WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

М И Ш Е Л Ь ФУ К О Правительственность (идея государственного интереса и ее генезис)1 Анализируя некоторые аппараты безопасности, я попытался рассмотреть, как возникли специфические проблемы населения

и, чуть пристальнее взглянув на одну из таких проблем, вскоре возвратился к проблеме прави тельства. В сущности, в первых лекциях речь шла обо всей серии «безопас ность — население — правительство». Теперь же я хотел бы попытаться разо браться с проблемой правительства отдельно. Как в Средние века, так и в греко римскую античность неизменно суще ствовали трактаты, имевшие вид «Советов государю» по поводу того, как се бя вести, как исполнять властные полномочия, как добиваться расположе ния и уважения подданных;

советы относительно того, как любить Бога, по виноваться Богу и претворять в жизнь в «Граде Земном» Закон Божий... Од нако поражает то, что начиная с XVI в., а именно с середины XVI до конца XVIII в. наблюдается развитие и расцвет весьма значительной серии тракта тов, имевших форму не просто «Советов государю» или «Науки политики», но чего то среднего между советами государю и трактатом по политической науке — «искусства управления». В XVI в. проблема правления ставится по самым разным поводам одновременно в самых разных аспектах. Например, в виде проблемы правления как «властвования собою». В XVI в. возвраще ние к стоицизму фокусируется на вновь ставшей актуальной проблеме: «Как управлять самим собой?». Или, допустим, в виде проблемы управления душа ми и поведением — в чем, безусловно, и состояла основная задача католиче ского и протестантского духовенства. Или как управление детьми, и в этом заключались великие задачи педагогики, появившейся и развивавшейся в XVI в. И, наконец, (может быть, наконец) как управление государством, осу ществляемое государями. Как управлять собой, как быть управляемым, как управлять другими, с чьим управлением следует соглашаться, как действо вать, чтобы стать по возможности наилучшим правителем. Мне представля (Курс в Коллеж де Франс, 1977—1978: «Безопасность, территория и население», 4 лекция, 1 февраля 1978 г.) Впервые опубликовано в: Aut Aut [Или Или] #167—168, сент.—дек. 1978 г., с. 12—29. Перевод с франц. И. Окуневой под общей редакцией Б. М. Скуратова. Перевод подготовлен для публикации издательством «Праксис» в качестве второй части сборника: Фуко, Мишель. Интеллектуалы и власть. Часть II. — М.: Праксис, 2004. (В печати).

4 Мишель Фуко ется, что все эти проблемы во всей своей напряженности и многообразии весьма характерны для XVI в. — и все это, весьма схематически говоря, в точ ке пересечения двух процессов. Процесса, конечно же, разрушавшего фео дальные структуры и в то же время учреждавшего и обустраивавшего круп ные территориальные, административные и колониальные государства;

и затем — совсем несходного с ним движения, которое, впрочем, переклика лось с первым, и — с возникновением Реформации и Контрреформации — подвергло сомнению способ, каким люди должны быть духовно ведомы к спасению на этой земле. С одной стороны, речь идет о движении государственной централиза ции;

с другой стороны, о движении религиозной раздробленности и раско ла: именно здесь, на пересечении этих двух движений в XVI в. была, как я по лагаю, с особенной напряженностью поставлена проблема: «как быть управ ляемым, кем именно, до какой степени, с какими целями, какими метода ми?». Эта проблема затрагивала управление в целом. Во всех многочисленных и однообразных текстах об управлении, кото рые зарождаются или, по крайней мере, всплывают в XVI в. и, претерпев из менение, которое я попытаюсь вскорости обозначить, распространяются до начала XVIII в., я хотел бы всего лишь выделить ряд любопытных момен тов. Я желал бы обозначить ряд вопросов, касающихся определения того, чтo понимается под управлением государством;

того, что мы называем, если угодно, «правительством» в его политическом выражении. Для этого проще всего было бы сопоставить эту груду текстов об управлении с одним единст венным текстом, каковой с XVI по XVIII в. непрестанно, прямо или косвен но, служил для этой литературы об управлении своего рода объектом оттор жения, и в связи с которым, как противопоставление и как отрицание, фор мировались тексты о правлении: эта книга жупел — безусловно, «Государь» Макиавелли2. Интересно проследить взаимодействие этого текста со всеми текстами, которые ему следовали, или же критиковали и отвергали его. Для начала необходимо вспомнить, что поначалу к «Государю» Макиавел ли ненависти не испытывали, он даже восхвалялся современниками и их ближайшими потомками и стал вновь почитаемым как раз в конце XVIII в. или, вернее, в самом начале XIX в., а именно в ту пору, когда литература, по священная искусству управления, постепенно исчезала. «Государь» Макиа велли вновь всплывает в начале XIX в., правда, по преимуществу в Германии, где его перевели, представили и откомментировали такие выдающиеся уче ные, как А.В. Реберг3, Х. Лео4, Ранке5, Келлерман. Подобное происходило и в Италии, в ситуации, которую стоило бы проанализировать: в контексте, с одной стороны, наполеоновских войн, хотя этот же контекст вызвал Фран цузскую революцию и проблему революции в Соединенных Штатах: каким образом и при каких условиях возможно сохранять власть суверена над госу дарством? Сходным образом, благодаря Клаузевицу возникает проблема вза имосвязи между политикой и стратегией;

возрастает политическое значе 2 Machiavel (N.), Il Principe, Rome, 1532. Rehberg (A.W.), Das Buch von Frsten, Hannover, 1910. 4 Leo (H.), Die Briefe des Florentinischen Kanzlers, Berlin, 1826. 5 Ranke (L. von), Historisch-politische Zeitschrift, Berlin, 1832—1833.

ЛОГОС 4—5(39) ние взаимодействия сил и расчета соотношения сил как принципа познава емости и осмысления международных отношений, чему стал подтверждени ем Венский конгресс в 1815 г.;

наконец, была поставлена проблема террито риального единства Италии и Германии, а ведь, как вам известно, Макиавел ли был как раз одним из тех, кто пытался определить условия обретения Италией территориальной целостности. Именно в этой атмосфере Макиавелли вновь встает на повестку дня в на чале XIX в. Однако в период между эпохой в начале XVI в., когда Макиавел ли воздавали честь, и его новым открытием и переоценкой в начале XIX в. определенно присутствует длительная традиция антимакиавеллиевской ли тературы. Иногда в явной форме: взять, допустим, целую серию книг, кото рые происходили, по преимуществу, из католической, а зачастую даже из ие зуитской среды;

у нас есть, например, текст Амброджо Полити, называю щийся «Disputationes de libris a christiano detestandis»6, «Разговоры о книгах, к которым христианин должен питать отвращение»;

имела место также кни га малоизвестного автора, имевшего несчастье носить фамилию Жантийе (Gentillet)7 и имя Инносан (Innocent)8: Инносан Жантийе написал одну из первых антимакиавеллиевских книг, которая называется «Рассуждения о средствах верного управления против Никколо Макиавелли»9;

кроме того, впоследствии в откровенно антимакиавеллиевской литературе можно отме тить книгу Фридриха II, датированную 1740 г.10 Однако существуют также тексты, занимающие позицию скрытого дистанцирования и глухого проти водействия в отношении Макиавелли. Таковы, например, опубликованная в 1580 г. книга англичанина Томаса Элиота под названием «Правитель»11;

кни га Паруты относительно «Совершенствования политической жизни»12 и, может быть одна из первых, на которой я и остановлюсь, — книга Гийома де ла Перьера «Политическое зерцало», опубликованная в 1567 г.13 Независимо от того, явным или завуалированным был этот антимакиа веллизм, важно то, что у него были не только негативные функции воспре пятствования, осуждения и отторжения неприемлемого;

антимакиавеллиев ская литература является позитивным жанром со своим собственным объек том, своими понятиями, своей стратегией, и именно в этом качестве, в этой его позитивности я и хотел бы его рассмотреть. Что мы находим в подобной открытой или косвенной критике Макиавел ли? Безусловно, мы видим крепко укоренившиеся негативные представле ния о мысли Макиавелли;

критики создают или реконструируют Макиавел ли противником, который, впрочем, им необходим, чтобы сказать то, что Politi (L.), Disputationes de libris a christiano detestandis, 1542 (церковное имя отец Амвросий Ката рин Сиенский). 7 Глуповатый, простоватый (франц.). — Прим. перев. 8 Невинный (франц.). — Прим.перев. 9 Gentillet (I.), Discours sur les moyens de bien gouverner et maintenir en bonne paix un royaume ou autre principaut, contre Nicolas Machiavel, 1576. 10 Frdric II, Anti-Machiavel, ou Essai de critique sur «Le Prince» de Machiavel, La Haye, 1740. 11 Elyot (T.), The Boke Named the Gouvernor, London, 1531. 12 Paruta (P.), Della perfezione della vita politica, Venezia, 1579. 13 De La Perrire (G.), Le Miroir politique, contenant diverses matires de gouverner et policer les rpubliques, Paris, 1555.

6 Мишель Фуко надо сказать. И как охарактеризовать этого, в той или иной степени воссоз данного государя, с которым все сражаются? Во первых, согласно нижеследующему принципу: у Макиавелли государь занимает исключительное, внешнее и трансцендентное положение по отно шению к своему государственному статусу. Государь (князь) Макиавелли по лучает княжество либо по наследству, либо приобретая, либо завоевывая его;

во всяком случае, государь не сливается с ним воедино и «располагает ся» вне княжества. Государя сопрягает со своим положением связь через на силие, через традицию, либо через заключение договоров, сообщничество и согласие с другими правителями — неважно, каким именно образом;

во вся ком случае, это чисто синтетическая связь: не существует основополагаю щей, сущностной, естественной и правовой принадлежности статуса князю. Экстериорность и трансцендентность князя — вот принцип. Королларий этого принципа: насколько такое отношение является внешним, настолько оно хрупко и непрестанно находится под угрозой. Под угрозой извне — в ви де врагов государя, желающих захватить или вернуть себе княжество;

а так же под угрозой изнутри: не существует априорной, не требующей доказа тельств причины, по которой подданные обязаны принимать авторитет го сударя. В третьих, из этого правила и его короллария выводится следующий императив: целью осуществления власти должны быть, разумеется, поддер жание, укрепление и защита княжества, понятого не как сочетание поддан ных с территорией их проживания, не как, если угодно, «объективное кня жество», но как отношение князя к тому, чем он обладает: к унаследованной им территории и к повинующимся ему подданным. Речь идет о том, чтобы защищать княжество в этом смысле — как отношение князя к своим поддан ным и к своей территории, но не о том, чтобы защищать территорию и ее жителей напрямую и непосредственно;

и именно на сохранение подобной хрупкой связи государя со своим княжеством и направлено искусство быть государем в изложении Макиавелли. К тому же, из вышеозначенного в книге Макиавелли делается вывод, что подобный анализ имеет два аспекта. С одной стороны, проблема состоит в том, чтобы зафиксировать опасности: откуда они исходят, в чем состоят, ка кова их относительная интенсивность: какая опасность значительнее дру гих и какая наименее существенна? А во вторых, речь идет о том, чтобы оп ределить искусство манипулирования отношениями сил, позволяющих кня зю поступить так, чтобы его княжество как связь с собственными подданны ми и с территорией могло быть защищено. В общем, скажем, что «Государь» Макиавелли, каким он предстает при чтении между строк разнообразных трактатов, прямо или косвенно направленных против Макиавелли, по суще ству, выглядит трактатом о сноровке князя, ориентированной на сохране ние княжества. Я полагаю, что как раз этот трактат об умелости и сноровке князя антимакиавеллиевская литература желала заменить чем то другим и по отношению к нему новым, а именно — искусством управлять: уметь сохра нить собственное княжество вовсе не означает уметь управлять. В чем же заключается искусство управления? Чтобы попытаться обозна чить вещи в их пока еще неотчетливом состоянии, я собираюсь привести один из первых текстов объемистой антимакиавеллиевской литературы, а ЛОГОС 4—5(39) именно — текст Гийома де ла Перьера, датированный 1555 г. и озаглавлен ный «Политическое зерцало, содержащее различные способы управления». В этом сильно разочаровывающем по сравнению с самим Макиавелли тексте мы все таки видим набросок нескольких важных, как мне представля ется, моментов. Во первых, что Ла Перьер понимает под словами «управ лять» и «правитель», какое определение он дает им? На с. 46 своего текста он говорит: «Правителем может называться любой монарх, император, ко роль, князь, сеньор, магистрат, прелат, судья и им подобные»14. Подобно Ла Перьеру, некоторые другие авторы, разбирающие искусство управления, как правило, напоминают, что речь идет также об управлении домом, деть ми, душами, провинцией, монастырем, религиозным орденом, семьей. Эти замечания, выглядящие и являющиеся чисто словарными опреде лениями, на самом деле имеют важные политические следствия. А именно: государь в том виде, как он предстает у Макиавелли или в интерпретациях его толкователей (таков основополагающий принцип книги, как ее тогда прочитывали) по определению исключителен в своем суверенитете и в своем внешнем и трансцендентном положении относительно этого суве ренитета. Тогда как у Ла Перьера мы видим, что правитель и практика уп равления являются, с одном стороны, практиками множественными, по скольку управлением занимаются многие люди: отец семейства, настоя тель монастыря, а также педагог и учитель в отношении к ребенку и учени ку;

следовательно, имеет место множество правительств и в этом случае правительство князя, управляющего своим государством – лишь одна из его модальностей;

с другой же стороны, все эти правительства находятся внутри общества и государства. Именно внутри государства отец семейст ва управляет своей семьей, а настоятель монастыря — монастырем. Таким образом, наличествуют сразу и множество форм правления, присущих го сударству, и имманентность практик управления по отношению к государ ству;

множество и имманентность соответствующих форм деятельности, радикально противопоставленных трансцендентной единичности госуда ря Макиавелли. Безусловно, среди всех взаимопересекающихся и вложенных друг в дру га внутри общества и государства форм правления есть совершенно особая форма правления, которую мы как раз и постараемся отметить: именно эта частная форма правления и будет применена ко всему государству в целом. Таким образом, Франсуа де ла Мот Ле Вейе в чуть более позднем по сравне нию с книгой, на которую я ссылался ранее, в датированном следующим столетием тексте, пытаясь вывести типологию различных форм правления в серии книг, предназначенных для обучения дофина, покажет, что в реаль ности существуют три типа правления, каждый из которых соответствует определенной форме знания и особой форме мышления: во первых, управ ление самим собою, относящееся к морали;

во вторых, умение должным об разом управлять семьей, принадлежащее к экономике;

наконец, наука до стойного управления государством, которая, в свою очередь, является час 14 De La Perrire(G.), op.cit., dition de 1567. De La Mothe Le Vayer (F.), L`conomique du Prince, Paris, Courb, 1653.

8 Мишель Фуко тью политики15. Совершенно очевидно, что, по сравнению с моралью и экономикой, политика занимает особенное положение, и де ла Мот Ле Вейе определенно указывает, что политика — это отнюдь не экономика и совсем даже не мораль. Я считаю важным то, что, несмотря на подобную типологию, всевозмож ные искусства управления непременно ссылаются на сущностную преемст венность между первой и второй и между второй и третьей и постулируют эту преемственность. Несмотря на то, что учение о государе и правовая тео рия суверена непрестанно стараются подчеркивать разрыв между властью князя и любой другой властной структурой, — как только речь заходит об объяснении, об оценке, об обосновании подобного разрыва в различных ис кусствах управления, возникает необходимость выделять преемственность по нисходящей и по восходящей линии. Преемственность по восходящей означает, что желающий иметь возмож ность управлять государством для начала должен научиться управлять самим собой;

затем, уже на другом уровне, управлять своей семьей, своим имущест вом, своим имением и, в конце концов, он доберется до управления государ ством. Представление о восходящей линии присуще всем педагогикам для го сударей, которые имеют весьма большое значение в ту эпоху, и пример такой педагогики мы находим у Ла Мот Ле Вейе. Для дофина он пишет сначала кни гу по морали, затем книгу по экономике и только впоследствии политичес кий трактат16. Таким образом, именно педагогика для государя утверждает преемственность различных форм правления по восходящей линии. И обратное, мы видим преемственность по нисходящей, означающую, что если государство управляется должным образом, а отцы семейств умеют достойно распоряжаться своей семьей, своими богатствами, имуществом, собственностью, то и индивиды, в свою очередь, управляют собой должным образом. Подобную нисходящую линию, когда даже в поведении индивидов и в руководстве семьей слышатся отзвуки хорошего управления государст вом, в эту эпоху начинают называть «полицией». Педагогика для государя обеспечивает преемственность различных структур правления по восходящей линии, а полиция — преемственность по нисходящей. Как бы там ни было, вы видите, что основной частью, цент ральным элементом для этой преемственности, как в педагогике государя, так и в полиции, является управление семьей, справедливо называющееся «экономией». Возникающий во всех этих книгах образ «искусства управления» должен дать ответ, главным образом, на следующий вопрос: как задействовать эко номию, т. е. должное управление индивидами, имуществом, богатствами, сходное с руководством в семье хорошего отца семейства, умеющего направ лять свою жену, детей и челядь;

умеющего приумножить семейное состоя ние и найти для семьи подходящих союзников;

так как же внедрить такую внимательность, педантичность, отцовское отношение к семейству в управ ление государством?

De La Mothe Le Vayer (F.), La Gographie et la Morale du Prince, Paris, Courb, 1651;

L`conomique du Prince, 1653;

La Politique du Prince, Paris, Courb, 1653.

ЛОГОС 4—5(39) Внедрение экономии в сферу политической практики — такой, на мой взгляд, была основная цель правительства. Так происходило уже в XVI в., то же будет даже в XVIII. В статье «Политическая экономия» Жан Жака Руссо отчетливо видно, что, в принципе, он ставит проблему в тех же самых поня тиях: схематически говоря, изначально слово «экономика» означает «муд рое управление домом ради общего блага всей семьи»17. Согласно Руссо, про блема состоит в следующем: каким образом мудрое управление семьей мож но mutatis mutandis, несмотря на отмеченные ниже разрывы, ввести в рам ки общего управления государством? Управлять государством, следователь но, будет означать задействование экономии на уровне всего государства, иными словами, обеспечение пристального надзора и контроля за жителя ми и богатствами, за поведением всех и каждого, подобного контролю отца семейства над домочадцами и имуществом. Одно важное для XVIII в. выражение прекрасно характеризует все. Кенэ говорил о достойном правлении как об «экономическом управлении»;

у Ке нэ мы находим фрагмент, где возникает понятие экономического управле ния, являющегося по сути тавтологией, поскольку искусство управления и есть как раз искусство претворять власть в жизнь согласно соответствующей экономической структуре и модели. Однако если Кенэ говорит «экономиче ское управление», то дело здесь в том, что слово «экономика», по причинам, которые я постараюсь прояснить, уже начинает обретать современный смысл, — и как раз в ту пору начинают считать, что самая сущность управле ния, т. е. сущность искусства исполнения власти как экономики, получает в качестве основного предмета то, что мы называем «экономикой» сегодня. В XVI в. понятие «экономия» обозначало форму правления;

в XVIII в., претер пев ряд сложных и, по моему, основополагающих для нашей истории изме нений, оно станет обозначать определенный уровень реальности, некую сферу вмешательства. Следовательно, это и значит «управлять» и «быть уп равляемым». Во вторых, все в той же книге Гийома де ла Перьера мы встречаем следу ющую формулировку: «Управление заключается в умении верно расставлять вещи, каковые берутся под ответственность, чтобы направить их к соответ ствующей цели»18. Именно к этой фразе я и хотел бы приурочить новый ряд наблюдений, касающихся не только определения терминов «править» и «правление». В выражении «Управление заключается в умении верно расставлять ве щи», я хотел бы задержаться на слове «вещи»;

если мы посмотрим, чтo харак теризует совокупность объектов, которые подпадают под действие власти, то заметим, что для Макиавелли объектом и, в некотором смысле, целью власти являются две вещи: с одной стороны, территория, а с другой стороны, люди, «Слово «экономика» или «экономия» происходит от греческого oikos, дом, и nomos, закон, и первоначально означает всего лишь «мудрое и законное управление домом ради общего бла га всей семьи» (Rousseau [J.-J.], Discours sur l`conomie politique [1755], in uvres completes, t. III, Du contrat social. Ecrits politiques, Paris, Gallimard, coll. «Bibliothque de la Pliade», 1964, p. 241). 18 De La Perrire (G.), op.cit., 1567, p. 46.

10 Мишель Фуко населяющие эту территорию. Здесь Макиавелли всего лишь по своему исполь зует для конкретных целей анализа правовой принцип, определявший сувере нитет в средневековом общественном праве XVI в.: суверенитет осуществля ется не над вещами, но, прежде всего, над территорией и, как следствие, над населяющими ее подданными. В этом отношении можно сказать, что соглас но Макиавелли, как раз территория и служит основным элементом и княже ства, и правового суверенитета государя в определении философов и теоре тиков права. Безусловно, территории могут быть плодородными или бесплод ными, они могут быть густонаселенными или, наоборот, с редким населени ем, жители могут быть богатыми или бедными, активными или бездеятельны ми, однако все эти элементы являются переменными по сравнению с «терри торией», образующей само основание княжества и суверенитета. Но ведь в тексте Перьера вы видите, что определение управления никоим образом не соотносится с территорией: управляют вещами. Когда Ла Перьер говорит, что правительство управляет «вещами», что он имеет в виду? Я не считаю, что речь идет о противопоставлении вещей людям;

скорее, речь идет о том, чтобы показать, что правительство соотносится все таки не с тер риторией, но с некоторым подобием комплекса, образованного людьми и ве щами. Иными словами, объекты, за которые правительство должно нести от ветственность — это те же люди, но рассмотренные в их отношениях, взаи мосвязях, в их переплетении с такими предметами, как богатства, ресурсы, продовольствие и, конечно же, территория, в ее границах, с ее качествами, климатом, засухами, плодородием;

именно люди, в их взаимосвязях с такими своего рода вещами, как обычаи, привычки, образы действия и образы мыс ли, и, наконец, это люди в их взаимосвязи с такими «вещами», как возмож ные происшествия и несчастья, такие, как голод, эпидемии, смерти. Подтверждение тому, что правительство руководит вещами, понятыми как взаимодействие людей и вещей, по моему, несложно найти в неизбежно возникающей метафоре, на которую постоянно ссылаются в анализируе мых трактатах о правительстве, а именно — в метафоре корабля. Что значит управлять кораблем? Безусловно, это значит управлять моряками, но в то же время — брать на себя ответственность за сам корабль и грузы на нем;

управ лять кораблем означает еще и учитывать направление ветра, расположение подводных рифов, возможные бури и ненастья;

это означает организовы вать взаимодействие между моряками, которых необходимо уберечь, и ко раблем, который следует сохранить в целости, а также грузом, который на до доставить в порт, взаимодействие с такими происшествиями, как ветры, подводные рифы, бури, — именно взаимодействие характеризует управле ние кораблем. То же касается и дома: управлять семьей по сути означает не только стремиться сохранить имущество семьи, но и заботиться об индиви дах, составляющих семью, об их богатстве и благополучии;

это означает принимать в расчет возможные события: смерти, рождения;

это значит ду мать о том, чтo можно сделать — например, породниться с другими семьями. Таково общее руководство, характерное для правительства, и по отноше нию к этому руководству стоящая перед семьей проблема земельной собст венности, как и обретения суверенитета на определенной территории для государя, являются, в конечном итоге, всего лишь второстепенными эле ЛОГОС 4—5(39) ментами. Основное — это комплекс людей и вещей, а территория и собст венность являются всего навсего своего рода переменными. Тема, возникающая у Ла Перьера в любопытном определении управле ния как управления вещами, всплывает еще раз в XVII и XVIII вв. У Фридри ха II в его «Анти — Макиавелли»19 мы находим в высшей степени знамена тельные страницы. Например, он говорит так: сравним Голландию и Рос сию;

хотя Россия — это страна, обладающая самыми протяженными грани цами среди всех европейских государств, но что ее составляет? Топи, леса, пустыни;

она едва населена кочующими и жалкими бедняками, не имеющи ми ни занятий, ни промыслов. И возьмите для сравнения Голландию: она также состоит из топей, она совсем мала, однако в Голландии есть густота населения, богатство, торговая деятельность, а также флот, делающий Гол ландию влиятельной страной в Европе, а вот Россия едва начала приобре тать влияние. Следовательно, управлять означает управлять вещами. Я опять возвращаюсь к только что процитированному фрагменту, где Ла Перьер говорит: «Управление заключается в умении верно расставлять ве щи, каковые берутся под ответственность, чтобы направить их к соответст вующей цели». Правительство, следовательно, имеет конечную цель: «рас ставлять вещи, чтобы направить их к соответствующей цели», и в этом опять таки, на мой взгляд, правительство весьма отчетливо противостоит суверенитету. Безусловно, в философских и правовых текстах суверенитет никогда не представлялся явным и неотъемлемым правом. Ни юристами, ни a fortiori [тем более — прим. ред.] теологами никогда не проговаривалось, что легитимный суверен обладает властными полномочиями раз и навсегда. Для того, чтобы быть достойным правителем, суверен всегда обязан полагать се бе цель, а именно, «общее благо и благоденствие каждого». Приведу в качестве примера один текст конца ХVII в.;

Пуфендорф гово рит: «Суверенной властью их [суверенов] можно наделять лишь с тем, что бы они использовали ее для обеспечения и сохранения общественной поль зы». Суверен не вправе считать нечто выгодным для себя, если это не при носит выгоды еще и государству. Но в чем же состоят общественное благо и благоденствие каждого, о которых говорят правоведы, постоянно ссылаясь на них, как на цель самого суверенитета? Если вы посмотрите на то, что пра воведы и теологи реально понимают под «общественным благом», вы увиди те, что оно наличествует тогда, когда все подданные безусловно подчиняют ся законам, хорошо исполняют возложенные на них обязанности, усердно занимаются ремеслами, которым они себя посвятили, и соблюдают установ ленный порядок хотя бы в той мере, в какой он сообразен законам, предпи санным Богом природе и людям. Иными словами, общественное благо — это, по сути, подчинение закону, закону суверена на земле и закону абсолют ного суверена, Бога. Однако в любом случае, если целью суверенитета явля ется общественное благо, то всеобщее благоденствие оказывается не чем иным, как абсолютной подчиненностью. Это означает, что цель суверените та зациклена на самой себе: она отсылает к самому осуществлению суверени тета;

благо есть подчинение закону, следовательно, благо, к которому стре Frdric II, op.cit. (in L`Anti-Machiavel, d. critique par C. Fleischauer, in Studies on Voltaire and the Eighteen Century, Genve, E.Droz, 1958, vol. V, pp. 199—200).

12 Мишель Фуко мится суверенитет, состоит в подчинении людей этому суверенитету. Такова сущностная зацикленность, которая — независимо от ее теоретической структуры, моральной оправданности или практических следствий — не столь уж далека от того, о чем говорил Макиавелли, когда он провозглашал, что основной задачей князя должно быть сохранение княжества;

мы всегда вращаемся в кругу суверенитета, соотносящегося с самим собой, и в кругу со относящегося с самим собой княжества. Но ведь в новом определении де Ла Перьера, в его поисках определения правительства, по моему, мы наблюдаем возникновение иного типа целесо образности. Управление определяется Ла Перьером как умение верно рас ставлять вещи, чтобы направлять их не к некоторой форме «общественного блага», как в текстах правоведов, но к «соответствующей цели» для каждой из тех вещей, какими как раз и необходимо управлять. Это предполагает, прежде всего, множественность конкретных целей;

так, например, прави тельство должно поступать так, чтобы производилось по возможности наи большее количество богатств, чтобы людям поставлялись достаточные и да же более чем достаточные средства к существованию;

в конечном итоге, правительство должно сделать так, чтобы население смогло расти;

следова тельно, перед нами целый ряд конкретных целей, которые вскоре станут са мой целью правительства. И для того, чтобы достичь этих разнообразных целей, необходимо верно расставить вещи. Слово «расстановка» здесь важ но. То, что, по существу, позволяло суверенитету достичь его цели, т. е. вы звать подчинение закону, есть сам закон;

таким образом, закон и суверени тет сливались воедино. И напротив, в данном случае речь идет не о том, что бы навязать закон людям, но о том, чтобы расставить вещи, иными словами, об использовании не столько законов, сколько тактик, или, в предельном случае, об использовании максимума законов в качестве тактик;

необходимо действовать так, чтобы при использовании известного количества средств достичь той или иной цели. Я полагаю, что здесь мы наблюдаем важный разрыв: если конечная цель суверенитета заключена в нем самом и если суверенитет извлекает из само го себя орудия управления в виде законов, то, в отличие от этой цели, конеч ная цель правительства заключена в управляемых им вещах;

она состоит в поисках совершенствования, расширения и интенсификации направляе мых правительством процессов, и инструменты правительства вместо того, чтобы быть законами, превращаются в разнообразные тактики. Как следст вие, мы видим регрессию закона или, точнее, с точки зрения того, чем должно быть правительство, закон определенно не служит основным оруди ем. И здесь мы опять таки обнаруживаем тему, прошедшую через весь XVII в. и ставшую совершенно очевидной в XVIII в. в текстах экономистов и физи ократов, где они объясняют, что если правительство и способно достичь не обходимых ему целей, то уж, конечно, не с помощью закона. Наконец, четвертая ремарка: Гийом де Ла Перьер говорит, что тот, кто умеет достойно управлять, должен обладать «терпением, мудростью и при лежанием»20. Что он понимает под «терпением»? Для объяснения слова «Любой управитель Королевства или Республики должен обладать достаточной мудростью, терпением и прилежанием» (op.cit.., 1567, p. 46).

ЛОГОС 4—5(39) «терпение» он берет в качестве примера того, кого называют «королем ме доносных мух», т. е. шмеля, и говорит: «Шмель царствует над ульем, не прибегая к помощи жала»21. Бог возжелал показать таким способом, — «ми стически», как говорит Ла Перьер, — что для исполения своей власти ис тинный правитель не нуждается в жале, иными словами, в умерщвляющем орудии, в мече;

он должен обладать скорее терпением, нежели гневливос тью, и он также не вправе убивать, не вправе извлекать доход из собствен ной силы, являющейся сущностью личности правителя. В чем же состоит позитивный смысл «отсутствия жала»? В «мудрости и прилежании». «Муд рость» — в отличие от того, что было принято в традиции — не есть «зна ние законов человеческих и божественных», иными словами, понимание правосудия и справедливости, но именно знание вещей и целей, каких воз можно достичь, знание того, что надо делать, чтобы их достичь, «расста новка», которую необходимо использовать для достижения целей;

именно такое знание и составляет мудрость суверена. Что же касается его «приле жания», то оно выражается в том, что суверен или, вернее, правящий, име ет право управлять лишь в той мере, в какой он размышляет и действует так, как если бы он состоял на службе у управляемых. В этом случае Ла Пе рьер опять таки отсылает к примеру с отцом семейства: отец семейства — это тот, кто встает в доме раньше всех и ложится спать позже всех осталь ных, это тот, кто за всем бдит, поскольку считает себя находящимся на службе у собственного дома. Подобная характеристика правительства сильно отличается от характе ристики государя, какую мы находим у Макиавелли. Безусловно, определе ние правления пока еще весьма расплывчато, несмотря на кое какие новые аспекты. Я думаю, что этот первый небольшой набросок понятия и теории искусства управлять в XVI в. определенно не повис в воздухе;

он был интере сен не только теоретикам политики. Можно зафиксировать то, с чем он со относился в реальности. С одной стороны, с XVI в. теория искусства управ ления оказалась связанной с развитием территориальных монархий (с появ лением их аппаратов, с промежуточными правительственными инстанция ми и т.д.);

она была также связана с возникновением целой совокупности ис следований и знаний, накапливавшихся с конца XVI в. и достигших наиболь шего развития в XVII в., каковыми были, по преимуществу, науки о государст ве в его различных проявлениях, измерениях, в различных факторах, опре деляющих его мощь — то, что как раз и называется «статистикой» [от поздне лат. Status — государство — прим. ред.], т. е. наукой о государстве. Наконец, в третьих, поиски искусства управления не могут быть рассмотрены вне раз вития меркантилизма и кабинетных интриг. Обозначая происходящее весьма схематически, можно сказать, что в кон це XVI начале XVII вв. искусство управления впервые кристаллизуется: оно сосредоточивается на теме государственных интересов, но не в том уничи «Всякий правитель должен также обладать терпением, по примеру Короля медоносных мух, у которого нет никакого стрекала, и таким способом природа возжелала мистически пока зать, что Король и правители Республики должны быть в отношении своих подданных ско рее великодушными, нежели суровыми, и скорее справедливыми, нежели строгими», ibid.

14 Мишель Фуко жительном и негативном смысле, который придается этому понятию сейчас (и означает нарушение правовых принципов, принципов справедливости и человечности единственно в интересах государства), но в позитивном и пря мом смысле. Государство управляется по свойственным ему рациональным законам, которые не выводятся только из естественных и божественных за конов, как и из одних лишь заповедей мудрости и благоразумия;

государство, как и природа, обладает собственной рациональностью, даже если это раци ональность особого типа. И в обратном порядке: искусство управлять не должно искать обоснований в трансцендентальных законах, в космологичес кой модели или в некоем философском или моральном идеале, оно должно вывести принципы своей рациональности в особенной реальности государ ства. Таковы основополагающие моменты наипервейшей государственной рациональности, к которым я вернусь на ближайших лекциях. Однако мож но сразу заметить, что подобное понимание государственных интересов бу дет сковывать развитие искусства управления вплоть до конца XVIII в.. На то, как я считаю, имеется ряд причин. Прежде всего, причины исто рические в строгом смысле слова, сдерживавшие развитие искусства управ ления. Это ряд великих кризисов XVII в.: сперва Тридцатилетняя война с ее опустошениями и разрушениями;

затем, в середине века, крупные крестьян ские и городские мятежи;

и, наконец, в самом конце столетия, финансовый кризис, а также кризис продовольственный, сказавшийся на политике за падных монархий конца XVII в. в целом. Искусство управления имело воз можность расширяться, осмыслять самое себя, завоевывать и осваивать но вые сферы только в периоды роста, иными словами, когда перед правитель ствами не были поставлены насущные военные, экономические и политиче ские задачи, непрестанно беспокоившие их на протяжении всего XVII в. Та ковы неподъемные и, если угодно, грубые исторические причины, стопо рившие развитие искусства управления. Я также полагаю, что искусство управления, каким оно было сформули ровано в XVI в., в XVII в. оказывается скованным также из за действия иных факторов, которые можно назвать, используя не слишком импонирующие мне понятия, «институциональными и ментальными структурами». Во вся ком случае, можно сказать, что примат вопроса осуществления суверените та, сразу и как теоретической проблемы, и как принципа политической ор ганизации, являлся основным фактором, блокировавшим развитие искусст ва управления. Пока суверенитет был центральной проблемой, пока инсти туты суверенитета играли решающую роль, пока исполнение власти осмыс лялось как осуществление суверенитета, искусство управления не могло раз виваться самостоятельным и только ему присущим образом, и я думаю, мы находим тому наглядный пример в меркантилизме. Меркантилизм стал са мым первым усилием, я бы сказал, первым достижением искусства управле ния на уровне и политической практики, и знаний о государстве. В этом смысле можно сказать, что меркантилизм — это первый уровень рациональ ности искусства управлять, несколько принципов (скорее моральных, неже ли конкретных) которого отметил в своей книге Ла Перьер. Меркантилизм является первичной рационализацией исполнения власти как правительст венной практики;

это первая попытка создания науки о государстве, способ ЛОГОС 4—5(39) ной стать тактикой правительства;

однако меркантилизм оказался скован ным и остановленным, на мой взгляд, именно потому, что ставил основной целью мощь суверена: как поступать не столько для того, чтобы страна была богатой, сколько для того, чтобы суверен мог располагать богатствами, об ладать сокровищами, формировать войско и с его помощью проводить свою политику? Цель меркантилизма — это мощь суверена, а инструменты, каки ми пользуется меркантилизм — законы, постановления, установления, ины ми словами, традиционные орудия суверена. Цель — суверен, а орудия те же, что и у государственной власти. Меркантилизм попытался ввести возможно сти, предоставленные продуманным искусством управления внутрь блоки рующей его институционально ментальной структуры суверенитета. Таким образом, на протяжении XVII в. и вплоть до повсеместного исчез новения меркантилистской проблематики в начале XVIII в. искусство управ ления как бы топчется на месте, зажатое сразу с двух сторон. С одной сторо ны, слишком широкими, слишком абстрактными, но и слишком жесткими рамками суверенитета как проблемы и как института;

была произведена по пытка сочетать искусство управления с теорией суверенитета, т. е. вывести направляющие принципы искусства управления из пересмотренной теории суверенитета. Именно здесь в дело вмешались правоведы XVII в., сформули ровав или реактуализовав теорию договора. Теория договора и станет тео рией, где основополагающий договор, взаимные обязательства суверена и подданных станут чем то вроде теоретической матрицы, на основе которой правоведы попытаются свести воедино общие принципы искусства управле ния. Однако если теория договора и осмысление отношений суверена с его подданными и сыграли весьма важную роль в теории общественного пра ва, — в действительности, пример Гоббса это с очевидностью доказывает, хо тя в конечном счете Гоббс стремился найти направляющие принципы искус ства управления, — то все заканчивалось формулировкой общих принципов общественного права. Итак, с одной стороны, искусство управления было сковано чересчур широкими, слишком абстрактными и слишком жесткими рамками сувере нитета, а с другой стороны, использованием слишком узкой, слишком хруп кой, слишком непоследовательной модели семьи. Искусство управления либо пыталось примкнуть к общей структуре суверенитета, либо, или, вер нее, в то же время сводилось к конкретной схеме управления семьей. Как сделать так, чтобы правящий был способен управлять государством столь же хорошо, умело и аккуратно, как управляют семьей? И из за того же все оказывалось скованным идеей экономии, которая даже в ту эпоху имела от ношение только к управлению небольшим комплексом, представленным семьей и домочадцами. Домочадцы и отец семейства, с одной стороны, и государство и суверен, с другой;

искусству управления не удавалось найти свойственное ему измерение. Как произошла разблокировка искусства управления? Разблокировку, так же, как и блокировку, необходимо вновь вписать в контекст общих процес сов, таких, как демографическая экспансия в XVIII в., сопряженная с обили ем денег, которое, в свою очередь, соотносилось с увеличением объема сель скохозяйственной продукции благодаря хорошо знакомым историкам цик 16 Мишель Фуко личным процессам. Таков общий фон, а точнее — можно сказать, что разбло кировка искусства управлять была связана с возникновением проблемы на селения. Отметим также, что есть еще один незаметный процесс, который надо попытаться восстановить в подробностях и на примере которого ста новится понятно, каким образом оказались взаимосвязанными наука управ ления, перенос центра тяжести на иные объекты, нежели семья, и, наконец, проблема населения. Именно с развитием науки управления экономика смогла сместить центр тяжести на уровень реальности, которую мы сейчас называем «экономи кой», и именно развитие науки управления позволили выделить особые про блемы населения;

однако скажем также, что как раз благодаря вниманию к специфическим проблемам населения и благодаря выделению уровня ре альности, который называется «экономикой», проблемы управления смог ли, наконец, быть продуманными, осмысленными и просчитанными вне правовых рамок суверенитета. И та самая статистика, которая в рамках мер кантилизма никогда не имела возможности функционировать иначе, как в рамках суверенитета, т. е. внутри и, в некотором роде, в интересах монархи ческого руководства, стала основным техническим фактором или одним из основных технических факторов разблокировки. Каким образом проблема населения позволила на деле разблокировать искусство управления? Акцент на население и на реальность феноменов, присущих населению, позволили решительно отбросить модель семьи и сфокусировать понятие «экономики» вокруг иных реалий. В действительно сти, статистика, до тех пор функционировавшая в административных рам ках, а, следовательно, в пределах механизма действия суверенитета, обнару жила и стала постепенно раскрывать то, что население имеет собственные закономерности: уровень смертности, частоту заболеваний и коэффициент несчастных случаев. Статистика также показала, что перенаселенность ока зывает специфическое влияние и что такие феномены, как крупные эпиде мии, территориальная экспансия, кривая занятости и накопления несводи мы к тому, что происходит внутри семьи. И еще статистика показала, что пе ремещения, способы действия и активность населения приводят к опреде ленным экономическим следствиям. Позволяя количественно оценивать феномены, связанные с населением, статистика фактически выявляет спе цифические вещи, не сводимые к узким рамкам семьи. За исключением из вестного количества остаточных тем, например, моральных и религиозных сюжетов, семья как образец для правительства вот вот исчезнет. Зато в ту же пору семья вот вот станет основным элементом населения и основополагающим передаточным звеном управления населением. Иными словами, искусство управления, вплоть до возникновения проблематики насе ления, могло осмысляться только на основе модели семьи, исходя из экономи ки, понятой как управление семьей. Напротив, как только население начинает проявлять свою полную несводимость к модели семьи, семья сразу отступает на второй план;

она становится составной частью населения. Следовательно, она перестает быть образцом;

она — всего лишь сегмент, привилегированный только потому, что когда от населения желают чего то добиться в плане поло вого поведения, демографии, деторождения, потребления, то это производят ЛОГОС 4—5(39) при помощи семьи. Из модели семья становится инструментом, привилегиро ванным инструментом управления населением, переставая быть химеричес ким образцом должного правления. Переход семьи с уровня образца на инст рументальный уровень имеет безусловно основополагающее значение. В дей ствительности, с середины XVIII в. семья начинает играть инструментальную роль по отношению к населению: можно упомянуть кампании за укрепление нравственности и брака, за популяризацию прививок и вакцинаций. Акцент на «население» как таковое позволяет разблокировать искусство управления именно потому, что избавляет от семьи как образца. Во вторых, население представляется конечной целью управления по преимуществу: поскольку какой, в сущности, может быть цель управления? Определенно не управление само по себе, но улучшение жизни народов, уве личение их благосостояния, продолжительности жизни, совершенствова ние здравоохранения;

и инструментами правительства для достижения этих, в некотором роде, имманентных населению целей предстоит стать, в основном, самому населению, на которое непосредственно воздействуют при помощи кампаний, или же опосредствованно при помощи техник, поз воляющих, допустим, незаметно стимулировать уровень рождаемости либо направлять потоки населения в тот или иной регион, к той или иной дея тельности. Целью и инструментом управления, таким образом, становится скорее население, чем мощь суверена. Оно станет субъектом, имеющим соб ственные потребности и устремления, но в то же время для правительства оно будет объектом, осознающим собственные желания, но не осознающим того, чтo его заставляют делать. Выгода, понятая как выгода каждого отдель ного индивида, представляющего население, и выгода как интерес всего на селения, вне зависимости от интересов и устремлений отдельных индиви дов, — вот что становится целью и основным инструментом управления на селением. Это рождение нового искусства или, во всяком случае, возникно вение совершенно новых тактик и техник. Наконец, население становится центром, вокруг которого организуется то, что в текстах XVI в. называется «кропотливостью суверена»;

иными сло вами, население должно стать объектом, каковой правительство будет учи тывать в наблюдениях и в знании с тем, чтобы осуществить на деле рацио нальное и продуманное управление. Построение знания для правительства ни в коей мере не отделимо от формирования знания о разнообразных про цессах, вращающихся вокруг населения в широком смысле, — и как раз это называют «экономией». На последней лекции я говорил вам, что политиче ская экономия получила возможность формироваться только с той поры, как среди разнообразных элементов богатства возник новый субьект, а именно население. Наука, называемая «политической экономией», выстра ивается именно как рассмотрение непрерывной и многообразной сети от ношений между населением, территорией и богатством, и в то же время как такой специфический для правительства тип вмешательства, каким станет вмешательство в сферы экономики и демографии. Словом, переход от ис кусства управления к политической науке, переход от режима, где господст вовали структуры суверенитета, к режиму, подвластному правительствен 18 Мишель Фуко ным техникам, в XVIII в. вращается вокруг населения, а, следовательно, во круг возникновения политической экономии. Определяя вещи подобным образом, я вовсе не хочу сказать, что как только искусство управления начинает становиться политической наукой, суверенитет перестает играть какую либо роль;

я бы даже констатировал об ратное, а именно то, что проблема суверенитета никогда не ставилась с та кой остротой, как в те годы, поскольку, в отличие от того, что происходило в XVI и XVII вв., речь шла уже не о том, чтобы обосновать искусство управ ления на основе теории суверенитета, а о том, чтобы, констатировав суще ствование искусства управления и его развитие, указать суверенитету, харак теризующему государство, его правовую и институциональную форму, а так же правовое обоснование. Прочтите два следующих текста Руссо. В первом по времени, т. е. в статье «Политическая экономия» из «Энциклопедии», вы увидите, что Руссо фор мулирует проблему управления и искусства управлять следующим образом (формулировка весьма характерна с подобной точки зрения): «... понятие “экономии” обозначает, по преимуществу, распоряжение отцом благами се мьи22;

однако, даже если на такую модель и ссылались в прошлом, теперь она представляется неприемлемой. Наша жизнь показывает нам, — говорит Рус со, — что политическая экономия уже не является экономией семьи», и не ссылаясь впрямую ни на учение физиократов, ни на статистику, ни на общие проблемы населения, он ясно указывает на разрыв и на тот факт, что эконо мика, — политическая экономия, — обрела совершенно новый смысл, уже не сводимый к древней модели семьи23. Как бы эту статью ни интерпретировать, в ней Руссо задается целью оха рактеризовать искусство управления. Впоследствии он напишет «Общест венный договор», главная проблема которого состояла как раз в том, чтобы прояснить, каким образом такие понятия, как «природа», «договор», «всеоб щее волеизъявление», могут дать нам общий принцип управления, совмес тимый сразу и с правовым принципом суверенитета, и с элементами, каки ми можно обозначить и охарактеризовать искусство управления. Таким об разом, суверенитет отнюдь не исчезает с возникновением нового искусства управления, которое в тот момент выходит на уровень политической науки;

напротив, он представляется более актуальным, чем когда бы то ни было. Что касается дисциплины, она также вовсе не отменяется. Безусловно, она организовывалась и осуществлялась;

вот всевозможные учреждения, внутри которых в XVII и в начале XVIII в. дисциплина процветала: школы, мастерские, армия — все это, разумеется, составляло единый процесс с раз витием великих административных монархий и происходило в рамках это го развития, однако ценность и важность дисциплины как никогда возросли 22 «Это понятие... обозначает не что иное, как мудрое и законное управление домом ради обще го блага всей семьи» (op. cit, p. 241). «Как может управление государством походить на управление семьей, если их основы столь несходны?[... ] Дело в том, что “общественная экономика” отличается от “частной эконо мики” не без основания, а поскольку государство не имеет ничего общего с семьей (...), пра вила поведения не подходят обоим сразу», ibid., p. 241 и p. 244.

ЛОГОС 4—5(39) после первых попыток управлять населением. Управление населением — это не только общее руководство совокупностью явлений или руководство явле ниями просто на уровне их общих следствий;

управление населением — это глубинное, детальное и тонкое управление. Идея руководства населением еще более обостряет проблему обоснования суверенитета — вспомним о Руссо, — и делает еще более настоятельной необ ходимость развития дисциплинарных практик (в другой книге24 я попытался проанализировать историю дисциплинарных практик). Таким образом, про исходящее необходимо понимать отнюдь не как замещение общества сувере нитета дисциплинарным обществом, а затем общества дисциплинарного, ска жем, обществом управления. В действительности, возникает треугольник: «су веренитет дисциплинарные практики правительственное управление», глав ная цель которого — население, а основные механизмы — аппараты безопас ности. Во всяком случае, я хотел продемонстрировать глубинную историчес кую связь между движением, поколебавшим константы суверенитета, отодви нув их за отныне ставшую основной проблему выбора того или иного управ ления;

движением, способствовавшим возникновению «населения» как дан ности, как сферы для вмешательства, как цели техник управления;

и, в треть их, движения, выделившего экономику как особую область действительнос ти, а политическую экономию сразу и как науку, и как технику вмешательства правительства в эту область действительности. Таковы, как я полагаю, три на правления движения: правительство, население, политическая экономия, о которых следует заметить, что с XVIII в. они составляют сплоченный блок, ка ковой еще и сегодня представляется неразделимым. Добавлю еще пару слов: если бы я хотел обозначить курс этого года точ нее, то я бы, разумеется, не выбрал название «безопасность, территория и население». Что я желал бы сейчас проделать, так это назвать его чем то вроде «истории правительственности». Словом «правительственность» я хотел бы обозначить три момента. Под «правительственностью» я имею в виду комплекс учреждений, процедур, исследований и анализов, расчетов и тактик, позволяющих претворять в жизнь очень специфическую, хотя и сложную форму власти, основной целью которой является население, ос новной формой знания — политическая экономия, а преимущественным техническим инструментом — аппараты безопасности. Во вторых, под «пра вительственностью» я подразумеваю тенденцию, силовую линию, которая на всем Западе уже издавна непрестанно вела к преобладанию типа власти, который можно назвать «управлением» всеми остальными: суверенитетом и дисциплиной;

а это способствовало, с одной стороны, развитию целого ря да особых правительственных аппаратов, а с другой — развитию целого ря да знаний. Наконец, под «правительственностью», я полагаю, следует также понимать процесс или, вернее, следствие процесса, посредством которого средневековое государство правосудия, ставшее в XV — XVI вв. администра тивным государством, постепенно оказалось «оправительственно». Известно, каким гипнотическим влиянием обладают сегодня любовь и ненависть к государству;

известно, сколько эмоций сопряжено с возник Foucault (M.), Surveiller et Punir. Naissance de la prison. Paris, Gallimard, 1975.

20 Мишель Фуко новением государства, с его историей, успехами, с его мощью и издержка ми. Переоценка проблемы государства выражается, как я думаю, по сути в двух формах. Одна из них — непосредственная, аффективная и трагичес кая: таков лиризм холодного монстра, уставившегося на нас;

вы придаете слишком большое значение проблеме государства и иным образом — на этот раз, парадоксальным, поскольку явно преуменьшая его значение, — таков анализ, состоящий в сведении государства к определенному набору функций, таких, как, допустим, развитие производительных сил и воспро изводство производственных отношений;

но ведь даже такая редуциро ванная по сравнению со всем остальным роль государства, все таки дела ет государство сущностно важным в качестве мишени для нападения и, как вам хорошо известно, в качестве средства обретения привелегирован ного положения. Однако государство, несомненно, как теперь, так и на всем протяжении его истории, не обладает и не обладало ни единством, ни индивидуальностью, ни жесткой функциональностью, и я даже сказал бы, не обладает даже важностью;

в конечном итоге, государство, вероят но, — всего лишь сложносоставная реалия, мифологизированная абстрак ция, и значение его намного меньше, чем полагают. Возможно, что для со временности, иными словами, для нашей действительности, единственно значима не этатизация общества, но то, что я назвал бы «оправительство ванием» государства. Мы живем в эпоху правительственности, открытой в XVIII в. Оправи тельствование государства — это явление, вызвавшее массу ответных реак ций, поскольку, по мере того, как задачи правительственности и техники уп равления становились, по существу, единственной ставкой в политике и единственным реальным пространством борьбы и политических схваток, подобное оправительствование государства позволило государству выжить. Вероятно, что если государство и существует в том виде, как мы его видим теперь, то дело как раз в этой правительственности, занимающей сразу и внутреннее и внешнее положение по отношению к государству, поскольку именно правительственные тактики позволяют в любой момент определить то, что должно и что не должно относиться к государству, что является пуб личным и что частным, государственным и негосударственным. Итак, если угодно, долгожительство государства и рамки государственного следует по нимать только на основе общих тактик правительственности. И, вероятно, можно в самых общих чертах, грубо, а, следовательно, не точно восстановить крупные экономические структуры, великие экономии власти на Западе следующим образом: сначала государство правосудия, воз никшее на территории феодального типа и в целом соответствовавшее об ществу закона — обычного права и права писаного, — учитывая взаимодейст вие обязательств и тяжб;

во вторых, административное государство, появив шееся в XV XVI вв. на территориях, сформированных согласно четким гра ницам, на уже не феодальных территориях, административное государство, соответствующее обществу предписаний и уставов;

и, наконец, правительст венное государство, определяющееся, по существу, не территорией, не зани маемой площадью, но массой: совокупностью, объемом и плотностью насе ления;

территория, где население живет, тоже играет какую то роль, однако ЛОГОС 4—5(39) является всего лишь одной из составляющих. И подобное государство пра вительства, опирающееся, в сущности, на население и соотносящееся с ис пользуемыми инструментами экономического знания, соответствует обще ству, контролируемому аппаратами безопасности. Таковы, если угодно, некоторые суждения по поводу локализации прави тельственности, которую я считаю важным явлением. Сейчас я попытаюсь показать, каким образом такая правительственность зародилась, с одной стороны, на основе архаической модели, а именно — модели христианского пастырства, а во вторых, опираясь на военно дипломатическую модель или, вернее, технику, и, наконец, в третьих, то, что правительственность смогла достичь сегодняшнего размаха только благодаря целому ряду весьма специ фических инструментов, образовавшихся одновременно с искусством уп равления и называемых полицией в устаревшем смысле понятия, т. е. как в XVII и XVIII вв. Епископат, новая военно дипломатическая техника и, нако нец, полиция, я полагаю, были тремя важнейшими элементами, на основе которых произошло оправительствование государства, фундаментальное явление в истории Запада.

22 Мишель Фуко




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.