематики неизменно оставалась и остается на острие общественного внимания. Мотивы такой актуализации проблем культуры в глазах специалистов разных научных дисциплин и ориентаций разнообразны. По мере того, как у нас в науку возвращалась естественная научная атмосфера, интерес к культуре как к проблеме не рос, а, напротив, затухал – так что, как отметил в свое время Ю.И.Муравьев, «в наши дни при обилии всяческих (чаще всего возвышенных) слов о культуре остро дефицитными оказались культурологические исследования, в особенности теоретического свойства. Печальным свидетельством этого стало почти полное исчезновение работ по теории культуры в обстановке, когда даже идеологические потребности (объективная необходимость разработки новых идеологий в условиях падения старой, «тоталитарной»), казалось бы, должны стимулировать особую заинтересованность в таких работах»17. Тем не менее, ныне существует широкий спектр возможностей научного анализа культуры, поскольку с этих позиций уже подвергнута пересмотру вся теоретико-культурная и – шире – вся социокультурная проблематика18. Речь в наши дни идет о построении понятийного каркаса теоретико-культурного знания, то есть о построении оригинального варианта философии и теории культуры, а может быть и особой теоретической конструкции, метатеории культуры – ни больше, ни меньше. Похоже, такую роль может взять на себя разрабатываемая почти только в нашей литературе особая научная дисциплина – культурология. Ее интегрирующая функция может быть представлена как нечто вроде кластера субдисциплин, каждая из которых имеет свое содержание, предмет и задачи. В сколько-нибудь полном объеме решение задачи построения 17 такой интегральной Муравьев Ю.А. Истина – культура – идеал. М., 1995. См., напр., работы: Муравьев Ю.А. Истина – культура – идеал. М., 1995.Он же. Философия – век XX. // Хрестоматия по истории философии. М., 1997,1999.

культурологии не под силу даже коллективу, а быть может, и целому поколению исследователей. В данной работе не предпринимается попытка очертить даже общие контуры как раз такой теории культуры, которая строится на основе общих представлений о ее теоретико-познавательном фундаменте – иными словами, работа, проделанная в самое последнее время учеными-культурологами, целенаправленно развивавшими экспериентную теорию культуры, исходные принципы которой: рассмотрение культуры как социально значимого опыта, транслируемого из поколения в поколение в процессе воспитания и образования при помощи таких средств, как пример, показ и символические системы, среди которых центральное место занимает язык. Несмотря на отмеченные выше обстоятельства, затруднявшие исследование поставленных проблем, нельзя сказать, что приступая к их решению, приходится двигаться по теоретической целине. Значимость каждой из этих проблем такова, что игнорировать любую из них было бы в принципе невозможно, и наряду с их псевдонаучным рассмотрением в рамках марксоидной19 идеологии, а иногда даже вопреки ей, в прежней советской научной литературе сложилась устойчивая исследовательская традиция и получен ряд результатов, без учета которых нельзя было бы и в наши дни надеяться на успешную дальнейшую разработку всей этой проблематики. Отказ от марксизма поставил практически всех поддавшихся на этот трюк гуманитариев перед проблемой снижения методологического уровня либо в пользу примитивного компаративизма, либо в пользу так называемой «комплексной методологии». Трансдисциплинарный характер культурологии предполагает использование многих методов, но, тем не менее, если нет возможности конституировать некое методологическое единство, мы не вправе говорить не только о существовании некоего Следуя также ряду работ Ю.А.Муравьева, диссертант различает марксоидную позицию в идеологии, в которой от марксизма осталась лишь фразеология, и парамарксистскую позицию в теории (такая теория продолжает сохранять черты научности, испытывая в той или иной мере влияние марксоидной идеологии).

дисциплинарного ядра у культурологии как науки, но и о ее бытии – о существовании культурологии – как таковом. Диалектический метод познания остается важнейшей точкой опоры для тех, кто хочет построить на серьезных методологических основаниях здание культурологического познания. И все-таки скептиков относительно возможности самого существования культурологии как научной дисциплины достаточно. Одна из целей данной работы – показать, что серьезный взгляд не проблемы модернизации образования возможен лишь на базе столь же серьезной и достаточно разработанной теоретикофилософской базой в исследовании культуры. При этом мы сталкиваемся со своеобразной ситуацией, которую можно обозначить как проблему свободы в культуре. Никто не усомнится в том, что центральная проблема человеческого бытия остается центральной также и для социальной философии. Однако проблема свободы – а именно о ней сейчас как раз идет речь – своеобразно преломляется в культурной реальности антиномий. Не только социальная работа, но и любые другие виды общественной работы, «социального служения» немыслимы без активного, деятельного участия индивидуального субъекта. Человек действует в социуме благодаря наличию свободной воли. В целом, нетрудно понять, почему и как складывается рутинный набор привычек и стереотипов в действиях людей. Как, однако, получается, что человек идет навстречу тому, что ни при каких обстоятельствах не вытекает из его непосредственного бытия, из его быта, из его культуры, повседневных привычек и образа жизни? Строго говоря, такие выходы за рубежи суть выходы за пределы собственной соционормативной сферы, выходы в сферу за пределами собственной культуры – транскультурные акции. Не проясняет вопрос, а лишь еще больше затемняет его то обстоятельство, что человек не только сам выходит за пределы, за рубежи 43 через соотношение культурной анимации и этических своей культуры – он ведь еще и других силой своего примера и показа тянет за собой, вовлекает в сферу, дотоле чуждую его среде. А это как происходит? Разобраться хотя бы в части таких вопросов помогает анализ того явления, которое уже давно получило название анимации20. Анимация – воодушевление, «вдохновление» на некое дело, которое кажется важным аниматору. Эти официально принятые ЮНЕСКО термины сродни нашим понятиям «культурно-просветительная работа», «культпросветработник» и т.п. Тождества, однако же, нет. Момент просветительства, унаследованный от нашей культурной революции, в западном термине «анимация» редуцирован: анимационная деятельность на Западе вовсе не всегда ориентирована именно на просвещение. Аниматор может быть человеком, который увлечен каким-то делом сам и хочет, чтобы и другие люди тем же были увлечены. Он вовлекает других в свою деятельность, «заражает» их своей увлеченностью, бескорыстно стремится собрать вокруг себя единомышленников и в самом деле становится центром притяжения для людей, которые столь же увлечены тем же делом. Вот эта деятельность и становится в наши дни самым существенным звеном инновационной социальной работы. И в силу своей важности как само явление, так и понятие его нуждается в многостороннем анализе. Самый общий смысл анимации обращает к социологическим категориям, издавна составлявшим пары – «Я» и «другие», «коллектив и личность», «личность» и «толпа». С точки зрения традиционного функционализма здесь имеет место обыкновенный феномен лидерства. Однако лидерство предполагает существование некоторого комплекса социальных целей, объединяющих в группу. Здесь же в данном случае речь не идет об общих целях – в данном случае не поставлена сама цель, и масса Термины «анимация» и «аниматор» имеют синонимы в другой сфере. С некоторых пор у нас начали использовать соответствующие слова в западном значении, которое у нас обозначалось терминами «мультипликация», – «оживление», «одушевление» рисованных картинок в кинематографе.

людей, к которым обращается аниматор, представляет собой группу лишь в возможности. Речь идет не о том, чтобы реализовать некоторую стратегию достижения цели – речь о создании самой социальной цели, вернее, о превращении цели индивидуальной в цель общезначимую. Социальнопедагогический процесс «заражения» деятельностью все еще остается во многом неизученным. В этом отношении вся социальная педагогика как учебная дисциплина (научной она никогда не была, как, впрочем, и педагогика вообще) остается небольшим конгломератом знаний о практических приемах приобщения к некоторой деятельности. Всю совокупность этих знаний можно без особенных потерь уложить в тоненькую брошюрку, а «теоретическое» изучение ее осуществить за неделю. Лишь высокая социальная значимость такого рода дисциплин позволяет осуществлять которые вузовскую подготовку овладение по не такого рода а специальностям, предполагают теорией, практическим мастерством, навыками, умениями, поскольку представляют собой так или иначе разновидность искусства (в широком значении мастерства). Каждая наука проходит раньше или позже ту стадию в своем развитии, на которой она уже до известной степени освободилась от полуфантастических предположений, основанных на узкой фактической базе и не требующих связи друг с другом, но еще не в состоянии подняться до такого уровня, для которого специфично наличие общей теории данной предметной области и последующей смены уточняющих друг друга относительных истин. Именно на этой – промежуточной – ступени, развитие и характеризуется беспощадной борьбой мнений, гипотез и предположений, каждое из которых может, по-видимому, претендовать на какую-то степень обоснованности, но далеко не каждое может быть в достаточной мере обоснованным. Традиционная связь социальной философии и теории культуры, о которой здесь неоднократно велась речь, сказалась и на западной философской мысли. При всем разнообразии истолкований культуры в современной западной культурологии нащупывается общее ядро при своего рода взаимопроникновении социолого-науковедческих и философскомировоззренческих подходов. В последнее время на первый план выдвигается представление о культуре как решающем надличностном детерминанте социального поведения человека. При этом допускается ряд тривиальных ошибок. В частности, неизбежно отождествляется объективное с интерсубъективным. Каков же позитивный итог, который может быть извлечен современным культурологом из анализа нелегких путей западной культурологии? Во-первых, исследованы те факторы в развитии культуры, которые связаны с разнообразным формотворчеством. Во-вторых, проделана вся предварительная работа по исследованию заведомо тупиковых линий в теоретическом исследовании культуры, а само наличие связи культуры с человеческой деятельностью становится все более явным. В-третьих, обозначена теоретическая опасность многих разновидностей редукционизма – опасность поглощения социального культурным и культурного социальным. Тем самым вновь ставится серьезный и вполне кантианский (вернее, неокантианский) вопрос о бытии трансцендентального субъекта. Сказанное выше о буржуазном масскульте не означает, что советский неополитарный масскульт лучше. Подобно этому и культурологические построения на Западе во многом были аналогичны таким же исканиям в тогдашнем Советском Союзе. Культурологическая мысль в нашей стране развивалась по-особому. На нее оказывала воздействие особая религиоподобная идеологизированная разновидность парамарксистской доктрины и собственно марксоидная идеология. И потому культурологии выпала роль, с одной стороны, средства «легального» уклонения от марксоидной догматики в сторону любых других – в первую очередь религиозных – идеологий. С другой стороны, западные теоретические схемы воспроизводились и в рамках самой теории. Но все-таки оставалась невозможной честная научная полемика, и, значит, никакой культурологии как самостоятельной научной дисциплины сложиться не могло. Трудна была судьба традиционной философской (кантианской по генеалогии) проблематики идеала в культуре, поскольку проблему социальных идеалов можно было рассматривать только в плане торжества коммунистических идеалов. «О подлинной науке в этих условиях, отмечает Ю.А.Муравьев, – просто не могло больше быть речи: соответствующая проблематика окончательно перекочевала, как уже было сказано, в подчинение епархии (читай: кафедр) научного коммунизма, где живая мысль (даже после их перехода – переименования – в нейтральную епархию политологии) если и билась, то лишь... в агонии»21. И все-таки отечественная научная мысль сделала, по нашему мнению, ряд несомненных позитивных шагов к решению важных культурологических проблем. В ее рамках еще при «советской власти» множество определений культуры удалось свести к небольшому числу основных подходов. А исходным для отечественных специалистов стал так называемый деятельностный подход. Удачнее всего в связи с этим, по мнению диссертанта, резюмированы и классифицированы основные трактовки культуры в теоретических разработках наших специалистов в ряде работ Ю.А.Муравьева. Им предложено такое понимание соотношения основных трактовок культуры: (1) совокупность материальных и продукционистская: культура – продуктов человеческой духовных деятельности;

(2)ценностная: культура – совокупность социально значимых человеческих ценностей;

(3) собственно-деятельностная: культура есть подлинно человеческая суперорганическая (в отличие от животной – органической) деятельность;

(4) «модусная»: культура есть специфически человеческий способ деятельности;

(5) «креативистская»: культура есть социально значимая человеческая творческая деятельность;

Цит. соч. Гл.2.

(6) «персоналистская»: культура есть личностный срез человеческой истории;

(7) «эмпирицистская»: культура есть система опыта, обеспечивающая воспроизводство человеческой деятельности. Последняя теория в более развитом виде предстала в последующих работах ряда авторов под именем экспериентной теории культуры. Эта простая схема удачна, как представляется, именно в том отношении, В что позволяет нами вписать за в свой контекст множество промежуточных и эклектических культурологических концепций. принятой вслед рядом авторов экспериентной культурорлогической концепции культура, как уже выше было сказано, понимается как социально значимый опыт деятельности, передаваемый из поколения в поколение средствами примера, показа и языка. Органическая связь между понятиями «культура» и «деятельность» была обнаружена давно, но стала основой таксономизации дисциплин и подходов в культурологии сравнительно недавно. В отечественной культурологии предпринимались попытки сближения и снятия противоположности двух сложившихся направлений в спорах о культуре на базе конкретизации понятия «творчество». Л.Н.Коган когда-то очень четко сформулировал проблему в книге «Цель и смысл жизни человека»22. Здесь он определял творчество как «нестандартизированную физическую или умственную деятельность человека, в процессе которой опредмечиваются его социальные силы и создаются лично или общественно значимые материальные или духовные ценности». По мнению автора, «такое определение творчества позволяет увидеть неполноту понимания культуры только как творческой деятельности. В этом разделяемом многими (в свое время и автором данной книги) определении культуры, бесспорно, содержится ценная и плодотворная мысль о неразрывной связи культуры и творчества... Однако творчество не может рассматриваться как синоним культуры хотя бы потому, что, во-первых, из Коган Л.Н. Цель и смысл жизни человека. М.: Мысль, 1984.

культуры не может быть изъята нетворческая, стереотипная, ре продуцирующая деятельность...;

во-вторых, культура... не может быть сведена только к деятельности, в том числе и творческой, она есть и специфическое отношение между людьми по поводу обмена их социальными силами;

и в-третьих, при критикуемом подходе не остается места для овеществленной в материальных и духовных ценностях предметной формы культуры»23. Так был подведен итог тому теоретическому движению, которое осуществлялось в направлении сближения двух наиболее значимых борющихся концепций культуры, которые были здесь описаны. Но развитие теории культуры с этого момента оказывается необходимо связанным с углублением представления обо всем социальном целом, с развитием социальной философии и всей социальной науки. Естественно возникает вопрос: не остались ли все эти разработки бесплодными для современной теории? Нам представляется, что на этот вопрос следует дать отрицательный ответ. В первую очередь потому, что минимизировано число подходов к культуре. И хотя их не удается выстроить в единую «вертикаль культуры», эмпирическая классификация стала возможной лишь благодаря этой предварительной работе. Но пользу таких процедур подвергают сомнению. Часто говорят из-за частого употребления по любому поводу слова «культур» об «инфляции» понятия культуры.24 Столь же часто культуру рассматривают, так сказать, «перечислительно», рядополагая разнопорядковые признаки ее: «В состав культуры входит множество социальных ожиданий, передаваемых людьми из поколения в поколение в процессе научения... Общество делится с личностью своим культурным наследием и модифицирует ее реакцию в процессе приспособления к групповой модели»25.

Там же. С.188-189. Wagner R. The invention of culture. – Prentice-Hall, 1975. P.2. 25 Мерил Ф.Е., Элдридж Х.В. Личность и общество //Человек и социокультурная среда. М., 1992. С.65.

Здание культуры, понимаемой как опыт деятельности, транслируемый из поколения в поколение, по общему строению может быть подразделено на три этажа. В его фундаменте лежит понятие социокультурной нормы, которое хотя и сродни соответствующему правовому понятию, но отличается от последнего во многих отношениях. Прежде всего моменты гипотезы и диспозиции в социокультурной норме не расчленены, а санкция отличается вариативностью и наличием особого типа культурной реакции – поощрительной. Понятию норма на том же уровне прилежат некоторые другие: образец деятельности (паттерн), пример, ритуал, церемония, церемониал и некоторые другие. Важным понятием, цементирующим концептуальное здание культуры, представляется понятие «обычай», содержание которого составляет система социокультурных норм. Центральным звеном и, вместе с тем, важнейшим культурологическим понятием философии и теории культуры является понятие традиции. По структуре традиция представляет собой систему обычаев. Однако в понятие традиция нельзя не включить представление о временных параметрах. Традиция существует на протяжении исторически значимого времени. Будучи реальным выражением бытия культуры как ее центральное звено, традиция бывает зачастую отождествляема с культурой вообще. Такое отождествление тем более естественно, что на протяжении большей части истории человечества последнее существовало в виде традиционного общества. Однако вернемся к вопросу о статусе культурологии как науки. Если ограничиться феноменологически очевидными данными, понадобится слишком жестко ограничить рамки культурологии как науки и одновременно резко сузить ее задачи и возможности – она тогда окажется чем-то вроде вспомогательной дисциплины, от которой по мере развития науки отпадают все новые и новые области. В таком движении есть своя логика. Но стоит обратить внимание на то, что именно опыт лежит в основе процессов, которые обычно связывают с опосредованием воздействия производственных отношений, общественного бытия на общественное сознание. Конкретнее представить эти основные и множество частных взаимосвязей данного порядка можно, только если будет раскрыта структура самого этого опыта и механизмы ее взаимодействия с факторами первичной детерминации исторического пути человечества. Теперь, наконец, нам предстоит остановиться на таком прямо относящемся к нашей проблеме моменте, который связывает нас с «вертикалью культуры». Речь идет о введении понятия «уровень культуры». Результатом передачи опыта от поколения к поколению является возникновение культурных структур – «вертикальных» и «горизонтальных». Вертикальное измерение задается категорией «уровень культуры», горизонтальное характеризуется всем разнообразием культурных форм. Роль первичного детерминанта в отношении к культуре проявляется в том, что уровень культуры общества в конечном итоге определяется социально-экономическим строем, общественно-экономической формацией. Это измерение культуры, будучи главным, не единственно: в культуре одного уровня может наблюдаться огромное разнообразие культур. Преобразование культуры, сколь бы ни было оно медленно, происходит путем культурного «взрыва», в результате которого старая культура преодолевается. Преодоление это, однако, происходит только на основе старой культуры, чем и обеспечивается преемственность в культуре. Логическое развертывание категориальной сети теории культуры, отражающее одновременно этапы исторического становления всего разнообразия культурных феноменов, характеризуется тремя главными ступенями, их следовало бы структурно обозначить как этажи культуры, чтобы не путать с общественно-экономическими формациями как ступенями всемирно-исторического развития. Вот, собственно, почему и возникает главная проблема эпистемологического анализа культуры, опять-таки в форме кантовского вопроса о природе – нет, не культуры, а теории культуры: как возможна теория культуры. Здесь этот вопрос никак не отделить силой абстракции – безболезненно, без разрывов – от проблем эпистемологических и даже гносеологических, собственно теоретикопознавательных, сопряженных напрямую с материалистическим пониманием истории, с философией истории, с теорией исторического процесса. В таком случае, однако, приходится принять во внимание серьезность антиномичной ситуации: если культурный детерминант – «вторичная детерминация» – становится предметом социально-экономической теории, теория культуры теряет право на существование, а культура остается в лучшем случае материалом для феноменологического описания того, что до поры до времени не может получить социально-экономического обоснования. Итак, на первой ступени в качестве исходной выступает категория нормы.26. Понятие культурной нормы фиксирует наиболее устойчивые исходные моменты, связанные с трансляцией социального опыта в процедурах примера, показа и языковой символики. Категория нормы, подобно всем другим понятиям, общим для ряда гуманитарных дисциплин, неоднократно подвергалась полярным интерпретациям и стало даже несколько затасканным. «К сожалению, понятие "нормы" стало немодным в социологической теории, – отмечал Дж.Тернер, – главным образом, из-за его ассоциаций с функционализмом»27. Своеобразно соотнесены культурные нормы с социальными идеалами. Можно отметить, что организационные структуры выступают как средство действия общественных групп и человеческих общностей, как инструмент объективирования идей и взглядов, общественных целей и Общесоциологическая трактовка понятия «норма»: Плахов В.Д. Социальные нормы: Философские основания общей теории. – М.: Мысль, 1985. 27 Тернер Дж. Аналитическое теоретизирование/THESIS: Научный метод. – М. 1994. № 4. С. 144.

идеалов, и, как любое другое средство или инструмент производственной деятельности, они относятся к экзистенциальной области общественной жизни, проявляют себя как структурный объективный уровень социальной системы, созданный людьми сознательно или стихийно, свободно или под давлением необходимости. Однако этот уровень, будучи раз созданным и структурированным, приобретает закономерный статус, и люди относятся к этому общественно-структурному уровню как к объективности. Отношениям между идеалами и нормами, таким образом, присуща особая функциональность жизни, а в диалектике – общественного условием бытия и общественного сознания людей: идеалы выступают квинтэссенцией духовной нормы первичным формального институирования и оптимизации функциональности организационных структур … на уровне всех сфер общественной жизни. Идеалы – это концентрированное выражение идеологической рациональности (конституированной эмпирическим или теоретическим путем), а нормы выступают продолжением этой рациональности (духовной) на уровне организационной рациональности, которая, в свою очередь, объективируется в практической рациональности28. На второй ступени в категориальном аппарате теории культуры мы впервые встречаемся с центральной теоретико-культурной категорией – категорией «традиция». В этой категории фиксируются моменты стабильности, устойчивости в существовании каждой конкретной культуры – то, что делает культуру каждый раз тождественной себе. В традиции опыт приобретает интегральный смысл29. По сути дела, отказ от традиций и есть смена культурных ориентиров, смена культур30.

Недостаточная См. об этом: Тудосеску И. Идеалы и нормы в социальной деятельности//Вопр. философии. 1984. №3. С. 46–57. 29 См.: Плахов В.Д. Традиция и общество: Опыт философско-социологического исследования. – М.: Мысль, 1982. 30 Именно так она в последнее время, правда, применительно к ограниченному полю исследования лишь научных традиций активно изучается западными методологами. См., например, Smokler H. Institutional rationality: The complex norms of science разработанность категории «традиция» в культурологическом плане служит серьезным препятствием для построения общей теории культуры. Главное содержание процесса существования культуры фиксируется в понятии «идеал», которое и отражает содержание основных динамических характеристик культуры как вторичного детерминанта всего социального развития. Стабилизация социума, в которой находит отражение относительная тождественность себе каждой социальной общности, связана с накоплением количественных изменений внутри социально значимого опыта. Эти изменения суть «идейно-образная» подготовка культурного взрыва, под которым понимается здесь не только отбрасывание традиций, скачок, перерыв постепенности в культурном развитии, но в первую очередь смена общественных идеалов. Характеризуя здесь идеал как высшее выражение социальных потребностей, сложившееся в представление о конечных реальных или утопичных целях социального развития («...Термином "социальные идеалы" обозначаются идеалы, присущие таким верованиям, которые связаны не с восприятием реальности, а с ценностями и оценками, с определением хорошего и плохого, полезного и вредного, Добра и Зла. Эти идеалы, оставаясь неосознанными, навязывают нашим действиям те или иные нормы, структурируют наше восприятие вещей. Мы оказываемся приверженцами тех или иных идеалов, даже и не догадываясь, что это идеалы.»31). Необходимо в дальнейшем показать, как именно они функционируют в социуме – первоначально отнюдь не в качестве идеи, понятия, а лишь в качестве общего представления. Такое представление есть структурно артикулированное единство социальных знания (разума), воли и чувства. Идеал – всегда именно единство всех этих моментов. Идеал – сознательно //Synthese. 1983. Vol. 57. N 2. P. 129–138;

Rorty R. Philosophy in history. – Cambridge: Cambr. Univ. Press, 1985 и мн. др. Bertrand M. La pense et trauma: Entre psychanalyse et philosophie. – P.: L'Harmattan, 1990. – P. 82.

творимый идеологами (учеными, философами, художниками, моралистами) образ будущей человеческой деятельности в любой из ее сфер. Политические, религиозные, правовые деятели функционируют на основе уже действующих социальных идеалов32. Так, идеологи Великой французской революции разработали стройную систему взглядов, которую разделяли, пропагандировали и воплощали в деятельности руководители, трибуны, вожди революции. В этом факте находит выражение то обстоятельство, что культурная детерминация оказывается по существу и личностной. По структуре идеал – имеющее исторический характер единство познавательных, этических и эстетических явлений. Каждой составляющей этого триединства присуща в свою очередь относительная самостоятельность, которая стирает зачастую в глазах наблюдателя моменты единства. Из-за этого момент единства приходится каждый раз усматривать заново, открывать его внутри специализированной деятельности, что выглядит как процедура обретения смысла33. Теоретически трудность такой высшей духовной деятельности – открытия, выявления единства – усугубляется тем, что каждой из названных сфер присущи свои внутренние диалектические закономерности. Как было мной показано, в сфере познания и его высшего выражения – науки – главное противоречие – это противоречие истины и заблуждения. В теоретической деятельности, в этом бесспорном царстве логики основные достижения делаются на почве отступления от этой логики путем создания «новой логики». Поэтому научное творчество никогда не сводится ни к дедуцированию того, что изначально содержалось в посылках, ни к экстраполяциям эмпирических обобщений.

См., напр.: 395. Туманов С.В. Общественный идеал: диалектика развития М.: Изд-во МГУ, 1986. 33 Ср. у П.Бурдье: «Именно потому, что люди никогда толком не знают, что именно они делают, в том, что они делают и оказывается гораздо больше смысла, чем известно людям» (Pierre Bourdieu, Le sens pratique. Еd. de Minuit, Paris, 1984, pp. 115-116.).

Примерно такую картину можно обнаружить и при анализе соотношения главных этических категорий. В социальной диалектике добра и зла находит проявление динамика общественной воли. Проблема добра и зла во всей сложности ставит вопрос о свободе, а выявление критериев свободы заставляет обратиться к области научной и эстетической, поскольку поведение оценивается непременно также и по законам красоты. Сами же законы красоты, сообразно с которыми функционирует художественно-творческая сфера, – суть проявления диалектики прекрасного и безобразного, внутренним существом которой является диалектика идеального и реального. Диалектика идеала предполагает относительность красоты. Тем не менее, когда разум отказывается служить в эстетической сфере, а моральные критерии становятся в этой области неприменимыми, – сама красота с неизбежностью разрушается. Идеал всегда синтетичен, и потому неправомерно в наши дни говорить об особом эстетическом, или научном, или нравственном идеале: с теоретической точки зрения это абсолютно одно и то же. Но таков идеал лишь «в идеале». Действительность же, реальное функционирование идеала всегда рано или поздно обнаруживает противоречие внутри идеала – противоречие, отражающее глубинные социальные конфликты. Именно в таком распадающемся идеале и выявляется противоречие ранее слитых воедино компонентов. По-разному складывается судьба составляющих социального идеала, в котором намечаются перерастающие в конфликт точки напряжения между наукой и искусством, искусством и нравственностью, моралью и наукой и т.д. Однако процесс разложения социального идеала сопровождается формированием нового идеала, в котором каждая третья составляющая выступает для первых двух в роли третейского судьи: взаимоотношения, скажем, науки и искусства, возникшие противоречия между тем и другим, подлежат оценке и разрешению с позиций моральных критериев;

противоречия морали и науки преображаются и тем приближаются к разрешению – эстетическими средствами и т.д. Можно сформулировать, таким образом, своего рода закон компенсаторности во взаимоотношениях познания (бытового, научного, философского), искусства и нравственности. Культурная история человечества содержит немало примеров того, как на практике действует этот закон. Все мы знаем, как часты в истории ситуации, при которых безукоризненно, казалось бы, рациональное поведение, вдобавок, вполне оправданное с позиций самой строгой морали – выглядит почему-то некрасиво. Это тревожит. Это вызывает взрывы социальных эмоций. Пока, наконец, не выяснится, что поведение с самого начала было и нерациональным, и аморальным... Свою детерминирующую показателя уровня функцию культура в качестве интегративного относительной самостоятельности общественного сознания по отношению к о ‹Й Й l ¤ 8 " 4 $ T ает каждый раз иная составляющая этого триединства, что и придает неповторимое своеобразие человеческой истории, и создает все богатство культуры. Культурные процессы, характеризующие так называемое традиционное общество, не затрагивали высших этажей культуры: взаимодействия, взаимовлияния, поглощения одной культурой другой происходили не как собственно культурные процессы, а как простые следствия этнических и социально-исторических процессов. Именно такие исторические ситуации и предполагают, как об этом выше было упомянуто, применение категории «культура», поскольку здесь имеет место деление по иным основаниям, чем социально-историческая типология на основе учения об общественноэкономических формациях. В случае, когда один этнос находился в систематических контактах с другим этносом, нетрудно было заметить изменения в обычаях, сходство в нормах и традициях. Эти влияния, трансформации, «следы» одной культуры в другой, будучи выявлены и систематизированы, давали ключ к истории формирования этноса, позволяли составить представление о пройденном им историческом пути. Несколько иначе обстоит дело тогда, когда в результате тех или иных исторических событий один народ оказывается не просто «рядоположен» другому, проживая по соседству, а подчинен другому, или даже порабощен им. Культурный уровень этих народов и длительность пребывания в подобного рода социально-исторической ситуации определяет характер и степень взаимных влияний в очень широком диапазоне. Крайние случаи – когда культура порабощенного народа оказывается полностью уничтоженной (нередко даже бесследно!), а сам народ поэтому – целиком ассимилированным, или когда, наоборот, победивший народ ассимилирует культуру побежденного, сохраняя исконную лишь в качестве пережитков. Между этими крайностями – разнообразие всех цветов и оттенков взаимодействия. Часто пытаются классифицировать подобного рода взаимовлияния, как бы они, вообще говоря, ни назывались. Одна из таких попыток принадлежит, в частности, социальному антропологу М.Дуглас, которая все взаимодействия «форм жизни» сводит к четырем: индифферентность, неприятие, приятие и приспособление. Сам тезис об отсутствии «высших этажей» в традиционной культуре должен восприниматься с осторожностью, ибо по мере развития форм человеческой деятельности, несомненно, складывалась иерархия целей деятельности, причем каждый раз самая высокая, крайняя цель деятельности, не утерявшая конкретно-чувственного характера, играла роль социального идеала, а следовательно, и была таким становящимся идеалом в действительности. Таким образом, следует различать, строго говоря, три стадии в формировании высших этажей культуры, связанных с появлением высших социальных целей деятельности: стадию формирования социального идеала, стадию функционирования первичного (стихийно возникшего) социального идеала и стадию вторичного (возникшего в результате процесса смены) социального идеала. Мишель Бертран очень четко обозначила эти различия, предположив: «... существует, по-видимому, основополагающее различие между осознанными и неосознанными идеалами, между теми идеалами, которые без нашего ведома структурируют наши действия – они полностью включены в нас и становятся как бы нашей второй природой – и теми идеалами, которые мы ставим перед собой как цель, которой нужно достичь: между теми идеалами, которые уже существуют и как бы само собой разумеются, и теми, которые мы строим сами»34. И тогда два принципиально различных состояния культуры по отношению к экономике: встроенная в экономику и противостоящая ей – в свою очередь будут развернуты во времени и представлены как три этапа. На первом этапе, длившемся в истории человечества вплоть до позднего Средневековья нормы экономического поведения были частью культурных норм35. Зародившийся капитализм сначала потребовал приспособления культурных норм к экономическим требованиям (эти процессы, по сути, и лежат в основе появления норм протестантской этики, изученных М.Вебером36), а затем привел к их более или менее выраженной конфронтации. Момент осознания человечеством своего единства знаменует собой так или иначе начало третьего этапа: либо человечество погибнет, либо найдет способ регулирования отношений истины и культуры, «выгоды» и этики, рационального и нормативного etc. Уже это одно позволяет разъяснить некое недоразумение, преследующее теоретиков культуры, а именно, отнесение к культуре только высших ее этажей. Реальной основой этих недоразумений оказывается действительное различие в бытии, функционировании и механизмах культурного развития на его высших ступенях. Это абсолютизированное своеобразие – один из главных источников упоминавшегося выше креативизма. Ведь и в самом деле – лишь в тех случаях, когда речь идет о процессах, имманентных данной культуре, таких, в которых имеют место элементы своего рода «саморазвития» культуры, теоретик культуры вправе видеть поле применения своих исследовательских усилий. Это значит, что в центре внимания теоретика-культуролога не процессы влияния, а процессы порождения: теория культуры – своего рода «порождающая грамматика» Bertrand M. La pense et trauma: Entre psychanalyse et philosophie. – P.: L'Harmattan, 1990. – P. 82. 35 См. об этом классический труд: Хейзинга Й. Осень Средневековья. – М.: Наука, 1988. 36 Вебер М. Избранные произведения. – М.: Прогресс, 1990. – С. 61-273.

всех знаний о культуре, по крайней мере, в интенции. И потому, строго говоря, можно считать лишь условностью деление рассуждения об идеале на разделы о структуре и динамике: все, что до сих пор говорилось об идеале, поневоле касалось жизни, а не только статики идеала, ибо «статика идеала» – противоречивое словосочетание. В заключение этого раздела диссертации несколько слов, касающихся важной для данной работы темы культурной вертикали. Как явствует из сказанного, автор разделяет общие теоретические установки в понимании культуры, которые выдвинуты Ю.И.Семеновым и Ю.А.Муравьевым. Однако между подходом этих двух авторов к теоретико-культурной проблематике существуют и различия, степень важности которых следовало бы оценить точнее. Тем более, что каждый из упомянутых подходов влечет за собой определенного рода теоретическую метафорику, к которой авторы прибегают отнюдь не случайно. Понимая культуру как социально-значимый опыт, авторы расходятся в трактовке механизмов действия культуры на социум. Для Ю.И.Семенова здесь имеет место сочетание «вертикальных» и «горизонтальных» воздействий, причем социально-экономические воздействия играют роль вертикали, тогда как культура – своего рода культурная горизонталь. «Таким образом, – писал в одной из недавних работ, посвященных проблеме культуры Ю.И.Семенов, – существует двоякое детерминирование новой надстройки: (1) “вертикальное”, синхронное, базисное, социально-экономическое и (2) “горизонтальное”, диахронное, культурное. Возникающая социальноэкономическая структура определяет, какой будет социальная сущность новой культуры, характер ранее существовавшей культуры определяет внешнее проявление и форму новой культуры. Происходит не замещение старой культуры новой, а постепенная трансформация первой во вторую. Поэтому при всех самых глубоких социально-экономических преобразованиях культурная специфика обычно сохраняется. И прежде всего остается язык. Тем самым продолжает существовать и этнос. …Радикально изменились люди, но эти изменения состояли в основном в коренном преобразовании их социальной сущности. Что же касается их культурной специфичности, их этничности, то она в главном и основном сохранилась»37. Позиция Ю.А.Муравьева иная. С его точки зрения, существование общества – двояко детерминированный процесс, в котором культура – социально значимый опыт – выступает как вторичный детерминант общественного развития. Не пассивный «фактор», условие, а детерминант, хотя и вторичный. Значит, оба детерминанта должны друг другу противостоять, составляя стороны диалектического противоречия. На одной социальной вертикали сталкиваются две противоположные силы. Не отрицая эвристической ценности в метафоре Ю.И.Семенова, следует, повидимому, считаться с тем, что на высших этапах общественного развития происходит именно столкновение этих противоположных сил. Недаром в наши дни говорят об уничтожении того, что называют «этничностью», в результате влияния факторов социально-экономического развития. Другое дело, что внутри самой культуры правомерно выделение вертикального и горизонтального измерений. Выбор в пользу метафорики Ю.А.Муравьева в данном случае импонирует автору еще и в силу исследовательских предпочтений: как уже не раз было сказано, идея данного исследования в том, чтобы на основе представлений о модернизации культуры и образования выстроить своеобразную культурную вертикаль в противоположность мультикультуралистам, признающими лишь «культурную горизонталь». В этих условиях уступка мультикультурализму представляется неприемлемой. 3. Минимизация и медиокризация образования: пусть не панацея – лекарство действенное… Семенов Ю.И. Личность, общество, культура//Философия и общество. М. 2001. № 3 (24). – С. 68.

Этот раздел, занимая центральное место в диссертации, содержит в себе все основные концептуальные нововведения, уже обозначенные с необходимой точностью во введении. Поэтому здесь целесообразно ограничить вводную Й част ‹Й l 8 T ¤ " 4 $ ержание в термин «минимизация» в отличие от «минимализации». Предлагая его как рабочий – то есть такой, который, не исчерпывая суть обнаруживаемого явления, тем не менее обозначает его, – автор подчеркивает, что это содержание термина соотнесено не с культурой, а с требованиями к культурному (и образовательному) уровню, минимально допустимому при том или ином социальном статусе и образовательном цензе. Автор настаивает, однако, на том, что структурировать по уровням современное образование – неизбежно означает минимизировать требования к образовательному стандарту. По мысли автора, минимизация образования (и, объективный процесс – составную прежде всего, высшего) в комплекса ныне сложных термином 63 современном мире и в России происходит неизбежно, представляя собой часть общесоциальных феноменов, обозначаемых «глобализация». Рискуя афористической формой огрубить позицию и неправомерно сгладить важные нюансы, можно было бы сказать: минимизация культуры – сторона и проявление процессов глобализации. Таков первый тезис данного раздела. Выдвинув на первый план исследование понятия «минимизация культурного стандарта», мы полагаем, что наступил исторический момент, когда в условиях все большего социального расслоения и переструктурирования социума невозможно более мириться с социальным лицемерием, той самой политикой страуса, при которой государство делает вид, будто обеспечивает условия получения высшего и среднего образования, а массы выпускников средних и высших учебных заведений убеждены, что их знания отвечают единому государственному (а то и мировому!) стандарту и, таким образом, вполне всерьез принимают ничего не обеспечивающие бумажки, гордо именуемые дипломами о среднем специальном, высшем образовании и проч. Сохранение такого положения вещей, пытаемся мы показать, подводит социум к опасному пределу, и именно осознание этой опасности заставляет заново проанализировать все социокультурные реалии современного общества. С этих позиций автор оценивает все своеобразие нынешнего кризиса в системе трансляции культуры, и одновременно раскрывает пути реализации таких культурно-образовательных мер, которые позволили бы с минимальными потерями выйти из критической для всей культурной жизни ситуации, внушающей справедливые опасения как ученым, так и практикам в области разработки социальных стратегий. Всю совокупность таких мер автор называет довольно условным термином «минимизация культуры» или синонимичным ему термином «минимизация образования», поскольку различия системы культуры и системы образования в данном контексте не существенны. На этой основе может быть предложен ряд мер по типу требований экзаменов «кандидатского минимума», которые позволят дифференцировать требования к высшему и среднему специальному образованию в соответствии с рекомендуемой культурными программами ЮНЕСКО децентрализацией культуры и которые одновременно дадут возможность осмыслить реалии современных образовательных процессов с позиций социальной философии. Социальная стратегия минимизации и медиокризации образования и культуры – один из главных путей, на которых только и можно преодолеть как ограниченности зависимого развития, так и следствия вековой культурной отсталости38. Таков второй тезис, отстаиваемый в этом тексте. Однако доводы, которые выдвигаются в защиту того и другого тезисов частично совпадают, в силу чего можно частично объединить и демонстрационные процедуры. Первое, что надлежит иметь в виду при рассмотрении столь важной и актуальной темы – двоякий расклад культурологической проблематики применительно к социальной сфере. Первый аспект связан с тем, что культура – часть социальной сферы и испытывает потому на себе все беды от социально-экономических преобразований, и в первую очередь, от глобализации, модернизации, вестернизации в мире. Второй аспект состоит в том, что культура оказывает воздействие на социум вообще и на так называемую социальную сферу, в частности. Отсюда – аналогии в развитии культуры. Хороший пример – аналогичная нашей роль интеллигенции в современном мире39.

Для представителей современного постмодернистского мультикультурализма неприемлемо само такое словосочетание – культурная отсталость. Однако, как мы вскоре постараемся убедить, сама позиция мульткультуралистов уязвима именно в смысле консервации культурной отсталости под видом сохранения культурной идентичности и этнического своеобразия. И мировое сообщество приходит в этом смысле к осуждения крайностей мультикультурализма, тогда как здесь отстаивается тезис о порочности самого ядра концепции мультикультурализма. 39 Специфика темы не позволяет останавливаться на этом важном пункте. Остается ограничиться лишь некоторым напоминанием. Всюду, где обострение социальной напряженности, связанной напрямую с проявлениями экономической жизни – нарастанием противоречивости производительных сил и производственных отношений – сопровождалось углублением социальных контрастов, ростом отчуждения социальных полярностей – богачей-правителей и нищего народа, – повсюду там возникал слой людей, объединяющих в себе интеллектуализм, просветительские Не следует ни на минуту забывать также при этом, что мы будем исходить из экспериентного понимания культуры и его ценности для исследования социальной сферы – следствия положения о двоякой детерминированности социума. Конечно, зависимость культуры от экономики – основа рассмотрения социальной роли культуры. Российский опыт учит: неисчислим вред завышенных ожиданий от сферы культуры. Тем не менее некоторые ожидания были не беспочвенны. Ныне можно сказать, что Россия опоздала с модернизацией. Вступление России на путь зависимого развития и стабилизация на этом пути стало совершившимся Политические фактом реалии (см. раздел первый настоящей главы). породили очевидные культурные следствия.

Демократическая культура умерла, а в политическом спектре крайне опасно отсутствие «крайне левых». Что делать? Где выход? Сгусток – культура, религия, идеология – становится клубком неразрешимых на первый взгляд противоречий. Российское сознание опутывают специфические идеологические иллюзии, социальные символы и мифы (их обычно изучали безотносительно к реальности политики в сфере культуры – и зря: то и другое имеет решающее значение в идеологической сфере. Один из таких мифов «Умом Россию не понять…». Россия – лишь один фрагмент мирового культурного сообщества, и она подчиняется всеобщим законам. Нужно лишь их раскрыть. Дело за малым… В том-то и беда, что общие законы можно установить, лишь отвлекаясь от единичной культурной почвы, сколь бы значимой она ни была. Обратимся поэтому к мировым и международным культурным материалам, представленным в докладах ЮНЕСКО: именно они – тенденции и бравших на себя нравственную ответственность за страдания и судьбы народа. Это и есть интеллигенция. Такие процессы наблюдались и остаются актуальными для Индии, Китая, ряда стран африканского континента, Южной и Центральной Америки и пр.

претендуют (и справедливо!) на создание абриса мирового культурного развития в его решающих чертах40. Основной особенностью данного доклада по сравнению с предыдущими и последующими можно было бы, по-видимому, считать гораздо более высокую ступень теоретичности: в предшествующих (да и в недавних последующих) годичных докладах явственно преобладает эмпиризм и непосредственно элементарная интерпретация статистических данных. Вторая существенная черта – наличие большего пространства для маневра: в данном докладе, хотя и с рядом вполне объяснимых оговорок, допускаются не вполне согласованные, частные мнения, а потому оригинальные, смелые обобщения, а не пресные результаты долгих согласований. Мнения от этого не становятся менее взвешенными, но свобода их высказывания, безусловно, выгодно отличает данный выпуск годичного доклада, поскольку этот доклад способен Не все вызвать у компетентного и заинтересованного читателя желание продумывать самостоятельно представленный материал41. рекомендации экспертов можно здесь принять, но все они заслуживают пристального внимания как сколок с современного состояния теоретической мысли, касающейся этой проблематики.

См. World Culture Report 1998: Culture, Creativity and Markets. – UNESCO Publishing, 1998. Стандартный ежегодный доклад Всемирной комиссии ЮНЕСКО по культуре и развитию был посвящен на этот раз соотношению творческой деятельности и рыночных отношений. Большой почти пятисотстраничный том открывается обычным кратким предисловием Генерального директора ЮНЕСКО Федерико Майора (Mayor), вводными замечаниями заместителя Генерального директора по культуре Л.Аризпе (Arizpe), а также общим введением, за которыми следует остальной материал доклада, структурно поделенного на семь частей. Отдельные части доклада носят следующие заглавия, в полной мере отражающие их содержание: «Культура и экономическое развитие», «Глобальные социокультурные процессы», «Творческая деятельность, рынок и культурная политика», «Общественное мнение и глобальная этика», «Методология: построение культурных индикаторов», «Применение в политике». Заключительная, седьмая часть доклада традиционно представляет собой сводные статистические данные о мировых культурных процессах. 41 В последующих докладах, посвященных другим темам, эта черта сохранена и развита.

В наших условиях особенно трудно не согласиться с тем, что от финансовых вливаний «в культуру» зависит ее состояние и уровень. Возражая, однако, обыденному представлению о том, что уровень развития культуры той или иной страны строго однозначно определяется уровнем ее экономического развития, количеством инвестиций в учреждения культуры и степенью развития культурной воздействия инфраструктуры, на культуру экономист из Массачусетского университета Дж. Мохен Рео (Rao) признает, конечно, что политико-экономические непосредственно ощутимы, но в то же время подчеркивает, что «связь между экономикой и культурой – это не улица с односторонним движением»42: ведь культурные различия неизбежно приводят к положению, при котором одни культуры будут влиять на другие, а результатом, несомненно, будут процессы локальных и глобальных экономических изменений. Эта центральная для всей объемистой книги идея получает буквально тысячи подтверждений на ее страницах. «Наиболее важный вывод, вытекающий из всех этих исследований, – подчеркивает тот же автор, – состоит не в том, что экономические силы не имеют значения, а в том, что преобразующая мощь экономических сил может быть в большей или меньшей мере ограничена специфическими факторами каждого контекста, то есть культурно-историческими факторами, которые определены верованиями, нормами и другими поведенческими характеристиками»43. В век глобализации, считает Дж. Мохем Рео, вопросы развития культуры оказывают не меньшее воздействие, чем другие жизненно важные вопросы нашего общего будущего. Однако этого признания мало: необходимо еще объяснить, почему это так. И при этом ограничиться простой констатацией на социологическом материале заведомо не удастся: потребуется ответ на теоретическом, теоретико-культурном уровне. К числу первых приходящих в голову ответов – признание большой креативной роли культуры, то есть 42 Id. Р. 25. Id. Р. 38.

одновременно роли культуры в творческой деятельности и роли творчества в культуре. Большую роль в формировании в социологии нового теоретического взгляда на общественную жизнь сыграла деятельность главы современной социологической мысли Франции Алена Турена (Touraine) – одного из сторонников теории социальных изменений, соавтора известной социальнофилософской концепции постиндустриального общества. Поскольку и все разновидности теории социальных изменений приобрели в последнее будет время значительное влияние, а взгляды самого А.Турена – широкую известность не только во Франции, но и далеко за ее пределами, небезынтересно сравнить эту концепцию с теми, которые ранее уже фигурировали на этих страницах и были оценены как постмарксистские или трансмарксистские. Реконструкцию представлений об общественной жизни А.Турен доводит до стадии, на которой «стали смотреть на общественную жизнь с точки зрения культуры, независимо от того, идет ли речь о науке или о нравах»44 Свой взгляд на глобальные социокультурные процессы А.Турен выразил через ряд апорий, антиномий, диалектических противоречий. Такой подход, по мнению А.Турена, обусловлен самими переменами в социокультурной реальности, которые носят именно антиномичный характер. Новая индустрия создает языки, образы, представления, меняющие взгляд людей на мир и на самих себя, и происходят эти перемены с небывалой скоростью. С одной стороны, человек перестает создавать свою культурную среду, поскольку это задача особого рода культурной индустрии – в частности, в образовании, здравоохранении, обеспечении информационных процессов. С другой стороны, оказывается, См.: Турен А. Возвращение человека действующего: Очерк социологии. – М.: Научный мир, 1998. – С. 8. Здесь же А.Турен с присущими ему четкостью и лаконизмом обозначает специфику собственных взглядов, заявляя, что пытается «заменить представление об общественной жизни, основанное на понятии общества, эволюции и роли, другим, в котором такое же центральное место займут понятия историчности, общественного движения и субъекта» (Там же. С. 9.).

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.