WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА




загрузка...
   Добро пожаловать!
Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||

«Екатерина Михайлова “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Москва Независимая фирма «Класс» 2003 УДК 615.851 ББК 53.57 М 94 Михайлова Е.Л. М 94 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы. — 320 с. — ...»

-- [ Страница 6 ] --

Нет, я в виду имею не поклон — Поклоны я отвешиваю в тоннах! Но есть какой то несогбенный стон И радость, не согбенная в поклонах, — Я говорю о том, что обрелось Помимо воли и ценою плоти, Прошло свою действительность насквозь И отразилось в зеркале напротив. Юнна Мориц НАД ПРОПИСЬЮ ПО ЛЖИ Боже милостивый, как они лгут!.. Вскользь, невзна чай, бесцельно, страстно, внезапно, исподволь, непо следовательно, отчаянно, совершенно беспричинно... Те, кому это дано, лгут от первых слов своих до после дних. И сколько обаяния, таланта, невинности и дер зости, творческого вдохновения и блеска! Расчету, ко рысти, запланированной интриге здесь места нет... Женская ложь — такое же явление природы, как бере за, молоко или шмель. Людмила Улицкая. Сквозная линия Лживость — это свойство, прочно и дружно приписываемое женщине. Мол, только на ложе любви и на смертном одре от нас услышишь правду. У меня возникают большие сомнения по поводу того, так ли уж нужно кому ни будь слышать эту правду. Сомнения эти небезосновательны. Есть женщины прямые, правдивые. Существуют такие люди женского пола, которым врать действительно тяжело, неинтересно, не нужно — короче, “не дано”. Сплошь и рядом они вызывают недовольство, как будто с ними что то не так. Нет в ней этакой непредсказуемости, слишком она правильная, поло жительная. Пресная. Слово “правильная” и слово “правда” одного корня. Что же худого в том, что она правильная, положительная? Похоже, все таки правдивость — не желание здесь умолчать, там приписать, тут польстить — не так уж ценит ся в этом мире. Особенно когда эти свойства принадлежат женщине. Моя оксфордская коллега Верена Бус рассказывала такую историю. Она, выросшая в швейцарской деревне, какими то судьбами познакомилась со своим будущим мужем, который в Оксфорде защитил ученую степень. Он с молодой женой был зван на научный прием. Ужасно волновался, поскольку возможность быть принятым в этом обществе, сидеть за этим высоким сто Над прописью во лжи лом он воспринимал как серьезное достижение. Когда рассаживали гостей, она оказалась далеко от мужа, но видела все время его взволнованное бледное лицо. По правую и левую руку от нее восседали совершенно не знакомые ученые мужи, а правила хорошего тона на такого рода приемах требуют разговора исключительно о науке. Главный вопрос, на который отвечают при положенном светском общении — пять минут с соседом справа, пять минут с соседом слева — звучит примерно так: “Чем вы зани маетесь (в смысле: каков предмет вашего исследования)?” Сидит Вренни в окружении посторонних ученых мужей, чей предмет исследований ей со вершенно неизвестен, смотрит на своего бледного мужа. С соседом слева разговор как то сложился, потому что она первая задала положенный воп рос, а он подробно ответил. С соседом справа немножко опоздала и услы шала уже вопрос от него. Никакого предмета исследований на тот момент у Вренни не было, ей во обще было неуютно. И не совсем понятно, что тут такого возвышенного в этих никому не интересных обязательных речах “пять минут направо, пять минут налево”. И подозреваю, что невероятно трепетное отношение мужа к этому событию ее чем то раздражало и задевало. Она ждала ребенка, не очень хорошо себя чувствовала, и когда сосед справа спросил, глядя слегка насквозь, что же в настоящий момент является предметом ее исследования, она сказала, что в настоящий момент предметом ее исследования является ее беременность, четвертый месяц. Ученый сказал: “Вот как?” — гениаль ная академическая реакция на любое сообщение, полностью снимающая все неловкости. Услышав, в свою очередь, вопрос о предмете исследований, он обрел почву под ногами и пустился в пространные описания. Когда Вренни и Филипп оказались дома, она рассказала об этой маленькой и, как ей казалось, забавной ситуации. Муж пришел в ужас и раздраженно сказал: “В конце концов, могла бы что нибудь соврать!”. Мне кажется, что это занятная история. История о том, как от женщины успешной, выполняющей все правила, подтверждающей все ожидания, тре буется невинное, разнообразное, но тем не менее вранье. Причем постоян но, а не только на приемах. Все мы встречали иногда в каких нибудь книжках по “интимным вопросам”, что Настоящая Женщина, — мне хоте лось бы когда нибудь разобраться с этой мистифицированной особой, вы яснить, что же имеется в виду, когда ее упоминают, — должна быть леди в гостиной, кухаркой на кухне и проституткой в постели. (Вообще то не проституткой, а блядью, поскольку речь не идет о зарабатывании денег, но компьютер возражает.) Вот таков золотой стандарт — что хотите, то и де лайте. То есть, извините, как раз не что хотите, а что надо. Тьфу, совсем завралась! Тем не менее, многие из нас стараются следовать этому стандар ту — в той или иной степени.

266 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Есть злой анекдот про женщину, которая перепутала три свои роли и вы ступила в каждой из них, но не совсем уместно. И в этой истории есть что то настораживающее. Подумайте сами: если не говорить о бесконечном разнообразии других ролей, которые требуются от взрослой женщины, то даже эти три — леди, кухарка и проститутка — предполагают временный отказ от всех остальных своих способностей, возможностей, желаний. Пре вращение в функцию. По всей вероятности, дело должно обстоять так....Хорошо воспитанная и одетая, искусно ведущая беседу дама, условно го воря, в гостиной (то есть в социальной реальности) должна полностью от делиться — отделаться? — от того, что за час до начала этого приема она была кухаркой. Вспотевшей, пропахшей жареным луком. Причитала над пирогом, металась по кухне, плевала на обожженный палец. И даже если она готовила этот обед не сама — а в нашем случае она его все таки гото вит чаще сама, — мысли ее занимало, хорошо ли загустеет соус, хватит ли всего на всех, нет ли пятен на стаканах и так далее. В тот момент, когда ее приготовления закончены — а очень редко бывает, чтобы они были закон чены строго вовремя, — следует привести себя в порядок и принарядить к исполнению роли леди. Она должна преобразиться. Для этого преображения используются свои приемы: мы не просто принимаем душ и укладываем волосы, вымывая из них кухонные запахи, не просто лежим десять минут с огуречной маской и не просто “набрасываем основные черты лица”. В этот момент, глядя в зеркало, мы говорим себе не словами, а чем то другим: “Я уже не то, я уже это”. Грянулась оземь и явилась... Что, наши гости не знают: то, что на столе, приготовлено этими руками? Они что, верят, что помогали гномики? Тем не менее, символический отказ от себя кухонной чем то важен: с ка кой гордостью говорится, что такая то наготовила на целый полк гостей, а выглядела так, как будто вообще на кухню не заходила. Какую победу тор жествуем? Ну, а уж превращение леди в проститутку или кухарки — в нее же... Со временная популярная литература требует от нас — именно требует — сексуальной раскованности, изобретательности. И вот она, только что на правлявшая умелой рукой возвышенную беседу, или она, только что при готовившая полный обед на завтра для семьи, должна опять таки грянуться оземь. И — восстать в виде соблазнительницы в черном кружевном белье с завлекательными эротическими прибамбасами... Может быть, чуть тронув розовой губной помадой соски и мочки ушей, благоухая пряными чув ственными запахами. Должна быть забыта усталость и суетливость кухни, должна быть забыта светскость, подтянутость и некоторая властность на стоящей леди. Она вакханка, она всегда соблазнительна и притягательна, Над прописью во лжи всегда готова... Пароль: “Девушка, что вы делаете сегодня вечером?” От зыв: “Все”. Так надо, так ожидают. Меня больше всего интересует, что происходит в тот момент, когда герои ня нашей сказки, грянувшись оземь, — ну, не совсем в буквальном смысле, но тем не менее крепко приложившись, — меняет роль. Оборачивается кем то еще. Вся жизнь так или иначе состоит из ролей. Мы разные, когда пребываем в материнской роли, в роли любовницы, в роли женщины, про фессионально делающей ту или иную работу, когда мы дочери, когда мы сестры, когда мы подруги. Но “разность” бывает... разная. Например, есте ственная: ты действительно забываешь обо всем, что беспокоило час назад, когда вступаешь в зону какого то другого интереса, когда что то другое становится важно и нужно. Ролевое же переключение в пределах соб ственного дома и с одним и тем же (почти) партнером — это что то не множко вынужденное, не так ли? Но этого ждут, разочаровать нельзя. Обо ротень, Ваш выход. Занавес! В истории про три женские роли есть интереснейший намек на то, что в неблагожелательном разговоре называется лживостью: “Женщины не лю бят лжи, они только пользуются ею”. А именно: в глазах партнера женщи на крайне редко предстает целостным существом, в котором есть и то, и это, и еще четвертое, пятое, семнадцатое — и есть одновременно. А пред стает она функцией, приписанной привязанной к удовлетворению какой то его потребности. Хорошо еще, если не только его, но и своей, но это в общем то не обязательно. Одна чудесная и глубоко мной уважаемая женщина рассказывала о своем первом браке — с человеком намного старше себя. Он выставлял ей оцен ки — спасибо, хоть устно — за достижения в различных сферах жизни. Детская — пять, спальня — пять, кухня — четыре... Не помню, что там было еще, но ведомость выходила объемистая. Вот такое получение оце нок — за исполнение ролей, за функции — настолько глубоко вошло в плоть и кровь, в поведение и мысли, что большинство женщин уже и не представляют, как бы могло быть иначе. И находятся постоянно между уп реком в лживости — в том, что у нее десять разных лиц, в том, что она слишком разная, а стало быть, неискренняя — и упреком в пресности, пря моте: тогда скучно. Как выведение на чистую воду, ловля на неискренно сти, так и травля за пресность и правильность представляют собой инте ресные виды спорта. Давайте вернемся в гостиную. Смешанная компания, люди все молодые и успешные — мужья и жены, бойфренды и их подружки. Все они достаточ но широких взглядов, не стесняются обсуждать физиологические подроб ности сексуального порядка, рассказывают любые анекдоты, не гнушают 268 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ся ненормативной лексикой — умеренно, мило, к месту. Хозяйка, перестав быть кухаркой и еще не став проституткой, выполняет роль настоящей леди, слегка направляет разговор, смотрит, чтобы никто не заскучал, от вечает к месту, вовремя, остроумно и так далее. Разговор идет, скажем, о машинах или о курсах валют. Хозяйка не водит машину, машину водит муж. Подробности — состояние тормозных колодок, что купил Влад и за сколько, как там с аэродинамикой и что нужно поставить сверх базовой комплектации — ей не очень интересны. Она поддерживает разговор, видя, что один из гостей тоже хочет рассказать про свою тачку. Вспомнив, что Антон как раз недавно свою красавицу немножко стукнул и должен был ремонтироваться, она задает участливо вопрос об этом ремонте. Он рассказывает столько, сколько сочтет уместным. Все нормально, совсем совсем нормально. Сорок минут все присутствующие за столом женщины говорят и слушают, выполняя первую обязанность настоящей леди: говорить о том, что инте ресно собеседнику. Если бы вся компания была за рулем, и мальчики, и де вочки — это другая ситуация. Тексты могли бы произноситься те же са мые. Всякий автомобилист, равно как и всякий садовод, собачник и люби тель водного спорта, имеет что рассказать. Но это если бы у всех присут ствующих был равный или почти равный опыт и равный или почти рав ный интерес в этом деле. А в нашей истории получается что то совсем другое. Получается, что че тыре женщины, включая хозяйку, демонстрируют, изображают, наигрыва ют интерес для того, чтобы их мужчины могли поговорить о том, что ин тересно им. Теперь представьте себе совершенно неприличную ситуацию, когда в той же компании кто то из женщин заговорил, например, о месяч ных. Взрослые, раскованные люди, не стесняющиеся естественных прояв лений человеческой физиологии, были бы шокированы — все без исклю чения. Давайте немножко разовьем эту фантазию (разумеется, ни вы, ни я не собираемся в ближайших гостях ее проверять экспериментально). “У тебя сколько дней — три, четыре?” — “У меня пять, но все довольно легко проходит”. “А ты что то принимаешь?” — “Да нет, как то я не доверяю этим препаратам”. Чем, собственно, это отличается от разговора про авто сервис? Но можем ли мы себе представить, что присутствующие бойфрен ды и мужья изобразят — пусть неискренне, пусть деланно — интерес к этой теме, как было в нашей первой реалистической картинке? Скорее всего, тему немедленно сменят, а женщину, выступившую со столь непри личным заявлением, осудят и “мальчики”, и “девочки”. Почему? Не занят но ли? Разумеется, мы остаемся оборотнями. Мы будем поддерживать разговор. О машинах, о карьерах и даже о дайвинге и рафтинге, если нужно будет. Ра Над прописью во лжи зумеется, мы не будем затевать за общим столом разговора о том, как ре жутся зубки у ребенка, или о том, как функционирует наш организм;

не будем говорить не только о тряпках, но и о своих делах. И еще о многом многом другом. Мы существуем в системе определенных ожиданий. Если хотим быть в этой жизни успешными, принятыми в домах, благосклонно оцененными, а не обруганными нашими спутниками жизни, мы будем иг рать по правилам. И помнить, что это не наши правила, — это правила, ко торым мы всего лишь подчиняемся. Но подчиняемся так давно, что они уже стали частью внутренней цензуры. Однажды мне случилось со всего маху напороться на такой вот “забор” в собственном сознании. История прошлая и сугубо личная, но в качестве иллюстрации расскажу. Дело происходило “в гостиной”, и принимала я двух весьма респектабельных американцев — банкира и профессора пси хологии. Это был именно домашний ужин, никакой не прием — по просто му, с играющим под столом ребенком;

как живем, так и живем. Год на дво ре стоял девяносто второй. Знакомы между собой гости не были, весь та нец взаимного приглядывания, оценки, выяснения who is who происходил на наших с мужем глазах. Разумеется, подавалась домашняя еда: пирог с капустой, какая то рыбная солянка и прочие грибочки с огурчиками. Джон и Джеффри все это охотно и с энтузиазмом кушали, постепенно проника ясь друг к другу все большей симпатией. Вот уже и о своих детях и женах заговорили;

выяснилось, что у Джеффри ребенок приемный — некие ме дицинские проблемы не позволили родить своего, а у Джона жена тоже долго не могла родить второго, ну, и так далее. И зубки, и памперсы, и все вполне заинтересованно, с юмором и симпатичными байками про бессон ные ночи на первом году жизни детенышей и нравы американских акуше ров и педиатров. “А ты как рожала? — спросил кто то из гостей. — Тебе кесарево предлагали? А почему отказалась?”. Мой вполне приличный анг лийский стремительно таял: вдруг оказалось, что в активном словаре про сто нет нужных понятий. Я видела, что два солидных господина не “прика лываются”, а действительно считают эту сторону жизни нормальной и ин тересной темой для разговора;

они ждали от меня не вежливой отговорки, а ответов. Отвечать было очень трудно. И не от излишней застенчивости. Во всей ситуации ощущалось что то совершенно невероятное — начиная с того, как серьезно и доброжелательно смотрели мои гости, и кончая их осведомленностью о тонкостях родовспоможения. В голове что то не укла дывалось. Мило отшутиться, сменить тему и подать десерт? Но я же чув ствовала, что вот это — как раз и есть нормальный разговор равных взрос лых людей, и неужели я предпочту в очередной раз слегка приврать? Да ни за что! Рассказала я, почему отказалась от кесарева сечения. И англий ский вдруг улучшился: “правду говорить легко и приятно”...

270 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы При внимательном наблюдении за собой и другими становится как то по нятней легенда о женской лживости: это ровно то, что и заказывали. В “Царевне лягушке” герой захотел узнать всю правду, какая то часть прав ды ему сильно не понравилась, вот он, дурак, и сжег лягушачью шкурку, и пришлось ему потом свою царевну долго, трудно, мучительно отвоевывать назад. Если бы существование лягушачьей шкурки не было для него про блемой — для нее то оно проблемой не было, — может, сказка была бы со всем другая. Кстати, знаете ли вы, за что героиня — а ее тоже звали Васи лисой Премудрой — была превращена в пучеглазое земноводное? По од ной из версий дело было так: “старый старичок” расспрашивает Ивана ца ревича о его несчастье и говорит: “Эх, Иван царевич, зачем ты лягушачью кожу спалил? Не ты ее надевал, не тебе ее было снимать. Василиса Пре мудрая хитрей, мудрей своего отца уродилась. Он за то осерчал на нее и велел ей три года быть лягушкой. Ну, делать нечего, вот тебе клубок: куда он покатится, туда и ты ступай за ним смело”. Клубок, конечно, приводит к Бабе яге, куда же еще? Дорого, ох, дорого обходится девушке неуместная мудрость... Раз уж заговорили о сказках, я позволю себе вспомнить еще одну группо вую сессию: мы совместными усилиями исследовали сказку “Морозко”. По мните: падчерица, бедная, трудолюбивая, и мачехина дочка, ленивая, кап ризная, вздорная, взбалмошная. Отправляют их в лес. Первую отправила мачеха, чтобы там она замерзла. Вот девушка сидит, зубами лязгает, тут появляется Мороз Иваныч и спрашивает ее: “Тепло ль тебе, девица?” — “Тепло, дедушка”, — отвечает она. А он пуще холоду нагоняет: “Тепло ль тебе, девица?” — “Тепло, дедушка”, — отвечает девица, уже почти не раз жимая заледеневшие губы. А глупая, ленивая мачехина дочка на вопрос “фигуры патриархальной власти” правду ответила. Мы все помним, чем кончилась сказка: только косточки от нее и остались. Это серьезное и грозное напоминание: когда некто, обладающий статусом и властью, спрашивает нас, как мы себя чувствуем “на его территории”, мы всегда должны чувствовать себя хорошо. Это правильный ответ. А мачехи на дочка, как бы она ни была несимпатична, не прошла жестокую школу принуждения, которую прошла падчерица. Поэтому ей ничто не подсказа ло, что с “фигурами власти”, от которых зависит жизнь, на правде далеко не уедешь. Вот какая интересная история. А теперь давайте ка заглянем в спальню. Мы все сейчас люди эмансипиро ванные, у нас никаких табу на обсуждение сексуальности не осталось. Именно поэтому “заглядывать в спальню” стало куда менее интересно, чем в ханжеские времена, когда это было рискованным, почти неприличным разговором. Люди сейчас гораздо более увлеченно обсуждают деньги, чем секс. По окончании акта любви он задает ей сакраментальный вопрос: “До Над прописью во лжи рогая, тебе хорошо?” А теперь представим, что дорогая отвечает: “Ты зна ешь, милый, если честно, очень сводит судорогой левую ногу, наверное, бо соножки были неудобные”. Или говорит: “Да, все в порядке, только давай сейчас сразу будем спать, мне вставать завтра в шесть”, или еще какую ни будь правду. Мы уже понимаем, что ответ неверен, обида будет смертель ной, и как бы это ни было подсахарено и смягчено, все равно правильный ответ только один. Если это случайный, временный партнер, то “Это была феерия, экстаз, никогда и ни с кем ничего подобного”. А уж если собствен ный муж, то тогда ответ куда важнее, от него зависит больше — мы же не хотим, чтобы он весь следующий день куксился и крысился. И тогда это “Как в двадцать лет!” или “Как еще никогда”. Кстати, говорят, что такого рода ответы особенно хорошо удавались проституткам всех времен и наро дов в приличных борделях. И что же удивительного? В том месте, где На стоящая Женщина должна исполнять роль проститутки, ждут и ответа про ститутки. Пожалуй, от экскурсии на кухню мы воздержимся: слишком ясно все, что мы можем там увидеть. Понятно, что любой сложности обед, на любое ко личество персон всегда готовится легко, играючи, и после его приготовле ния Настоящая Женщина никогда не бывает усталой, взмыленной, огор ченной, а с солнечной улыбкой сервирует стол. Единственное, что ее инте ресует, это чтобы он понравился. Здесь, пожалуй, в отличие от спальни и гостиной есть одно любопытное обстоятельство. Очень часто ожидания в отношении наших кулинарных подвигов таковы именно потому, что муж чина видел эту ролевую модель в родительской семье. Мальчик не особен но интересуется, какова мать в гостиной, уж и подавно ему не положено знать, какова мама в спальне, но вот какова мама на кухне, он знает точно. Самозабвенное кормление часто бывает первым опытом, который подрас тающий мужчина на кухне получает. И ему действительно не должно быть важно, сколько мама это готовила, где она это взяла, от каких дел она ото рвалась для того, чтобы была его любимая жареная картошка с котлетами. Зато от того, насколько с удовольствием, быстро и полезно он поест, зави сит мамино гордое самосознание “хорошей матери”. Может быть, это особенно характерно именно для нашей культуры, где с едой всегда были проблемы. История голода, растянувшегося на много поколений, и сопутствующей ему материнской лжи, необходимой, вынуж денной (“я уже поела”) — это печальная история. Как и многие другие сценарии, его стоит внимательно рассмотреть, чтобы не транслировать дальше в своей собственной семье эту угрюмую программу, связанную с выживанием. Раз уж заговорили о материнской лжи, то стоит углубиться в эту тему под робнее. Когда мать расстроена, переживает или думает о другом, ребенок 272 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы всегда это чувствует, будь то мальчик или девочка. Мы нужны детям для общения, для совместных игр, для того, чтобы мы могли их чему то на учить, — тогда и только тогда, когда мы полностью в этом присутствуем, душой и телом. В противном случае, даже если мы все делаем правильно, но душою не здесь, ребенок чувствует себя заброшенным, а то и отвергну тым. Ему горько, и это нехорошо. И каждая женщина, растившая детей, знает ситуацию, когда ей совершенно не до того, голова ее пухнет и раскалывается от десятков проблем, требую щих решения... Но просьба, она же требование, в пятнадцатый раз прочи тать сказку — безусловна. Что бы ни происходило в сердце, в голове, в по звоночнике, это надо делать хорошо. Некоторое особенное качество само контроля есть в исполнении роли матери. Она должна быть терпелива, ра достна, занятна, с ней должно быть уютно, но она еще и медсестра, поли цейский, клоун, исполнительница народных песен и спасатель МЧС. Может быть, это одна из труднейших ролей. Да, ее поддерживает мощный биоло гический импульс, но не только. Просто нам очень важно, чтобы им с нами было хорошо. Мы считаем совершенно законным и естественным, что им то — детям то есть — не очень важно, хорошо ли нам в этот момент. Как говорится, вырастут — поймут. Сколько их, этих ежедневных “наступаний себе на горло”, чтобы войти к ребенку с “правильным лицом”? Самые умные из нас придумывают какие то специальные приемы для того, чтобы лицо все таки было не вымучен ным, не лживым, а хотя бы приближалось к правде. И действительно пере ключаются — сидят три минуты с закрытыми глазами, принимают ванну, нажимают у себя внутри какую то кнопку, для того чтобы важная роль хо рошей матери все таки могла быть исполнена. И это тоже одна из причин того, что женщин считают лживыми. Ведь дети вырастают. Рано или поздно они начинают хорошо разбираться в той ма ленькой складочке между бровями, маленькой трещинке в голосе, которая предательски сообщает: мама не так весела, как кажется, и хотя она гово рит уверенно, но может быть, все таки... все не совсем так? Надо заметить, что мать — это первый человек, с ложью которого ребенок в своей жизни сталкивается. Иногда эта ложь невинная, иногда она ребен ку не очень интересна. А вот про то, будет или не будет больно, или вкус но что то или невкусно, или скоро или нескоро мы пойдем домой из како го то скучного места... Наверное, каждая может вспомнить десятки случа ев, когда мы говорили своим детям неправду — возможно, не придумав лучшего ответа, не имея в виду моделировать недоверие ко всему, что мы потом собираемся сказать. И со временем мы обязательно услышим, что го ворим то одно, а сами... Далее появится убедительный список наших не последовательностей, мелкого бытового вранья по пустякам. Такова мзда Над прописью во лжи за то, что когда то ты была абсолютно не подвергающимся сомнению ис точником информации. Если что то говорила мама, то это было правдой по определению. Так не бывает, а в сложной взрослой жизни и подавно. Я много раз слышала от взрослых мужчин: только став совсем взрослы ми — где то к середине жизни, — они смогли хоть как то представить себе всю меру непростоты жизни своей матери. В детстве — а каждому ребенку положено быть эгоистом — они воспринимали только ту сторону, которая была для них, то есть опять таки функцию. И только много позже узнава ли, что как раз в этот период решался вопрос о разводе, или у мамы были неприятности на работе, или в доме было плохо с деньгами. И только ког да сын пишет собственную диссертацию, он вспоминает о том, что мать что то делала по ночам на кухне. Проникновение в некоторые части ее жизни происходит очень не быстро и очень не сразу, — но догадки возни кают достаточно рано. Представление о том, что женщина может обмануть кого угодно — не основано ли оно и вот на этой материнской лжи, кото рую иногда называют святой? Итак, леди, кухарка, проститутка, маменька — и это еще не все. Гораздо больше. Современная жизнь с ее возможностями — великолепный полигон для тренировки способности “обернуться” еще десятком функций. И пре сной занудой быть не хочется, и хамелеоном что то не тянет, себе дороже. Понимаю, что в очередной раз оригинальностью не блещу: и этого за нас никто не решит. Тепло ль тебе, девица?

ДЕНЬ 8 МАРТА Взгляд искоса — самый главный женский взгляд. Са мый честный. Открытый, простодушный, наивный, ци ничный, кокетливый, холодный, уверенный, злой, бли зорукий, волнующий, тупой, обещающий... Эти взгля ды женщина приберегает для других, а тот, что “иско са, низко голову наклоня...”, оставляет себе. Евгения Двоскина. Мелкие пуговицы “Восьмое марта близко близко...” — предупреждает неприличный стишок. Дальше сами знаете. Кто не знает, “близко” рифмуется с “пиписка”, и этим сказано все. Странный праздничек. Вроде как восходит к временам той еще борьбы за женское равноправие. Неукротимая Клара Цеткин, которую мы смутно 274 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы представляем безобразно стриженной старухой... Передовые работницы, требующие права голоса и равной оплаты труда: “Никто не даст нам из бавленья...” — правильно, и не дали. Учительница литературы Ольга Александровна, разбирая с нами, малолетками, какие то “женские образы в советской литературе 20 х годов” и видя перед собой ряды наших кри вых глумливых ухмылок, говорила на невысказанные вольности: “Нет, де вочки, Советская власть действительно дала женщине очень много... но... “ключи от счастья женского”, как там дальше у классика, кто напомнит.... какая то рыба, видимо... проглотила”. И мы радостно ржали, избавленные ее иронией от необходимости прямого противостояния, от которого в этом зверском возрасте так недалеко до прямого хамства. А в параллель ном классе девицы, страшно возбужденные собственной лихостью, к Восьмому марта выпускали стенгазетку “Хоть день, да наш!”. А мы, не придумавшие такого прикола — правда, тогда это называлось как то ина че, не помню как, — мы завидовали, но одобрительно рассказывали на право и налево: правда, классно? И каково же было... что, разочарова ние? — когда одна из наших мам мягко так улыбнулась: “Как, и вы тоже?”. Оказалось, что незнамо в каком году, в другой школе и даже в другом городе, но тоже к Восьмому марта... А одна компания молоденьких бесшабашных умниц заявилась седьмого в школу в траурных нарукавных повязках из черной капроновой ленты. Думаете, скандал? Как бы не так, никто и не заметил, и акция протеста тем самым была, но не состоялась. А в университетские времена наши мальчики презентовали мамзелям одиннадцатой группы по зеленой керамической рюмахе вкупе с брошюр ками “Коварный враг здоровья женщин”, тоже зеленой и на ту же тему. Отхохотавшись и распив положенное, мы пришли к решению ни мужско го, ни женского праздника более не отмечать, а праздновать совместно Первое марта — весну то есть, которая всем весна. Дацзыбао “Хоть день, да наш!”, как мне доподлинно известно, время от времени выпускается барышнями по сю пору — с применением новейших технологий. Если же вы спросите о смысле этого праздника у женщин постарше, никто и не вспомнит передовых работниц, марширующих по долинам и по взго рьям вперед заре навстречу. Скорее всего, вам грустно улыбнутся и поче му то, слегка оправдываясь, скажут: а что, мне все равно нравится, хоть цветы подарят. Цветы — да, подарят. И как раньше мрачные мужики дави лись за хилой мимозой, так нынче бойкие яппи машинами увозят стандарт но скрученные по спирали букеты из какой нибудь “Интерфлоры”. В од ной фирме молодые люди обрядились к празднику в майки, украшенные фотографическими изображениями всех работающих с ними девушек... Девушкам не совсем понравилась перспектива (пятно кетчупа на глазу, корзина с грязным бельем, стиральная машина... или, может быть, более Над прописью во лжи глубокий смысл этой символической акции овладения), но обижаться и тем более портить праздник ребятам, которые “так старались”, конечно, никто не стал. А для самого социально незащищенного гражданина тоже прода ется недорогой цветочек в бетонной трубе перехода, и он потащит этот цветочек своей “половине”, а она ему чего нибудь не то ворчнет, не то мурлыкнет, глядя почему то в сторону, в сторону... А что творится в школах и детских садах — не передать. Родительский ко митет одолевает поборами, кипят нешуточные страсти по поводу символи ческих, но абсолютно необходимых жестов в адрес Валентины Ивановны: да зачем ей эти веники, надо что то дельное, из косметики! Чем непрес тижнее профессия — то есть чем ближе она к воспитанию, образованию и прочим феминизированным областям, — тем обязательнее букет. Валенти на Ивановна должна быть довольна — кому то же надо и эту работу де лать, дети все таки. А утренники! Душещипательные стишки про мамочку родную, где обязательно будут помянуты “ласковые руки” и остальной парфюмерно кондитерский словарь устойчивых выражений, разучиваются загодя и под большим секретом. Стишки, как правило, ужасны — но тоже обязательны. И уж которое поколение мам одновременно искренне умиля ется своим Денискам и Аликам и... испытывает что то еще. Что то такое, от чего сладкая улыбка “гендерной именинницы” немного сползает вниз, а взгляд ее почему то уходит в сторону. В сторону... Двусмысленный какой то праздник, приторный с горчинкой, сентимен тальный с еле уловимой ноткой непристойности. Вроде и неловко, и не нужно, но как бы и правильно. Похоже на скомканное извинение, а кто и перед кем виноват? И ритуальное мытье посуды домочадцами — “сиди сиди, сегодня мы сами” — это что, насмешка или репарация? Просто Юрьев день какой то! А обязательные тосты с пожеланием “всегда оставаться та кими же милыми, красивыми, любящими”? О каком “всегда” может идти речь, какому мгновению велено остановиться? Мужчины деликатного об раза мыслей часто поздравляют так: “Не знаю, признаешь ли ты этот праздник, но это только повод...” — далее по тексту. Таксисты и случай ные прохожие поздравляют без затей — и маленького волевого усилия стоит не ответить, как на другие поздравления (с Новым годом, скажем) — не вякнуть на автопилоте: “И Вас также”. Выйдет глупо и незаслуженно обидно, чем таксист то виноват? Но при всей своей двусмысленности или благодаря ей праздник этот жив и будет жить. Потому и будет, что он прославляет идеализированные — то есть фальшивые, но ведь это всем известно — отношения мужчин и жен щин, а в то же время самой своей приторностью напоминает: так не быва ет, это все понарошку. Он воспевает “ласковые руки”, понарошку же пре 276 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы давая краткому забвению всю мучительную сложность отношений мамы и ребенка — сегодня только хорошее или ничего, как о мертвых. Он клянет ся в вечной любви, красоте и вообще во всем, чего не бывает по определе нию. Я бы даже назвала его “гендерным карнавалом” — как известно, на карнавале все наоборот, не как в жизни. И юные девы, в соответствии со своей возрастной нормой, не желают по рой принять именно эту двусмысленность и объявляют себя неприсоеди нившимися, но их марш протеста все равно останется незамеченным. Им еще хочется смотреть прямо, но... “вырастешь, Саша, узнаешь”. Со време нем кто то из них сделает свой выбор — и для нее этот праздник напрочь перекроется трудами и чувствами Великого Поста. А кто то выберет иное и будет просто предвкушать развлечения или дела, которым нерабочий день всегда ох как кстати. Кто то сполна насладится однодневным карна валом, коллекционируя букеты, поздравления и приглашения, собирая свою маленькую быстро увядающую дань. А кто то в ответ на общеприня тый сироп нарушит перемирие и рявкнет: “Я этот гинекологический праз дничек вообще не признаю!” — и наградой ей станет неподдельное сму щение поздравителя, и в том то и будет “хоть день, да наш”. И уж в следу ющем году человек по тому же делу не позвонит — ну ее в болото, самому, что ли, очень хочется на телефоне висеть, могла бы тоже вид сделать. Всего на один день Великая Богиня, сняв оранжевый дорожный жилет или бифокальные очки, разогнувшись от корыта или верстки, является нам, — но шаржем, пародией на саму себя, и ей не отпущено даже карнавальной недели. Слишком много обид, ожиданий, иллюзий. Слишком глухо молча ние. Легче для всех, когда она предстает Девушкой с веслом, раскрашен ной ради праздничка дешевым итальянским набором “Пупа”. Одна простая и ныне давно уж покойная женщина из владимирских крестьянок говаривала — сильно окая, как положено: “Баба — она и есть баба, чо ее праздновать?”. Она не понимала этого праздника, крепко и ес тественно вросшая в традиционный уклад, где ему и впрямь не место (хотя нынче и празднуют, и ничего, был бы повод). И, наверное, в каком нибудь совсем ином мире, где женские потребности, ценности, жизненные циклы и роли признаются важными и это никому не надо доказывать, — там это му празднику тоже не место, там по совершенно противоположной причи не возникает тот же риторический вопрос: чо ее праздновать? Мы же держим, как умеем, хрупкое и двусмысленное равновесие. Когда можем позволить себе такую роскошь, обращаем внимание на собствен ные чувства, возникающие по поводу и в связи. Если очень повезет, мо жем их даже проговорить, поделиться — и что то услышать в ответ. Когда Над прописью во лжи не получается, просто говорим “Спасибо!” — а сами смотрим в сторону, в сторону... Март в России — месяц холодный, цветочки приходится заворачивать во вчерашнюю газету с фотографиями президентов, нефтяных магнатов, спецназа в масках и со смятым заголовком “...есны, любви!”. Кстати, упо мянутый выше неприличный стишок существует в двух вариантах: в муж ском кое чему предписывается “расти”, в женском — “беречься”. Вот тебе, девушка, и Юрьев день.

РАЗЛУКА ТЫ, РАЗЛУКА...

Не лезть на кухню к ней, чтоб знать судьбу заране, И верить в собственные силы, как в нее. Юнна Мориц Она — это понятно кто. Страшная или нет, с косой или без, она придет ко всем. В очень хорошем романе Мюриэл Спарк “Memento mori” пожилым людям — мужчинам и женщинам — звонит по телефону неизвестный и со общает: помните, что Вас ждет смерть. Они пугаются, они обращаются в полицию;

они считают, что кто то скверно, жестоко шутит. Когда выясня ется, что телефонные голоса к тому же у всех разные, они решают, что “здесь действует целая банда”. И только одна старая дама отвечает на зво нок не страхом или руганью, а, что называется, по существу: “Боже мой, — сказала она, — последние тридцать лет, если не больше, я то и дело об этом припоминаю. Кое чего я не помню, мне ведь все таки восемьдесят шесть лет. Но о смерти своей не забываю, когда бы она ни пришла”. “Рад слышать, — сказал тот. — Пока что до свидания”*. Помнить о старости и смерти стоит не для того, чтобы бояться, а для того, чтобы ценить свою единственную жизнь с ее бесконечными возможностя ми — и не утрачивать во всех ее передрягах чувство благодарности. Ка жется, женщинам это дается немного проще, даже молодые и полные жиз ни готовы об этом говорить и думать. И покойников женщины боятся меньше: кто, по деревенскому обычаю, их обмывал и обряжал? И само сло во женского рода. Спросите у Бабы яги, почему, — она знает. Страшно, конечно, а помнить надо, хотя бы время от времени, и не только о той, главной, но и о ее “младших сестрах”. Сколько всего заканчивается навсегда, сколько прощаний ожидает нас на пути — и как важно отдать им положенную дань и все таки двигаться дальше. Кстати, почему гово *Спарк М. Избранное. — М.: Радуга, 1984.

Разлука ты, разлука...

рят: “Это мне так нравится, просто умираю”? Почему “до смерти хочется”? Не задумывались ли вы о том, почему в народных песнях так много само убийств — и все больше покинутые девицы: “И остались бедной смех людской да прорубь”... “Пойду я в лес высокий, где реченька течет, она меня, глубокая, всегда к себе возьмет”... И так далее, и так далее. Может, деревенские девушки и правда легко расставались с жизнью? Но кажется, дело не в этом. Все таки поэзия — не криминальная хроника, что то здесь другое. Вспомните, как это бывает, когда утеряно что то очень очень дорогое: че ловек, отношения, чувство. Что то, составлявшее, возможно, смысл жизни. Завтра мы поймем, что все таки не всей жизни, — а сегодня такое ощуще ние, что все кончено. Хоть не просыпайся утром, все пропало, вся жизнь насмарку. Выразить это прямо почти невозможно — разве что каким ни будь воем, да и на тот сил может не быть. И высокий текст, вроде “Плача Изиды”, и забубеннные народные “Стаканчики граненые упали со стола, упали и разбилися — разбилась жизнь моя” — что то вроде памятника вот этому чувству. Но поем то мы ее или слушаем — живые, и не ты первая, и с тобой это не впервые, и все образуется. За нас — выразили. В боли нет совсем уж кромешного одиночества, кто то так уже чувствовал. Кто то это пережил. “Не впервые” означает еще и то, что с самого младенчества, с самого пер вого “утраченного рая”, с потери полного единства с материнской фигу рой — мы этому учимся. Горько рыдаем, когда лучшую подружку перево дят в другой детский сад — это горе на полчаса, но настоящее. Смертель но обижаемся на родителей, которые без спросу, нарушив все границы, выбросили письменный стол и заменили новым: все не то, я никогда не смогу за ним так читать, верните мне мой любимый старый, кто вас про сил лезть! Смертельно ссоримся с друзьями — до демонстративного отказа здороваться, до “неразговора” — и убеждаем себя в своей правоте, в том, что совсем совсем не скучаем, не нуждаемся, не вспоминаем. В первый раз теряем любимых животных — рыжий ли кот ушел и не вернулся, старая ли облезлая собака умирает — это настоящая боль и настоящая утрата, если была настоящей привязанность. Конечно же, теряем свою первую лю бовь, а потом и не первую... Уходят, уезжают, а иногда и умирают люди, со ставляющие наше человеческое окружение. Наконец, уходят сами перио ды, циклы нашей жизни: что то заканчивается, “место” в душе остается пу стым — не навсегда, но это каждый раз тревожит, как вид заколоченного на зиму дома или разворошенное переездом жилье. Даже окончание боль шой работы, даже конец года вызывают легкое покалывание в сердце: страница перевернута.

280 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Все это, как и многое другое, мы переживем. От серьезных потерь останет ся, конечно, зарубка на сердце, фантомная боль. Когда нибудь и она угас нет — только никто не знает, когда и как: “Много раз в жизни мы проща емся с уходящими, и один раз — с теми, кто остается”. Конечно, хотелось бы представлять себе человеческие отношения как на дежную гавань, теплый свет очага и прочее в из разряда home, sweet home*. Но мы догадываемся, что отношения — и отношения с мужчиной в частности — это не диван с клетчатым пледом и плюшевым мишкой, а в лучшем случае огород, который надо возделывать, а в худшем — минное поле. Конфликты, взаимонепонимание, угроза разрыва и сами разрывы, разлуки, разводы — такая же часть этой реальности, как очарование пер вой встречи или то, чем была так прекрасна четвертая, пятнадцатая, соро ковая. Есть еще внешний мир с его обязательствами, долги и планы, пово роты жизненного пути: близкие люди, внезапно вы сделались дальними... Сколько пролито слез в темноте кинозалов обо всех разбитых сердцах, всех путях, что непоправимо разошлись, — о чем они, эти слезы? Развела ли героев судьба, чья то злая воля или собственный выбор — всякая исто рия расставания неизменно задевает какие то особые, на эту тему настро енные струны и отзывается сердечной печалью: нет повести печальнее на свете... Потому ли, что напоминает обо всех случившихся и в нашей жиз ни утратах? Или предупреждает нас, смертных, о грядущих неизбежных разлуках? Тональность рассказа может быть самой разной — от надрыва до легкой печали, жанр — от авангардистской скульптуры до блеклой изыс канной акварели. Мы все равно знаем, о чем это все. Нас не обмануть ни хорошими манерами, ни грубостью, ни карнавальным костюмом.

Не взбегай так стремительно на крыльцо моего дома сожженного. не смотри так внимательно мне в лицо, Ты же видишь — оно обнаженное. не бери меня за руки — этот стишок и так отдает Ахматовой. А лучше иди домой, хорошо? Вали отсюда, уматывай! Вера Павлова Не с одними возлюбленными мы прощаемся, надолго сохраняя в душе эту саднящую царапину, след напоминание, след предупреждение — как на *Дом, милый дом (англ.).

Разлука ты, разлука...

замке, который вскрывали. А друзья? Может быть, расставания с ними чаще происходят второпях, на бегу — и как же потом жаль, что не сели, не помолчали, не сказали каких то важных слов вовремя: “Иных уж нет, а те далече”. В прошлом веке — в девятнадцатом то есть, все никак не привык ну называть прошлым двадцатый век, принять до конца его уход — люди относились к разлукам с друзьями с подобающим почтением. Огромность пространств, бесчисленные почтовые версты, да ранние смерти кругом, да превратности фортуны — все заставляло смолоду переживать каждое про щание серьезно. Судьба в любой момент могла погрозить пальцем — и вот милая барышня из соседнего имения, глядишь, умерла родами, не пробыв замужем и года, а старый друг сослан, а троюродный братец второй год пу тешествует где то в Европе, и от него ни слуху, ни духу... Столько расста ваний в великой поэзии прошлого, что можно почти физически ощутить силу и “плотность” чувств — дружеских ли, любовных ли. В нашей жизни все иначе: мы можем позвонить, написать и даже за ехать — куда угодно. Возможно, и не в любой момент, но милые нам люди как будто доступны, только руку протяни. И что, сделало ли это нас ближе? И не иллюзия ли эта “страховка” от настоящих, режущих по серд цу, расставаний? Мне иногда кажется, что привычка считать отношения чем то, что можно “консервировать” и извлекать на свет по надобности, сродни американской моде набивать чучела из умерших “домашних лю бимцев”: ну прямо как живой. Что то не так с этой уверенностью в том, что даже если “абонент временно недоступен”, только и дела — перезво нить. Может быть, на звонок ответит совсем не тот человек, с которым вы прощались......Отъезды конца семидесятых. Тогда казалось, что навсегда: Америка была не ближе Марса. Друзья детства, суматошной университетской юности, та кие разные;

столько вместе перечитано и переговорено... Да, обязательно, с первой же оказией — длиннющее письмо;

ладно, ребята, пока. Пока. “Рас стояние: версты, мили... Нас рас ставили, рас садили, чтобы тихо себя вели по двум разным концам земли”. Конечно, Цветаевой с Пастернаком мы себя не воображали, но стихи казались в точности про нас. В молодо сти вообще стихи часто кажутся “в точности про нас” — наверное, это тоже помогает переживать многое из того, что иначе пережить было бы еще труднее. И — много лет спустя — звонок по телефону. “Ты откуда?!” — “Я в Москве по делам фирмы. Слушай, что тут у вас происходит, действительно опасно ходить по улице? А воду фильтровать обязательно? Конечно, повидаемся — как раз сегодня у меня небольшая вечеринка, party. Так, человек двадцать. Сейчас моя помощница тебе продиктует адрес. Маша! А, вот она. Ну, до 282 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы встречи”. Вечеринка вполне удалась. “Друзья уходят — кто же остается? Друзья уходят — кем их заменить?” Сколько раз — не сосчитать и не упомнить — работали мы на группах вот с этими “младшими сестрами смерти”: разлуками, расставаниями, разлома ми, разводами. Одних бумажных носовых платков сколько извели — иног да ведь мы и сами не знаем, что боль не прошла, а только затаилась;

нач нешь вспоминать — и она тут как тут. “Наверное, это не просто больно, наверное, это очень больно, а то, что женщины боятся боли меньше, чем мужчины, — неправ да. Это их, мужской миф, мы боимся боли не меньше, просто мы больше к ней готовы, мы ожидаем ее каждый день, каждый час, каждую минуту”*. Так это или не так — не знаю, но с “застрявшими” осколками рухнувших отношений мы действительно работали часто. Прощались и прощали, сами просили прощения. Не только возлюбленные или бывшие мужья получали подробные “письма” — старые подруги, с которыми “жизнь развела”, в од ночасье и бесследно исчезнувшие из семьи отцы, когда то страшная и не любимая свекровь, умершие в одиночестве учителя... Даже если в реально сти уже нет никакой возможности завершить отношения (никто не знал, что виделись в последний раз, наши любимые — или мы сами — не потру дились, побоялись, не нашли способа проститься, да мало ли), отношения должны быть завершены во внутреннем, душевном плане. Те, которые были, — потому что речь далеко не всегда идет о физической смерти или физическом же расставании. Разве не предъявляем мы претензий окружа ющим людям просто за то, что они становятся не такими, как раньше? Раз ве не трудно “перезаключать договоры” с мужьями, родителями, детьми, друзьями? “Что то ушло”, — говорим мы с горечью. А разве бывает, чтобы в отношениях с живым человеком вообще ничего и никогда не уходило? Да, мысль не нова, но принимать ее всякий раз трудно: никакие отношения не длятся вечно. В принципе, чтобы в один прекрасный день оказаться в новом — другом — браке, не обязательно разводиться и разъезжаться: лю бые длительные отношения переходят в новое качество. Это если выра жаться деликатно, а если погрубее — умирают в старом качестве и, может быть, возрождаются в новом. Мне кажется — и многие работы моих героинь это подтверждают, — что без постижения “искусства терять” женщине невероятно трудно жить. Как ни странно. Казалось бы, хранительница домашнего очага, она так нужда ется в стабильности и постоянстве хоть чего нибудь! Но: “Три вещи даро ваны нам, чтобы смягчить горечь жизни, — смех, сон и надежда”... “На *Ткаченко К. Ремонт человеков. — М.: ОЛМА ПРЕСС, 2002.

Разлука ты, разлука...

дежда — это когда ты чувствуешь, что то, что ты чувствуешь, не может продолжаться вечно”. Не скажу, чьи слова: достаточно того, что это было сказано женщинами. А вот как говорила об этом одна из наших участ ниц — веселая, разбитная Ирина, мать троих детей и бабушка одного вну ка, да к тому же еще и директор туристического агентства: “Жизнь полна потерь, что поделать. Женская — особенно. Смот рите, ведь это мы теряем невинность — может, и невелика поте ря, но почему то же это называется именно так? А потом, когда рожаем, перестаем быть с ребенком одним целым, то есть опять как бы теряем, отдаем его в мир. Да что там, каждые месячные — это еще один неродившийся ребенок, тело словно оплакивает его... кровавыми слезами. Ну, и дальше: детей надо вырастить и отпустить. Надо потерять молодость и красоту, а потом и саму способность давать жизнь. И будем смотреть правде в глаза: большинство из нас переживет своих спутников, это объектив ный факт, и мы все это знаем. И где бы мы были, если бы не были способны не только терять без конца то одно, то другое, а еще и воскресать, возрождаться? Я не думала об этом, пока не пе режила клиническую смерть. Не было у меня никаких коридоров со светом в конце, но что то очень изменилось. Стало больше ра дости. Жизнь слишком хрупка, чтобы проживать ее на автопило те. Не потеряешь — не найдешь, девочки”. А иногда у нас случались и прямые разговоры с “величественной дамой в черном” — так, кажется, где то у Окуджавы. Страшно? Да не страшнее все го того, что в реальности мы уже переживали. Ирина, например, была с ней близко знакома и поэтому начала свой разговор так. — Извини, буду говорить “на ты”. Хоть это и не совсем прилично, иначе не могу: ты была совсем рядом. И знаешь, что я тебе ска жу: спасибо. Спасибо, что не забрала. Спасибо, что научила уму разуму. В сущности, благодаря тебе я теперь больше понимаю, что такое жизнь, время. Это ты меня научила. Я думаю, что своих близких я бы от тебя защищала зубами и когтями. Но у меня лично с тобой свои отношения, и тут я просто говорю спасибо. (Обмен ролями.) — Наконец то слышу разумные речи. Учишь вас, учишь — один страх, никакого усвоения материала. Могу дать один совет... (Об мен ролями.) — Я спросить не решалась — знаю, как к тебе пристают с вопроса ми. Но совет, конечно, приму и выполню. (Обмен ролями.) 284 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы — Ты напрасно избегаешь кладбищ — вон у мамы сколько не была. Теперь тебе там бояться нечего, тебе будет светло и спокойно. Съезди, не ленись. Ты вполне здоровая женщина, не убудет тебя прибраться и посадить кустик другой. Мама любила сирень, ты помнишь? (Обмен ролями.) — Да. (Тут явно что то происходит, потому что Ира начинает тихо тихо плакать, не утирая слез;

мы ждем — слезам, как и смеху, нужно время.) Мама любила сирень. А я с ней не прости лась, не успела в больницу. Ты считаешь, мне уже можно сходить на кладбище? (Обмен ролями.) — Конечно, можно. Ты не виновата, что не успела. Ты теперь сама знаешь, что со мной все иногда бывает так внезапно! Но ты мо жешь не спешить, дождаться весны, сухой погоды и поехать... Там действительно поет соловей, ты сядешь на лавочку и будешь вспоминать ее без вины и боли, легко. Тебе это нужно, поверь. (Обмен ролями.) — Я обязательно это сделаю. Спасибо и за этот разговор. (Обмен ро лями.) — Приятно было познакомиться. Не знаю, когда увидимся, но я о тебе не забываю. (Обмен ролями.) — И я о тебе — тоже... Вот такой фантастический разговор с собственной Смертью — один из многих, между прочим — произошел у нас как то раз. Вика, которую Ири на выбрала на эту роль, была преисполнена величия и вовсе не казалась страшной и отталкивающей — как ей Ирина роль задала, так она и дей ствовала. Конечно, после таких работ мы особенно тщательно выводим ис полнителей из ролей — а то, неровен час, Вика и впрямь бы могла уверо вать в свое всемогущество, а такое до добра не доводит. И разумеется, Ири на разговаривала не со смертью как явлением объективного мира — с этой то не больно побеседуешь, даже поговорка есть: “На смерть, как на солнце, в упор не взглянешь”. Она говорила со своим образом всемогущей и неумолимой силы, отвечающей за начала и окончания. Если угодно, с идеей конечности бытия — и не забудем, что с этой идеей она уже была близко знакома и приняла ее полностью, потому и разговор со Смертью по лучился такой мирный, даже лирический. Да, кстати, не напоминает ли он вам другой разговор другой героини — с Высокой Болезнью? Мне так очень напоминает, а ведь героини совсем разные, совсем. Роза, если по мните, все никак не могла отпустить “острый период” влюбленности — Ирина решает другие задачи, да и лет ей побольше... Она в каком то смыс ле уже утратила душевную “невинность” — ее слово, хоть и из другого Разлука ты, разлука...

контекста. У одной английской писательницы есть чудные строчки как раз об этом: “Утратить невинность — не только наша судьба, но и наша обя занность, а когда уже это случилось, напрасны старания устроить пикник в Эдеме”. Наша героиня трезва и стараний попусту не тратит. А вот с покойной мамой остались незавершенные отношения, остался ка кой то оттенок вины, — и нечто в самой Ирине, что мудрее и могуще ственнее, а возможно, и старше ее житейского опыта, заговорило от лица Смерти. Для группы эта работа была очень важна: все наши раны и ожоги, все фантомные боли враз оказались словно в картине другого масштаба;

вдруг стало пронзительно ясно, что и за потери можно быть благодарной. И, конечно, вернулась тема неоплаканных утрат — тех, на полное пережи вание которых не хватило то ли сил, то ли времени, то ли смелости. И были в тот день еще работы — о разном, не только о потерях: “о жизни, о жизни и только о ней...” В юности мне рассказали некую притчу — откуда она, я так, к стыду свое му, никогда и не узнала, а о чем — думаю по разному примерно каждые десять лет. Вот она: “Что есть жизнь?” — спросил старого философа уче ник. Учитель отвернул рукав и молча показал ему гноящуюся язву. А в это время в Севилье благоухала сирень и пели соловьи”. Так и хочется доба вить: возможно, на кладбище. Впрочем, это было бы уже перебором. А недавно попала ко мне газета “Дейли Экспресс” — нормальная англий ская газета, а в ней женская страница — разворот. Половина — про то, как осмелевшие кинозвезды стали отказываться от пластической хирургии, по тому что вечные подтяжки, перетяжки и прочие силиконовые добавки в конце концов не оставляют ничего от тебя самой, а актриса тоже человек. Более того, звучит уже почти кощунственная мысль, что целлюлит как на вязчивую идею придумали в коммерческих целях — не бороться с ним (или с морщинами, или с десятью фунтами лишнего веса) надо, а жить. Другая полоса — как раз про то, что жить можно даже в самых немыслимых обстоя тельствах. Речь идет о тележурналистке Пэтти Колдуэлл, пятидесяти лет от роду, умирающей от рака мозга. Сначала был рак груди — одна операция, другая, и так три года. А теперь понятно, что жить осталось недолго: “Когда мне поставили этот диагноз, я и подумать не могла, что вскоре буду себя так хорошо чувствовать. Я имею в виду душу, а не тело. [...] Мои приоритеты изменились, и я могу ясно видеть все ошибки, которые совершила в жизни. Я вполне осознаю, как часто бывала несчастной сама и делала несчастными окружаю щих — не специально, а просто забывая, насколько прекрасна жизнь. Вчера утром я сидела на солнышке и думала о том, что те перь для меня главное. Ясно и понятно: мочевой пузырь (и хоте ла бы про него забыть, но не могу), друзья и прекрасные мгнове 286 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ния жизни. Если я разберусь с этим, то смогу справиться с чем угодно”*. И вот что я вам скажу... Как профессионал, я понимаю, что это потрясающее благодушие, этот оптимизм на краю могилы может быть связан не только с силой духа, но и с областью поражения мозга. Возможно, психиатр сказал бы что то вроде “критика к своему состоянию снижена”. И, возможно, был бы прав. Кроме того, британское хладнокровие и юмор — это вещицы из чужого “бабушкиного сундука”, которые не подлежат не только вывозу, но даже и буквальному переводу. Все так, может быть. Но эта женщина вызы вает восхищение — каково бы ни было происхождение ее счастливой улыб ки. Мне нравится, что она замужем за человеком намного моложе себя. И что у них десятилетняя дочь. И что этой Пэтти “плевать на волосы”, кото рые, конечно, вылезли после химиотерапии: “С волосами или без, зато я опять хожу”. Есть такая суровая и потому не очень известная русская по словица: “Жить не умел — помирать не выучишь”. Вы понимаете, о чем я. И все наши раны, потери, разлуки, все эти “младшие сестры смерти” дей ствительно важны: умение обходиться с ними — это часть умения жить, которое включает в себя очень многое, в том числе и “искусство терять”. Все мы много раз видели, как женщины собирали себя буквально по кус кам после тяжелых жизненных катастроф. Но даже внешне совсем не дра матичная жизнь может быть драматична внутри: быть женщиной очень ча сто трудно и больно;

смертельные болезни, землетрясения и даже баналь ный развод не так уж обязательны: “Выживать — значит рождаться снова и снова”. Те, кто не остановился, не “застрял” в гневе и обиде (эти чувства нормальны, даже обязательны на какой то стадии), кто залечил свои раны, принял случившееся, но не дал этому случившемуся управлять своей жиз нью, — рождаются снова и живут. Более того, в них появляются какие то новые качества — бесстрашие, проницательность, обостренное чувство ценности жизни и ее радостей. Они ценят дружбу и любовь, но не боятся и одиночества;

их огонь, зажженный когда то от пылающих глазниц всеви дящего черепа, может служить и мирным целям: вот закипает чайник, кто то может заглянуть на огонек. Василиса череп зарыла, дом заперла и отправилась в город, где поселилась у безродной старушки и стала делать то, что умела делать хорошо: прясть и ткать. Баба яга, надо полагать, продолжила уединенную лесную жизнь женского божества в отставке — и в свойственной ей грубой, пугающей манере помогла еще не одному герою сказок (разумеется, если они были вежливы и умели расположить к себе старуху). А одна мудрая женщина, не похожая ни на красну девицу, ни на Бабу ягу, сказала как то о “проекте”, который определял без малого двадцать лет ее жизни: “Мой брак успешно завершился”. И если уж терять — то так. Может, еще научимся...

*Daily Express. August 22, 2002. P. 48.

Разлука ты, разлука...

Вот еще две маленькие истории о расставаниях. Есть у меня коллега — очень мягкая и обаятельная женщина. Когда она собиралась замуж, — а было это довольно давно, — она знала, что ее любимый мужчина уже год как развелся с первой женой. И ее беспокоило, что он ушел, как говорится, хлопнув дверью — как будто перечеркнул вместе прожитые годы. И ни когда не упоминал о них. И она мягко настояла, чтобы перед их свадьбой он все таки пошел к бывшей жене, попрощался по человечески, вернул об ручальное кольцо и пожелал счастья. Что и было сделано — и все трое вздохнули с облегчением: изжившие себя отношения были завершены, пе рестали быть неловкой, запретной темой. Спустя много лет уже не важно, что там у него в первом браке не сложилось, а важно, что последняя встре ча освободила обоих. Как ни парадоксально, единственные неизменные от ношения — это отношения прерванные и на том остановившиеся, “уби тые”. Иногда они держат людей мертвой хваткой. Хорошо, если кто то по нимает, как важно проститься по человечески, “вернуть кольцо”. Вторая история тоже о любви и потере, хотя совсем о других. Когда умер мой старый пес, сыну было лет пять. Полдня я маялась, не зная, “как ска зать ребенку”, — но зная, что сказать нужно, что эта первая в его жизни смерть в доме должна быть принята, что ему тоже нужно “проститься по человечески”. Его реакция оказалась поразительной: утерев первые слезы, он звонко, на всю темную осеннюю улицу — мы шли из детского сада — сказал: “А знаешь, мама, что я думаю? Когда собачка умирает, ее душа в раю много много лет ждет хозяйку”. Как дитя умудрилось и пожелать мне долгой жизни, и пообещать встречу с любимым существом, да еще в раю? И к тому же — в одной фразе! — создать образ мира, где есть место верно сти, печали и надежде? Не знаю. Похоже, детям и в самом деле известно о расставаниях гораздо больше, чем нам нравится думать. Я благодарна судь бе за тот промозглый октябрьский вечер. “Тем более что жизнь короткая такая”.

УТРО ВЕЧЕРА Сам придет этот миг или год: смысл нечаянный, нега, вершинность... Только старости недостает. Остальное уже совершилось. Белла Ахмадуллина Здесь придется сделать паузу, перевести дыхание и признать: я осторожно вступаю на нетвердую почву рассуждений о том, что пока не соотносится 288 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ни с каким личным опытом. Старой я еще не была. И голоса участниц групп не помогут — как ни странно, многие из нас близко видели свою смерть, но лишь с огромным усилием могут почувствовать старость, прикоснуться к тайне позднего женского возраста. Мы узнаем ее в свой черед — конечно, если повезет и жизнь будет достаточно долгой. Между прочим, это может оказаться действительно долгой историей — лет на пятнадцать двадцать. Конечно, первая реакция женщины “цветущего возраста” — даже думать об этом не хочется. Вторая — страшновато, но важно. Третья — оказывает ся, я и так думаю об этом довольно много, на удивление много. Может быть, проговорив — или проиграв — какие то из этих мыслей и чувств, удастся понять что то и о моей сегодняшней жизни. Что мы и делаем, ме няясь ролями с бабушками и прабабушками, задавая почтительные вопро сы Бабе яге, а иногда и прямо: вызывая образы “себя в старости”. Конечно, наша “первая примерка” робка и неточна, подробностей ощущений мы еще не знаем, — но в любой женской группе чей то поход “туда” вызывает бурю чувств. Разных, в том числе и очень позитивных. Вспоминается одна старая работа — уж лет семь тому будет... Героиня, Алина, в тот период переживала сильное чувство вины — по глупому сго ряча изменила мужу, а он так ей доверял, а дети теперь выглядят живым упреком, а дома стало так тревожно... И чего мы только ни делали: выка пывали корни чувства вины где то в детстве, рассматривали практический аспект вопроса (признаваться или не признаваться, то есть), анализирова ли причины самой “роковой страсти”... Все без толку: заплаканная Алина все равно вязла и тонула в своей вине, как в болоте. И тут одна ее фра за — “Может быть, когда нибудь я посмотрю на это иначе” — подсказала простое действие. Совсем простое. — Аля, ты жить собираешься долго? — Вроде да. (Смотрит несколько обалдело, поскольку продолжи тельность ее жизни нашим предметом никак не являлась.) — Ну, выбери место для себя старенькой. Алина Станиславовна, Вам сколько лет? Девяносто то есть? (Смеется! Черт побери, за час с лишним первый раз смеется!) — Да нет, я еще молодая, восемьдесят шесть всего. — Что Вы скажете вот этим молодым женщинам о жизни — у Вас такой опыт... — Девочки, все проходит. Берегите себя, любите своих близких, пу тешествуйте, читайте. Не зацикливайтесь на болезнях — их от этого меньше не будет. И не бойтесь стареть — в моем возрасте можно найти в жизни массу удовольствий, которые и вы оцените со временем.

Разлука ты, разлука...

— Алина Станиславовна, строго по секрету: а в молодые годы Вы были строгой и неприступной или легкомысленной? — Ох, милая, честно говоря, гуляла. — Ну и как? — Ох, и хорошо... Засмеялась опять — и вся группа просто зашлась от хохота — сняла с го ловы платочек, на ходу подобранный в качестве знака “возрастной роли”, вернулась в свой двадцатисемилетний возраст. Глаза почему то просохли, а дело пошло: из бесконечно далекой перспективы удалось принять то, что без этой прогулки в старость разглядеть в себе никак не получалось. Да, так о чем это я? А, о старости. О страшной, отталкивающей и все такое прочее: “На самом деле страх перед скелетом совсем не страх смерти. Человек, к стыду своему и славе, не так страшится смерти, как унижения. А скелет напоминает ему, что внутри он бесстыдно смешон и довольно уродлив. Не знаю, что тут плохого. [...] Не скончаемому лету успеха надо напомнить, что звезды смотрят на нас свысока”.* Конечно, можно стать подтянутой и модной старухой или плюнуть на все и вообще перестать смотреть в зеркало — но похоже, что дело не в этом. Только взгляд со стороны, без внутреннего обмена ролями придает такое значение неизбежному “обрушению фасада”. Если в свое время удалось по общаться с Бабой ягой, это как раз не так и важно. Безусловно, оконча тельная и бесповоротная — это вам не кризис среднего возраста! — утрата физической привлекательности существенна. Радоваться тут вроде бы не чему: это в сорок “старость не радость” звучит кокетливо, а в семьдесят — уже просто констатацией факта. Но, несмотря на “гречку” на руках и седые волоски на подбородке, старые женщины не перестают быть женщинами. Не такая банальная мысль, как может показаться. Я не о привычке прихо рашиваться или пожизненной склонности к французским духам, не о чув ствительности к мужскому вниманию — не об остатках грима женской роли. Эта игра с настоящими ставками сыграна много раньше: теперь она уже не определяет поступков, решений и судьбы, поэтому может честно занять место именно игры. Более того: именно тогда, когда невозможно больше функционировать как женщина, никто и ничто не отнимет воз можность ею быть. Не наблюдателю судить. Для него ты уже не женщи на — возможно, это и есть наш шанс хотя бы теперь узнать, что это такое?

*Честертон Г.К. В защиту скелетов. Эссе, статьи и “Чарльз Диккенс”. Собр. соч. в 5 томах. Т. 5. — М.: B.C.I., 1995.

290 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Тут всех на старость повело строчить донос: не той красы у ней власы, коленки, нос, а также зубы, — и пора ей в гроб со сцены. Да что вы знаете о прелестях ее, о тайных силах, презирающих нытье и вашу книгу жалоб?.. Драгоценны ее мгновенья, а тем более — года!... Юнна Мориц И, кажется, нас снова ожидают интереснейшие открытия. Только для этого придется пустить в оборот все капиталы, нажитые за предыдущую жизнь — иначе не отбиться от страхов и стереотипов. Позвольте поде литься некоторыми наблюдениями, сделанными в группах и “в поле”. Пер вое и главное, чего боятся женщины, — это физическая беспомощность и зависимость от других людей. “Быть в тягость” для пожилых — такое же пугало, как страх отвержения у детей и подростков. Естественно, защиты и способы перехитрить это пугало будут примерно такими же, какие исправ но работали всю жизнь. Властная старуха, у которой ходят по струнке даже те, кто в принципе не обязан это делать, — прямая наследница девоч ки, которая когда то решила, что только тотальный контроль гарантирует хоть какую то безопасность. Семидесятилетняя мастерица эмоционального шантажа — “Ты разговариваешь со мной так, что у меня поднялось давле ние” — тоже натягивает тонкие нити долга и вины не впервые. И под черкнуто независимая героическая бабушка, никогда и ни на что не жалу ющаяся, в старости разыгрывает все ту же пьесу своей жизни под названи ем “Обойдусь”. После смерти выяснится, что родные у нее были и давным давно предлагали помощь, только не на ее условиях, — а она не в состоя нии была платить столь высокую “цену”. Условия нашей жизни на памяти последних поколений были таковы, что дети долго зависели от родителей — жили вместе, получали подзатыльни ки и подачки, мечтали о разъезде и все равно никуда не девались. Родите ли же, преимущественно женщины, довольно рано начинали зависеть от детей, преимущественно от дочерей. Норма, молва, стереотип бытового со знания — как хотите назовите — требует во второй половине жизни ухода за престарелой матерью: свои дети подросли — готовься, милая. Деться, как правило, было некуда. Нанять — некого. Решались эти проблемы по разному: с любовью и без, жертвенно и убийственно, за счет собственных распадающихся браков и за государственный счет: “Сдала мать в богадель ню, чего от нее еще ждать”. Тяжело решались, надрывно. Так что страх пе ред своей возможной будущей беспомощностью имеет опору в невеселом опыте множества других женщин. Интересно, что первые уколы острого, леденящего душу ужаса перед физической несостоятельностью многие женщины впервые ощущают во время беременности — “на сносях”, когда Разлука ты, разлука...

уже тяжело ходить и нагибаться. Вроде бы ничего общего, так чего пугает ся эта молодая здоровая баба? А все ее же, зависимости в других “предла гаемых обстоятельствах”: “Я впервые подумала о старости как о своем бу дущем. Лестницы, тяжелые двери, падающие чашки — а сама поднять не можешь, убрать не можешь. Или будешь это делать целый час. Мне сейчас помогают, у меня есть муж и мама. Моей неуклюжести умиляются: уточка, говорят, шарик. А тогда?”. “Чармиан пробралась в библиотеку и понемногу разожгла угас ший камин. Наклоняться ей было трудно, и она посидела в крес ле. Пора бы уже и чай пить, самое время. [...] Чармиан вдруг по чувствовала восторг и трепетание. Неужели она сама приготовит чай? Да, попробует. Чайник был тяжеловат. Наполовину напол ненный, он стал еще тяжелее. И затрясся у нее в руке, болезнен но оттягивая тощую, крупно испятнанную старческую кисть. Все таки она подняла его и поставила на конфорку. [...] Она ощущала в себе силу и бесстрашие”*. Это бесконечно долго, но самостоятельно готовит себе настоящий англий ский крепкий чай все та же старая дама из романа Мюриэл Спарк. Я со кратила описание раз в семь, хотя оно прекрасно своей детальностью: каждое простое действие совершается, как восхождение на Фудзияму;

все то, что раньше делалось “на автомате” и не стоило ничего, становится бесценным. Старой леди важно побыть одной и самой сделать себе чай. Она побеждает не только свои трясущиеся руки и коварный чайник — и главным образом не их. Сила и бесстрашие — вот что понадобится нам всем, даже если предста вить себе идиллическую картину умытой, подтянутой старости в окруже нии любящей семьи. Так получится не у каждой. И дело не в “неблагодар ных детях” — даже самые нежные и заботливые из них сегодня предпочи тают жить отдельно. Они заняты. Они должны быть очень, очень заняты: на глазах изменилась формула житейского успеха, им придется “вертеть ся”. Может быть, они помогут с бытовыми вопросами, с лекарствами и вра чами, но выслушивать наши рассуждения об устройстве мира и воспомина ния молодости вряд ли будут. Нам по прежнему будет очень нужно обще ние, друзья. Позаботиться о том, чтобы они были, придется заранее. Спут ники жизни — дай им Бог здоровья и долгой жизни — не всегда смогут и захотят поддерживать потребность в “разговорах запросто”: это мы уже проходили в другие периоды, вряд ли что то изменится и в старости. Старинные подруги поздних лет жизни — это особое, ни с чем не сравни мое сообщество. В чем то смешные (“Как ты можешь с ней общаться, она *Спарк М. Избранное. — М.: Радуга, 1984.

292 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы же в полном маразме!”), а в чем то — вызывающие преклонение. Бесстра шие выйти из дома в гололед, только чтобы поздравить “эту старую переч ницу” с днем рождения и подарить какой нибудь пустяк, — поразительно. Стойкость в борьбе с подступающей дряхлостью, шуточки и издевки по по воду собственных болячек — величественны. И похоже, что именно жен ская дружба — да да, та самая, о которой сказано столько нелестного, — останется с нами до самого конца. Если сложится, если заслужим. По крайней мере, когда я смотрю на семидесятипятилетних подруг моей мамы, хочется на это надеяться. Их жизнь — жизнь интеллигентных ста рых дам со скромными доходами — трудна, их домашние обстоятельства могут быть довольно печальны и даже трагичны. А вот поди ж ты, с ними бывает веселее, чем в более молодых компаниях. (Мне кажется, что вооб ще интересно и полезно выбирать симпатичных, привлекательных для тебя людей из следующей возрастной категории: они уже пережили то, что ты только собираешься пережить, и ничего. Какой мне хочется быть в со рок, пятьдесят или еще позже? Будет, разумеется, по другому — важен на строй). Громко и страстно — многие глуховаты, что поделаешь — они обсуждают какие нибудь премьеры или вчерашние новости;

их, впрочем, легко со влечь с публицистического пути, спросив что нибудь о профессиональном прошлом или вот об этой прелестной брошечке. Рассказы об общих знако мых и коллегах бывают очень занятными и смешными, уважение к тем, кто делает свою работу первоклассно, — неподдельным, а пироги с луком и яйцом — настоящими пирогами с луком и яйцом. Они собирают свои “по сиделки” вдохновенно и ревниво: кто что печет, кто чем удивит. Печень и поджелудочная, между тем, капризничают — да и ладно, не так важно съесть, как “потрепаться”. Как они рассказывают неприличные анекдоты! Как толково и подробно передают кулинарные рецепты! Для меня совер шенно очевидно, что секрет их достойной старости — в интересах, выхо дящих за пределы семьи, отношений и даже бывшей карьеры. В способно сти интересоваться чем то, что не имеет к тебе прямого отношения. Их по слушать, так Лондон состоит из одних музеев, а вчерашняя премьера ре жиссера Эн безобразнее всякого теракта. Это никак не противоречит практическому складу ума — вообще то они своего не упустят и вовсе не наивные “институтки”. Их записные книжки полны полезных телефонов ветеринаров, туроператоров, автомехаников и еще Бог знает кого. Спорт и “прикол” состоит в том, чтобы получить каче ственный сервис по скромным ценам и рекомендовать понравившегося специалиста “своим”. Все довольны и есть о чем поговорить, если с пре мьерами на неделе бедновато. Каждая из них по прежнему что то делает впервые. Моя мама, например, села за компьютер в семьдесят два года, а Разлука ты, разлука...

когда я искренне восхищаюсь ее успехами, скромно говорит: “Просто мне нравится делать то, что я еще не умею”. К слову сказать, она надела свои первые джинсы в шестьдесят, сварила первое варенье под моим телефон ным руководством в шестьдесят восемь, а первый пирог испекла в семьде сят. Так сложилось, что все эти навыки раньше были не очень необходимы, а джинсы на работу она носить не могла ну никак. Еще ей нравится поздно вставать и поздно ложиться — можно, например, поболтать по телефону в час ночи. О годах, проведенных на службе, мама говорит: “Просто я всю жизнь жила не по своему расписанию, а теперь живу по своему”. Мне нра вится сама идея: никогда — понимаете, никогда — не поздно начать жить по “своему расписанию”. Есть у американской поэтессы Дженни Джозеф стихотворение — даже до вольно известное, я видела его первые строчки на стенке в метро во время какой то заумной культурной акции. Называется “Предупреждение”. Некая дама рассуждает о том, какие непотребства и свободы она сможет себе по зволить в старости, когда уже не нужно ничем казаться.

Пенсию буду тратить на бренди, летние перчатки и серебряные босоножки, а говорить, что на хлеб не хватает. Устану — сяду прямо на тротуар, а что? Буду по мелочи приворовывать в магазинах, срывать стоп краны и своей клюкой — ах, пардон, тростью — пр роводить по всем решеткам. О, я отыграюсь за всю трезвость своей молодости!

Она заканчивает обещанием наконец то научиться смачно сплевывать. И мы понимаем, конечно, о чем это: о свободе больше не думать о том, кто что подумает. О веселом, озорном воплощении все той же Бабы яги: страшноватая, но обаятельная. Впрочем, это никоим образом не универ сальный путь — их вообще не бывает. К тому, что “смеркается медленно, но темнота наступает быстро”, пригото виться, наверное, вообще невозможно. Как сказала бабушка Раиса Григорь евна как то рано утром (ей было за восемьдесят): “Вот как смешно человек устроен: ну, казалось бы, жизнь прошла — а все просыпаешься и чего то ждешь”. Мне нравится это незатейливое замечание — так, между делом, расчесывая поредевшие седые волосы, она рассказала некий важный сек рет. Урсула Ле Гуин сформулировала похожее наблюдение так: “Един ственное, что делает жизнь возможной, — это вечная, невыносимая неуве ренность: незнание того, что случится дальше”. Поживем — увидим.

МЫ ДЛИННОЙ ВЕРЕНИЦЕЙ ПОЙДЕМ ЗА СИНЕЙ ПТИЦЕЙ Счастье человеческое очень редко, наблюдать его очень трудно, потому что находится оно совсем не в том месте, где ему быть надлежит. Я это знаю. Н.А. Тэффи Про счастье тоже сказано так много и такими уважаемыми авторами, что даже как то неудобно присоединять к этому свои соображения. Но бывает, что спрашивают: а вот скажите как психолог... И ладно бы речь шла о сча стье вообще, тут, на худой конец, можно пофилософствовать;

все таки тема интригующая, все его так или иначе испытывали, но производить в про мышленных масштабах не умеет никто. О женском счастье, сами понимае те, философствовать приличным не считается, оно даже упоминается обычно с эпитетом “простое”. Однажды случилось так, что некая программа телевидения заинтересова лась моими опубликованными “соображениями” по поводу женского сча стья, сочтя их необычными и шокирующими, и пригласила поговорить на эту тему в эфире. Как только я увидела свою ведущую (молодую даму, у которой я по сюжету должна была быть “в гостях”), мы друг друга невзлю били. В такие гости я бы не пошла ни за что на свете. Хозяйка тоже пред почла бы принимать кого нибудь другого, но работа есть работа. И у нее, и у меня. Так что кое что общее у нас все таки было, и разговору следовало состояться. Передо мной сидело очень красивое, очень искусно сделанное, совершен но равнодушное существо. Больше всего ее интересовало, не выбилось ли что нибудь из прически, рука автоматически так и рвалась поправить и лишь усилием воли оставалась на месте. Перед ней сидела немолодая, не совсем ей понятная и приятная, совершенно чужая по духу тетенька, ко Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей торой нужно было вежливо задать соответствующие вопросы. “Что же вы посоветуете нашим телезрительницам?” “Боже мой, — думаю, — сейчас восемь утра. Наши телезрительницы то ли провожают детей в школу, то ли пулей вылетают на собственную работу, то ли стряпают завтрак для семьи, а может, и вовсе еще спят, если их график такое допускает. С какой стати они будут слушать советы совершенно постороннего человека на такую личную тему?” Но как то я, тем не менее, выкручивалась, на вопро сы более или менее отвечала, рассказывала какие то, с моей точки зре ния, занятные байки о счастливых женщинах. Оказалось, кстати, что знаю их довольно много. Так я чуть не стала “специалистом по женскому счастью” и, конечно, зарек лась браться за такие темы. И вот... нарушаю данное слово и все таки рискну об этом немножко поговорить. Уж очень тема неизбежная. В конце концов, все так называемые женские проблемы и их решение так или ина че упираются в этот вопрос. Счастья, большого счастья в личной жизни, как пишут в новогодних открытках, даже самых формальных, и успехов в работе, добавляют еще. И вам также, отвечаем мы. Первое, что сразу приходит в голову, — счастье само по себе не может быть целью. Нет лучшего способа обеспечить себе недовольство, разочаро вание, хандру, массу неприятных переживаний, чем напрямую стремиться к счастью. Никто, впрочем, не знает, что это такое и как это делают, но именно желание быть счастливой и стремление к этому миражу — явно ошибочный путь. Притом ошибка заключается не в способе достижения: ждать у окошка, зарабатывать тяжким трудом, красть, требовать — все не то. И насчет человека, который “создан для счастья, как птица для поле та” — с этим нас явно надули всякие “буревестники”. По всей вероятности, состояние счастья — это таинственный побочный эффект чего то другого. Этот эффект мы получаем и испытываем не пото му, что именно к нему стремимся, а в качестве вот такого, иногда неожи данного, “сопровождения” каких то других задач, других жизненных путе шествий, приключений, трудов. “По прямой” бывает счастлив только алкаш при виде стакана или крыса, нажимающая, пока не сдохнет, рычажок, со единенный с центром удовольствия в мозгу. Не потому ли выражение “полное счастье” обычно употребляют иронически, “в обратном смысле”? Ну полное счастье, дальше ехать некуда... В самых лучших проявлениях жизни — в любви, в детях, в дружбе, в твор честве, эстетическом переживании, в природе — смешано много разного. И если иногда мелькнет это синенькое перышко — что ж, замечательно. Но синюю птицу на птицефабриках не разводят, не жарят и к столу не по дают, ее нельзя контролировать, ее нельзя купить, нельзя застраховать, 296 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы нельзя обеспечить себе на всю оставшуюся жизнь. Более того, может быть, вот эта редкость, неожиданность появления... Чего? Этой искорки, этой блесточки, этого особого дыхания, такого ощущения полноты, праздника, радости как то связано с самой природой столь загадочного явления. Оно очень уязвимо, его невозможно сохранить, законсервировать, положить в карман. Именно поэтому — а может быть, только поэтому? — оно так ценится и так загадочно, и так хочется его испытать еще, и почему то оказывается, что испытать это тем же способом, что в прошлый раз, — невозможно. Существует много традиционных представлений о том, что все таки слу жит источником женского счастья. Тут не поспоришь, потому что в каче стве этих источников — составляющих, носителей? — называются предме ты сами по себе замечательные: любовь, семья, работа, дети. И все таки я вижу опасность в том, чтобы все это прочно связывать со счастьем, да еще и удивляться, почему мы его не испытываем, хотя все делали правильно. Начнем с предмета самого популярного, который по традиции ставится первым, во всяком случае, у молодых женщин, — с любви. Отношения с мужчиной — как они важны, интересны и в каком то возрасте заполняют просто полнеба! — хоть и значат потом немножко поменьше, остаются для нас чем то важным практически всю жизнь. “Она любила”, — не без зави сти говорят о старушке “с прошлым”, подразумевая: “Она жила”. Говорят ли так о “хорошо пожившем” старичке? Да, пожалуй, нет: он “пользовался бешеным успехом у женщин”, “хорошо погулял в свое вре мя”, “от баб отбоя не было”. Как и во многих других вопросах, здесь при сутствует привычная “ошибка перевода” слов, которые для мужчин и жен щин только звучат и пишутся одинаково. “Слово “любовь” для разных по лов значит не то же самое, и в этом одна из главных причин взаимонепо нимания, которое нас разделяет”, — писала Симона де Бовуар. Со словом “счастье” то же самое. Одна из причин, по которым вряд ли можно именно с этой стороны ожидать счастья, как его понимают женщины, состоит в том, что для самих мужчин представление о счастье совсем другое. Оно прежде всего связано с успехом, причем с успехом, который признан об ществом — другими мужчинами. Может быть, мировая слава — а может быть, уважение единомышленников. Может быть, открытие — а может быть, его признание. Победа в бою, красивый гол в ворота противника, фи нансовый успех, слава первого умельца и профессионала в своем деле. В конце концов, может быть, даже и успех у женщин, “отдых воина” и еще один способ переиграть других мужчин (даже если те об этом и не узна ют). Достижение важнее отношений, миссия и долг важнее отношений, власть и статус важнее отношений. “Вот он скачет, витязь удалой, с чуди Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей щем стоглавым силой меряясь, и плевать на ту, что эту перевязь штопала заботливой иглой”, — и это нормально. Что ж ему, витязю, сидеть дома и нитки для своей верной подруги сматывать? Она же первая его уважать не будет. Потому что в глубине души знает, что отношения с ней и не долж ны быть у витязя на первом месте, потому что выбрала в свое время имен но такого, “настоящего мужчину”. Когда муж при живой жене и троих детках везет свою секретаршу на Кана ры, при этом будучи пятидесятилетним дядечкой с животиком, он не стре мится сделать ни несчастной — жену, ни счастливой — секретаршу. Он выясняет для себя совсем другие “отношения” — со своей наступающей старостью, со своим животиком, со своим материальным успехом, который позволяет ему это маленькое приключение. Но уверяю вас: счастье двух женщин, имеющих к этому отношение, их переживания никоим образом не являются его целью. Когда благополучный и любящий отец семейства — пусть у него, смеха ради, тоже будет трое детей — приходит домой и наслаждается теплом до машнего очага, он может быть вполне доволен жизнью. Смотрит, как хло почет жена, собирая ужин, треплет детей ласково и как бы находится в центре своего маленького симпатичного уютного мира... Каково его глав ное переживание, внутренний монолог? “У меня все в порядке, вот мой тыл, вот мои симпатичные шустрые дети, налаженный быт, жена, которая мне рада”. У него — здесь — все в порядке. Вытри нос, скоро придет папа. Короля играют приближенные. Существуют, правда, другие пары, где очень многое построено на отноше ниях и выяснении этих отношений. Там буквально часами, глаза в глаза, задаются вопросы: достаточно ли тебе со мной хорошо, достаточно ли ты со мной счастлива? Но и в этом случае, как мне кажется, спрашивающий ищет всего лишь зеркала. “Достаточно ли я сделал тебя счастливой, доро гая?” — вот о чем идет речь на самом деле. И неизвестно, что мучитель ней: такое равнодушие первого примера или такой страстный и где то в своей глубине эгоистический интерес последнего. Его “все в порядке”, его “хорошо”, его “счастливо” только в каких то точках совпадает с женским. Это достаточно больно осознавать, довольно трудно чувствовать. Есть ис ключения, где то точка превращается в прямую, в отрезок прямой — в мо менты эмоционального контакта, настоящей близости мы совпадаем. Про такое еще говорят: “Они живут душа в душу”. Видимо, потому, что утрачи ваем границы собственного “Я”. И это не может длиться долго, в против ном случае цена для обоих оказывается слишком высока. И все традиционные женские жалобы на то, что он предпочел семье рабо ту, или он предпочел ей другую женщину, он предпочел машину, он пред 298 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы почел карьеру — вся эта “классика” женских претензий и ревности, о чем она? Да про приоритеты, предпочтения: оказывается, ему для этого самого пресловутого счастья — “простого мужского счастья” — нужно другое. Может быть, вообще лежащее в совершенно других плоскостях, не в плос кости отношений. А может быть, то зеркало, которым являлась его подруга или жена, перестало его устраивать, потому что она уже знает слишком много, стала слишком точным зеркалом. В свое время, предлагая руку и сердце, вежливый жених говорил: “Вы со ставите счастие всей моей жизни”, — и при этом заведомо говорил не правду. Не по злому умыслу, а потому, что существуют какие то лекала, прописи. Не женские ли ожидания отлиты в эту гипсовую формочку? И что бы этой дурочке не сказать именно то, что ей позарез хочется услы шать? И стоит ли относиться к этому “протоколу о намерениях” так бук вально? Ведь когда мы спрашиваем кого то, как его дела, мы не ждем пол ного ответа! Впрочем, “руку и сердце” давно предлагают совсем другими словами. Недоразумение же живет и побеждает. “Составить счастие всей жизни” любимого мужчины, видимо, невозможно — не потому, что женщи на чем то нехороша, а просто потому, что у него есть другие дела и его “счастие” делается не с нею и не ею. Сварливые, ревнивые, вечно недо вольные спутницы жизни — те, которые умудряются действительно ослож нять и отравлять жизнь своих мужчин, — не пытаются ли они тем самым “сравнять счет”? Доказать свою значимость “от противного”, так сказать. Печальная картина жертв и разрушений общеизвестна. Но если немного подумать не о правых и виноватых, а о какой то изна чальной ошибке, то под пеплом домашних войн сплошь и рядом обнаружи вается невольное, бессознательное допущение: я важна (а то и вообще — существую) постольку, поскольку отражаюсь в его глазах. Или — в глазах многих мужчин. Мое существование, моя самооценка, смысл и ценность моей жизни определяется тем, насколько я любима, желанна, нужна. Полу брошенная жена со стажем, затылком чувствующая поворот ключа в замке в пять утра и “девушка без комплексов”, перебравшая три десятка партне ров в поисках кого то особенного — что между ними общего? Да вот это: разными способами они пытаются самоутвердиться в любовной игре. Одна держит горячим ужин, другая — кое что еще, но все равно держат: для них существовать — это существовать “на тему мужчины”. В удивительно тон ком и беспощадном романе Камиллы Лоранс “В этих руках”* в самом нача ле длинной цепи портретов, любовных историй, воспоминаний говорится следующее:

*Лоранс К. В этих руках. — М.: Монпресс, 2002.

Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей “Я наделю героиню определенной чертой своего характера (я унаследовала ее от матери): все эти годы я не интересовалась — не могла интересоваться — ничем, кроме мужчин. Это так. Да, это недостаток, если вам угодно. Недостаток внима ния, однобокость ума. Она всегда смотрела на мужчин, ни на что больше. Ни на пейзажи, ни на животных, ни на предметы. На детей — если она любит их отца. На женщин — если они гово рят о мужчинах. Любой другой разговор ей наскучивает, она чувствует, что просто теряет время. [...] Ей необходимо, чтобы страстный интерес, который она проявляет к мужчинам, возвра щался к ней”. И уже почти в конце романа, вновь кредо героини: “Ответить на желание, оправдать ожидание, быть объектом всех любовных стремлений: ребенком, женщиной, книгой — быть объектом любви”. Разумеется, переживание любви — сильное переживание. В момент его наибольшей остроты мы прекрасны, бессмертны, как и наш избранник, мы существуем в отдельно взятом и изолированном от прочей вселенной раю для двоих, но все мы знаем — хотя в этот момент, конечно же, не по мним, — что рая на земле нет. В том же романе Камиллы Лоранс есть пре лестная в своей двусмысленности сцена: героиня читает статью для науч ного журнала, которую написал ее психоаналитик;

она даже надеется — хочется сказать “воображает”, — что вдохновила его на этот текст. На ка кой же? “Любовь бессильна, даже если она взаимна, потому что не осозна ет, что она есть не что иное, как желание быть Одним, а это вынуждает нас признать невозможность установить между ними связь. Между кем? — Между двумя полами”*. Хорошо, что эти моменты бывают в жизни. Хорошо и то, что они только бы вают. Утрата иллюзии полного единства тел, душ, мыслей — это невероят но печально, но, наверное, необходимо. Не потеряв эти золотые мгновения, дни, месяцы, мы не становимся мудрее или взрослее. Худшее, что мы можем сделать, — потеряв, решить, что все дело только в том, что это не тот муж чина. Очень велика вероятность, что “не тем” окажется и следующий, и сле дующий, и еще один. Мы можем прийти к совершенно неверному выводу, что с самими мужчинами что то не так. Возможно, мы их выбираем таким образом, а возможно, снова попали в плен иллюзий: мол, если очень лю бишь, синее сияющее перышко можно сохранить как имущество. Есть такая точка зрения — она, наверное, спорна, на каждую точку зрения есть десяток других, — что радости, счастливые моменты любви даны нам *Там же.

300 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы как бы авансом. Если отношения сохранятся, то эти блесточки, этот свет позволят пережить все то трудное, иногда мучительное, что обязательно приносят любые близкие отношения с другим человеком. И именно пото му, что зрелая любовь — тяжкий труд, нам подарено так щедро, так легко это сияние вначале. Мы его еще ничем не заслужили, это “предоплата”. Своего рода гуманитарная помощь — чтобы немного смягчить для нас тру ды и усилия последующего развития отношений. Иногда из за испытанной боли, трудностей, отчаяния перед взаимонепони манием женщины внутренне принимают решение больше в серьезные от ношения с мужчинами не вступать: меня использовали, вот и я теперь буду их использовать. К счастью, чаще это решение неокончательное, “срок действия” — время зализывания ран, и в таком случае оно вполне функционально. Одна остроумная англичанка предупреждала читательниц своей колонки примерно так: “Не надейтесь на твердость такого рода ре шений. Стоит поклясться ни к кому больше не привязываться, довольство ваться хорошим сексом и ничего не ждать от отношений, как ловишь себя на том, что в пять утра, лежа рядом с мужчиной, чье имя ты не в состоянии вспомнить, придумываешь имена для пятерых детей от этого незнакомца”. В конце концов, потребность придавать отношениям значение довольна сильна. Трудно предположить, если подумать хотя бы две минуты — а нам больше и не понадобится, — что это может быть источником счастья, вырабатыва ющим его регулярно и постоянно, как об этом твердит сентиментальная легенда. Но может быть, счастье не в любви, а в семье как таковой, детях? Дети, в отличие от мужчин, имеют одно удивительное свойство (если, конечно, мы не говорим о мужчинах инвалидах или очень уж инфантильных): они в нас остро нуждаются, и нуждаются постоянно. С детьми мы востребованы, мы самые главные. Конечно, семитысячный крик “мама” может уже не множко раздражать, будем честны. Но вот собственная единственность для этого существа, твоя абсолютная, бесспорная нужность — это важно. И не она ли заставляет многих без остатка растворяться в детях, лучшие свои душевные силы в них вкладывать? Почему мы верим в то, что так и будет продолжаться? Хорошая мать, не идеальная, не святая, — а та, которая ря дом с ребенком, когда она ребенку нужна, и не рядом, когда он может без нее обойтись, которая в каком то смысле не впала в зависимость от любви и привязанности своих детей, которая ими не кормится, не использует их как источник душевного питания, не тянет это счастье, как одеяло, на себя. Ощущение, что ты нужна своим детям все меньше и меньше, и не так, и реже, может быть очень болезненным. И это тоже утрата и печаль. Но не Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей пережив эту утрату и печаль, их не вырастишь. Работа не будет сделана, не отпустишь их в мир с благословением своей любви, но без мягкой уду шающей руки на горле. Поскольку дети — дело долгое, от момента, когда мама начинает как то относиться к нему, еще не рожденному, до момента, когда она, продолжая любить, ребенка отпускает, проходят годы. Много лет, если ребенок один, и еще больше лет, если их несколько. Годы и годы постоянной, ежедневной, почти ежечасной работы позволяют нам чувство вать и думать, что это что то вечное, постоянное, — “жить для детей” счи тается пожизненной установкой. И является одним из самых горьких обма нов в жизни взрослой женщины. Дети вырастают и все равно уходят. Женщина может решить, что остается теперь только ждать внуков, и это означает, что она намеревается ото брать ребенка либо у сына, либо у дочери. А если у сына, то значит — у матери этого ребенка. Велик соблазн сыграть в эту беспроигрышную ло терею счастья еще раз, ощутить осчастливливающее золотое свечение детской привязанности. Решения могут быть и другие. Например, многие женщины, слишком много ожиданий возложившие на “счастье материн ства”, резко отдаляются от своих выросших детей, сохраняя обиду: “Ах, я вам больше не нужна, ну так вот же вам”. Некоторые, в бессознательном стремлении сохранить эту связь, начинают болеть, потому что “мама бо леет”, — это серьезно, это важно. Далеко не многие способны с благодар ностью завершить эту главу своего опыта и, оставаясь матерью своим де тям, по прежнему оказываясь рядом, когда это нужно, двигаться дальше. Куда, собственно? Не столь традиционно — не веками, а всего лишь десятилетиями сложе но — представление о том, что при известных условиях источником сча стья может быть дело, работа. Разумеется, если она “по призванию”, “лю бимая”. Много лет назад выпивали мы университетской компанией у одной моей однокашницы. Ее матушка произнесла тост, всех подтекстов которого мы, сопливые, тогда понять не могли: “Дети, ваша жизнь сложится так уродли во, что самым важным в ней будет работа. За то, чтобы это по крайней мере была хорошая работа”. С тех пор переменилось многое — например, стало возможным представить себе такую женскую судьбу, в которой рабо та не только не самое важное, но и вообще не играет роли. И девочки, что сидели за тем столом, решили для себя этот вопрос по разному — разуме ется, годы спустя, когда стало возможно выбирать свой ответ: дочь хозяй ки, например, стала успешной и известной бизнес леди, то есть “выполни ла и перевыполнила” предсказание мамы. Нашлись и другие ответы, гораз до более неожиданные, чем можно было представить тогда. Но и тогда, и даже теперь большинство женщин все таки не мыслят себя вне профессии, 302 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы без “хорошей работы”. Она требует немалых жертв, но и дает немало: ощу щение места в большом мире, признание, особое удовольствие уметь и де лать, азарт, чувство общности с коллегами, право конкурировать с ними же, собственные деньги, пищу для ума, возможность самоутверждения, ува жительную причину для дурного настроения и невнимания к близким, встречи с разными людьми (в том числе и совершенно чудовищными), по ездки в Урюпинск или Париж — это уж как повезет... По настоящему увлеченные люди, будь то мужчины или женщины, часто испытывают, особенно в середине жизни и позднее, самые острые пережи вания именно в связи с этой сферой. И — да, подумав минутку, нельзя не согласиться с Лидией Гинзбург: “Жить без профессии нельзя. Работа долж на быть поднята если не до пафоса, то хотя бы до профессии, иначе она раздавит бездушностью. Можно халтурить попутно, но жить халтурой не стерпимо”. Казалось бы, все к лучшему в этом лучшем из миров: еще одна область ре ализации, еще один источник счастья. Но и тут существует свой парадокс, своя ловушка. Если работа делается просто так, если в нее не вкладывается душа, если с ней не возникают отношения страстные и напряженные, если это не дело жизни, то и о счастье говорить не приходится. А если работа становится буквально жизнью? Мы все встречали увлеченных, талантли вых, замечательных женщин, которые действительно жили работой. Но тут неумолимо вступает в действие такая тяжелая правда, которую мы не все гда хотим помнить: никакие отношения не длятся вечно. Так же, как и с любыми другими отношениями, — гарантий нет. Есть конкуренция, есть необходимость перестать делать то, что ты умеешь делать хорошо, и начи нать делать то, что ты пока умеешь делать не очень хорошо, то есть риско вать, бояться, дергаться, переживать, не спать ночами. Очень больно ощу щать, что твой опыт и умение сейчас почему то оказались невостребо ванными. И часто отношения с любимой работой, которой отдана жизнь, заканчива ются так же, как и отношения в семье, — горечью, ощущением того, что было столько вложено, и вот я никому не нужна. И точно так же, как в личных отношениях: прекрасно, когда есть этот огонек, эта божья искра, это замечательное ощущение “могу и делаю”. И очень опасно, когда ожи дается некая “благодарность”, фиксированный результат, которому ничто не может повредить и который никто не может отобрать. Почти всегда это ошибка, тяжелые и болезненные чувства за ближайшим поворотом. Даже умнейшие и талантливейшие не избегли такого печального удела. Может быть, в изначальной женской установке на приоритет отношений кроется особое коварство этой ловушки: не слишком ли мы прикипаем к делу и “команде” (ну, коллективу, какая разница)? Не слишком ли выкладываем Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей ся — все по той же извечной привычке “отдавать любимым все”? Не наде емся ли тайно на похвалу, на высокую и уважительную оценку тех, кто всего лишь использует наш труд? Работать, знать свое дело, получать за это достойные деньги, чувствовать свою успешность, свою компетентность — одна из наибольших радостей жизни. Но точно так же, как и в других значимых отношениях, синее пе рышко и здесь не дается в руки. Более того, именно фантазия о гарантиро ванном обладании им, похоже, и делает нас несчастливыми. Вот и получается печальная история про “обманутых вкладчиков”: кому то или чему то приписывается функция постоянного сохранения и умноже ния вложений. Но если нечто можно “дать” или “не дать”, если кто то мо жет “сделать счастливой”, а кто то — “заслуживать счастья”, то выходит сущая ерунда. Кто, собственно, это решает? Муж, начальник? Экзаменаци онная комиссия? Полный бред... И, пожалуй, самое главное — как быть с непонятным, но засвидетельство ванным многими фактом: острое ощущение счастья может посетить любую из нас в тяжелую и объективно неблагополучную минуту жизни. Когда все из рук вон плохо. Когда тревожно, одиноко, трудно. А может быть, не так уж и плохо, но причин для ликования вроде бы никаких. Или оно не так уж нуждается во внешних причинах? Может быть, способность испытывать счастье сродни способности испытывать искреннюю благодарность?

В зимний вечер, в снег и слякоть Страж мой верный, ангел мой Посылает мне троллейбус, Самый теплый и сухой. Ночью темной и огромной С полки сбрасывает мне Книжку давнюю, родную, О неведомой стране. В липкий, душный полдень летний Он, погоду не кляня, На скамейке у фонтана Держит место для меня. И в толпе, хоть раз в декаду, Страж мой милый, ангел мой Для меня организует Восхищенный взгляд мужской.

304 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Так чего же мне бояться? И на что же мне роптать? Что не можно с ним обняться? Шкурку сжечь? Врасплох застать? Марина Бородицкая А СЧАСТЬЕ БЫЛО ТАК ВОЗМОЖНО...

Когда одна дверь счастья закрывается, открывается другая, но мы часто не замечаем ее, уставившись взглядом в запертую дверь. Хелен Келлер, глухонемая американская писательница На этом мы исчерпали “музыкальные темы”, которые связываются со сча стьем традиционно или даже не совсем традиционно. Остальные совсем ря дом, мы все их знаем, но почему то “женское счастье” в своем бытовом, разговорном значении их не включает. Возможно, неспроста. На одной из женских групп молодая мама двоих симпатичных детей и жена весьма достойного мужа Ксения поставила вопрос так: — Все, что принято считать женским счастьем, у меня есть. Только здесь могу признаться, что отчаянно не хватает другого. Какого то состояния души, которое мне знакомо по прошлой жизни, но уже много лет меня не посещало. Без него я превращаюсь в бы товую технику, и это пугает. — Ксения, давай попробуем заглянуть в это состояние души. Где оно могло бы тебя посетить? — У моего рабочего стола. Я раньше, до детей, занималась дизай ном. Мой материал — кожа. Я прямо вижу эти разноцветные лос кутки, инструменты... Это было такое счастье! — Давай посидим за твоим рабочим столом (тут мы быстренько его обозначаем) и послушаем, что происходит внутри: мысли, чув ства... — Первое, что приходит, — это физическое ощущение. Я на своем месте, мне легко дышится, мои глаза широко открыты, руки пока просто перебирают материал, но в любую секунду готовы зара ботать. Как будто сами, по наитию. Внутри все готово к движе Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей нию, маленький импульс — и вперед. Я живая. Вся, целиком. Это место... Здесь не просто хорошо, это больше. “Особое состояние души”, которое прозвучало в монологе Ксении, показа лось настолько важным, что мы задумались о том, где для разных участниц группы это место, где “не просто хорошо”, где чувствуешь себя настолько живой и настоящей. Мы понимали, что речь может идти и не о конкретном месте — наша условная выгородка уже приобрела символический смысл особого, не бытового пространства. И разные женщины — молодые и не очень — садились на этот стул и вспоминали вслух те занятия, которые для них связаны с этим особым переживанием. Там было то, что посторон ний назвал бы “увлечениями”, — и то, что посторонний вообще бы не по трудился назвать, но мы то посторонними не были, мы были допущены к “особому состоянию души”, и душа оказывала нам честь, облекая свои пе реживания в слова. И конечно, было понятно, что словами все не выра зить. “Входов” в особое пространство оказалось множество, “партнерами” в этом состоянии были самые разные дела, предметы и существа. Компьютер. Мольберт. Белый лист бумаги. Лошадь. Кухонный стол с наби рающим силу тестом. Двое внуков, четырех и шести лет, ступающих по лыжне перед своей бабушкой. Горная тропа. Флейта. Охапка цветов, кото рые могут стать букетом, композицией. Письма, которые пишутся далекому другу. Черная влажная земля, ожидающая посева. Танец импровизация бо сиком в пустой квартире. Сказка для маленькой дочери, рождающаяся тут же, из головы. Очень просто. Ничего выдающегося — среди них не было ни балерин, ни поэтесс, ни впадающих в транс духовидиц. Они говорили об этих простых делах, как будто выдавали секрет. Секрет известен, но секретом быть от того не перестает. Вход в иное царство, в Страну чудес, так уж повелось, лежит совсем близко: коровье ухо и кроличья нора. Вход в особое состоя ние души не охраняется, за него не конкурируют, его не пристало связы вать со счастьем, — а между тем оно именно здесь ближе, чем где либо. “Двери” оказались совершенно разными, само же состояние — узнаваемо всеми и не нуждается в том, чтобы его “пробовали на зуб”. Настоящее, на стоящее — как удар сердца. И без него в самом деле ни любовь, ни семья, ни работа не обладают тем смыслом, той радостью, которые делают их действительно важными частя ми нашей жизни. Некоторые называют его “творчеством”, хотя слово это опасное — почти как “любовь” или “счастье”. Импульс, огонек, движение, которое заставляет создавать — или не заставляет, потому что если эта пружинка есть, она найдет, к чему приложиться.

306 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Воспитание детей для многих женщин становится настоящим приключени ем, воистину делом творческим, со всеми страстями, разочарованиями, до гадками, озарениями, которые свойственны любому творчеству. И тогда происходит нечто важное: сама мама меняется, перерастает простую — и такую понятную — потребность “быть нужной”;

в ней зреют зерна мудро сти и интуиции, которые дадут ей силы и для следующего жизненного цик ла. Работа может быть точно таким же полем для творчества: умение при думать, реализовать, вовремя увлечься и вовремя остыть, опыт завершения и “отпускания” готового результата остаются внутри, что бы ни стряслось с самой работой как “местом”, организацией. Даже простые — совсем простые — дела жизни приобретают совершенно другую окраску, другой смысл... Женщины, которые любят и умеют гото вить и получают от этого настоящее удовольствие, радуются возможности испечь вот такой то невероятный пирог или засолить по редкому рецепту грибы, может, и не называют это “творчеством”, но все симптомы то нали цо! Блеск в глазах, несколько учащенное дыхание, полная сосредоточен ность, почти транс;

радостное возбуждение, выдох творца в конце. Пред мет, возможно, не возвышенный;

кроличья норка, коровье ухо... Все это будет съедено через два часа, о чем тут вообще говорить? О процессе. О со стоянии, которое превращает тягомотину жизнеобеспечения в осмыслен ное дело, придает красоту и завершенность вот этому моменту ее един ственной жизни: “Свет смысла нам разогревает щи и воду кипятит в тазу для стирки, иначе, словно камень из пращи, душа летит из огнестрельной дырки”. Один мудрый человек — сам, к слову, прекрасный кулинар — го ворил когда то: “Жизнь состоит из тысяч неинтересных дел. Просто их де лать — тяжело, скучно. Значит, нужно добавить какого то интереса для себя, эксперимента, интриги. Сделать не сто процентов, а сто пять — что бы пять были волшебными, неожиданными, цепляли за живое. И эти пять вывезут те сто”. Украшая свой дом и придумывая новую игру с детьми, со четая слова или цвета, находя остроумнейшее решение проблемы на рабо те или создавая что то в своем саду, мы прикасаемся к очень сильному ис точнику, который одновременно находится внутри и вне нас, — кто то же зажег этот огонечек? Нашими руками, глазами, языком, танцующим или рожающим телом с ми ром говорит сила, которая и меньше, и больше нас самих. При всей разно сти предметов и языков ясно одно: это нежитейское, небытовое простран ство (даже если речь идет о пироге);

это место, где нас посещают подсказ ки и догадки, как лучше сделать, которые неизвестно откуда взялись. Это место и время полной сосредоточенности, когда можно забыть о том, сколько тебе лет, как ты выглядишь, хорошо ли ты сегодня с утра себя чув ствуешь, место, где ярко и сильно циркулирует какая то особая энергия.

Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей В такой момент нам, конечно, важно, чтобы получилось, чтобы был резуль тат. Но важно не только это. И то, как естественно — словно сам собой — ложится по руке инструмент, будь то кисть или секатор;

и то, как ничего вокруг не существует — не хочется в этот момент ни на свидание, ни в ма газин, никуда, а хочется быть именно здесь, даже нужно быть именно здесь, естественно быть именно здесь, — дает удивительное переживание целостности. Это я — и это не только я. Может быть, что то большее, чем я. Может быть, даже испытываемые чувства — только камни в этой короне, только цветные нити в этом гобелене. “Люди слова” подробно описали процесс своего творчества — им и карты в руки, им сам Бог велел словами это хорошо описывать. Многие говорили, что у них бывает ощущение, будто их рукой что то двигает, что они ощу щают себя то ли музыкальным инструментом, то ли парусом. Некоторые из них были людьми достаточно скромными и не приписывали своей лично сти каких то уникальных свойств, не считали себя избранными, не говори ли вслух о божественном начале, которое присутствует в этот момент. А тем не менее особое состояние предполагает, что присутствует кто то и кто то вдохнул — назовем ли мы это музами, Богом или как то иначе. Нам всем, и нас безусловное большинство, знаком этот момент Посещения, и мы знаем, что его тоже нельзя поймать за хвост, посадить в клетку, зафиксиро вать и присвоить. Можно только создать условия в своей жизни для того, чтобы это случалось чаще. Но и в таком случае нам никто ничего не обе щал и не гарантировал. Важное отличие вот такого творческого женского начала от всех традиционных источников “простого женского счастья” в том, что это начало само находит себе приложение. Если это существует как способность, как возможность, то оно обретет форму, притянутся и об стоятельства, и люди, и материал — все будет. Где то рядом всегда есть великие и неподвластные никаким житейским передрягам источники счастья: природа и искусство. Само по себе созер цание прекрасной картины или слушание замечательной музыки не заме няет ни человеческих отношений, ни житейского успеха. И тем не менее, если порыться в памяти, вспомнить по настоящему счастливые моменты своей жизни — те, в которые можно было сказать себе “да, сейчас я счастлива”, то рядом со взглядом в глаза возлюбленного, рядом с улыбкой ребенка, рядом с высшим баллом за сложнейший экзамен обязательно вспомнится переживание музыки, поэзии, живописи и уж точно — пере живание природы. Этой “природой” может быть что нибудь совсем дикое, когда рано утром входишь в озеро, над которым тянется утренний туман, и плывешь медлен но, чувствуя, как туман оседает на волосах, и вот на берег выходит из леса косуля... И ты видишь одновременно воду и небо, ощущаешь тело и струе 308 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ние воды, видишь, как блестит карий глаз, как бьется жилка на стройной шее и как качается задетая зверем ветка за секунду до шумного прыжка обратно в чащу. В этот момент мир един, точно так же, как в момент твор чества, и неважно, сколько тебе лет, замужем ты или нет, какие у тебя есть или будут болезни, удачи, потери. Это момент внутреннего единства, цель ности — его, как и любое другое счастье, нельзя сохранить, но вопроса о том, счастье ли это, не возникает. А может быть, это какая то совершенно другая природа? Искусственная, парковая: пенятся какие нибудь вьющиеся розы совсем в другой стране с более мягким климатом и более мирными нравами, отбрасывают кружев ную тень вековые деревья, играют на стриженом бархатном газоне безмя тежные собаки... И все это почему то ощущается как укол в сердце — по чти как тот укол, который мы испытываем, когда в сердце попадает стрела амура. И ощущение любви, и того, что мир прекрасен, раз могут быть та кие розы, бывает настолько пронзительным, что опять таки вопроса, сча стье ли это, не возникает — полное переживание вопросов не задает. Вот оно, сейчас, с этим ударом сердца. И очень близко, рядом с радостью и полным переживанием прекрасного, рукотворного и нерукотворного, существует общение. Когда обо всем этом — полный восторг! — еще можно и поговорить. Одно из отличий вот такого общения от бытового — к сожалению, чаще всего от семейного — состоит в том, что оно не имеет практической цели. Дома и на работе мы чаще всего обсуждаем что то, решаем проблемы, а не общаемся. В широ ком смысле наше общение деловое, когда озабоченно — хорошо если еще и с удовольствием, с юмором — мы говорим вечером о том, что нужно сде лать завтра, или о том, как мы будем проводить отпуск. Это общение для какой то цели, для принятия решений. У него есть результат, есть и крите рии эффективности: за минимальное время — максимум информации и ре шений. Все по делу. “Делом” может быть хоть простуда ребенка, хоть се годняшний ужин, хоть прием на работу нового пресс секретаря. Общение дружеское этой цели лишено. Мы разговариваем, говорим и слу шаем, пытаясь выразить себя и услышать, как другой человек, например старинная подруга или приятель, тоже выражает себя. Мы ценим то, как этот человек это делает, а наш собеседник ценит то, как это делаем мы. Нам интересно. Могут присутствовать вторые и третьи “планы”, подтек сты. Могут существовать и общие дела: где то там, вне рамок конкретного разговора. Нас может связывать сердечная привязанность, то ли прошлая, то ли будущая, то ли настоящая, но при этом нам еще и просто интересно. Нам нравится следить за ходом ассоциаций, за тем, как мысль делает свои повороты. Мы верим и не сомневаемся, что и то, как мы думаем и чувству ем, тоже интересно.

Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей В дружеских отношениях важно бывает и другое: речь может идти о по мощи, о поддержке, о том, чтобы выслушать в горе или посоветовать. Тог да эти отношения проверяются на истинность, прочность. Возможность же “просто поговорить” не связана с такими — почти кровными — узами дружбы. Она воздушней, в ней больше необязательного. Даже с челове ком достаточно случайным находится общая нота, общий тон, и надолго сохраняется ощущение настоящего разговора, интереса. В тот момент, когда мы подхватываем мелодию и мысль или нашу мелодию и мысль подхватывает другой голос, мы вместе творим этот разговор. Результат этого творчества не предназначен для показа или тем более продажи, но процесс — прекрасен. Такое общение совершенно не обязательно — и важно. Женской душе оно очень нужно, без него она чахнет. Жанр “разговора обо всем на свете” уходит корнями в юность, когда так сильна потребность в слушателе. Кому можно “сказать все” в пятнадцать? Лучшей подруге, и только ей. Разгово ры — часами. То хихикают, то обе мрачнеют, то умолкают, уходят в себя — и понемногу учатся выражать и описывать словами чувства и отношения. Задают вечные вопросы: что есть судьба? Трусость ли самоубийство? Луч ше любить или быть любимой? И тут же — о том, что носят, кого с кем вместе “видели”, как правильно накрасить ресницы, с кем из мальчиков что было и чего не было. Вот когда возникают знаменитые женские разговоры обо всем на свете, которые раздражают мужчин и в пятнадцать, и в пятьде сят и названы ими “разговорами ни о чем”. У такого общения свой синтак сис, свои подтексты. Это — не обмен информацией, скорее уж мелодия. Контакт важнее содержания, процесс важнее выводов. В разговоре с хоро шей подругой или приятелем нет “неважного” и “неинтересного”, и никто не назовет ваше вчерашнее плохое настроение “ерундой”. Это очень сча стливые моменты, и они вполне определенно отливают синим блеском — как то перышко... Однажды мне довелось просматривать материалы исследований, главной задачей которых было выделение ведущих факторов в представлении о счастье мужчин и женщин. Все это было изложено вполне академическим языком, основано на многочисленных и достаточно корректно проведен ных опросах, когда люди разного возраста и пола описывали переживания счастья в своей жизни. Таблицы, статистика, ожидаемые результаты... Ну с, что там с “простым мужским счастьем”? Как и положено — социальный ус пех, признание. А что же сказали женщины? Когда конкретные ответы были обобщены и проанализированы, самыми “весомыми” оказались два источника. Первый — это возможность ощутить себя частью чего то большего, чем ты сама. Когда я прочитала эти строчки отчета, у меня в голове что то “щелкнуло” и картинки разных историй со 310 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы вместились. И молодая мать троих малышей, полностью растворяющаяся в игре с ними, во времени “сейчас”... и женщина, садящаяся за инструмент, чтобы сыграть ноктюрн... и прикусившая губу в поисках нужного слова, выражения или мысли... и выходящая на рассвете в свой сад — небо, ябло ни, трава под ногами — как бы вдыхающая этот миг, растворяющаяся в нем... и та, которая третий час кряду расписывает пасхальные яйца вече ром Чистого четверга, — они все счастливы. Они все находятся в цент ральной точке переживания своего единства с чем то, что больше. Забыва ют себя. Принадлежат. Поглощены — но, что важно, не навсегда. Дети в любую минуту потребуют иного внимания — острого и без всяких признаков “благорастворения”. Ноктюрну предшествовали нудные репети ции. Рукопись придется редактировать и править, сад — полоть, а до и пос ле любого праздника бывают будни. И это тоже хорошо. Да, а в качестве второго “фактора женского счастья” была упомянута воз можность “выражать свой опыт словами”. Беседовать, разговаривать. Не обсуждать вопрос, не проводить совещание со своим семейством, а именно выражать себя словами. Вот так все оказалось просто и неожиданно. И вполне независимо от того — тех, — кого традиционно считают “держате лями акций” этого самого счастья. Люди из мира устойчивых мифов — те же ребята с телевидения — воспри нимали эти сведения как нечто не то чтобы сенсационное, но безусловно эпатирующее: не может быть. Женщины должны быть счастливы не так! История про Люсю К., которая назло “любимому” переспала с пятью его друзьями — кажется, даже в один день — давно никого шокировать не мо жет. История про тещу, отбившую зятя у дочери, тоже. Девушкой, оскаль пировавшей подружку из зависти к кудрям последней, тоже никого не уди вишь. А эти сугубо академические байки почему то людей современных и “без комплексов” сильно смутили: как будто не Люся К., а они сами, что называется, не тем давали. Думаю, а не поговорить ли об этом на ближай шей женской группе? (О счастье, разумеется, а не о смущении нынешних “властителей дум”.) И одна темпераментная врач нарколог сказала: “Вы знаете, не удивляет: ну, конечно, это так, а как же иначе?” И десять других очень разных жен щин, находящихся в совершенно разных профессиональных, семейных и личных ситуациях, пожали плечами, покачали головами и сказали: “Ну да, конечно. Мы то это знаем. Не вопрос”. А говорили мы потом совсем не о том, “так” это или “не так”, а об очень важной для всех присутствовавших проблеме: до какой степени, на какое время становиться “частью чего то большего”, растворяться в этом “боль шем” для нас хорошо, а когда это становится рискованным и может пове Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей сти к утрате границ собственной личности. А поскольку та группа была длительной, а занятие — последним, заодно подводили итоги и своей по чти годичной работы. Одно высказывание кажется мне прямо связанным с темой: “Для меня этот год был, возможно, первым в моей жизни опытом таких отношений, когда можно сопереживать, симпатизировать, даже лю бить — но не вторгаться, не претендовать. Не жрать другого человека и не питать своей кровью. Я впервые за свои почти сорок лет поняла разницу между “быть рядом” и “слипнуться в ком”. И, кстати о птичках, я счастлива вот от этого ощущения разницы: я теперь знаю, что можно быть вместе, и это не грозит потерей себя;

и можно быть отдельно, и это не означает, что тебя никто не любит. А вообще — хорошо быть женщиной. Столько воз можностей быть счастливой...” Ну да, конечно: возможностей время от времени испытывать совершенно разное, но тем не менее явное счастье гораздо больше, чем принято счи тать. Эти возможности вокруг все время, их очень много, они одновремен но внутри нас и в мире. Конечно, они будут разными в зависимости от того, двадцать тебе лет, сорок или шестьдесят, но это возможности. И в ка кой то период, на каком то цикле жизни для нас самым главным будет лю бить мужчину или рожать ребенка. Но — в том же возрасте! — для другой женщины это может быть авторский проект или то, что она чувствует как свою миссию, “дело жизни”. И тоже не навсегда. Статистика не помогает решить проблемы нашей единственной жизни — “как у других” счастье не бывает, оно бывает “как у себя”. Завершается какой то цикл, решаются его задачи — то, что вчера было важно и составляло смысл жизни, почему то перестает быть таким важным: душа ищет других целей. Обычно в этот пе риод мы переживаем кризис, и если находим другие цели, то новое, во что стоит вкладывать себя, то входим в новый цикл — и он тоже, к счастью, не последний. Мне хочется поделиться воспоминанием об одном разговоре с очень очень пожилой женщиной. Ей, наверное, было лет восемьдесят. Ее счастье, ко нечно, очень отличалось от моего, поэтому у нас вышел философский спор. Я помню его со всей отчетливостью, так, как будто это было вчера, хотя прошло уже довольно много лет. Мы разговаривали о растениях, и та старушка с ясными ясными голубыми глазами и обветренной кожей — та кая бывает у людей, которые много возятся в саду, — говорила очень вы сокие слова о радостях этой работы, о счастье видеть ранней весной, как сад просыпается, и укладывать его спать поздней осенью. Я слушала ее с удовольствием и интересом, хотя в тот момент меня гораздо больше зани мало здоровье моего трехлетнего ребенка, обстоятельства карьеры и про чие трудные вопросы другого возраста. Она почувствовала, что мое внима ние не полностью с ней, улыбнулась и сказала:

312 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы — Вот доживете до моих лет и поймете, что ничего лучше этого нет на свете, совсем ничего. — Но позвольте, — сказала я, — а как же дети? — Дети, — сказала она, — но ведь мы их называем “цветами” жизни имен но тогда, когда они хорошие, любящие, нежные, а ведь они такими бывают не всегда... — Хорошо, — сказала я, несколько опешив, — а любовь, творчество, ра бота? — А вам в саду мало любви, работы и творчества? Где же больше? — Постойте, постойте, ну а Бог? — Так ведь люди рай садом себе и представляют, — ответила она. Мне было нечего добавить, нечего возразить, все мои аргументы были пол ностью исчерпаны. Рассказываю эту историю не для того, чтобы согласить ся с чудесной бабушкой философом, и не для того, чтобы ей возразить. Мы не знаем, что для каждой нас будет счастьем через десять, двадцать, трид цать лет, но оно возможно и тогда. Другое — такое, до какого дорастем и какое сможем принять и узнать в лицо. Для того чтобы напомнить и вам и себе эту очевидную истину, я позволила себе потревожить память той чу десной старой женщины. И поэтому должность “специалиста по женскому счастью” останется вакантной, кому она нужна? Пусть уж каждая в меру своего разумения разбирается с этим... ну, которо го, говорят, на свете нет, но есть покой и воля...

ПОСТСКРИПТУМ: ОПТИМИСТИЧЕСКАЯ СТРАШИЛКА И что, в самом деле все так серьезно? Сплошные кризисы, переживания и работа над собой? Черепа со светящимися глазницами, лягушачьи шкурки, постоянные испытания? И даже “простое женское счастье”, оказывается, не за поворотом — “я могла бы побежать за поворот”, — а тоже требует своевременного похода в темный лес, да еще не один раз за жизнь? Фу, как скучно! У них там, наверное, в этих женских группах, собрались сплошные закомплексованные зануды — им и идти за огнем к Бабе яге, а нормаль ным женщинам должно быть и от булавок светло! Так или примерно так. Слышала, и не раз. Позвольте, дамы и господа, категорически не согласить ся — и не советую без нужды поминать жительницу темного леса. Все таки богиня, хотя и “из бывших”... Я то, конечно, пристрастна. Да и сказала уже почти все: меньше, чем заду мывалось, и явно больше, чем принято. Заглянем ка мы напоследок не на женскую группу и не в окно избушки на курьих ножках — заглянем в очень серьезный и объективный аналитический доклад: “Надо сказать, что с точки зрения психологического состояния российских женщин около трети из них находятся, что называ ется, “на пределе” и только у четверти из них психологическое состояние достаточно комфортное. И хотя женщины, понимая свою ответственность перед семьей и детьми, стараются “держаться” и сохранять оптимизм, многие из них делают это буквально из последних сил (см. рис. 8)”*. На “рис. 8” смотреть не будем, ничего хорошего там не показывают. В по ясняющий его текст, однако, заглянем:

*Женщина новой России: какая она? Как живет? К чему стремится? Аналитический доклад. Институт комплексных социальных исследований РАН. Российский независимый институт социальных и национальных проблем. М., 2002. С. 27. Курсив не мой — аналитиков.

314 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы “Почти половина российских женщин испытывает практически постоянное ощущение несправедливости происходящего вокруг, около трети считают, что, хотя так дальше жить нельзя, но сами они не в состоянии повлиять на происходящее вокруг и при этом никого не волнует, что с ними происходит”*. А по большому счету, что случится в мире Настоящего Дела от того, что время от времени одна другая — ну хорошо, и третья тоже — женщина будет находиться “на пределе”? Не сменится же от этого владелец телека нала, не уйдут в буддийские монахи депутаты, не проиграет наша сборная по футболу — то есть проиграет, но не поэтому. Даже водка не подорожа ет. И уж совсем никак это не отразится на новой коллекции галстуков от Армани. Понимаете, девочки, свою ответственность перед семьей и деть ми? Вот и ладненько. И чтоб тихо. Перед очередными выборами о вас вспомнят и чего нибудь наобещают, использовав тот же аналитический доклад. И не думайте, что данные получены в каком нибудь жутком месте с видом на кладбище, — это обобщенные результаты по всем возрастным и соци альным слоям. Для безработных и пожилых цифры еще хуже, для молодых и успешных — получше, а в целом вот так. “Цифирь” нехороша, что и го ворить. Но может быть, именно мрачный характер этих данных позволя ет — да нет, заставляет! — задуматься о собственных решениях. Потому что, похоже, их больше ждать неоткуда. Придется самим...

P.P.S.

Жизнь, между тем, продолжается. Если это твоя единственная жизнь, то она продолжается “здесь и теперь”. И все же есть кто то, кого “это волну ет”: ты сама. И такие же, как ты, — все, кто готов думать, решать и посту пать по своему. Не ждать справедливости, а просто делать для себя все, что можно. Дру жить, любить, интересоваться многим и разным. Менять окружение, если оно мешает развитию, искать и находить поддержку и понимание. Подвер гать сомнению стандартные сценарии женской жизни. Сохранять в себе способность удивляться, начинать все сначала и благодарить. Время от времени что то делать исключительно для души и искать тех — мужчин и женщин, — с кем можно этот опыт разделить. Найти возможность говорить “своим голосом и о том, что важно для тебя”. В группе или где то еще — это уже детали.

*Там же.

Постскриптум: оптимистическая страшилка За годы работы я не раз убеждалась в том, что наши “последние силы” не такие уж и последние — если ты “у себя одна”, они находятся. Прабабуш ки могли бы гордиться нашей энергией, юмором, способностью радоваться и меняться. Что мы оставим дочерям и внучкам, зависит не только от об стоятельств. От кого же еще они узнают, что быть женщиной — хорошо?

316 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы СОДЕРЖАНИЕ 5 6 9 12 22 28 37 42 51 62 72 79 93 102 110 119 124 128 133 141 146 154 162 171 182 192 200 Благодарности Чистосердечное признание автора КТО БОИТСЯ ВАСИЛИСЫ ПРЕМУДРОЙ? Своим голосом: женщины без мужчин Дан приказ: ему на запад, ей — в другую сторону... И все таки что мы там делаем? КОРОЛЕВСТВО КРИВЫХ ЗЕРКАЛ Поле чудес... в стране дураков ШЛЯПКА, САЛАТ И СКАНДАЛ Гроздья гнева ГОРЕ УМУ, ИЛИ НЕВИДИМ У БАБ УМ — И ДИВЕН Судьба отличницы Теневая состоятельность, или “женщины ночи” ТЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА Еще цветочки... Мечтать не вредно... “Фоторобот” мужчины моей мечты (МММ) ЕЩЕ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ История нелюбимой Хрюшки История Вариного веера История про Тонино тело Шабаш эгоисток ПРО ЭТО, ДА НЕ ПРО ТО “Дочки матери” наоборот БАБУШКИН СУНДУК История розовой шляпы Страшная баба Содержание 217 227 235 243 246 254 264 273 278 287 294 304 МАТУШКА, МАТУШКА, ЧТО ВО ПОЛЕ ПЫЛЬНО? Хаос, далее везде Мать и мачеха: в одном флаконе Каре ОСЕНЬ — ОНА НЕ СПРОСИТ... Какие наши годы! НАД ПРОПИСЬЮ ПО ЛЖИ День 8 марта РАЗЛУКА ТЫ, РАЗЛУКА... Утро вечера МЫ ДЛИННОЙ ВЕРЕНИЦЕЙ ПОЙДЕМ ЗА СИНЕЙ ПТИЦЕЙ А счастье было так возможно... ПОСТСКРИПТУМ: ОПТИМИСТИЧЕСКАЯ СТРАШИЛКА Екатерина Львовна Михайлова “Я У СЕБЯ ОДНА”, или ВЕРЕТЕНО ВАСИЛИСЫ Редактор И.В. Тепикина Компьютерная верстка С.М. Пчелинцев Главный редактор и издатель серии Л.М. Кроль Научный консультант серии Е.Л. Михайлова Изд.лиц. № 061747 Гигиенический сертификат № 77.99.6.953.П.169.1.99. от 19.01.1999 г. Подписано в печать 21.10.2002 г. Формат 6088/16. Гарнитура Оффисина. Усл. печ. л. 20. Уч. изд. л. 18,6.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»