WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Екатерина Михайлова “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Москва Независимая фирма «Класс» 2003 УДК 615.851 ББК 53.57 М 94 Михайлова Е.Л. М 94 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы. — 320 с. — ...»

-- [ Страница 5 ] --

а справля ясь, зачастую передавали ее нам, но уже как слово — не как физическое, телесное и бессловесное. Вот история Людмилы и ее семейного наследия по женской линии. Может быть, она нам поможет еще что то понять. — У меня в роду, — говорит Людмила, — есть просто страшная женщина. Это моя бабушка. Она, конечно, тоже много пережила, что то смутно по мню по рассказам папы, как в семнадцать лет бежала в ночной рубашке бо сая зимой по льду, куда то спасалась, а то бы ее изнасиловали и убили. Это было в двадцатые годы, в гражданскую войну. Вот она спряталась у каких то стариков, зажила как крестьянка, вышла замуж, родила моего отца, а по том ушла к другому мужчине. Говорили, что он был очень жестокий чело век: чтобы жениться на бабушке, он повесил свою жену в конюшне на вожжах. Все знали, что это не самоубийство. У них с бабушкой были дети, трое, и они этих детей убили. Что же мы за люди, прямо звери, ведь и во мне эта кровь есть! А у меня сын, и каждый раз, как я на него прикрикну или, того хуже, замахнусь — так, шлепнуть, не больше, — меня потом аж колотит. Это ж не воспитание, это кровь, ей же богу: меня никогда не лу пили, папа вообще против. Папа мой уцелел потому, что его тогда родной отец к себе на лето взял, далеко, в другой район. Никогда не пойму и не прощу эту страшную бабу! Но что то ж с этим ужасом делать надо, я б его из себя так и вытянула, хоть для сына... Вот видите, наш персонаж просто буквально назван. Ну что же, тяжело не сти ощущение вины, стыда, ужаса и той самой крови, которая “и во мне тоже есть”. Я твердо верю, что всегда все не так просто. Так и в этой исто рии при ближайшем рассмотрении оказалась не криминальная “бытовуха”, а гораздо более страшная, но другая тема, совсем другой поворот. Всегда, когда мы работаем с историей семейного женского наследства, с этим “сундуком с приданым”, я спрашиваю, в каком это было году и где. О 212 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы чем бы ни шла речь. Все, что случилось или не случилось с нашими мама ми, бабушками, прабабушками;

все, что мы получили от них в качестве благословения, предупреждения, наших собственных страхов, наших “надо”, наших “нельзя”, происходило не на ровном месте, не в пустоте, а в очень конкретных обстоятельствах. Часто для того, чтобы хотя бы пред ставить себе, как эти женщины чувствовали, почему они поступали так, а не иначе, эти обстоятельства (хотя бы на уровне того знания, которое есть у всех нас) важно вспоминать. Где вы живете, бабушка Степанида? Что видно из окна, куда ведет этот проселок? Что за полуторка проехала, под няв тучу пыли? Лето какого года не переживут ваши дети? Стали мы работать с этой леденящей душу историей. Вспомнили и детство папы, и маму, и мамино семейное наследство. И осторожно приближались к главной боли, драме Людмилиного рода. Вот одна подробность вдруг выскочила совершенно случайно, за ней другая... Людмила даже и не ду мала, что она это знает, для нее чувства ненависти к “этой женщине” и страха перед ней всю цепочку, россыпь деталей как то заслонило. Оно и понятно: переживая сильные чувства, мы при этом не очень способны со поставлять факты. Картина, открывшаяся нам, оказалась не менее ужасной, чем в начале, но все таки совсем другой. Из сопоставления времени, места, каких то других обстоятельств, припо минаний, рассказов родственников у нас получилось вот что. Украина, “го лодомор”. Папу его родной отец увез в другой район, скорее всего, от го лодной смерти: скажи мне, Украйна, не в этой ли ржи... Не в этой: ржи больше нет, Сорочинская ярмарка приказала долго жить. Папа, после того, как родители расстались, остался с матерью, но его родной отец больше не женился, то был его единственный ребенок, и он его спас. А дети помлад ше — те, которые от второго, “жестокого” мужа, такого заступника не име ли. Родители облегчили их страдания по своему разумению. Были в страшные времена массовых бедствий старушки травницы, умевшие ва рить из ядовитых трав такое снадобье, которое избавляло от мук: человек умирал во сне, легко и безболезненно. А покупали отраву на последние гроши чаще всего отчаявшиеся матери, сами ослабевшие и опухшие. В официальной медицине во всем мире до сих пор идет острая дискуссия о том, этична ли эвтаназия, облегчение страданий обреченных больных. А в такие трагические, катастрофические времена, когда мать с утра до ночи слышит крик голодных детей, этот вопрос решался по народному. Инте ресно, что за ту старушку и за совершенный ею грех матери, позвавшие бабушку, еще потом и Бога молили. Может быть, это не относится к Люд милиной бабушке, но что такие вещи случались, вспомнили по рассказам своих родных, живших в те же времена и в тех же местах, другие участни цы группы. И вот так обезумевшие от безысходности и голода матери из Бабушкин сундук бавляли деток от мучений, да еще и успевали похоронить, ведь кругом были случаи каннибализма, уже человечину ели, а так все же детки были преданы земле по людски. Кто же здесь главный злодей? Обезумевшая женщина со своим, пусть и же стоким, мужем? Или общая наша Мать, которой пожирать, отдавать на смерть и муки своих детей к тому времени уже не привыкать было? Она уже отведала человечины, но еще миллионы будут стерты в лагерную пыль и убиты в боях, потому что “такова историческая необходимость”. Впереди еще циничная поговорка “кому война, а кому мать родна”. Эта мо нументальная, жесткая фигура Матери, “клепана мать” — она железная, металлическая, пустотелая, как Железная Дева средневековых пыток. Не она ли своими железными руками отдавала — сознательно, как мы теперь уже знаем, — миллионы реальных живых матерей и их ни в чем не повин ных детей на такие невыносимые страдания, в которых уже нашего суда над ними быть не может? Пренебрежение к человеческой жизни вошло в плоть и кровь. Оно везде — в воде, в воздухе. Лес рубят — щепки летят. Разве удивительно, что жен щины старшего поколения делали по двадцать абортов, и без каких то осо бенных, осознанных угрызений совести, лишь бы все шито крыто и на ра боте кровью не истечь? Разве удивительно, что на дорогах безумная езда, а мужики пьют такую дрянь, что и без того нездоровые мозги окончательно тухнут? Бабушка Елена Романовна рассказывала мне про войну — она была вра чом, стало быть, военнообязанной — много и страшно;

кое что из этого мы все читали, смотрели и не смотрели: “Переключи на другую программу, тут опять про войну”. Но вот чего ни прочесть, ни увидеть нельзя, так это особую интонацию покорности и даже какого то удивления, если жизнь не отбирают: “Как в окружение то мы попали, документы зарыли, был приказ. Песок там, под Калинином, легко копать то было. Ну, вот уж совсем немцы рядом, сейчас плен. Я голову то пригнула, думаю, политрук пристрелит, как положено, был приказ. А он, зараза, че то не стрелит и не стрелит. Так и попали к немцам. А наутро они ушли, фрицы то, холеры, и че нас не по дожгли — не знаю. Тут опять фронт, а мы ж без документов и с оккупиро ванной территории — нас в штаб, допрашивать. Ну, конечно, расстреляли бы тут же, у забора — еще в лагерь нас волочь, кому это надо. А тут об стрел, меня и ранило, избу эту допросную всю разворотило, так вот я и по лучилась без вести пропавшая”. Неизвестно чей — не исключено, что от своих, — снаряд искалечил ногу, но спас жизнь. Надо было видеть, как она показывала, как “пригнула голову” — облегчить политруку исполнение его неприятной обязанности “одиночным выстрелом в затылок”. А он, за раза, не исполнил... вечная ему память.

214 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Другая бабушка рассказывала историю про домработницу Соню, которая после того, как ее оставил возлюбленный милиционер (это конец двадца тых годов, персонажи соответствующие), начала было пол мыть, а потом куда то позвонила, сходила, через несколько часов вернулась бледная, об реванная и продолжала мыть пол. “Сонечка, что с вами, куда вы бега ли?” — “Да аборт сделала, будь он неладен”, — ответила Соня, не подни мая глаз, и продолжала внаклонку мыть пол. Да... Рассказывалось это, меж ду прочим, почти одобрительно: вот какие выносливые и несентименталь ные наши простые женщины, все снести могут. О каком уважении к жизни может быть речь? “Выбор Зины был такой: две девочки, Валя и Тамара, а младенчи ка сына она, как говорили в городке, “выходила”. То есть выха живала, выхаживала и выходила на тот свет очень простым спо собом — ночью выносила на мороз. Соседки знали, девочки, Валя и Тома, подглядывали и тоже знали, что мать выхаживает малень кого Витьку”. Это из “Реквиемов” Петрушевской, и вот чем заканчивается для дочери Та мары та ужасная и, конечно же, совершенно реальная история: “Потом приходит старуха мать Зина, которую Тамара не приняла к себе и наговорила ей насчет убийцы, что все это помнят, а что там помнить, теперь нынешней старухе Тамаре ясно: это про изошло потому, что детей было трое, начинался голод, надо было становиться на работу, а куда грудного трехмесячного, с ним не поработаешь, а без работы всем погибать. Выбора не было, гово рит сама себе Тамара. Понимаете? — как бы говорит она своим детям. Вот она и выбрала девочек. И мне погибать с голоду, если я вам все отдам. Голод, голод, нет выбора и не было”*. Людмила в конце своей работы сказала “страшной женщине” вот что: “Простить я тебя пока не могу, а твоих деток я помню, вечный им покой. Не мне тебя судить, Бог тебе судья. Душа не вмещает, да как же вы это все выдерживали? Хорошо еще, что папу отдала деду в то лето, а то бы ни меня, ни моего сыночка на свете не было”. — Люда, она отвечает? Если да, поменяйся ролями. — Ты не слышала, как они кричат, кушать просят, и чтоб тебе такого никогда не слышать. Грех на мне, а ты живи. То не кровь у нас дурная, то доля наша проклятая. Спасибо, что помянула деток. Я тебя то не больно любила, да уж что теперь... — Прощай, бабушка. Не хотела я с тобой разговаривать, а зря.

*Петрушевская Л. Выбор Зины // Реквиемы. М.: Вагриус, 2001.

Бабушкин сундук Вот на такой — не очень уж благостной, но и не безнадежной — ноте за кончился разговор с бабкой Степанидой. Ни имен, ни возраста тех детей мы так и не узнали: в семье об этом не говорили, а спрашивать у отца Люда, конечно же, не могла. Он и так всю жизнь прожил с ужасом в душе и залечивал свои раны по своему — женился, к примеру, на женщине, в се мейном “сценарии” которой золотыми буквами записано: “Дети — это все, живем ради них”. И может, сам не понимал, почему в его семье такой культ “полноценного детского питания”... Раз уж к слову пришлось рассказать что то о бабушках, то вспомню и одну историю про свою прабабушку, женщину интересную, самостоятельную, решительную. Моя прабабушка Клавдия Владимировна в 1918 году, в том самом, который, как писал Булгаков, был велик и страшен, но год девятнад цатый был его страшней, схоронила сына. Пришел с фронта (воевал за красных, но это уже неважно было) весь во вшах, тифозный и умер у нее на руках через два дня. Мальчик был талантливый, в доме полным полно его рисунков, каких то поделок, стихов. Вместе с завшивленной шинель кой она сожгла все, включая фотографии, и запретила домашним даже имя его упоминать. Бабушка, которой было тогда тринадцать лет, запрет нару шила только после смерти матери, и только поэтому я знаю, что того маль чика звали Володя, а единственная его фотография, которую я видела, со хранилась лишь потому, что на ней и родная моя бабка Раиса изображена. По всей вероятности, суеверное убеждение, что рвать фотографии живых нельзя, все таки прабабушкину руку остановило, а может, просто она ей не попалась в тот момент. Ей же принадлежит афоризм “Духи должны быть французскими, шерсть — английской, а власть может быть и советской” и многие еще присловья на все случаи личной жизни. Как и положено в се мейном мифе, она была красавица — “теперь таких не бывает”. И как то не удивляет ее утверждение, что советских людей в рай возьмут всех, кро ме уж самых злодеев, — за прижизненные муки. Великодушная была жен щина и акценты расставляла верно: не искала виноватых рядом с собой, не грешила классовой ненавистью, на свой лад даже пожалела современников и соотечественников. А пожалеть то трудно, и даже нам, не пережившим и части того, что досталось им, это удается не сразу и не всегда... Уж если мы говорим об оплакивании, о том, что все, о ком мы хоть что то знаем (хоть имя, хоть возраст, хоть внешность), и даже те, о ком мы не знаем ничего, кроме того, что они были, должны быть оплаканы, — то, ко нечно, это относится и к нерожденным детям, которых почти в каждой российской семье множество. Генеалогические деревья наших современ ников чаще всего имеют одну и ту же форму — детей в семьях станови лось все меньше, предков у них — все больше. В женских группах бывали работы и об этом — о том, каким грузом ложится на наши плечи все то, 216 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы что наши родители могли бы ожидать от наших возможных братьев и сес тер, о том, как мы сами перекладываем эти ожидания на своих немного численных детей... Дочери замотанных работой мам (58 дней по уходу за ребенком), мы несем в себе травмы слишком раннего отрыва от матери. Внучки и правнучки спасавшихся зимой босиком по льду, отоваривавшихся по карточкам, хоро нивших своих мужчин и детей, мы храним где то глубоко переданное нам страшное наследство, формулу выживания: с ребенком на руках далеко не убежишь, держи себя в руках, мало ли что, кто знает, какой приказ уже из дали? Сами мы научились относиться к себе так же — болит или не болит, кого это волнует? Это — о теле;

с душой происходило то же самое или худшее. Страшная баба так и тянет в бесчувствие, в прижизненную смерть, но воз разить ей — той, которая внутри, можно, только если признать утрату — утратой, боль — болью, страх — страхом. Авторы психотерпевтических со ветов “полюбить себя” почему то никогда не предупреждают, что в начале пресловутого “поворота к себе” нас ожидает боль: когда отходит замороз ка, она неизбежна, а с непривычки сначала даже трудно определить, что болит. А ведь это важно — позволить себе сочувствие к никем не оплакан ному и не замеченному женскому страданию, своему и не только. Совсем не обязательно связанному с амурными делами, иногда тайному и почти всегда одинокому. Потому что если мы сами согласны считать его нормаль ным и не стоящим внимания, согласны хоть в чем то избрать путь Страш ной Бабы, то вряд ли кто то нам поможет там, где женщину называют му жественной, искренне считая это высшей похвалой.

МАТУШКА, МАТУШКА, ЧТО ВО ПОЛЕ ПЫЛЬНО?..

Священный ужас, с которым в одиннадцать лет кричишь, глотая слезы: “Мама, ты дура!”, потому что лучше нее никого нет, а ее не будет. Все прочее — литература. Вера Павлова “Софья Андреевна полагала, что любит дочь: доказательством тому служили многочисленные девчонкины недостатки. Много терпения требовалось для того, чтобы сносить ее постоянную вя лость, хмурость, ее привычку раскапывать пальцем дырки в ме бельной обивке, ее манеру оставлять медленно тонущие ложки во всех кастрюлях и банках, откуда ей пришла охота зачерпнуть. Для выражения любви не надо было целовать и гладить по го ловке, следовало просто не кричать — а Софья Андреевна никог да не кричала”*. Бедная девочка. Бедная мама. И как легко, хотя и очень не хочется, узнать в этой мрачной картине нищенской, скудной любви что то смутно знако мое: “Мама, ты меня любишь?” — “Да да, конечно, а вот тетради у тебя опять безобразные, пишешь, как курица лапой, Марина Евгеньевна мне уже не раз...” Большинство из нас не соответствует ожиданиям родителей. Мы недоста точно красивы, умны, успешны, кротки или решительны, энергичны или благодушны — почти все мы не совсем таковы, как ожидалось. Это, как и собственный пол, — если мама предпочла бы сына — изменить нельзя. Те, у кого уже есть свои дети, знают, какой это труд — отказаться от своих фантазий требований, фантазий сравнений, принять своего реального ре *Славникова О. Стрекоза, увеличенная до размеров собаки. М.: Вагриус, 2000.

218 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы бенка. Даже тем, кто искренне верит в постулаты “безусловной любви” как осознанной ценности, не всегда легко удается следовать этой вере. Порой не удается вовсе. “Заведешь своих — тогда узнаешь”, — слышали мы от мам и бабушек. А может, и не слышали. Может, все было совсем по другому. Но как бы ни сложилась наша собственная жизнь, как бы далеко мы ни ушли от порога родительского дома, огромная — до неба — фигура главной женщины на шего детства отбрасывает тень, дотягивающуюся до самых взрослых и на первый взгляд независимых наших поступков, суждений и чувств. Та, без которой нас не могло бы быть. Та, которая до поры до времени была нашим единственным ответом на все вопросы и в чьей правоте мы — тоже до поры до времени — не сомневались. Та, от повторения судьбы и черт кото рой мы, возможно, отчаянно рвались в свои молодые годы: “У меня все бу дет по другому, мама!”. Насколько получилось? И что заставляло так стре миться доказать, что “по другому” лучше? Отношения дочери и матери невероятно сложны: вина и прощение, привя занность и бунт, ни с чем не сравнимая сладость и ни с чем не сравнимая боль, неизбежное сходство и яростное его отрицание, первый и главный опыт нашего “вместе” — и первая попытка все таки быть отдельно... Кон куренция. Борьба. Страх. Пронзительная потребность во внимании, в одоб рении. Ужас перед силой этой потребности. Любовь, порой проявляющая себя в убийственных, удушающих формах. Первый опыт подчинения вла сти, “превосходящим силам противника” — и первый же опыт своей вла сти над другим человеком. Ревность. Невысказанные обиды. Высказанные обиды. И над всем этим — уникальность, единственность этих отношений. Другой — не будет. Но очень многое будет связано с тем, какова была та, единственная. Джудит Виорст в “Необходимых утратах” пишет: “Большинство исследователей соглашаются, что в возрасте 6—8 месяцев у детей уже формируется привязанность к матери. Вот когда мы все влюбляемся впервые в жизни! И вне зависимости от того, связана ли эта любовь с глубокой потребностью в чело веческой привязанности — я убеждена, что связана, — она обла дает огромной силой, интенсивностью. Что и делает нас впослед ствии такими уязвимыми в ситуации утраты — или даже только угрозы утраты — тех, кого мы любим”*. Нам трудно вспомнить — во всяком случае, без специального погружения в свои свободные ассоциации или особое состояние сознания — собствен *Judith Viorst. Necessary Losses. The Loves, Illusions, Dependencies and Impossible Expectations That All of Us Have to Give Up in Order to Grow. Fawcett Gold Medal, New York, 1990.

Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

ные чувства раннего детства. Они, между тем, всегда с нами. Что и делает первых взрослых нашей жизни — и особенно мать или человека, заменяю щего ее, — такими важными. Блаженство полного, беспредельного едине ния с другим человеческим существом длится недолго — так оно и должно быть. Растворившись в другом, не вырастешь. Да что там не вырастешь, хо дить не научишься! И шаг за шагом, сперва ползком, потом на нетвердых ножках, придерживаясь за чей то палец — скорее всего, за мамин или ба бушкин — мы начинаем отделяться, уходить. Сначала возвращаемся бегом, чуть что. Зовем, если чего то не понимаем, или испуганы, или не можем справиться. Потом расстояние, а вместе с ним и наша самостоятельность, увеличиваются. Нас ждут другие открытия и отношения, да и контакт с ма терью становится совсем другим: меньше ласки и больше замечаний, мень ше воркования, забав, песенок и больше инструкций, поручений, “дела”. А на ручки иногда так хочется — и даже совсем взрослым женщинам, уже предпринявшим свои попытки найти эти “ручки” в мужьях и любовниках, вернуть невозвратное...

Спой мне, мама, колыбельную — ту, что в детстве, как тогда. Не чужую — самодельную, не про серого кота. И не выдержу — заплачу я: стать бы маленькой опять... Ты баюкай, ты укачивай, а я буду горевать, что не так полжизни прожито, что невесело пою... Елена Казанцева Но произойдет еще многое — до того важного и горького момента жизни, когда наступает окончательная взрослая ясность: как бы ты ни была испу гана или беспомощна, как бы ни нуждалась в этих коленях или прикосно вении, какой бы отчаянной ни была твоя тоска по ней, — все кончилось. Мамочка не придет. Не придет, даже если когда то бросалась утешать и по могать по первому знаку. И тем более не придет, если никогда этого не де лала, не умея или не желая. Не потому даже, что ее нет на свете — воз можно, она жива и в добром здравии. Просто магия материнского всемогу щества кончилась. Надежда, что мать на этот раз не сделает замечание, а утешит, кончилась, а вместе с ней иссяк ядовитый источник разочарова ния. Вера, что ее терпение и поцелуй могут исцелить любую боль, кончи лась: все больше ситуаций, когда она сама нуждается в помощи. Любовь изменилась и больше не основана на зависимости и нужде, страхе неодоб рения или мечте о том, как она наконец “все поймет”. Как перестала быть 220 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы смертельной ее критика, так и похвала утратила свою неповторимую сла дость. Она — всего лишь человек, такая же женщина, как ты. Она может поддержать и помочь всего лишь как другой взрослый — и не больше. Мы теряем ее много раз — становясь отдельным человеческим существом в са мом начале, не находя ее рядом в десятках ситуаций, когда отчаянно в ней нуждаемся;

освобождаясь от ее власти и авторитета, узнавая ее как чело века, а не только свою мать;

отрицая сходство с ней словом и делом — до поры до времени;

пытаясь получить недоданное ею у других людей — мужчин и женщин. В отношениях с ней, первых отношениях человеческой жизни, заложено зерно будущих любовей и страхов, иллюзий и реального умения справляться с жизнью. Меня часто спрашивают: что, неужели на самом деле отношения с “мате ринской фигурой” так важны? Зачем так много всего возложено на несо вершенную, порой неумелую или очень молодую женщину, которая, может, и не готова к этой ноше и знать про нее не знает? Или, напротив, на ба бушку, заменяющую мать, немолодую и не очень здоровую, которая “си дит” с ребенком? А я отвечаю: поменяйтесь ролями с Матушкой природой и обдумайте этот вопрос, ответ получится тот же самый — на кого же эту ношу еще и возложить? Для кого связь с младенцем может стать настолько важной, что его писк выдернет даже из самого глубокого сна? Чьи руки не разожмутся, как бы ни ныла натруженная поясница? Одна женщина на группе рассказывала сон, приснившийся ей через месяц после рождения ребенка. Сон пугающий: как будто она заснула, пристроив детеныша под бочок, да и придавила его. Проснулась в ужасе: кто не знает таких пробуждений в холодном поту, рывком из кошмара на твердый берег реальности? Последним “кадром” сновидения было бездыханное тельце, которое она трясет, пытаясь оживить;

первый “кадр” реальности — полу сидя в кровати, она трясет и пытается оживить собственную ногу;

дитя мирно спит в своей кроватке. Я бы обратила здесь внимание не столько на страх причинить вред ребенку, — хотя под этой маской действительно ча сто разгуливают не пропущенные в сознание агрессивные импульсы, и рассказ Чехова “Спать хочется” описывает не только поведение несовер шеннолетней няньки убийцы. Но в этом сновидении мне кажется более важным то, что ребенок ощущается частью собственного тела: ноге, види мо, в прерывистом сне молодой мамы было неудобно;

“мне плохо” равня ется “ему плохо”, и наоборот. А если мне хорошо, ему хорошо, и наоборот, то что может быть отдельно, когда мы почти одно? Если это так для взрос лой женщины — а так бывает, и очень многие мамы маленьких детей зна ют и хорошо описывают это “благорастворение” первого года, это сияю щее слияние, — то какой же интенсивности переживание испытывает дитя! И если ранний опыт безопасности, тепла и доверия столь важен, — а Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

это так, что подтверждается десятками экспериментов и клинических на блюдений, — то от важности “материнской фигуры” никуда не денешься. В сущности, ею может работать и отец или дедушка, хотя бы на “полстав ки”. Правда, работа эта тяжелая, малооплачиваемая и пока у мужчин пре стижной не считается, так что опыт “работы мамой” бывает связан с ка кой то необычной и драматичной ситуацией или речь идет о молодом отце, следующем западным нормам. Как бы там ни было, последующий “женский почерк”, и в частности важнейшее для женщины умение терять и не само разрушаться, пресловутая женская живучесть прямо связаны с первым на шим серьезным расставанием — утратой ощущения единства, слияния с матерью. Так надо. Естественное, “правильное” отделение происходит не в одностороннем по рядке: ребенок стремится к самостоятельному исследованию коврика, ком наты, мира. Мать может отлучиться на минутку, может быть, уже достаточ но ее голоса;

а вот уже можно рискнуть выбежать из дому, если надежный человек придет “посидеть” на часок другой... И даже тогда ситуация дра матична. И даже тогда вынужденные расставания с матерью могут быть болезненными — для обоих. Мне часто случалось работать в группах с до вольно распространенной ситуацией: необходимость “отдать” ребенка в детский сад или бабушке, переживания вины и тревоги по этому поводу, ребенок рыдает и цепляется за мамины ноги, мама рыдает и сама же отди рает эти самые ручонки, чувствуя себя последней ехидной. А если у мамы был опыт вынужденного расставания со своей матерью, то она восприни мает ситуацию глазами — и сердцем — себя двух или трехлетней: это ее бросают, отрывают от единственного источника ощущения безопасности. Это ее предают те самые “руки матери”, это она покинута навсегда, потому что для маленького ребенка понятие “скоро” или “вечером” слишком аб страктно. Травма? Да, но сколько “бывших девочек” и их детей через это прошли в той или иной степени, и без совсем уж тяжких последствий. Зна чит, вынужденный отрыв от матери все таки в каких то случаях компенси руется, все таки психологически переносим. Джудит Виорст объясняет разницу в последствиях так: “Если эти моменты окружены более широким контекстом надеж ных, предсказуемых отношений любви и привязанности, мы это переживем: разумеется, с болью, но без непоправимого вреда. Работающие матери и их маленькие дети зачастую убеждают нас в том, что и в этих обстоятельствах возможно формирование устойчивой, основанной на любви и надежной взаимной привя занности. Но когда сепарация нарушает первичную привязанность, крайне трудно создать основу для доверия, развить в себе убеждение в 222 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы том, что в последующей жизни мы сможем — и заслуженно — найти людей, небезразличных к нашим потребностям. И если наши первые отношения ненадежны, оборваны или запутаны, мы можем невольно перенести этот опыт и свою реакцию на него в свою последующую жизнь и свои ожидания. Ожидания по отно шению к собственным детям, друзьям, спутникам жизни и даже деловым партнерам. Ожидая, что нас покинут, мы виснем на тех, кто нам дорог: “Не покидай меня. Без тебя я ничто. Без тебя я умру”. Ожидая, что нас предадут, мы хватаемся за малейшие знаки, пре вращая их в улики: “Вот видишь, я так и знала, что тебе нельзя доверять”. Ожидая отказа, предъявляем избыточные требования, заранее сердясь на то, что они не будут выполнены. Ожидая разочарования, обеспечиваем себе возможность разоча роваться — рано или поздно. Исследования показывают, что утраты раннего детства делают нас особенно чувствительными к утратам взрослой жизни. И в среднем возрасте наша реакция на смерть в семье, развод, поте рю работы может оказаться очень мощной — например, принять форму депрессии — реакции беспомощного, отчаявшегося, гнев ного ребенка. Тревога — это больно. Депрессия — это тяжело. Возможно, не переживать утраты безопаснее. И хотя мы бессильны предотвра тить смерти и даже разводы — как были бессильны сделать так, чтобы мама не уходила, — мы можем развить стратегии защиты от боли утраты. Одна из таких защит — эмоциональная отстраненность, отчужде ние. Мы не можем потерять того, кто нам дорог, если нам все равно. Ребенок, который страстно хочет, чтобы мать была с ним, и чья мать снова и снова не с ним, может извлечь из этого опыта урок: любить и нуждаться в ком то слишком больно. И в своих будущих отношениях он может ожидать и давать поменьше, стре миться не вкладывать почти ничего, отстраниться, не вовлекать ся, “окаменеть”. Другая защита от утраты может принять форму коммуникатив ной потребности заботиться о других. Вместо переживания боли мы помогаем тем, у кого болит. И “творя добро”, мы идентифици руемся с теми, о ком заботимся. И они, и мы тем самым перераба Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

тываем свое старое, старое чувство беспомощности и ужаса от того, что “никто не придет и не поможет”. Третья стратегия — преждевременная автономия. Мы претенду ем на независимость слишком рано. Очень рано мы учимся не позволять нашему выживанию зависеть от любви и внимания других. Мы облачаем беспомощного ребенка в сверкающую бро ню самодостаточного взрослого. Утраты раннего детства могут существенно повлиять на то, как мы переживаем необходимые утраты последующей жизни”*. Так и получается, что каждая вторая работа на женских группах — “про маму”. То есть на самом деле про маму, потому что начальная постановка вопроса может быть совсем даже и про другое: не могу простить изменив шего мужа, хочу научиться отказывать людям в просьбах о помощи, если это нарушает мои границы и превосходит возможности;

страшно боюсь по терять свою работу — только в этой большой компании чувствую себя в относительной безопасности, только пока принадлежу этой отлаженной системе, хоть как то защищена... В совершенно разных сферах жизни зву чит “эхо взрыва” резкой или преждевременной сепарации (отделения от матери). Точно так же, как в совершенно разных сферах жизни отзывается нарушение эмоционального контакта с матерью — даже тогда, когда физи ческое присутствие ее сохранялось. Иногда спонтанная попытка исцелить эту рану ведет к тому, что женщина “удочеряется”, выбрав себе в матери тетку, бабушку или старшую подругу;

порой “вспомогательным лицом” становится и вовсе мужчина... Этими сюжетами полным полна наша взрос лая жизнь, и здесь есть одно неприятное обстоятельство: чем болезненнее и раньше случилась изначальная “поломка” в отношениях с матерью, тем хуже осознается связь с нею последующих привязанностей, конфликтов и неудовлетворенных потребностей. Классическая психоаналитическая мысль о том, что муж или любовник воплощает фигуру отца, недоступного в качестве сексуального объекта, по прежнему “живет и побеждает” и находит частичное подтверждение во многих женских историях. Но... Эта мысль — старая, многократно и разно образно описанная, уже ставшая частью психологического фольклора, — как и зеркально отражающая ее тема поиска “мамочки” в жене. “Уровень освещенности” здесь таков, что для самостоятельных поисков и открытий осталось не так уж много места. Драматические и порой отчаянно сложные отношения женщины с матерью, конечно, не исчерпываются простой кон струкцией “дочка — соперница мамы в борьбе за внимание и любовь *Judith Viorst. Necessary Losses. The Loves, Illusions, Dependencies and Impossible Expectations That All of Us Have to Give Up in Order to Grow. Fawcett Gold Medal, New York, 1990.

224 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы папы”. В истории любви — о, если бы только любви! — матери и дочери есть загадки, напряжение и боль, никак не связанные с “классическим тре угольником” ревности и соперничества, особенно если “трудные времена” этих отношений пришлись на самое раннее детство девочки. Отец беско нечно важен, но в реальности сплошь и рядом оказывается фигурой дале кой, туманной, почти символической. Мать (или любой человек, ее заменя ющий) — конкретна, как и способ ее взаимодействия с ребенком: прикос новение, звук голоса, тепло ее большого тела, улыбка или гримаса гневно го крика, внимание к настроению и чувствам ребенка или только к содер жимому горшка и чистоте платьица. Об отце можно знать и говорить — в том числе и о своем “внутреннем отце”, унаследованной “по мужской ли нии” части собственной личности. Мать, особенно ее ранний образ, нужно прочувствовать, чтобы понять, как огромна ее “доля” во внутреннем мире, чтобы на уровне этого самого внутреннего мира еще раз “переиг рать” абсолютную близость и ее утрату.

Дочь — бесконечная мать. Мать — бесконечная дочь. И не пытайся понять. Но попытайся помочь матери — дочь доносить, глупую, старую дочь, дочери — мать выносить в ночь. В бесконечную ночь. Вера Павлова О, сколько историй разворачиваются к сквозной теме “потерянного рая”! Чем мягче и естественнее произошло это расставание, тем лучше мы при способлены для всех наших будущих разлук: золотыми буквами где то глубоко внутри нас вышито сакраментальное “Жизнь продолжается”. “От дельность” своего существования — если угодно, принципиальное и не преодолимое одиночество каждого взрослого человека — не кажется кон цом света, катастрофой, хотя временами может причинять сильную боль. Тогда, скорее всего, женщина будет в состоянии вовремя уйти с беспер спективной работы, где только и есть, что привычное окружение. Тогда ее не убьет наповал измена и даже уход или смерть мужа, ибо он все таки не является ее “частью”, как и она — его рукой или ногой: будет больно, но сердцевина выдержит, жизнь продолжается. Тогда она сумеет и своих де тей отпустить — до дивана по коврику, до поворота по дороге к школе, до первого неприхода ночевать, до взрослой жизни без нее. Мгновения слия ния, растворения собственных границ могут по прежнему быть сладостны ми, будь то растворение в музыке и ритме, влюбленности в кого или что угодно, медитации, природе или оргазме, — но это будут именно минуты, а Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

не постоянная попытка к бегству. Чем лучше знаешь эту свою потреб ность, — для чего вовсе не обязательно провести десять лет жизни на ку шетке у психоаналитика, — тем больше найдется в жизни способов ее “до кормить”, не проваливаясь в нее с головой и не теряя себя. Это важно для всех сторон и сфер жизни: отношений с мужчинами, карьеры, собственно го материнства. И есть еще один веский довод в пользу того, чтобы внима тельно обдумать и прочувствовать все, что в твоей собственной жизни пе рекликается с темой “про маму”: если эта работа сделана, она бывает воз награждена новыми, взрослыми отношениями с самой мамой. И сколько, оказывается, удовольствия и свободы можно получить в общении с той, про которую, казалось бы, давно все поняла! Не все, поверьте. Отделяясь от матери внутренне, становясь равной и взрослой, женщина получает воз можность совершенно новой — и уже не основанной на детских потребно стях — душевной близости. Для обеих это может стать чудесным подар ком. Что и говорить о том, как важно это — успеть... Есть, впрочем, еще одно обстоятельство, в связи с которым нам следует глядеть в оба и вовремя — то есть при первой же возможности — прояс нить для себя все, что связано с этой глубинной потребностью “забыться, закружиться, затеряться” вне своих личных границ. Большинство из нас — бывшие маленькие дочери матерей, которым не была дана возможность решать этот вопрос интуитивно и свободно: за два, а то и три предыдущих поколения женщин его решало государство, и мы знаем, как. Пятьдесят восемь дней по уходу за ребенком, строевая подго товка ясель и “садиков”, немыслимая теснота жилищ, где все у всех на виду и на голове, — и “хороший” ребенок для такой жизни тот, которого не видно и не слышно, депрессивный. “Нарушен естественный порядок смены поколений, старые дере ва губят подлесок, подлесок губит старые дерева;

им не разой тись;

они взаимно ускоряют свой и без того недолгий срок на жесткой земле. Кто то должен выбыть из этого противоесте ственного симбиоза — именно физически выбыть, потому что ареал обитания нам не изменить. Если сын будет жить со мной в одной комнате, то матери и деду станет полегче, но тогда умру я — в прямом физическом смысле, — потому что не смогу зани маться работой, которая меня держит в жизни. Если все останет ся по прежнему, то первой выйдет из игры (назовем это так) — моя мать — еще задолго до лучезарного двухтысячного года, — а сын сойдет с ума. Кому же выбывать, кому? И куда? И разве нам это решать?”* *Палей М. Евгеша и Аннушка // Месторождение ветра: Повести и рассказы. СПб.: Лимбус Пресс, 1998. С. 112.

226 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Затянувшийся, подневольный симбиоз смертелен — по крайней мере, ду шевно. “Отпустить” ребенка в мир вовремя и с любовью — прекрасно и правильно, об этом писали многие чудесные авторы: педиатры, психоана литики, педагоги. Но в какой мир и насколько сама мама умеет с этим ми ром справляться? А если нет, какое материнское благословение, какую “волшебную куколку” она в состоянии оставить дочке? Возможно, цент ральная тема женских групп — отношения с матерью, но не только как с биографической фигурой, а прежде всего как с собственным началом, с “матерью в себе”. Раны, нанесенные женской душе искажением материн ской роли на протяжении нескольких поколений — это одна из неоплакан ных потерь нашей культуры. И, в силу нынешних приоритетов этой самой культуры, оплакать ее некому, — кроме нас самих да двух трех десятков пишущих женщин, умеющих сказать поминальное слово за других. За всех, кому говорить и быть выслушанными не дано. Модель материнского поведения, в которой ребенок должен быть только сыт здоров обут одет, имела под собой реальные (и ужасные) основания: опыт миллионов женщин, для которых физическое выживание детей стало важнее всего остального. Игнорирование, отрицание травм и лишений, причиняемых отрывом от матери при помещении ребенка в “детские учреждения”, играло роль пусть примитивной, но все же защиты от чувств боли и вины. Глубину и “площадь поражения” материнской роли трудно себе даже представить, и тем настойчивей эта тема возникает в разных ее проявлениях в женских группах. Например, в историях о любви — вовсе даже не материнской, а просто женской. В романе современной французской писательницы Катрин Панколь “Я была первой” речь тоже идет о любви к мужчине — со всеми странностя ми, свойственными любви. “Дамской прозой” это не назовешь никак, ибо текст не плодит и не подкармливает сладостные иллюзии “возвращенного рая”, а делает прямо противоположное, словно бы у автора в одной руке спасительная куколка, а в другой — всевидящий череп с пылающими глаз ницами. Содержание романа пересказывать не буду, скажу одно: за всеми непонятными перипетиями любовной истории медленно и грозно выраста ют фигуры двух матерей — его и ее: “Мы любим так, как наши матери любили нас. Мы повсюду таска ем их с собой, всю жизнь носим в себе недостаток материнской любви или ее избыток. Мне было безумно сложно признавать и принимать любовь, пото му что я ничего о ней не знала. Мне пришлось учиться любви шаг за шагом, как дети учатся ходить, писать, читать, плавать, есть ножом и вилкой, кататься на велосипеде, и он с радостью Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

взял на себя роль учителя. Занимался со мною нежно и терпели во. Он вел себя как мать, проверяющая домашнее задание ребен ка, хвалил, ворчливо подбадривал, правил запятые. В отличие от меня он с детства рос среди любви, любви ненасыт ной, властной, удушающей, подавляющей. Мать явила ему иде альную любовь, и этот возвышенный образ не давал ему покоя, как собаке сахарная кость. В каждом из нас живет наша мать. Наши матери незримо сраста ются с нами, и только избавившись от этого симбиоза, можно за жить полноценной жизнью. Иначе все закончится плохо: ты за давишь меня любовью, я тебя — нелюбовью”*. Пожалуй, не буду я рассказывать какую то одну групповую работу “про маму”, — ибо таковы они почти все. Особенно те, которые начинаются “за певом” о любви: дитятко милое, не бойсь, не пужайся...

ХАОС, ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ...опоры нет, защиты — никакой, заранее готовиться — нелепость, нет равновесья, призрачен покой, где в должный час любая рухнет крепость, ничто не возвратится — ни фасоль в стручок, ни в землю ствол, который спилен, — но, если силу не утратит соль, все остальное как нибудь осилим. Юнна Мориц А еще бывают такие занятные, странные работы — чаще всего совсем ко роткие: группа устала от “серьеза” отношений с детьми, мужчинами, роди телями, от мучительных вопросов про свой путь в этом мире. Женщинам хочется подумать о мелочах: почему я так раздражаюсь, когда на исходе мыло или туалетная бумага? Почему я покупаю себе такое количество кос метики, что это за ритуал ее рассматривать перекладывать? Как бы на учиться без сожалений выбрасывать старые вещи, а то никаких антресолей не хватит, да и не найдешь ничего. Или вот еще: трудно покупать, особен но одежду: как увидишь несметные количества всякого тряпья, перестаешь понимать, чего хотела и за чем шла. Ну, и конечно всякое разное про бес порядок, про собственное раздражение заваленным столом или тяжелую *Панколь К. Я была первой. М.: Монпресс, 2001.

228 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы усталость от бесконечного — по определению — характера трудов по под держанию дома в чистоте и уюте. Мелочи — не пустяки, это мы все достаточно понимаем. Мелочи — это прежде всего песчинки в часах нашей единственной жизни, из их сотен и тысяч складывается день, неделя. А еще это невинный повод обратить вни мание на чувства (не те, “большие”, которые только и считаются достойны ми названия, а на постоянный аккомпанемент, фон). Как ни странно, имен но проза жизни — а в женской жизни прозы много — ставит нас лицом к лицу с очень серьезными вещами, понимать и помнить которые по более крупным поводам может быть слишком тяжело. История про запасы мыла оборачивается горечью по поводу чрезмерной ответственности за все “узлы” домашнего механизма, одиночества в реше нии этих самых мелких проблем: “Я даже сон иногда вижу, что кто то за меня вовремя заметил и купил, а я во сне так удивляюсь: да кто же, кто это меня так выручает?” (Как не вспомнить куколку, делавшую за Василису не подъемный воз работы?) История про запасы “Л’Ореаля” с “Орифлеймом” оказывается отголоском серьезной болезни, подкрадывающейся на бесшумных лапах и грозящей не только внешности и молодости, а даже и самой жизни: “Если я покупаю хо рошие, дорогие средства от солнца — значит, будет лето. Для меня будет. Если у меня на каждое настроение, на каждый сезон свои баночки, значит, я еще есть”. История про мешки со старьем ведет нас прямиком к очень острой и со всем не “тряпочной” теме: тревога по поводу бедности, родовой запрет выбрасывать “дельное”: “Я ведь первая в семье, кто может себя и детей обеспечить. У меня просто нет привычки выбрасывать, мне все кажется, что я потом обязательно пожалею. Я и на работе стараюсь все предусмот реть, проверить по два раза, как бы тоже держу лишнее, только в голове”. Что касается растерянности при встрече с богатым выбором, то здесь и по давно один шаг до очень важной проблемы контакта со своими желания ми. Есть такое психотехническое упражнение: три раза в день по три ми нуты задавать себе вопрос: “Чего я сейчас хочу?” — и получать любые от веты, какие только удастся получить за три минуты. В этом упражнении самое интересное — сопротивления: ничего в голову не приходит, как это может быть, я же многого хочу. Или нет? Или мне почему то страшно при знать свои желания? “Программа выполнила недопустимую операцию, при ее повторении работа будет прекращена”. Был у меня случай — правда, в индивидуальной практике, где такие “иг рушки” используются чаще. Аккуратная, ответственная женщина средних Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

лет жаловалась как раз на то, что ей трудно определяться, трудно по нять, как поступать. Мы договорились в конце встречи, что она всю не делю будет делать вот это упражнение и тем самым что то узнает о сво их желаниях, а там уж посмотрим, что они подскажут. Через три дня звонит в панике: “Я не знаю, что со мной происходит. Ответов никаких, кроме самых тривиальных: выпить кофе. Но я уже два дня не могу себя заставить убраться в доме, да еще такую злобу чувствую к этой уборке. У меня уже в доме черт те что, под ногами хрустит. Я схожу с ума? Я что, теперь такая неряха и буду?” И непритворный ужас в голосе! Поре шили мы с ней не пугаться так уж сильно и продолжить эксперимент, но сначала чуть чуть разобрались с происшедшим: “Я, наверное, слишком много себя заставляю, принуждаю. Накопилось внутреннее несогласие, а тут окошечко открылось: чего хочешь? Чего хочу, не знаю, а вот чего не хочу — вот, и вот, и вот!” В этой истории замечательно ясно виден один из принципов нашей рабо ты, в том числе и групповой: не в том дело, наводить блеск на кухонную плиту или нет, а в том, знаешь ты, зачем тебе это, или нет. Она узнала, душа ее возмутилась и выдала реакцию действием, “забастовку”. Забастов ка как таковая проходила всего четыре дня и, что самое прелестное, даже не была замечена семейством. Зато начался процесс пересмотра своих “тактических задач”, подавленное недовольство было осознано и принято, потихоньку что то из домашних работ стало делаться, но как то легче, без зубовного скрежета, а для чего то нашлись свои возможности не делать. Так скромные и вроде бы совершенно не психологические предметы — ме шок с “еще хорошими” туфлями, исчезающий под пальцами обмылок или выбор летних штанов на барахолке — ведут прямиком к грозным реалиям жизни: одиночеству, свободе выбора, ужасу перед хаосом, конечности зем ного бытия... Предусмотреть, рассчитать, избавиться от лишнего, найти применение каж дому случайному предмету — это ведь обычные хозяйственные заботы любой женщины, ведущей дом. Вид стола после семейной трапезы или нутро кладовки — “ручной”, нестрашный хаос;

наша нескончаемая домаш няя работа — это “прививка” от ужаса перед большим, не подвластным нам Хаосом. Помни мы об этом каждую минуту, думай мы постоянно о тщетности всех наших усилий, так, пожалуй, и руки бы опустились. Однако же моем и отскребаем, раскладываем и сортируем — и ничего, выдержива ем. Когда уж совсем невмоготу убираться, когда руки не лежат ни к какой расчистке завалов и прихорашиванию своего угла, это почти наверняка признак душевной тяжести — хорошо, если не депрессии. Впрочем, впол не возможно, что и бунта: да провались оно все, надоело, сколько можно, конца не видно, а а! Кстати, Баба яга дает Василисе немало заданий как 230 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы раз такого рода: двор вычистить, избу вымести, белье приготовить, очис тить зерно от чернушки и мак от земли. Грязное отделить от чистого, нуж ное от ненужного, а то и от ядовитого. (“Чернушка” — это рожки споры ньи, ядовитого паразита зерновых, в больших дозах вызывающего галлю цинации и тяжелые отравления, а в малых, как ни покажется это притяну тым за символические “уши”, усиливающего маточные сокращения). Васи лиса справлялась с помощью магической куколки, благословения своей по койной матери;

как то справляемся и мы. Как было бы прекрасно, если бы “куколка”, доставшаяся от мамы, действи тельно помогала переделать всю эту нескончаемую работу. Конечно, я имею в виду не магическую помощь как таковую, а унаследованное умение “перебирать зерно” легко и без надрыва, ставить себе посильные задачи и вовремя получать реальную, человеческую помощь. Однако отношения наши с хаосом и порядком часто складываются непросто. Боже мой, как нас приучают к порядку с детства! И именно девочек, что потом не раз аукнется в наших собственных семьях. “Пока не уберешь иг рушки, никакого... (телевизора, мандарина, чтения на ночь или чего еще мы страстно желали в пять лет)”. Поправь. Одерни. Проверь. Не забудь. Подтяни. Где платок? Если мальчишкам еще прощаются гвозди с гайками в карманах и свалка в ранце, девочек дрессируют на совесть, благо материал сопротивляется куда меньше — до поры до времени. Сейчас еще малень ким женщинам полегче: джинсы хорошо стираются, короткие стрижечки почти не требуют возни, крахмалить перестали, да и вообще прикидывать ся говорящим манекеном приходится не так старательно. Но вот воспоми нания зрелых женщин о белых нарукавничках, бантах, манжетиках и ут реннем кошмаре заплетания кос — это нечто. Дальше порядок наводится в голове: “Кто ясно мыслит, тот коротко и четко излагает”, “Что значит забыла? Голову свою ты не забыла, надеюсь?”, “Ус пеха добиваются организованные люди, а не рассомахи”... Тем временем житейская мудрость тоже не дремлет: “Как увидят твою комнату, никто за муж не возьмет”, “Вот погоди, будет у тебя свой дом, тогда узнаешь”. Узна ем. Непременно узнаем. Проходят годы, и полученные нами инструкции, равно как и наше умение их выполнять или яростно им сопротивляться, разыгрываются уже на сце не нашей собственной взрослой жизни. И мы действительно узнаем, что даже идеальный порядок в комнате еще ничего не гарантирует: неряшли вую распустеху могут считать сексуальной, своеобразной, интригую щей, — а подтянутая и аккуратная кому то покажется скучной и старооб разной (Еще бы: угадайте, кто из них больше напоминает строгую мамоч ку?) Что поддержание порядка в доме, где есть мужчина, ребенок и собака, Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

напоминает диверсионную работу в глубоком тылу врага. Мы узнаем, что организованность и четкость в делах вызывает отнюдь не ливень похвал, а снисходительную усмешку плюс стремление именно на нее, организован ную и четкую, свалить побольше мелких и нудных дел. Узнаем, что уж там. Если постараемся и отделим нужное от ненужного, зерно от чернушки, се мейный сценарий и происки внешнего мира от собственных целей, — то, может статься, найдем для себя какое то решение. Беспорядок вещественный, конечно, тоже не сам по себе важен. Скорее всего, столь напряженные отношения со всеми “роковыми” вопросами (Что за дом, ничего найти нельзя!.. У нас моль летает, дожили!.. Третий день это лежит на полу, нагнуться трудно?) — это лишь отражение других вещей. Связанных с зависимостью и властью, с пониманием своих женских обя занностей и отчаянным сопротивлением им. И, конечно, со страхом того, большого Хаоса. О, у нас есть основания чувствовать его близкое при сутствие. Нам напоминают об этой близости сотни ситуаций и картин — от нечищеных зимних тротуаров до “Криминальной хроники” по телевизо ру, от достаточно свежих воспоминаний о путчах и кризисе 1998 года до совсем уж свежих впечатлений — о бесчинствующих футбольных болель щиках в самом центре города. И прочая, и прочая... Словарь — а стало быть, и жизнь — новейших времен изобилует понятия ми, к которым просто не было времени привыкнуть: бартер, беспредел, бомж, брэнд, БТР, бутик — все “в одном флаконе”. Непредсказуемость и дурь чужих решений, от которых зависят наши завтрашние деньги, работа, здоровье, жилье напоминают поведение отца алкоголика: когда и в каком состоянии он придет и придет ли вообще, прятаться или скандалить, а главное — кончится ли это когда нибудь и чем? “Вдруг страшный грохот. Вилы грохота проткнули мне уши. Но сильнее того — крик женщин, стоявших в очереди. Как страшно все закричали. Оказалось, пьяные грузчики просто уронили ящик с банками ту шеного кролика (стеклянные) а мы то... Но ведь сегодня то са мое, “шестьдесят второе число”! [...] За весь день ничего более не случилось. Прошло какое то время. Я успокоилась, хотя и не очень: в газетах каждый день сообще ния то о взрыве атомной подлодки, то поезд с химвеществами за горелся, то... Да и этих... инопланетян видят все чаще и чаще, целая экспедиция в Пермской области работала, входила с ними якобы в контакт”.

232 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Это из прозы Нины Горлановой, книжка называется “Дом со всеми неудоб ствами”*. Вот в этом самом Доме со Всеми Неудобствами мы и пытаемся навести хоть какой то порядок — на уровне уборки в собственных жили щах и жизнях. Ругаем, стало быть, мужей за не туда положенные носки, на водим красоту по журнальчику “Мой уютный дом”, стараясь не замечать боковым зрением “пейзаж после битвы” за окном... Знаете, чем отличается Баба яга от отца алкоголика, от вздорного началь ника и вообще от “патриархальной фигуры власти” в ее пустившем петуха, фарсовом исполнении? Старуха справедлива. Привередлива, груба, опас на, — но справедлива. Она не меняет правил игры и выполняет обещания. И потому ее “работы” тяжелы, но не бессмысленны, а ее мир — хоть и тем ный, но все же это Космос, а не Хаос. И “слуги ее верные” сменяют друг друга как положено, и избушка на курьих ножках действует сообразно си туации и не путает собственные зад и перед, и пришедшую за светом ис пуганную девушку Баба яга хоть и сурово испытывает, но ведь не “кида ет”, не переходит границ в своей абсолютной власти. И потому у этой сказки, как и у любой другой, есть начало, середина и конец (а кто слу шал — молодец). У жизни — тоже. А вот у хаоса — хоть со строчной, хоть с прописной буквы — нету. Такая уж он, извините, сущность. Мы же реша ем, как с этой самой “сучностью” поступить, и решаем каждый день. И это, между нами, девочками, свободный выбор... Одна моя знакомая, очень и очень занятая дама, отдыхает так: отправив ве чером в пятницу мужа и дочь за город, заваливается спать часов на двенад цать;

в субботу встает как получится и принципиально не застилает кро вать. Бродит нечесаная, жует на ходу, стряхивает пепел где попало — ну чистая Баба яга. Бросает газету на пол, когда надоест читать, включает од новременно музыкальный центр и телевизор, а сама треплется по телефо ну с неработающей подругой, не знающей цену свободному времени, но ценящей общение с людьми из “большого мира”. К вечеру субботы дом выглядит так, словно парочка троечка изобретательных девятилеток игра ли там в поиски сокровищ Флинта. Хозяйка в нирване: к телефону не под ходит, ест руками, плюхается куда нельзя и в чем не положено. Утром в воскресенье все как бы само собой приходит в привычный вид: масштаб разрушений не так велик, как кажется, и к ужину семью встречает привыч ная подтянутая мама дама, которая держит в порядке и дом, и свой отдел на работе, и себя самое. Устроить, говоря ее словами, “праздник помойки” удается не каждую неделю, но без него она начинает больше уставать и раздражаться. Особенно ее бесят, естественно, проявления разболтанности и неаккуратности у окружающих...

*Горланова Н. Дом со всеми неудобствами. М.: Вагриус, 2000.

Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

Дом, каков бы он ни был, может немало рассказать о наших героических попытках усмирить стихию, взять под контроль хотя бы этот небольшой кусочек мира — или о флирте с силами хаоса и разрушения. Некоторые из нас скрывают этот “роман”, как связь с непрестижным мужчиной: только заглянув к ним в косметичку или в ящик с бельем, можно увидеть настоя щий бардак — именно то, что строго настрого запрещалось с детства. Дру гие, ссылаясь на а) безумную занятость, б) надоевшее жилье, которое уже не изменить, в) общую усталость и авитаминоз, а также г), д), е) и т.д., бро саются в пучину беспорядка, и угрызения совести беспокоят их только при неожиданном визите посторонних. Одна умнейшая женщина средних лет, много видевшая и пережившая и по неволе ставшая мастером практического самоанализа, говорила мне как то, что состояние ее жилища порой тонко подсказывает ей, на что обратить внимание в жизни вообще. Например, если образуются какие то залежи в углах — книг ли, рукописей или моющих средств, — она уверена, что о чем то упорно не хочет думать, что то от себя самой скрывает. Если вовре мя на это обратить внимание и прояснить для себя, в чем дело, свалки по углам разберутся как бы сами собой. А если только себя стыдить, они от этого растут. Рекомендация, видимо, далеко не универсальная и подходит не всем, но идея кажется любопытной. Есть еще две сферы, где наша склонность к порядку и слегка прикрытая ею любовь к хаосу проявляется болезненно и ярко: это Время и Деньги. Удивительно, как мы умеем запутываться в сетях собственной занятости, ставить себе самим подножки и взваливать на плечи неподъемные обяза тельства успеть то, чего успеть нельзя по определению. Перед кем мы, в самом то деле, отчитываемся? Кому и что пытаемся доказать? Неужели вечная попытка все успеть — то же тайное желание получить подтвержде ние однокоренных “успеваемости” и “успешности”? Но ведь знаем, что, даже все успев, не услышим “садись, пять”... И тут то возникает спаситель ная отговорка: ведь когда “слишком много задают”, что с нас взять? Успеть бы хоть что то, хоть как то... (Если бы какой нибудь бесенок искуситель получил специальное задание не дать человеку задуматься о том, что дей ствительно важно, — об отношениях с близкими, о собственном развитии и перспективах, — он составил бы “пропись”, неприятно напоминающую то, что мы зачастую и делаем со временем своей жизни: набрать побольше дел, ни одно из них особенно не любя и не выделяя как главное;

побольше в них запутаться, потеряв контроль над ситуацией и барахтаясь в текучке;

постоянно угрызаться по поводу недоделанного, хвататься то за одно, то за другое... “так и жизнь пройдет, как прошли Азорские острова”...) Что же касается денег, этого универсального измерителя наших желаний и возможностей, то как часто мы замечаем, что на фоне разумного, расчетли 234 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы вого распоряжения финансами мы вдруг — вдруг ли? — выкидываем ка кой нибудь финт, делая совершенно сумасшедшую покупку. Потребность в капризе? В том, чтобы потешить свою дурь? Или что то нас подталкивает изнутри к тому, чтобы создать небольшую, несмертельную “аварийную си туацию”, а потом из нее выкручиваться? А уж о сфере отношений и говорить нечего: если все “в порядке”, наперед известно и не сулит никаких неожиданностей, в какой то момент стано вится неинтересно. Более того, чем больше порядка и стабильности у нас в характере, тем скорее потянет к какому нибудь причудливому, взбалмош ному существу, которое перевернет нашу жизнь с ног на голову, втянет нас в немыслимые ситуации и, легкомысленно посмеиваясь над нашей тя желовесной правильностью, поскачет дальше. Это может быть мужчина или близкая подруга — из тех, о которых говорят, что они “невозможны”, что у них “семь пятниц на неделе”, что они “ненадежны” и, само собой, с ними “недалеко до беды”. Все верно, но почему же этих “посланцев хаоса” обоего пола так любят, так им прощают и ненадежность, и измены, и пря мые неприятности, по их вине возникающие? Уж не это ли и притягивает? Вопросов получается больше, чем ответов, — что делать, такова тема... Вот еще два — эти уж последние, обещаю. Хотели бы вы, чтобы в вашей жизни все было отлажено, как часы, известно до минуты, как пройдет следующий день, неделя, год? Хотели ли бы вы полностью раствориться в неизвестном, случайном, нарушить все правила, не знать наверняка ничего — вплоть до времени дня и собственного имени? Оба ответа “нет”? Все в порядке. И вот еще что: прошлое всегда кажется более понятным и логичным, чем настоящее: в нем наводит порядок наша память, именно она и сводит кон цы с концами, печется о причинно следственных связях. Не верите? А вот вам маленький кусочек из милой язвительной Тэффи: “Жить на свете вообще трудно, а за последнее время, когда след ствия перестали вытекать из своих причин и причины вместо своих следствий выводят, точно ворона кукушечьи яйца, нечто совсем иной породы, жизнь стала мучительной бестолочью”*. Как полагаете, в каком же году это писано? В тысяча девятьсот одиннадца том — и в той самой благообразной аж по самое некуда “России, которую мы потеряли”. Сей факт кажется мне таким же ироничным, как была иро нична сама Надежда Александровна всю свою долгую и нелегкую жизнь — а уж тому поколению Хаос показал все, на что способен. Стало быть, и мы можем не впадать в панику — ну разве что иногда — и найти свой способ *Тэффи Н.А.. Избранные произведения. М.: Лаком, 1998.

Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

переживать все, что нам еще предстоит пережить, с достоинством и тол ком, а то и не без изящества. Есть дивная восточная притча о хаосе и порядке. Вот она. Жил в Японии в старину великий мастер чайных церемоний. Когда его сын вырос, отец передал ему секреты этого древнего искусства. Настал день, когда юноша был готов продемонстриро вать все, чему научился: знание древнего ритуала во всех его тонкостях, безупречный вкус, идеальное чувство гармонии и по рядка. Он приготовил все для будущей церемонии, выбрал и рас ставил правильную посуду в единственно возможном порядке, посыпал идеально просеянным песком дорожку к чайному пави льону, разровнял этот песок особым инструментом и с трепетом стал ждать оценки отца. Старый мастер увидел, что сын постиг его искусство. Все было правильно. Только для “высшего бал ла” — слишком правильно. “Прекрасно, сын, — сказал отец. — Здесь не хватает лишь...” — и жилистой, еще крепкой рукой сильно тряхнул деревце, скло нявшееся над идеальной дорожкой. И на ровный белый песок слетел один единственный красный лист и упал совершенно случайно — то есть так, как и было нужно... А вы говорите — землетрясения, цунами! Не пойти ли на курсы икебаны, если мама не будет возражать?..

МАТЬ И МАЧЕХА: В ОДНОМ ФЛАКОНЕ События детства не проходят, а повторяются, как вре мена года. Элинор Фарджон Злая мачеха в сказках всегда бывает наказана — а нечего маленьких оби жать, она первая начала! И что то этих злых мачех в сказках подозритель но много: да, конечно, женская смертность, родовая горячка и все такое, но ведь и мужчины жили недолго, а фигура отчима как то не играет столь су щественной роли. Поскольку сказки начали интерпретировать как некие закодированные послания довольно давно, на каждый такой вопрос есть целая библиотека ответов. Один из них таков: фигура Злой Мачехи — это воплощение всего, что ребенок ненавидит в собственной матери, но при знаться в чем не может даже себе. Сказка с ее неотвратимым и суровым 236 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы наказанием злодейки тем самым дает ребенку возможность испытать свои негативные чувства, не проваливаясь в пучину вины и не накапливая их. Матери — обычные, любящие, немного усталые и задерганные — и то при знаются в моментах дикого раздражения, направленного на ребенка;

ребе нок, как более спонтанное существо, конечно, тоже испытывает к маме разное. Да и не к маме — тоже разное, и кое что из этого может ее сильно озадачить. Успешность исполнения материнской роли в культуре ценится высоко, уп реки в несовершенстве именно на эту тему — одни из самых болезненных, отравленные стрелы в семейных “разборках” по женской линии, тайное оружие бабушек: да какая же ты мать после этого! Оставим в покое бабу шек: и вне их неусыпного критического взгляда все, что вызывает сомне ние в собственной материнской полноценности — начиная от отсутствия молока и кончая плохими отметками дочери восьмиклассницы — тревожно и болезненно отзывается сомнениями: недоглядела, недодала, “хотела ме дом, а вспоила — ядом”. Большинству мам кажется, что их способность контролировать все поступки, мысли и чувства ребенка безгранична, — а стало быть, безгранична и ответственность. Видите: опять про границы, про вместе отдельно. А дитя капризничает, невесело. Или болеет. Или злится и колотит млад шую сестру. Или пугается чего то, что мать понять не может: ей кажется, что пугаться нечего, что она создала безопасную, уютную жизнь, возвела стены до небес и силою своего желания и любви удерживает “все плохое” за этими стенами. А чадо почему то боится темноты, доводит до исступле ния требованиями зажигать свет во всем доме и заглядывать под каждую кровать: там змеи, чудовища, бандиты, да мало ли кто. “Нету там никого, закрой глаза и спи!”. Послушно закрывает глаза, получив важный урок: мама не знает, что делать с ее страхом, она сердится — значит, есть за что. Теперь вспомним свои собственные детские огорчения, страхи и потери — и мы поймем, что самое славное, счастливое детство в теплом и любящем окружении все равно их не минует. Болеют и иногда умирают старшие родственники. Плохие новости передают по телевизору. Кто то выбросил любимую и единственную игрушку, счел ее старой и грязной, а другого та кого зайца нет и быть не может. Ушла “хорошая” воспитательница из дет ского сада — теперь придет, наверное, злая. Придется вырасти и идти в школу, а там ставят отметки. Пугаются, злятся и печалятся все дети;

более того, они еще и завидуют, ревнуют, смертельно обижаются... Ну что ты так расстроилась — это же ерунда, купим нового;

бояться тут абсолютно нече го, в школу все равно идти придется, так что лучше себя настроить зара нее, а телевизор не смотри, ты после него плохо спишь.

Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

“Не травма (утрата) как таковая страшна, а то, как ребенку позволено или не позволено ее переживать. Травма, которую отрицают, — это рана, кото рая не рубцуется и в любой момент может начать кровоточить”, — пишет Элис Миллер, одна из самых крупных исследовательниц мира детства и его шокирующе сложных противоречий и драм. (К слову сказать, она одна из первых привлекла внимание читающих взрослых к теме сексуальных пося гательств, жертвами которых становились и продолжают становиться дети, а также к теме семейного физического насилия.) По мысли Элис Миллер, одна из главных проблем ребенка — невозможность быть принятым таким, каков он есть, ибо это его “каков есть” чем то угрожает душевному спо койствию взрослых: “Многие родители не могут приспособиться к чувствам своих де тей. Сознательно или бессознательно, они, вместо того чтобы принимать эмоции детей, ждут, что те удовлетворят их эмоцио нальные потребности. Ребенок, который дает родителю ощуще ние, что с родителем все в порядке, — это легкий ребенок, “хо роший” ребенок. Если у него есть свои желания и они противо речат желаниям родителей, он “избалованный, эгоист, упрямый”. В этих условиях, если ребенок хочет держаться за своих родите лей (а какой ребенок может позволить себе это потерять?), он очень быстро научается давать родителям то, что им нужно, жер твовать своими желаниями и отступаться от себя — задолго до того, как становится возможным настоящий альтруизм, истинное великодушие и зрелая щедрость. У родителей есть потребность в “хорошем ребенке”, который лю бит их, восхищается ими. Ребенок вынужден играть эту роль, чтобы удержать внимание родителей. Он становится мастером распознавания их желаний, чувств — ценой утраты своего “self” — истинного “Я”. Это означает, что ребенок отказывается не только понимать, но даже и регистрировать свои собственные чувства. Если бы родители были способны познакомить ребенка со всем спектром его чувств, истинное “Я” могло бы выжить”*. Маленький мальчик горько плачет над сломанной игрушкой — лицо мате ри кривится гримаской отвращения, в ее семье считалось, что “мальчики не плачут”. Она — грамотная и думающая мама, которая уже читала, что запрещать плакать все таки не надо;

она и не запрещает — но все, что ожидает плачущего мужчину в этом мире, написано на ее лице. Маленькая *Alice Miller. The Drama of Being a Child. Routledge, 1968.

238 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы девочка роется в земле, по традиции многих поколений маленьких девочек делает “секретик” из стекляшки, ярких фантиков и какого то еще цветного хлама. То ли клад, то ли нарядная могилка — символическое значение та ких игр многозначно. И мало того, что извозится в грязи, — это ладно, но когда мама с самыми лучшими намерениями присаживается “посмотреть, как красиво”, дочка угрюмо закрывает ладошками свое творение: “Уйди, не смотри, мое”. Мама в шоке, она по настоящему обижена: подруги так не поступают! Дочка неохотно убирает руки — ну ладно, смотри. Встает с не зависимым видом, отходит в сторону: я тут ни при чем. Раз ничего “свое го” быть не может, — а иначе мама обидится, — то и пожалуйста, и это тоже уже не мое. И — носочком туфельки зарывает свои сокровища. Мама: “Дуняша, так мы их не найдем” — “Ну и пусть!”. Секретов быть не должно, ничего своего — тоже, да и в самом деле: лучше не иметь этих сокровищ, чем еще раз увидеть такое мамино лицо... Это относительно поздние примеры, дети уже достаточно большие, а мамы достаточно тактичные, но механизма исключения важных красок из спект ра разрешенных чувств это не меняет. Мать невольно контролирует не только внешнее поведение — понятно, что бросать песком в глаза другим людям нельзя, — но и право чувствовать так или иначе, показывает, что эти чувства ее задевают. Недаром, ох недаром классическая женская ре марка в домашнем конфликте звучит так: “Каким тоном ты со мной гово ришь!”. Перевод: я знаю, какие чувства ты скрываешь за этим тоном, так не смей их испытывать! Зависимость матери от ребенка и наоборот — это тоже симбиоз;

не только холодные и придирчивые Злые Мачехи удостаи ваются печек и колодцев, слишком внимательные и контролирующие “ан гел маменьки”, которых уж очень легко огорчить, в сказках почему то уми рают еще в “первом действии”. Понятно, что не пугаться некоторых чувств своего ребенка довольно труд но, и мера этой трудности, пределы допустимого зависят от того, был ли у самой мамы опыт уважительного отношения к ней ее близких взрослых. Элис Миллер пишет дальше: “Родители, которых не уважали их родители (просто так, за то, что они — это они) [...] всю жизнь ищут то, что в свое время их родители им недодали: того, кто им предан, принимает их все рьез, восхищается ими и ловит каждую их реакцию. Этот запрос, конечно, не может быть удовлетворен, поскольку он адресован ситуации из прошлого, которая невозвратима и часто даже не по мнится. [...] Человек, у которого есть неудовлетворенная и неосознанная по требность, всегда склонен искать удовлетворения в заменителях, суррогатах.

Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

Наши собственные дети как нельзя лучше приспособлены к этой роли. Новорожденный брошен на милость своих родителей, по скольку существование младенца полностью зависит от того, удастся ли ему удержать внимание близких. И он сделает что угодно, чтобы его не утратить”*. И отсюда следует очень серьезная мысль — несколько расходящаяся с об щепринятыми ценностями, но что поделать: поиск смысла жизни в детях и только в детях может дорого им обойтись и отдает вампиризмом. Возмож но, это тот самый “поиск суррогата”, а дети — что то вроде наркотика, эта кое волшебное зеркальце, которое всегда скажет: ты самая лучшая мать. Та, которая слишком стремится быть идеальной матерью, обязательно будет этого добиваться за счет подавления в ребенке всего, что не есть ее иде альное “отражение”. Если ребенок — девочка, шансы на освобождение ниже. “Зеркало” все равно рано или поздно даст трещину — и возникнет напряжение, а то и конфликт. Если нет, дело обстоит еще хуже: вы все встречали пары, где мать и дочь были связаны пожизненным “клинчем”, при этом мать была сильней. Зрелище не для слабонервных: никаких под руг, мужчин, вообще ничего, что может “разгерметизировать” эти отноше ния слияния, симбиоза. Полная беспросветность, потому что для любви и уважения нужна какая то дистанция, какое то пространство. Да в конце концов, эти две женщины друг другу просто неинтересны — в отличие от матери и дочери, установивших нормальную дистанцию, которым есть что друг другу рассказать, есть над чем вместе посмеяться или всплакнуть... И если мы подумаем об этом еще минутку, многое покажется чуть более по нятным: например, почему у шумных, ворчливых и не больно приветливых матерей и бабушек могут вырастать душевно тонкие, не запуганные и во все не холодные дети — не вежливость им важна, а мера истинного приня тия, а оно то, видно, как раз и нашлось за этим “фасадом”. Или почему “правильное” воспитание со всеми этими “поделись с девочкой” и прочими формулами успеха может сформировать совершенное чудовище — более того, чудовище, умеющее прикидываться кисонькой. Или почему потреб ность доказать что то своей матери, добиться у нее признания, увидеть дру гое выражение лица может стать для женщины почти навязчивой идеей.

Я написала картину — зеленое небо — и показала матери. Она сказала: наверное, это неплохо. Тогда я написала другую, зажав кисть в зубах — смотри, мам, без рук! — и она сказала: ну что ж, это могло бы заинтересовать кого то, кто знает, как это было сделано;

но не меня**.

*Alice Miller. The Drama of Being a Child. Routledge, 1968. **Cynthia Macdonald, “Accomplishments”, цит. по “Необходимым утратам” Д. Виорст.

240 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Леденящее душу стихотворение Синтии Макдоналд называется “Достиже ния”: героиня сыграет концерт Гуно с филармоническим оркестром, и мать опять скажет: ну что ж, неплохо. И героиня в следующий раз будет играть с Бостонским симфоническим, лежа на спине и держа кларнет ногами — смотри, мам, без рук! Она приготовит миндальное суфле, сначала так, а по том — без рук... и так далее. Вы уже все поняли: ей никогда не услышать того, ради чего все это дела ется. (Многие из нас тоже так пробовали: не с мамой, так с папой.) Финал такой:

Так что я простерилизовала свои запястья, произвела блестящую ампутацию, выбросила руки и отправилась к матери. Но прежде чем я успела сказать: смотри, мам, без рук! — она сказала: у меня для тебя подарок. И настояла, чтобы я примерила детские голубые перчатки — просто убедиться, что с размером все в порядке.

Кто нибудь еще боится Бабу ягу с ее невыполнимыми заданиями? Василиса, “благословенная дочка”, получает от своей умирающей матери волшебную куколку помощницу;

по сказке ей в это время восемь лет, то есть первые материнские задачи безымянная купчиха выполнила и, судя по всему, выполнила достойно. То, что осталось от доброй и кроткой ма тушки, следует кормить и никому не показывать: это тайна, сокровенное женское наследство. “Интуиция” ли это — так у сказано Эстес — или что другое, но маленькая помощница на все случаи жизни Василису ведет и поддерживает, ободряет и предупреждает об опасностях. Не это ли и дол жен делать внутренний голос, который, по идее, девочка наследует у своей матери? У большинства из нас он тоже есть, но, поскольку только в сказках все предстает в своей очищенной, явной форме, а в жизни, как правило, пе репутано, наши “материнские голоса” сплошь и рядом смешанные: кое что от Злой Мачехи там тоже присутствует. В группе мы имеем уникальную возможность эту внутреннюю “партитуру” разложить на голоса и выразить свое отношение к каждому из них по от дельности. — Мама, я тебя люблю, но иногда ты меня страшно раздражаешь своими бесконечными придирками, желанием нарочно сделать больно... — Давай сделаем так: выбери кого то на роль Мамы, Которая Тебя Раздражает, а кого то — на роль Хорошей Мамы. Поменяйся ро лями с первой. Что скажете своей дочери, Мама?

Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

— Ты неумеха, у тебя руки просто не тем концом приделаны. Не по нимаю, в кого ты такая уродилась — мы с отцом оба нормальные люди в этом отношении. Где тебе жить отдельно, ты же грязью зарастешь! Один мужик уже от тебя сбежал, а ведь я предупреж дала... (Обмен ролями.) — Мама, замолчи! Прекрати меня терзать! Заткнись, я сказала! Твои бесконечные замечания во где у меня сидят! Умолкни, нишкни, молчи в тряпочку! Стань в угол и не вылезай оттуда, пока не раз решу, ведьма! Однако Злую Мачеху так просто в угол не задвинуть: обычно приходится с ней побороться — физически уволочь ее в этот самый “угол”, стащить с возвышения. А исполнительница этой роли еще и сопротивляется, продол жает гнуть свое, так что борьба получается нешуточная, до одышки и мок рых спин. Победа! Что такое, кого ищет взглядом эта воительница, почему изменилось ее лицо? А, злость ушла — а за ней столько тоски, столько любви... К Хорошей Маме: — Мамочка, где же ты была, когда ты так была мне нужна? Как я му чилась с этими уроками, как не решалась тебя побеспокоить воп росом — ты всегда была такая усталая... Пожалей меня, пожа луйста, мне это очень нужно. (Обмен ролями.) — Светочка, солнышко, я ничего не могла поделать. Такая у меня ра бота, такой график. Я перед тобой виновата, прости. Я тебя ужас но люблю. Ты моя золотая девочка, самая лучшая, самая люби мая. Давай посидим тихонько, я тебя покачаю, как маленькую... Поскольку Света уже давно не маленькая, одного человека тут может ока заться и маловато — укачиваем нашу девочку вчетвером, а то и всей груп пой. Свете важно почувствовать, что доверие возможно, контакт с матерью возможен. И она прекрасно понимает, что это игровая ситуация, ее реаль ной матери здесь нет, а есть ее внутренние картины, ощущения. Если она маленькая, то мама — большая: вчетверо, впятеро больше, чем Света. Какая разница, сколько человек понадобится, чтобы создать для нее это ощуще ние? Есть момент, когда Светлане субъективно лет восемь девять — и она мучается с уроками, она вообще из детей “с ключом на шнурке”. А когда Мама ее начинает вместе с другими укачивать, ей вообще года три, а то и два. Продолжаться это может несколько минут — пять, семь... Можем и ко лыбельную спеть тихонько, если это усилит атмосферу “детской”, нежного и уютного взаимодействия. “Качать девочку” всегда вызываются те, у кого тоже болит эта рана, так что и для них действие в высшей степени осмыс ленное. Оно, между тем, на “детской” обычно не заканчивается. Вот и в этот раз — Светлана просветлела лицом, слезы высохли, хлюпнула носом 242 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы раз другой, начинает “расти”: села, слезла с маминых колен, устроилась рядом, в обнимку: — Мамулик, я уже большая и умная, я знаю, что у тебя тогда была жуткая работа, ты уставала и беспокоилась. Видишь, все хорошо: я выросла, ты здорова, все устроилось. (Обмен ролями.) — Светка, ты действительно золотая девка, я тобой горжусь и всегда всем рассказываю про твои успехи, шутки, поездки. Может быть, горжусь не по праву: я не так много сделала для тебя, как хотела бы. Ты слепила себя сама, а мне и неймется: ну как же не повос питывать! Ведь съедешь — кому я буду голову морочить? (Обмен ролями.) — Мам, а мы будем друг к другу в гости ходить и хвастаться, у кого кофе лучше. И ты меня будешь пилить за всякую фигню, а я тебя тоже буду дразнить за какую нибудь ерунду, ладно? В этом кусочке достаточно типичной работы на тему Белой и Черной мате рей;

как и всегда в нашей работе, важно помнить, что мы имеем дело не со Светиной матерью, а с ней самой и с раздвоенным, конфликтным образом мамы. Работа вообще то начиналась с того, что Светлана хотела научиться уверенности в ситуациях, когда она не идеальна — и речь шла исключи тельно о взрослой жизни, о карьере. Слово за слово, услышали мы внутрен ний монолог Светы, ругающей себя за какие то мелкие огрехи в отчете. Отделили этот голос — дали ему исполнительницу, чтобы он звучал не в голове, а отдельно. “Кто это?” — спрашиваю. — “Ясно, мама”. Вот с этой мамой мы и ругались — бывает, что и подеремся. И поскольку в глубине души мы все знаем, как непросты эти отношения, ра бота с негативными чувствами по отношению к матери не вызывает уж очень сильного страха: если в кармане есть Куколка, Злая Мачеха не сможет навредить. Когда дойдешь до Бабы яги и узнаешь свою силу, обретешь зор кость — вот уж тогда то и загорятся страшные глаза всевидящего черепа. Иными словами, проработка негативных чувств по отношению к какому то аспекту личности своей реальной матери возможна только тогда, когда на самом деле она им не исчерпывается;

там, где есть такая агрессия, обычно есть и любовь. (Дети, по отношению к которым мать была по настоящему холодна и жестока, испытывают несколько другие чувства, и, честно гово ря, обычно их проблемы лежат гораздо ближе к серьезным нарушениям поведения и личности;

они нуждаются в длительной и очень серьезной психотерапевтической работе.) Зачем мы вообще это делаем? Чтобы освободить потенциал любви, “сжечь” Злую Мачеху — конечно, на самом деле в себе самой. Чтобы получить от Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

группы ресурс поддержки и тепла — он не заменит недоданного в детстве, но позволит узнавать и понимать источники похожих чувств в жизни, а это делает их менее опасными. Чтобы тем самым усилить свою собственную “внутреннюю мать”, которая нужна каждой женщине вне зависимости от того, есть у нее дети или нет. Чтобы наконец увидеть свою реальную мать как отдельного — не чужого, а именно отдельного человека, женщину — и принять неизбежность изменения отношений. А в группе у нас обычно собираются женщины разного возраста, “детные” и бездетные, с очень разным опытом — и это тоже наш ресурс, наше бо гатство. Сам состав группы, ее “многоголосье” напоминают о том, что раз ные пути и судьбы не мешают нам понимать друг друга, сопереживать и находить точки соприкосновения в совершенно неожиданных местах. И — уважать иной путь, выходить за рамки обывательских представлений о том, что такое “настоящая женщина”. Эта мерка придумана для того, чтобы нас “построить” и лишить уверенности в себе, права на поиски собственного пути и ощущения ценности своего истинного “Я” — ее скроила Злая Маче ха, которой только дай волю — изведет. Внутри каждой из нас она есть, как есть и нежная Мамочка, и ворчливая старая карга Баба яга, и мужские роли, и детские — целый мир со своими возможностями. Не каждая из них реализуется буквально, но одно мы понимаем твердо: ни одна роль, ни одна состоявшаяся жизнь — матери, возлюбленной, светской дамы или су перпрофессионала — не может составить весь смысл и все предназначе ние в этом мире. Что бы нам ни говорили мамы в свое время... Мне хотелось бы закончить этот раздел одним рассказом, который в свое время так понравился, что я испросила у автора, Елены Анатольевны Сер дюк, разрешения иногда читать его на женских группах. По моему, он как раз об этом: о прошлом, настоящем и о собственном пути, который каждая из нас выбирает сама.

КАРЕ В августе поляны в лесу покрываются травой “кукушкины слезки”. Так еще, правда, в народе называют лиловые ночные фиалки, у которых на листьях красноватые пятна — как будто кровь набрызгана. Народная фантазия — она на грубые наказания не скупится: “Порассовала своих птенцов, так теперь плачь во веки веков кровавыми слезами!”. Но мне больше нравится легкая тра вяная метафора кукушкиного горя. Сначала из зеленого кулька листьев вверх выбрасывается струйка зеленых зер нышек, еще полуобернутая длинным листком, а уж потом она разворачивается в развесистый фонтанчик. Угловатые капли темнеют и коричневыми облачка 244 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ми висят невысоко от земли, словно кто то подбросил вверх горчичные зерна, да они так и остались в воздухе. Если сплести из них венок и надеть, то сердцевидные подвески на тонких ле сочках будут прыгать перед глазами, будто старинные височные украшения не весты. Такой ореол вокруг головы — как рой комариков: стоишь — и он стоит, идешь — и он движется вместе с тобой, словно неотвязная дума, неотвязная, как песня кукушки, самая женственная из птичьих песен. Мощное, оперное, глубокое меццо сопрано как то не вяжется с обликом серой длиннохвостой птички, летающей скованно, после каждых двух взмахов прижимающей крылья к тельцу, и всегда очень прямо, не глядя по сторонам, куда то виновато и рассе янно спеша. Не в награду ли ей за тысячелетние слезы дана такая песнь? — Кукушка кукушка, где твои детки? — Я их потеряла... Вон там, кажется, там... Или там, за холмом, в ивовой порос ли... Не могу найти. А где твои? — И я их потеряла. Они шли в этот мир и не пришли. И мне не суждено уви деть, как по дачному дощатому столу муравей тащит куда то полупрозрачный, словно молодой месяц, детский ноготок. Однако откуда то я это знаю! Ведь эти детки живут внутри моих мыслей, моих движений и действий. Тебе, первому, суждено было стать писателем, и теперь ты водишь моей рукой;

я напишу за тебя все до последней строчки и получу все твои награды и ругань. А ты — второй, сероглазый ladie‘s man девятнадцати лет, мимолетно осененный даром — лишь отблеском дара — Кришна и Казанова. Девушки льнут к тебе по первому мановению руки, и ты не скупишься на мановения. Главное, что у тебя есть, — мягкость улыбки и вдохновенная серьезность в любви. Придется мне за тебя соблазнить ослепительную манекенщицу с безвкусным именем Элиана, длинноногую, как газель. Я подарю ей от твоего имени жемчужное ожерелье и сделаю из ее нарисованной мордочки лицо. За это ее выгонят от Славы Зайце ва, но возьмут на четвертые роли в кино, называя теперь Норой. Это будет уже другая женщина;

что будем делать с ней? Я слушаюсь тебя и повинуюсь тебе. И вы, двое заурядных крепышей погодков от законного мужа, не беспокойтесь: я произнесу ваши тосты и промахнусь за вас в уток на охоте, но не оставлю за вас потомства (что для вас, конечно же, главное), ибо сказано — стоп. И ты, младшая, желанная, не выдержавшая перелета из субтропиков в холод ную Россию. Я сорву все твои комплименты, соберу все брошенные на тебя взгляды — на смуглую, синеглазую, с пышными волнистыми волосами, с движе ниями пантеры и архаической улыбкой статуи. Пока я этого не сделаю, я не вправе сбросить оболочку женской красоты.

Матушка, матушка, что во поле пыльно?..

Все дети рядом, идут впереди меня и ведут меня за собой. Нет ничего реальнее этих призраков. Чур меня, чур. Щур меня. Благо щуров и пращуров мною под нято на ноги много. Вот они наступают сзади, молча, терпеливо, угрожающе. Вас это шокирует? Ах, сестра и кузина, вспомните получше, не было ли у вас в жизни чего либо подобного? С вашего, братья и кузены, отстраненного согла сия? Не нагромождаете ли вы на одного (хорошо, если на двух) наследников ношу, которую надо бы разделить между пятерыми? Вы не помните? Что ж, палачи и судьи, свита и подданные, идите рядом, одесную — друзья, ошую — враги. А в центре каре — я, пленница, которая должна поплатиться за неисполненный долг, тяжеловесная пушка, которая должна выстрелить, монарх всадник, за ко торого уже выбрали дорогу. Мой конвой перемещается вместе со мной, как оп тический прицел, как неотступный голос кукушки, как венок из травяных слез. Через июльскую поляну, через другие страны, через ночи и дни, через годы, без остановок, без пощады, с поднятой головой, до самого конца.

ОСЕНЬ — ОНА НЕ СПРОСИТ...

У меня радикулит, У меня душа болит. Два привета в двух висках, Два мозоля в двух носках, В сердце гвоздь, В ушах бананы, Папиросочка во рту. Я, наверно, сдохну рано Через эту красоту. Елена Казанцева “В сорок лет жизнь только начинается”, — говорила героиня фильма “Мос ква слезам не верит”. Его хорошо помнят те из нас, чья жизнь, по идее, должна “только начинаться”. Ну и как? Принято считать, что женщины панически боятся старения и готовы черту душу прозакладывать, только бы не появились морщины. Шутки прибаутки про молодящихся дам, скрывающих свой фактический возраст, многообраз ны и порой грубы: “Женщине столько лет, на сколько она выглядит” — “До стольких не живут!”. Но это взгляд внешний, притом мужской — приговор обжалованию не подлежит, апелляция защиты отклоняется. Дамская самоирония ничуть не менее жестока, она только отделана кру жавчиками, а в отношении убойной силы бывает и позабористей. Ну, на пример... Дороти Паркер: “Единственное, о чем женщина никогда не за бывает, — это год своего рождения, как только она его наконец выбрала”. Легендарная Коко Шанель просто убивает на месте: “Каждая женщина имеет тот возраст, которого заслуживает”. У блестящей юмористки, умни цы Тэффи читаешь (рассказ вообще то о том, как пишут дневники мужчи ны и женщины, то есть о гендерных различиях в языке и мышлении), что дамский дневник “всегда для Владимира Петровича или Сергея Николае вича” и посему внешность занимает в нем не последнее место: “Я бы хо Осень — она не спросит...

тела умереть совсем совсем молоденькой, не старше 46 лет. Пусть скажут на моей могиле: “Она не долго жила. Не дольше соловьиной песни”. 5 июня. Снова приезжал В. Он безумствует, а я холодна, как мрамор”. Ну, и так далее: игры инфантильной дурочки, старое доброе кокетство с обя зательной симуляцией холодности и своевременным намеком: “И если “кто нужно” сам не замечал до сих пор того, что нужно, то, прочтя днев ник, уж наверное обратит внимание на что нужно”. И довольно неожи данно на фоне этих смешных зарисовок в “будуаре тоскующей Нелли” — телеграфный обрубленный финал: “Женский дневник никогда не перехо дит в потомство. Женщина сжигает его, как только он сослужил свою службу”. Сожженный дневник, холод мрамора, могила, соловьиная песня, до нелепости конкретные 46 лет... Стоит отвлечься от содержания, вынес ти за скобки очевидные авторские намерения — и тут же выявляется странная общность с грубым прегрубым анекдотом. “До стольких” — что? “Не живут”. Как легко, как весело, как старательно мы стараемся не по мнить, что из глубины зеркала смотрит на нас Ничто — всю жизнь. Каж дый день, пока зеркало не завешено....Держать это в сознании, в его освещенном круге постоянно вряд ли воз можно: на краю пропасти обзаводиться хозяйством, получать образование и заводить детей не станешь. Совсем этого не знать тоже невозможно. Вот и плетем свои кружева, по разному кокетничая с неизбежностью. Читаем Стивена Кинга (испугаться, но нарочно и оттого не по настоящему);

чита ем дамские романы (сто пудов любви в сиропе кончаются всегда хорошо), стараемся устроиться на перспективную работу (беспокоиться о деньгах и карьере можно много и разнообразно, что почти исключает то самое бес покойство), возимся в саду (там особенно чувствуется круговорот жизни и смерти, там зима — это время перед весной), влюбляемся или как то иначе “западаем” на кого или что нибудь, “шьем сарафаны и легкие платья из ситца”, отвлекаемся на “региональные конфликты” то с целлюлитом, то с остеохондрозом, то с морщинами. Светящиеся рекламные щиты с обложкой нового номера глянцевого женского журнала призывают “остаться моло дой навсегда” — разумеется, чуть смазанная — не в фокусе — матово по блескивает заветная баночка. (Если вдуматься, это прямой призыв к суици ду: “молодыми навсегда” остаются только покойники.) Очередная “револю ционная технология” обещает волшебное разглаживание рельефа наших физиономий уже через три... уже через четыре... уже не припомнишь че рез сколько недель, сливающихся в месяцы и годы. По сумме забитых и пропущенных голов побеждает, разумеется, рельеф. Морщины? Ха, напугали! А вот как насчет хруста в коленках, потихоньку подрастающих косточек там сям, противных синюшных пятен на ногах, су хих локтей, а также килограммов, которые когда то было легко и набрать, 248 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы и сбросить — экзамены, любовь, морковно творожный день, — а теперь на брать почему то получается, а вот насчет сбросить... И это все еще цветоч ки, мелкие трещинки по фасаду. Но перекрытия, коммуникации... Короче, износ: как бы мы ни глотали сырой рис и какие бы чудеса здорового обра за жизни ни являли миру, тихо подкрадываются болезни и, как говорилось в старой шутке, “ступеньки стали такими высокими, а буквы — такими мелкими...” Есть болезни, о которых можно и даже сладко иногда поговорить — та же дальнозоркость или отложение солей. Это — тема, повод объединиться и подбодрить друг друга: девочки, мы справляемся! Достаточно не есть (или есть) что то определенное, делать кое какую гимнастику, перейти на пра вильную обувь, подобрать роскошную оправу (“Ой, тебе так даже луч ше!”)... Съедим, сделаем, перейдем, подберем — ничего, ничего, ничего! Есть болезни, о которых говорить не так уж хочется, — это когда мы поба иваемся пойти к стоматологу уже не потому, что “будут сверлить”, а пото му, что эта чертова металлокерамика влетит в такую копеечку, что дер жись. А плохие протезы — это старушечий рот. А а, не хочу! Почему так рано? Разумеется, не тянет обсуждать и многое другое — хотя бы потому, что сам жанр такого разговора кажется преждевременно “возрастным”, а нам еще очень даже есть о чем поговорить кроме собственного здоровья. Ну, и есть — где то там, в страшной космической пустоте — болезни, о ко торых мы не хотим не только говорить, но и думать. Вы знаете, какие. Со всем недавно — вчера — визит к гинекологу означал тревожный вопрос: не беременна? Потом, для многих из нас, вопрос: все ли в порядке с буду щим ребенком? Потом спирали, эрозии, мастопатии — все это раздражаю щее хозяйство, которым вечно некогда заниматься, но надо же за собой следить! И мы следили. Пока на очередном осмотре ужасно современный, продвинутый и холеный доктор (рекомендация подруги, которая ничего плохого вообще не держит) не сказал этак небрежно: “Ну, вам уже можно не беспокоиться”. Как это — уже? Какая бестактность! Чтобы я еще когда нибудь к этому типу... Вообще то самый страшный подтекст того, что сказал этот тип, вот какой: не о том вам теперь стоит беспокоиться. Ровесницы одна за другой пере носят “небольшие гинекологические операции”. Насколько небольшие? “Этого” нет? Спросить не то чтобы неловко, все люди то близкие и небез различные, но... искушать судьбу... А вдруг и правда “нехорошее”... Да и, наконец, откуда нам знать? И мы спрашиваем друг друга о самочувствии так, словно переболели насморком, а отвечаем так браво, так легкомыслен но, словно и впрямь верим, что этой легкостью тона можно отогнать гроз ные тени возрастной статистики. Одна веселая дама чуть моложе моего в Осень — она не спросит...

подобном разговоре обронила: “Ну что, вечнозеленые неувядаемые, следу ющий раунд, никак, переломы шейки бедра? Девки, все срочно пьем каль ций, после климакса поздно будет!” Но и это еще далеко не все. То, что происходит с телом, очень важно. Но... почему так важно? Почему, когда читаешь у Лидии Авиловой (была такая писательница в начале века;

ее, кажется, любил Чехов или она так дума ла): “Под подбородком у меня сделался сморчок”, — хватаешься за шею? Нет, не искать первые признаки “сморчка” — ниже, за горло, будто затал киваешь ладонью назад сухой горький ком...

На дне старой сумки, качаясь в вагоне метро, Случайно нашаришь забытый пенальчик помады И губы накрасишь — усталый вечерний Пьеро, Которого ждут — не дождутся балы маскарады. И вздрогнешь от горечи: жуткая, жгучая слизь! Возьмешься за горло, захочется кашлять и плакать. Масла и добавки в такие оттенки слились — Взамен земляники прогорклая алая слякоть... Вероника Долина Мы говорим пока не о старости как таковой. Мы говорим о цветущем сред нем возрасте, когда еще очень много чего хочется и можется, но все таки “уже” становится больше, чем “еще”. Уже вряд ли будут другие дети. Уже понятно, каков потолок карьеры. Уже не переглядываешься со случайными молодыми мужчинами — так, рассеянная приветливая улыбка для всех — и они уже редко редко ловят твой взгляд. Уже не очень тянет на вечерин ки: все расклады и сценарии известны. Уже не можешь безнаказанно про вести бессонную ночь и бежать вперед как ни в чем не бывало. Еще плохо водишь машину. Еще не верится, что большая часть жизни прошла. Еще вздрагиваешь от каждого крика “Мама!” на улице, хотя собственное чадо уже наложило лапу на твои майки и кроссовки. Еще просыпаешься по ут рам с неясной надеждой на что то хорошее... Но — уже можешь не успеть. Старости и смерти люди боялись всегда — бесчисленные афоризмы и пер лы народной мудрости тому порукой. В нынешнем веке случилось нечто новое: от того возраста, когда заканчивается цикл первой половины жиз ни — то есть подрастают и могут сами о себе позаботиться дети — до не мощи и смерти как таковых вдруг оказалось ужасно много времени. И со вершенно заново приходится искать и придумывать для этого времени смысл, цели, образ самой себя. Мужчина может продолжать делать карьеру (или не делать, если таков его выбор), или просто крутиться, или баловать ся пивком... Женщина, которой веками вбивали в голову, что ее главное 250 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы предназначение... сами знаете что, слышали, и не однажды — продолжать не может. Одна из моих двух бабушек, Елена Романовна, была восемнадцатым ребен ком в семье (само собой, выжила едва ли половина). Для ее матери никако го “среднего возраста” и “второй половины жизни” не было: начав рожать в восемнадцать, она продолжала почти до пятидесяти. Вся ее жизнь сли лась в одну сплошную беременность, уход за детьми, потери — а вот и снова с прибавлением в семействе — и, наконец, старость. К появлению последних деток она была уже так физически изношена, выработана, как рудная жила, что младших растила старшая девочка, по возрасту больше годящаяся им в матери, чем настоящая мать. Эта девочка так и осталась без семьи (а когда?), не родила своих детей (допускаю, что не очень и хотела, хотя кто знает). Она стала любимой тетушкой нескольких семей, ее уважа ли и побаивались, как мать. И ее жизнь тоже не имела “среднего возраста”: только подросли младшие братья и сестры, как родились первые племянни ки, и все по новой. Такую женскую жизнь большинству из нас даже представить трудно — это что то совсем иное, имеющее не только другой фон и обстоятельства, но и какие то совершенно другие чувства, другое измерение времени, другое все... Одна мудрая женщина, мать троих детей, как то высказала кажущую ся на первый взгляд шокирующей мысль: традиционный брак — традици онный в полном смысле слова, то есть брак без развода и контрацепции — это закономерное и необратимое изменение в жизни девушки. Определе ние отдает тривиальностью? А вы вдумайтесь: закономерное и необрати мое — как разновидность смерти. Вновь родившись уже в ином качестве, женщина вспоминает то, что “до”, — как сон, как не с нею бывшее;

ни в каком случае обратной дороги нет — “оттуда” не возвращаются. И в этом смысле брак — первая смерть, утрата репродуктивной способности — вто рая, а там можно готовиться и к третьей, собирать приданое. Так или не так они себя чувствовали на самом деле, понять до конца невозможно: женщи ны этой судьбы все свои прозрения и тайны оставили при себе. Красивое и жестокое рассуждение — так и хочется назвать его “Три смерти”, показав язык великой тени Толстого, — хорошо погулявшего смолоду и опоэтизи ровавшего простоту и патриархальность попозже. Между прочим, рассуждение на этом не заканчивается: выходит, что на стоящий брак — это очень страшно. Даже в лучшем случае он и в самом деле бесповоротное “судьбы решение” — не потому ли невесту оплакива ют, как покойницу? Брак же, который может “не считаться”, — это совсем не страшно, так, один из жизненных выборов, но тогда... тогда и напря женное вглядывание в глаза своей судьбы лишено смысла, и вообще о чем Осень — она не спросит...

говорить? Тогда все огромные — с жизнь величиной — ожидания, традици онно связываемые с браком, не очень то и к месту. Никаких, знаете ли, “матушка, матушка, что во поле пыльно?..”. И цыганка может не стращать насчет “утонешь в день свадьбы своей”, и надрывная мелодраматическая шарманка у церкви, где, разумеется, “стояла карета, там пышная «свадиба» была... из глаз ее горькие слезы ручьем потекли на лицо... напрасно деви цу сгубили” — может умолкнуть. Тогда не страшно, не опасно — потому что не очень и всерьез. По крайней мере, не более всерьез, чем все осталь ные отношения и занятия жизни. Увернуться, сбежать от этого противоре чия не так просто — даже если считать все рассуждения моей знакомой не более чем метафорой. А противоречие в голом, откровенном виде просто и жестко: если в жизни есть только один важный, имеющий серьезное значение выбор, то, совер шая его, ты убиваешь все другие возможности, все другие свои лица и роли: полная определенность равняется полной безнадежности, все уже случилось и остается лишь принимать последствия случившегося. Если же решение это не “особенное”, определяет лишь ограниченный во времени цикл твоей жизни, то за него уже не спрячешься надолго — и тем более навсегда. И это означает неизбежность кризиса всякий раз, когда заканчивается один жизненный цикл и начинается следующий: “ветер свободы” — свобо ды делать со своей жизнью что угодно — отдает пронзительным космиче ским сквозняком. Неуютно, тревожно, страшно. И как то не вспоминается, что “времена перемен” уже бывали и ты справлялась. А всякие серьезные перемены, приди они хоть извне, хоть изнутри, — это ситуация с непред сказуемым исходом, сопряженная с опасностью потерь. Кризис то есть, по определению. Ему положено вызывать у человека сомнения относительно привычных ценностей и целей. Приходится принимать решения, приспо сабливаться к новым условиям, строить новые смыслы. Чувство беспомощ ности, некоторая потеря ориентировки, переживание какой то утраты не избежны, из них то и прорастает новое. И четырнадцатилетний гадкий утенок — вся в черном, в носу колечко, никто ее не любит и не понима ет — тоже не сравнивает свое состояние с уже бывшим в ее жизни опы том. Например, таким: первый класс, страшный школьный шум, от которо го негде спрятаться;

никому не нужная, потерявшаяся в толпе со своими бантиками... Уже нет понятной вчерашней жизни, еще не образовалось по нятное новое место, роль, новые “свои” и “чужие”. Старшие вместо помощи чаще всего говорят с оттенком многозначительности: теперь вот узнаешь, ты теперь... школьница, взрослый человек, студентка, жена, мать, солидная дама, бабушка... дальше говорить сакраментальное “вот узнаешь” посте пенно становится некому.

252 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Но вернемся к зеркалу. Как поет неувядающая Алла Борисовна, “а потом вдруг грянула осень, теплой лести зеркало просит...”. А говорит оно раз ное: то утешит, то напугает;

то “еще ничего”, то “уже все”. Может быть, в переживании неизбежных физических изменений самое болезненное то, что они не враз случаются, а как бы дергают веревочку туда сюда: уже еще, чего ничего, все не все... Старость страшна, но понятна — как у мамы, у бабушки, у тети Вали. Что делать с собой теперешней, неясно. Смириться и стареть, ждать внуков? Прежде смерти помирать? Или бороть ся за каждый сантиметр, удерживать себя “в форме”, демонстрировать себе и миру свое “еще ого го”? Или выбрать другое, сделать вид, что эти легко мысленные мелкие огорчения и радости вообще не имеют к тебе никакого отношения, потому что ты прежде всего профессионал и твой отсчет успе хов и неудач идет по другой шкале? Или вступить на тернистую тропу борьбы за власть — неважно где, в семье или на работе — и тем самым за ставить относиться к себе серьезно? Сменить, так сказать, методы и сферу влияния? Готовы ли мы отныне и навек вызывать только уважение, иногда чуть утрированное — ведь все знают, что “дамы средних лет это любят”? Дамы средних лет, между тем, любят не только это... Современная научно популярная литература, бодро объясняющая все, что считает нужным объяснить о женской физиологии, говорит, что наша “зрелая сексуаль ность” останется с нами чуть ли не до гробовой доски. Это, конечно, раду ет, но и порождает свои проблемы. Потому что окружающий мир вполне может не посчитать эту самую зрелую сексуальность большим подарком. Как пишет Сюзан Зонтаг, “...физическая привлекательность женщины значит для ее жизни больше, чем привлекательность мужчины — для мужской жизни. Но женская красота, отождествляемая в культуре со свежестью и молодостью, плохо сопротивляется времени. Женщины переста ют считаться сексуальными раньше, чем мужчины... Те пережи вают старение не без сожалений и, разумеется, тоже чувствуют сопряженные с ним утраты. Но большинство женщин испытыва ют в связи с физическим увяданием еще и стыд. Старение для мужчины — это нечто печальное и неизбежное, общечеловече ский удел. Для женщины оно к тому же означает уязвимость”*. Сравните два выражения: “солидный господин” и, к примеру, “солидная дама” — можно говорить и о “зрелых”, “не первой молодости” людях того же пресловутого “среднего возраста”. Стоит начать сочинять историю или хотя бы несколько утверждений про этих воображаемых женщину и муж чину, как станет ясно: в культуре (в языке прежде всего) средний возраст *Sontag, Susan. “The Double Standard of Aging”. Saturday Review, October, 1972, pp. 29—38.

Осень — она не спросит...

господина ассоциируется с властью, опытом, седыми висками и новыми возможностями, для дамы же именно возможности на глазах убывают, ограничиваются, хотя ее могут считать элегантной, общительной и “еще привлекательной”. Вы скажете, что в жизни все часто бывает прямо противоположным обра зом, что ваши знакомые женщины проявили чудеса отваги, сумели приспо собиться к изменившимся жизненным условиям, реализовали свой опыт и, что называется, взяли свое? Правильно, и я вижу вокруг много примеров обратного свойства. Но патриархальной мифологии, как и любой другой, нет дела до нашей с вами реальности: она сформирована веками и исче зать под влиянием опыта одного двух поколений не собирается. Понятно, что в ситуации полной материальной зависимости от мужчины кормильца и в традиционной роли жены матери ни о каких особенно захватывающих возможностях женского среднего возраста речи быть и не могло — кроме, разве что, возможности власти в семье (теща, свекровь) или в небольшом социальном кругу (дама патронесса, законодательница норм этикета и блюстительница морали). И чем больше оные новые возможности служили компенсацией собствен ной утраченной молодости, тем больше в них “отрывались” на зависимых и бесправных молодых женщинах... Физическая свежесть, молодость хороши сами по себе — кто бы спорил? Но их “общественная ценность” гораздо больше связана с подразумеваемым репродуктивным здоровьем, то есть способностью родить, выкормить и не помереть до срока, чем с романтизи рованным образом “вечной весны”. В неосознанном “сценарии выжива ния” миллионов женщин эта грубая реальность трансформировалась в це лый пласт запретов и предписаний, страхов и хитростей, “секретов ее мо лодости” и прочих вариаций на тему “соловьиной песни до сорока шести лет”. Как бы ни были тривиальны тревоги о том, что некий мужчина — от нюдь не воплощение всех мыслимых совершенств — “уйдет к молодой”, отрицать их не стоит: из отрицания тревоги никогда ничего хорошего не выходит. Распространенное утверждение насчет того, что “сама виновата, не удержала”, тоже заслуживает непредвзятого рассмотрения. Оно подра зумевает, что в предшествующей жизни не должно было быть ни минуты покоя, постоянные усилия — от борща до черного эротического бельишка, от детей до незаменимости в совместной работе, от политического союза со свекровью до вульгарного шантажа — явно и тайно, днем и ночью дол жны были быть направлены на стратегическую цель “удержания”. То есть не жить следует, а “удерживать”. Не справилась — сама виновата: у муж чин это “природа”, а тебе следовало “быть похитрей”. Рассуждения, конеч но, достойные коммунальной кухни, но... в них, как в грязноватой луже, отражается не что иное, как пресловутый “двойной стандарт”. Статья Сю 254 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы зан Зонтаг, между тем, так и называется: “Двойной стандарт старения”. А принимать ли его внутренне, смотреть на него отстраненно как на некий культурно исторический факт или восставать и показывать этому самому стандарту большую феминистскую фигу — это уж наш выбор. Смутный страх унижения (куда тебе теперь, тетка?) заставляет многих женщин “забирать свои ставки из игры” задолго до того, как “игра” закан чивается. Кстати, это относится не только к сфере личных отношений. Де сятки, сотни женщин испытывают адовы муки в ситуации смены работы: в их сознании сам факт “предложения своих услуг” соединяется с образом ненужности, выброшенности из жизни: как они на меня посмотрят, что по думают. Вот что рассказала одна милейшая дама под сорок, у которой в конце концов все устроилось наилучшим образом: “У меня сначала было ощущение, что я делаю что то недостойное, прямо таки пошла на панель, а все эти молодые мужики на меня так и смотрят как на старую шлюху, кото рая еще и кочевряжится, цену набивает. Я поняла, что с таким отношением к себе и к ситуации ничего хорошего не найду, и создала себе другую мо дель: мы на равных, наша заинтересованность взаимна, я оцениваю ваше предложение, вы — мое. И самое главное: то, что я ищу работу, не означа ет, что со мной что то “не так”, это нормально. Кто то считает иначе? Его проблемы. Труднее всего было разобраться со своей внутренней зависимо стью от их оценок. Я считала себя уверенным человеком и если бы не си туация, могла бы и дальше пребывать в этом заблуждении. Это была уве ренность не в себе, а в благосклонности этих людей. Я поняла, что начи наю меняться, когда после очередного собеседования перестала терзать себя фантазиями о том, что и как они говорят обо мне, когда я выхожу за дверь”. Это признание во многом говорит само за себя, оно просто намного откровеннее, чем это принято;

фантазии об отвергнутой, неадекватной сексуальности идут рука об руку с фантазиями о социальном унижении, внутреннее “выравнивание позиций” совершенно неожиданно оказывается большой и трудной работой — ведь раньше и в голову не приходило, до какой степени право оценивать отдано воображаемой “фигуре власти”. Только если в традиционных культурах эта самая “мужская фигура власти” скорее отцовская, то в силу обстоятельств у нас она сильно помолодела и зачастую приобрела привычки и ухватки подростка из неблагополучной семьи, слегка завуалированные внешним “бизнесовым” лоском. Допускаю даже, что склонность некоторых женщин покупать (не обязательно за деньги) любовь молодых мужчин связана не столько с тем, что “иначе на нее не польстятся”, сколько с тем, что это дает большее чувство безопасно сти, контроля, — а возможно, и реванша. Кстати о контроле, реванше и зеркале... Одна сорокалетняя дама совер шенно неожиданно для своего мужа купила машину. Вдруг привалило не Осень — она не спросит...

сколько приличных приработков, из небытия вернулся давно задержав шийся гонорар — что мешало сделать пару тройку звонков разбирающим ся в вопросе подругам? Сориентировалась в возможных вариантах, купила, зарегистрировала, застраховала, пригнала домой и поставила рядом с ма шиной мужа. Семья вышла посмотреть, выбор одобрила, за совместным ужином покупку обмыла, счастливую и самостоятельную хозяйку поздра вила. Несколько возбудившиеся дети отправились спать. Стали потихоньку готовиться ко сну и родители. Такой, знаете ли, идиллический семейный вечер после длинного дня: кто в душе плещется, кто прилег почитать пе ред сном. И тут муж совершенно ни с того ни с сего и говорит: “Знаешь, мать, я давно хотел тебе сказать... Ты бы обратила внимание на свою шею. Лицо у тебя довольно ухоженное, моложавое. А вот шея несколько... как бы это выразиться... выбивается из ансамбля”. Сказал — и уткнулся в сво его Акунина. Оставив остолбеневшую “мать” в ванной перед зеркалом тре вожно разглядывать шею: еще ничего или уже “сделался сморчок”? Инте ресно, нанес бы он этот мастерский удар, если бы жена примерно на ту же сумму накупила тряпок или какого нибудь чудодейственного омолаживаю щего зелья?.. Вопрос, впрочем, почти риторический. Вы знаете ответ.

КАКИЕ НАШИ ГОДЫ!

И вот, нежданно негаданно, ты становишься женщи ной среднего возраста. Ты анонимна. Никто не заме чает тебя. Ты обретаешь удивительную свободу — свободу человека невидимки. Дорис Лессинг Что же мы дергаемся, в самом то деле? Жизнь как никак сложилась, даже во многом удалась. Что такого теряем, ведь и в более молодые времена большинство из нас много работали дома и на службе и не строили свое существование “вокруг внешности” — трагедия профессиональных краса виц редка и не очень понятна обычной женщине. Разве мы выбрали бы иначе, если бы вдруг нам предложили этот выбор? Наверное, все таки нет... Пожалуй, дело в другом: в том, что становится предельно ясно, что такого выбора уже никто и не предложит. Не о принятых решениях мы жа леем, а о самой их возможности. Не о несбывшихся надеждах, а о смелости надеяться снова и снова, когда “у нас в запасе вечность”. И даже те из нас, кто крепко накрепко прикипел душой и телом к своим спутникам жизни, кругу общения, трудам и профессиям, до поры до времени позволяют себе помечтать: вот начнется что то новое, вот прорежется новый мой голос, вот удивлю саму себя и всех вокруг... И выбора этого, казалось, навалом. А 256 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы в настоящей, случившейся и состоявшейся жизни он только тот, который был: как сделан, так и сделан. Один, второй, десятый... тогда казавшийся судьбоносным и едва ли не последним, иногда трудный и мучительный, но он был. И — состоялся. В книге “Необходимые утраты” Джудит Виорст пишет: “И порой мы начинаем чувствовать, что в это время нашей жиз ни приходится прощаться постоянно, терять одно за другим. Нашу талию. Наш кураж. Ощущение жизни как приключения. Наше стопроцентное зрение. Нашу веру в справедливость. Нашу юную серьезность. Нашу молодую дурашливость. Нашу мечту когда нибудь стать знаменитой теннисисткой или телезвездой, сенатором или женщиной, ради которой Пол Ньюман в конце концов оставит свою Джоанну. Мы расстаемся и с надеждой про честь все книги, которые когда то пообещали себе прочесть, и с планами побывать везде, где когда то собирались обязательно побывать... и уже не надеемся, что однажды именно мы спасем человечество от рака или от ужасов войны. Мы даже оставляем надежду “похудеть навсегда” — вместе с тайной надеждой на бессмертие. Мы словно утрачиваем опору. Нам неуютно, мы испуганы. Что то случилось с самым центром нашего бытия — он больше не удер живает все на своих местах, жизнь прямо таки разваливается на части. Неожиданно у наших знакомых, а то и у нас самих начи наются измены, разводы, сердечные приступы, рак. [...] И в каж дой “болячке”, в каждом возрастном ограничении слышится на поминание о том, что мы смертны. А глядя на постепенное (или не такое уж постепенное) старение и упадок отцов и матерей, мы понимаем, что скоро нам предстоит утратить тех, кто всегда был нашим живым щитом — стоял между нами и смертью. Они уйдут. И настанет наша очередь”*. Кризис середины жизни не обязательно приходит в сорок. И называется он так не потому, что его место точно посредине: узнать, где расположена эта самая середина, можно только тогда, когда от всех наших надежд и впрямь останется прочерк между двумя датами. “Середина жизни” — это такое ме сто, где еще очень хочется (и как будто даже еще и возможно) продолжать жить как раньше, но все уже не так. Это время, когда мы принимаем важ ные решения, хотя сами можем не очень это осознавать. Будем ли мы де лать вид, что ничего не происходит — игнорировать изменения, отрицать *Judith Viorst. Necessary Losses. The Loves, Illusions, Dependencies and Impossible Expectations That All of Us Have to Give Up in Order to Grow. Fawcett Gold Medal, New York, 1990. Pp. 12 — 172.

Осень — она не спросит...

или подавлять свои страхи, печаль, тревогу? Станем ли цепляться сверх ра зумных пределов за “маленькие хитрости” — то за крем из дорогой баноч ки, то за “по тря сающую” диету, то за уроки тенниса? Или, наоборот, неза метно для себя решим, что “уже все” и воспользуемся негласной привиле гией немолодых теток есть что попало, красить губы не глядя и говорить о болезнях? И тот, и другой путь — это защита от нормальной драмы, нор мальной боли и мучительного, но необходимого опыта потерь. Первый по зволяет сосредоточиться на частностях, разменять одну большую несбы точную надежду на много маленьких и не столь очевидно иллюзорных;

второй лучше всего описывается присказкой “брось, а то уронишь”. По на стоящему важны не сами решения — и я намеренно упоминаю о самых по верхностных, самых житейских их проявлениях: не о профессиональном росте, не о значимых отношениях, не о духовном развитии — важен их за щитный характер. Там, где привычная почва закачалась под ногами, очень трудно не зажмуриться со страху и не плюхнуться на ближайшую кочку. Возможно, понадобится время, проводники, крепкий посох. Возможно, при дется учиться ориентироваться в этой незнакомой местности и вновь узна вать, что горькие ягоды могут оказаться целебными, а очаровательные зе леные лужайки — скрывать опасную топь. Не исключено, что замолчат знакомые и не раз выручавшие в трудную минуту голоса: ни хрустальный башмачок, ни благословенная куколка, ни корявая открытка от сына пер воклассника из домашнего архива, ни любимая книга, всегда расставляв шая все по своим местам, в этом сумрачном лесу могут не заговорить, не засветиться, не вывести на нужную тропку. Но у сумрачного леса середи ны земной жизни есть свои голоса, и часто они поначалу пугают, потом пе чалят — и только потом подсказывают. А поскольку и в этом месте нам не суждено задержаться надолго, а грядущее напрямую зависит от направле ния нашего движения, стоит к ним прислушаться. Вот работа, которую сделала на группе красивая, умная, много и успешно работающая женщина Лера. Ее тема сначала звучала так: “Что то случи лось с моей жизнью в последнее время. Я все чаще задумываюсь: а надо ли мне все это? Как будто завод кончается — а ведь еще жить и жить”. О, сколько ненужных советов можно дать по такому поводу, сколько готовых рецептов! Если ранжировать их все по степени тривиальности, то в первую десятку непременно попадут рекомендации “завести любовника”, “поду мать о тех, кому ты нужна”, “сменить занавески” (работу, квартиру, цвет волос или что нибудь еще), “поехать отдохнуть”, “относиться ко всему фи лософски”, “сходить к астрологу” и “заняться собой”. Кто то из мудрых го ворил, что, к сожалению, на каждый хороший совет нужно еще десять о том, как ему последовать. Мне Лерина жизненная ситуация — по крайней мере ее первое предъявление — напомнила, скорее, один анекдот... Его первый, чаще всего и последний смысл кажется мне чистой воды “обман 258 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы кой”, способом не увидеть второй. “Ударилась Василиса Премудрая о зем лю... лежит и думает: “А не хватит ли мне уже?”. Уверяю вас, большинство слушателей понимают это так, что, мол, героиня известной сказки (мы то помним, что наша Василиса ни о какую землю не ударялась и никем не оборачивалась;

возможно, здесь речь идет о тезке — Царевне Лягушке) выпила лишнего. По моему, алкоголь тут вовсе ни при чем. Грянувшись о землю, герои волшебных сказок в очередной раз становились кем то еще и решали очередные неразрешимые задачи: спасали, догоняли, скрывались от погони и прочее. В этот раз волшебство не срабатывает: “лежит и дума ет” все та же Василиса. И совершать очередной женский волшебный под виг ей совсем не хочется — а не хватит ли? Сколько ж можно? Как будто завод кончается — а ведь еще жить и жить... (Да ведь и в сниженном “ал когольном” варианте не без этого: чего то героиня “перебрала”, приняла, как говорится, лишнего...) Пока мы молоды и решаем свои первоочеред ные жизненные задачи, нас поддерживает мысль, что за перевалом будет спуск, еще рывок — и немножко расслабимся. Вот подрастут дети — и... Вот закончу диссертацию... Вот поставлю на ноги свой отдел... Вот переве зу родителей поближе... В минуты пронзительного трезвого видения вдруг понимаешь: это “вот сделаю — и...” — всего лишь средство. Возможно, способ собраться, подтянуть силы для очередного рывка. Возможно, попыт ка уговорить себя не думать о других задачах, временно оставленных ради главной. Но главной ли? Что упущено, чем заплачено за победы и малень кие — или не маленькие — чудеса терпения, изобретательности, невероят ной женской живучести?

Порасохлась моя старая лира, Пооблезла с нее вся позолота. Что ж тут странного? На ней между делом, Между стиркой и готовкой бряцали. Забавляли ею плачущих деток, Забивали дюбеля в переводы, И пристроив между двух табуреток, В семь рядов на ней сушили пеленки. Что ж ты плачешь, нерадивая баба? Что ты гладишь ослабевшие струны? Ты сама лежишь меж двух табуреток И сломаешься вот вот посередке. Марина Бородицкая. Из древнегреческого...Первые ассоциации, какими бы неуместными они ни казались, кое какую ценность представлять могут, однако смело за ними идти тоже не стоит.

Осень — она не спросит...

Ощущение бессмысленности и потеря энергетического потенциала могут быть симптомом “личного времени перемен”, но могут означать и многое другое. В общем то, каждой взрослой женщине знаком порой еле ощути мый, порой отчетливый до отчаяния внутренний голос: “Больше не могу!”. Можем. Проверено. Лера сначала хотела понять, разобраться, а это в наших силах. И как толь ко у нас появилась — материализовалась в виде одушевленного символи ческого существа — “Жизни, С Которой Что то Случилось”, как только этот персонаж обрел речь, мы услышали вот что: — Меня осталось не больше половины, а ты живешь так, как будто все впереди. Остановись, дурочка, подумай обо мне! (Разумеется, это говорила сама Лера в роли Жизни.) Та, кого она оставила “за себя”, повторила вопрос: “Что же с тобой случилось?” — и получила ответ: “Из меня слишком многое ушло, а ты и не заметила”. Зачем нам такая искусственная конструкция, зачем кому то изображать мою жизнь, я что, ее сама не знаю? Дело в том, что очень многие свои по требности и проблемы мы не видим, не осознаем именно потому, что они слишком привычны, мы их как бы “слишком знаем”. Люди, находящиеся в размышлениях о своей жизни, порой говорят, что хотели бы на нее по смотреть со стороны. Жизнь как отдельный персонаж, с которым можно по меняться ролями и поговорить, обязательно скажет что нибудь новое. Вот и в Лериной работе мы столкнулись с темой “окончательного взросления”, а этот диагноз не так легко принять. Мы же все прекрасно понимаем, на что похоже все окончательное... С чем же прощалась умная, красивая и успешная Лера? Боже мой, да с тем, с чем большинство из нас так или иначе прощается, становясь по настоя щему взрослыми! Ведущая: Лера, что ты хотела отпустить, с чем попрощаться? Лера: Мои надежды. Мои иллюзии — на собственный счет, насчет дру гих людей, отношений, в конце концов, насчет мира вообще. Я держусь за них и чувствую, что сама себя дурю. И мы встретились с целой стайкой Надежд и Иллюзий. Ах, как жаль, что их невозможно описать подробно, они были такими красивыми: они порхали, они манили, они пели сладкими голосами сирен... Среди них были и те тайные искушающие голоса, в которых не принято признаваться вслух... Но и они почему то показались многим из нас знакомыми. Лера: Кто ты?

260 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Первая Надежда: Я твоя тайная надежда, что папа и мама поймут, как они были неправы, и наконец скажут, какая ты молодец, как они тобой гордятся, и даже попросят прощения за все несправедли вые замечания. И папа скажет, что ты унаследовала его мозги и с толком ими распорядилась... (Плачет.) А мама погладит по го ловке и скажет, что ты самая самая лучшая девочка на свете. Вторая Надежда: А я твоя фантазия о большой семье: у тебя пятеро де тей, большой шумный дом, где много музыки, где живут собаки и кошки, где часто бывают друзья. Ты в центре этого маленького ко ролевства и у тебя никогда не возникает вопроса, зачем ты живешь. Третья Надежда: А я... О, я такая (пируэт)... мечта о невероятной, ис ключительной любви. Вот появится удивительный, потрясающий мужчина — и все остальное станет неважным! Гром и молния! Он обмирает от одного твоего взгляда! Ты смотришь... ну, скажем, на его запястье и так его хочешь, что почти теряешь сознание! (Пи руэт.) Да, вот такая страсть! Но с ним еще можно разговаривать, вместе смеяться, советоваться, спорить — с ним можно все, что для тебя важно! А эти все — просто козлы! Четвертая Надежда: Я — твое тщеславие бывшей отличницы, пожиз ненной прыгуньи в высоту. Это я тебе нашептываю: будь лучшей, и неважно, сколько жизни ты на это положишь. Давай результат! Что не вверх, то вниз — что не пять с плюсом, то для тебя кол с минусом. Это же не просто амбиции, это оценят рано или поздно. И скажут: вот это Профессионал с большой буквы, супер, вне кон куренции! Пятая Надежда: А я просто твое отражение в зеркале, которое не меня ется. Смотри, твоя грудь все так же упруга, шея гладкая, кожа све тится... Ты на свете всех милее, всех румяней и белее. Шестая Надежда: Ты — замечательная мать, почти идеал. У тебя всегда есть время и силы, ты всегда внимательна и справедлива, они все гда будут любить тебя больше всех на свете, ты не совершила ни одной серьезной ошибки и дала сыну и дочери все, что им нужно. Твои дети прекрасны, и это полностью твоя заслуга. Лера (лицом к лицу с Надеждами и Иллюзиями): Я хочу... (Сильно бьет кулаком в стенку, плачет.) Нет, не хочу, совсем не хочу, но мне нужно с вами проститься. Господи, страшно то как... (Пер вой Надежде) Солнышко, мама не придет и не скажет, как она была не права. Папа не похвалит мои мозги, у него и со своими то сейчас... И не они погладят по головке, а уж скорей я их. Я от пускаю тебя и благодарю за то, что ты поддерживала меня в мо лодости. (Второй) Ты такая красивая, теплая, мне так жаль с то Осень — она не спросит...

бой расставаться. Ты — моя другая жизнь, которой не будет. Не будет этих деток, этого большого круглого стола, не соберу я вме сте всех любимых людей. Правда, музыка все равно есть, собака одна, но замечательная. Друзья тоже. Это то, что я оставляю себе, это правда. Сегодня это есть, и я готова его ценить и беречь. (Тре тьей) Пошла вон, дура. Ты меня в такое как то вдряпала, что стыдно вспомнить. (Неожиданно хихикает.) Ой, чего то даже и не стыдно... (Третья Надежда совершает очередной пируэт.) Ладно, давай уже выходи на поклон, горе ты мое. (Третья Надеж да изящно приседает в балетном реверансе.) Занавес! И ничего мои мужики не козлы, без тебя мне виднее. (Четвертой.) Зна ешь, я сейчас поняла, что в тебе главное. “Вне конкуренции”, и этим ты для меня опасна. Я хорошая, но бывают и лучше. Не се годня, так завтра. Вообще ты — родственница первой, и я про это еще подумаю. Объявляю тебе благодарность в приказе и отправ ляю в очередной отпуск. Отдохни, ты заслужила. Потом на све жую голову разберемся, когда прыгать, а когда и не очень то. И решать буду я, а не ты. Такая у нас теперь субординация. (Шес той) С тобой я уже почти простилась, дети хорошо учатся. Зна ешь, они мне очень много дали, в тебе есть здоровый кусочек... Я очень сильно прожила то, что с ними связано, спасибо. Но я не ангел маменька, никогда ею не была и не жалею. И догадываюсь, чем я тебя раскормила так, что недавно ты и меня чуть не слопа ла. Надо бы тебя уменьшить до человеческих размеров, а то про стишься с тобой, а ты на какую нибудь молодую мамку нападешь. Слезай, приехали (немножко стаскивает, немножко бережно по могает сойти с возвышения Шестой Иллюзии). А теперь я хочу поговорить с тобой, Свет мой Зеркальце. Иди ка сюда. (Исполни тельница роли Пятой Иллюзии, красивая женщина моложе Леры лет на десять и смутно на нее похожая, подходит и становит ся прямо перед ней.) Свет мой зеркальце, скажи, зачем ты гово ришь неправду? Я ведь не нуждаюсь в таких утешениях и жалос ти, в чем дело? (Обмен ролями, Лера в роли Пятой отвечает.) — Я храню память о твоих прошлых обликах, твое “Я”. Я хочу тебе сказать, что ты — по прежнему ты. Это важнее видимых знаков увядания, важнее твоего настроения, удачного или неудачного макияжа. Я — твоя летопись. Могу рассказать о прошлом, могу о будущем. Хочешь? (Обмен ролями.) (В реальной групповой ситуации — если отвлечься от того, что это Лерина работа и ее личные отношения со своими иллюзиями и надеждами — от этого диалога возникло впечатление сильного “второго плана”. Позже, ког да мы сидели в кругу и делились чувствами, “Экс Пятая Надежда” Вика ска 262 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы зала, что для нее эта роль была крайне важна и что Лера “отработала” за нее некоторые зарождающиеся страхи и соответствующие им защиты.) — Очень хочу, но сначала хочу помириться. (Бережно трогает “стекло”. Две женщины, чуть соприкасаясь кончиками пальцев, стоят друг перед другом в молчании, которое нарушает Лера.) Оставайся со мной с тем голосом, который я услышала сейчас. Храни ощущения, помни образы моих прошлых лиц и моего тела. (Торжественно) Я не отказываюсь ни от одной морщинки, ни от одной растяжки, ни от одной ошибки. Это моя история, подписы ваюсь под каждой ее страницей. Я — это я. — Ты — это ты. — Я меняюсь и буду меняться дальше;

это значит, что я живая. — Ты — живая. — Мы будем разговаривать о прошлом, настоящем и будущем. А сейчас мне пора. — Тебе пора... —...Пора двигаться дальше. Я хочу на прощание взять у каждой своей надежды что то, что оставлю себе, и отпустить их. Идите сюда, мои хорошие. Это лучше сделать молча. (Все семеро соеди няют руки;

кто то, возможно, описал бы происходящее как “пе редачу энергии”, кто то — как “физический контакт, дающий ощущение поддержки”.) Всем спасибо, все свободны. (Мягко, но решительно освобождает руки, встряхивается. Бросает Зер кальцу: “До встречи!” и поворачивается к месту действия спи ной.) А вот теперь я и правда готова и мне правда пора. (Веду щей) Похоже, часы завелись. И мы сели в круг и стали говорить о чувствах и о том, как они связаны с личным опытом. И конечно, даже очень наивному и недальновидному че ловеку не показалось бы, что это была работа только про “переходный воз раст середины жизни”. Хотя, конечно, и про него тоже...

Я многое тащила на горбу: Мешки с картошкой, бревна и вязанки, Детей, калек, чугунную трубу — И я лишилась царственной осанки. Но так судьба проехалась по мне, Так пронеслись руины Карфагена, Что распрямился дух, и я вполне Стройна и даже слишком несогбенна.

Осень — она не спросит...

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.