WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Екатерина Михайлова “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Москва Независимая фирма «Класс» 2003 УДК 615.851 ББК 53.57 М 94 Михайлова Е.Л. М 94 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы. — 320 с. — ...»

-- [ Страница 2 ] --

ничего похожего в жизни еще не было. Немножко страшно, хотя и естественно. Ситуация с определением взаимных ролей и так уже затянулась, дети совсем большие — 20 и 22. Пора менять “контракт”, старые рамки уже никого не устраивают, но... Нора может и остаться матерью, и продолжать подбирать, подтирать, под скребать, вмешиваться, советовать, руководить. Тогда неизбежно ощуще ние, что ее используют, — и соответствующая реакция. Вот какое важное, совершенно не пустяковое, где то даже грозное по своей важности решение. Кто мы сейчас друг другу? Мы по прежнему мамочка и Шляпка, салат и скандал деточки или мы уже кто то еще? А если мы другие, то как это делается, ка ковы правила этих отношений? Что мы должны изменить в том, как обща емся? Какие сообщения мы друг другу оставляем, если это так? Мы же по нимаем, что разбросанные вещи — это что то вроде письма маме. И когда мама, скрежеща зубами, усталая, гневная, собирает разбросанные вещи, это тоже сообщение: “В ответ на Ваш запрос...”. И пошло, и поехало... В атмос фере привычной семейной разборки как то недосуг задуматься о том, что за “письмо” лежало под кучей обуви в прихожей, о чем на самом деле гро хотали тарелки в мойке. Может быть, думать об этом настолько тяжело, что безопаснее просто сердиться и обижаться. Мы закончили работу Норы разговором, “письмами” детям. В группе было довольно много взрослых женщин, и не обязательно имеющих детей. Тем не менее письмо получилось совместным — хотя окончательная редакция была, конечно, авторской, Нориной. Это ее жизнь, хотя группа была очень важна в этом исследовании. И вовсе не по признаку совпадения житейско го опыта: у меня, мол, тоже дочь чашки за собой не моет. И не в чашках дело, и даже не в возрасте или семейном положении. Надо заметить, что групповая работа отменяет — конечно, на время — все общепринятые “важности”: считается, что наличие или отсутствие детей — это признак признаков, самое самое, тот специфический опыт, который делает одних женщин похожими друг на друга, а других... тоже похожими друг на дру га. Так вот, может быть и иначе. Более того, когда это иначе — насколько легче дышится и тем, и другим! “Детным” и бездетным, замужним и разве денным, “карьерным” и не очень... Если вернуться к теме Нориной работы, то мы ведь помним и себя подростками, мы помним, как наши матушки в пятнадцати или семнадцатилетнем нашем возрасте писали пальцем “выт ри пыль” на запыленной поверхности или демонстративно клали наш не очень свежий лифчик на письменный стол. И тоже хотели нам что то ска зать. И тоже не сказали. Как мы на них злились, как скрежетали зубами, как остро чувствовали, что здесь что то не то! И как прочно усвоили сам способ непрямого, неоткровенного, через “пустяки” оформленного диалога о самых важных в жизни вещах... Разный опыт участниц, — когда сняты поверхностные, внешние различия и общепринятые деления на “женские касты”, — один из самых сильных ресурсов группы, ее золотой запас. Он помогает пробиться сквозь уровень всем знакомой “бытовухи” к тому, что за ним. Нет пустяков: за каждым подгоревшим пирогом, за каждым безнадежно ис порченным ногтем, за каждым пыльным углом и за многими другими “пус тяками” что то стоит, и это что то хочет с нами поговорить, но часто у нас не хватает времени или отваги посмотреть на него прямо. Может быть, по тому, что оно слишком серьезно, грозит подорвать самые основы нашего мира. Норина работа оказалась “про отношения”, но я могу вспомнить с “Я у себя одна”, или Веретено Василисы десяток работ других женщин, в которых тема пресловутой уборки, “кучи хлама” выводила на совершенно другие проблемы. И тоже важные. Отно шения с Хаосом — это вам не реклама чистящего средства “Комет гель”. Смысл собственного существования, внутренний бунт против вечного “должна должна должна”, особые счеты с темой “грязи”... По работам, начинавшимся с таких понятных каждой женщине ситуаций, есть что вспомнить: можно было бы составить отдельную антологию с эпиграфом из “Твин Пикс”: “Совы не то, чем они кажутся”. Может быть, дело здесь в том, что большинство из нас не научены выражать как раз важные чувства. Вместо этого мы научены — нашими же мамами, бабуш ками — переадресовывать эти чувства какой нибудь понятной, бытовой, пустяковой теме, событию, предмету. И тогда мы можем вспыхнуть, прице питься к мелочи и выдать непонятную “свечку”, и устыдиться ее. А через какое то время сказать: “Ну надо же, из за каких пустяков я пережи ваю”, — и снова забыть, не думать и не обращать внимания, пока что то очень важное и серьезное в нашей жизни не постучится к нам опять, на дев, как волк в “Красной Шапочке”, игривый чепчик, какую то маскировоч ную, пустячную обертку. Может быть, для того, чтобы мы все таки остано вились, задумались и посмотрели в желтые и страшные глаза волка? Встречаться с волком безопаснее не в одиночку — я думаю, что Красная Шапочка со мной согласилась бы. Работать с таким материалом легче в группе: естественное смущение от такой “мелочности”, “пустячности” предмета, которое мы всегда испытываем, когда нас слишком сильно огор чит облупленный ноготь или куча посуды в мойке, мгновенно тает, когда оказывается, что и у других женщин тоже так. Они готовы бесстрашно от правиться с нами в путешествие, в исследовательскую экспедицию, зада ча которой велика и серьезна — провести независимое расследование и выяснить, что же все таки таится за бурной реакцией на пустяк, где же волк? И нельзя ли с этим волком познакомиться, подружиться, приручить? Когда же мы поддаемся на уговоры своих близких: “Ну что ж ты, глупень кая, из за такого пустяка расстраиваешься?”, “Да что ты, мама, опять об одном и том же, да уберу я, уберу!” — мы позволяем сказать себе: “Да, это пустяк, пустяк, стыдно и мелочно из за этого расстраиваться” — и не слышим того тревожного звона, того сигнала, который подает нам наша собственная сильная реакция. Мы обесцениваем ее и соглашаемся с кем то. Часто это люди, настолько для нас значимые, что мы не будем разби раться, не будем выяснять, что кроется за нашей реакцией. Мы дружно объявим это пустяком и сойдемся на том, что мама устала и поэтому реа гирует так на чепуху, или на том, что она (жена, подруга) ну прямо как девочка, от такой ерунды расстраивается, купим новое. В очень скором времени будет нас ожидать следующая похожая ситуация. Кстати, малень Шляпка, салат и скандал кая девочка на нашем месте все таки спросила бы: “Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие зубки?” Более того, в нашей готовности объявить поводы своих огорчений пустя ками есть готовность неуважительно, пренебрежительно отнестись к соб ственным же по этому поводу чувствам. А за этим, в свою очередь, стоит довольно грозный призрак обесценивающего, неуважительного отношения к чувствам женщины вообще. Что ее может серьезно беспокоить, чем она может быть серьезно недовольна или, как говорил один хорошо знакомый мне мужчина: “Не так плохо ты живешь, чтобы расстраиваться по таким то и таким то поводам”. Присоединяясь к “конвенции” о том, что наши чувства не заслуживают внимания, повторного обдумывания, анализа, обсуждения, мы тем самым запираем себя в некотором порочном круге — или спирали. Чувства все равно рождаются, они ищут себе повода высказаться, находят его в поверх ностной, бытовой жизни или — что, конечно, гораздо печальнее и хуже — в болезни, в ухудшении физического самочувствия, в усталости и равноду шии. Случается, что в какой то момент мы действительно готовы плюнуть на то, что нас огорчает, нырнуть под глухую пудовую перину, что по чест ному называют субдепрессией, и ни на что не реагировать. Когда мы пере стаем реагировать на “пустяки”, это обычно означает либо вот такое мрач ное и никуда не ведущее решение анестезию, либо то, что жизнь нас по ставила лицом к лицу с такой драматической и грозной проблемой, что наши глубинные, истинные чувства как бы получили законный повод вы сказаться. Согласитесь: когда серьезно болеет ребенок или приходит какая то другая беда, для нас перестает быть важным очень многое из того, что было важ но еще вчера. Вся наша энергия устремляется бурным, ничем не сдержива емым потоком на решение проблемы, на то, чтобы эмоционально выжить и сделать все, что только возможно сделать в этой ситуации. Но неужели нам обязательно ждать таких серьезных поводов? Не слишком ли легко мы со глашаемся с теми, кто — может быть из лучших побуждений, может быть, утешая нас — говорит: “Какие пустяки!” Ведь он говорит не о брошенных поперек стола грязных носках, не о порвавшейся вещи, не о чем то немы том, сломавшемся или потерянном: он объявляет пустяками все то, что для нас стоит за этим сообщением, за этим “письмом”. Всегда ли нужно со глашаться? Давайте теперь заглянем на светлую, веселенькую сторону той же самой проблемы. Посмотрим на то свойство, приписываемое нам молвой, которое называют легкомыслием, склонностью обращать внимание на поверхност ное, на не очень важные вещи, заниматься ерундой, в то время как серьез “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ные проблемы ждут своего разрешения, утешаться ерундой, когда, в сущ ности, ничего не решено. Посмотрим, что же здесь прячется в тени молвы. Одна моя клиентка под Новый год (почему то это всегда случается под праздники) узнала об измене мужа — многолетней, оскорбительной, ставя щей ее в одиозную, комическую и обидную роль недальновидной обману той жены. Когда она рассказывала мне свою историю, две вещи показались очень важными и очень характерными. Первое — это ее жесткий вывод, связанный с сильной эмоциональной травмой и полемически заостренный, но тем не менее интересный. Чувства самой обманутой жены никого не интересуют — интересуют ее поступки. Окружение, как бы прижав немно го уши, ожидает, что она будет скандалить, требовать сатисфакции, разво да, выцарапывать глаза змее разлучнице, звонить знакомым с какими то гневными разоблачениями. Что же она будет делать? Что она при этом пе реживает, в тот момент не интересно никому. Народное любопытство, а то и сочувствие (несмотря на моральные запреты), оно все таки на стороне любящих — тех, кто “во власти страсти”. Их отношения — это, по мень шей мере, волнует (в отличие от переживаний той, которая много лет “от работала на этой работе”). Это первое в ее истории, что показалось мне достойным обдумывания. Не знаю, стоит ли соглашаться с таким выводом. Не в том дело: открытие мо жет быть ошибочным или частичным, но если оно переворачивает картину мира, обратить на него внимание все таки стоит. Второй вывод явился ей в виде яркого сновидения: словно бы она входит в банкетный зал, где толпа нарядных женщин празднует Новый год. Конфет ти, серпантин, шампанское. Почему то ей ясно, что все эти женщины — те, кому изменили. Ее замечают, приветствуют, дают ей в руки бокал и микро фон. Кто то говорит: “А теперь расскажи, как ты к нам попала”. Главное впечатление от сна — удивление: сколько женщин, и каких великолепных, и почему эти блестки, шарики, атмосфера чествования? Была еще одна де таль, в которой сновидица сомневалась: не придумала ли она ее, в самом ли деле приснилось именно так? Деталь такая: в шуме и приветственных вос клицаниях смутно помнился женский голос, напевавший с эстрады ахма товское “Я пью за разоренный дом....” — и как ни чудовищно, на мотив “В лесу родилась елочка”. Из сновидения, как и из песни, слова не выкинешь. Вспоминается частушка из породы “страданий”: “Мене милый изменил — я измененная хожу”. Честное слово, это не литературный каламбур — самая настоящая деревенская частушка. И вот Валерия, одна из многих в этом “банкетном зале”, ходила измененная. Все мысли, все сны и фантазии са мых тяжелых дней, когда свою рассыпавшуюся жизнь — а главное, свое представление о ней и о себе — нужно было как то собрать и удержать в руках, имели между собой нечто общее, некую “музыкальную тему”.

Шляпка, салат и скандал А именно: здесь снова идет речь о чувстве, которое не может быть прямо выражено: незачем, некому. “Ему” уже неважно. Окружению — тоже. Что же она делает? Вот муж отбыл на работу, пряча глаза;

пустой дом — все очевидно и наглядно до омерзительности. Вспоминается масса примеров, моментов, когда, казалось бы, все должно было стать ясно, но “защита ду рака” работает, ничего до рокового момента ясно не стало. Что же она делает? Целый день, извозившись по уши, она пересаживает цветы, и из давно лежавших где то в кладовке приготовленных с осени сухоцветов делает несколько роскошных букетов, которые украсят ее рух нувший дом. Она полностью в это уходит, бормочет что то себе под нос: горшок маловат и земли бы добавить — что то обрезает, подстригает, обихаживает свои домашние растения. И в порыве болезненного, как она сама понимает, вдохновения создает три совершенно роскошные ком позиции из сухих цветов, расставляет их на самые правильные, выигрыш ные, красивые места, удовлетворенно вздыхает, отмывает руки, заметает землю. В этот момент она уже готова встретить ребенка из школы, готова зани маться ужином, она не чувствует себя больше раздавленной жабой, чело веком, чьи чувства никому не интересны. Старые доктора начала века, на верное, сказали бы: “Правильно, сударыня, нужно отвлекаться, нельзя, зна ете ли, сосредоточиваться на своих огорчениях”. Ну, конечно, в этой про стенькой точке зрения есть своя правда. Но мне кажется, что здесь есть правда и покрупней. Что такое домашние цветы для тех, кто их любит, для этой женщины в том числе? Это объекты любви и заботы. Это то, что мед ленно растет. В условиях, которые мы для них создаем, они радуют нас ро стом и проявлениями своей тихой растительной тайны. Это кусочек нату ральной, естественной жизни, которая — хоть и в баночке, в горшочке — тем не менее остается кусочком природы, чего то важного и существующе го вне суеты и грохота жизни. Они молчаливы, терпеливы, зелены, глаз на них отдыхает. “Она в отсутствие любви и смерти” пересаживает цветы, обихаживает какой то фикус кактус. И это ее способствование их жизни и росту, которое в качестве интуитивно схваченной палочки выручалочки случилось именно в момент боли и отчаяния, — своеобразное символичес кое возражение случившемуся, credo терпеливой заботы о живом на пепе лище своей личной жизни. Оно ее и вытягивало из отчаяния, ибо связано с жизнью более глубокой, чем наши радости и огорчения. Не могу не сказать еще об одном символическом смысле этого действия — цветы сажают на могилах. Все мы видели женщин, которые в дни религи озных праздников или просто по выходным вдохновенно и без малейших признаков подавленности роются на кладбище со своими совочками, рас “Я у себя одна”, или Веретено Василисы полагают цветочки как покрасивей, чтобы долго цвели, чтобы им хорошо было. Это тоже некий способ возвысить свою скорбь, если угодно. Придать ей какой то другой характер. Очень близко к этому погребальному смыслу то, что она сделала в отношении сухих букетов. То, из чего они были сде ланы, росло летом, оно было живое, оно должно было украсить ее дом. В своем высушенном, выкрашенном, намертво зафиксированном виде оно ис полнило свою задачу — украсило ее дом, как память, как тень того, что в этом доме было раньше, когда то. То, что эти два действия в чем то сходны, а в чем то контрастны, противо положны, как бы вытянуло из нее тот оттенок унизительности, не чистой боли, а стыдной боли, с которой она жила утром. Это некая “скорая по мощь” самой себе — из подручных средств, из собственных материалов и умений. Обратите внимание: она занялась не приготовлением еды, которая готовится для кого то, даже не наведением уюта в доме (а часто женщины затевают грандиозную уборку в такой ситуации);

она уцепилась, как уто пающий за соломинку, за эту растительную помощь. От живых растений и от мертвых растений, от питомцев и от теней живых растений. В каком то смысле она внутренне приняла решение похоронить то, что в такой ситуа ции следует и можно похоронить, — и жить дальше. Не заболеть, не разва литься на части, не расплескивать свою агрессию направо и налево, право му и виноватому, а жить дальше, время от времени бросая взгляд на проч но зафиксированную память об этом дне. Настанет весна, сухие букеты высохнут и будут выброшены, будет какая то другая жизнь, настанет вре мя свежих веток. Той жизни и той женщины, которая была, уже не будет. Это история о циклах, об умирании и воскрешении, и каждая из нас, кото рая пережила сильную эмоциональную травму — измена лишь одна из та ких травм, — знает, что рано или поздно мы возрождаемся, воскресаем. Очень часто проводником обратно в жизнь для нас бывают вот эти самые пустяки, когда в совершенно разбитом — убитом — состоянии мы бредем по улице незнамо куда. Нам плохо там, откуда мы идем;

может, не будет хорошо и там, куда. И вдруг что то — книжка, цветок, украшение, камушек, все что угодно — притягивает наше внимание. И как ребенок, который увидел вдруг что то удивительное, мы останавливаемся, разинув рот, и смотрим: ой, какая тряпочка, какой цвет, что же это такое, а я такое хочу. И может быть, мы иногда заходим в магазин и даже покупаем эту тряпочку. Вот последнее делать стоит далеко не всегда — мы потом можем не лю бить эту покупку. Просто мы ухватились за ниточку, которая напомнила нам, что у нас все таки есть желания. То, что в этот момент желания про стенькие, не говорит плохо ни о нас, ни о самих желаниях. Утопающему все равно, из чего сделана соломинка. Захотеть жить в такой момент мож но с чего угодно — с любой точки, с любой ерунды. Те же старые доктора Шляпка, салат и скандал писали о тяжело больных — тифом, холерой: признаком грядущего воз рождения, выздоровления может быть то, что больному захотелось какой нибудь еды особенной, какой нибудь клюквы, какого нибудь пирожка. Они очень уважительно относились к такого рода симптомам. И наше вдруг приходящее на помощь легкомыслие заслуживает вовсе не презрения, а низкого поклона за то, что порой оно нас посещало в минуты тяжелые, мучительные, полные страдания. И брало за руку, вытаскивало в какую то другую реальность, где можно обрадоваться блику на камушке, красивой форме совершенно бесполезной вазочки синего стекла, перели вам красок на каком нибудь шарфике. Ну, и, конечно, книжке или живому растению. Оранжевой утке с белой головкой, кружащей над переулком — так странно, наверное, весна. Само собой, еще и обрывку мелодии из окна. Естественно, вдруг открывшемуся виду из окна вагона метро. Ядреному изобилию фруктового ларька — даже тогда, когда никаких ананасов сама не хочешь. Чужой, но такой потрясающей собаке: как же, как называется эта порода? Вкусу, цвету, звуку жизни.

...Встать пораньше, счастья захотеть, В Тушино рвануть на барахолку, Лифчик с кружевами повертеть И примерить прямо на футболку. Поглазеть на пестрые шатры, Заглянуть в кибитки грузовые — И себе, по случаю жары, Шляпу прикупить на трудовые. Чтобы красный цвет и желтый цвет В синеве печатались контрастно, Чтоб торговцы, окликая вслед, “Женщина!” — выкрикивали страстно. Чтоб растаял день на языке И закапал голые колени, Чтобы смять обертку в кулаке И в метро сойти — без сожалений. Марина Бородицкая Способность порадоваться, восхититься, замереть, захотеть и ожить — ве ликая женская способность, без нее те травмы, обиды, удары, потери, ко торыми полна жизнь любой женщины, были бы неисцелимы. Поблагода рим же салат и шляпку, — а когда будет не так больно, не забудем еще и подумать...

“Я у себя одна”, или Веретено Василисы ГРОЗДЬЯ ГНЕВА Жечь было наслаждением. Р. Брэдбери. 4510 по Фаренгейту Утешение “из ничего” — это еще простительно: окружающим так, пожа луй, даже удобнее. Но вот скандал, открытое проявление гнева — это уже криминал. Назвать его истерикой — лучший способ сообщить, что и здесь нет ничего важного и серьезного: ну, завелась, ну, покричала, завтра сама же будет чувствовать себя виноватой. Дикие проявления женской агрес сии, домашний бунт, “бессмысленный и беспощадный” — это так некраси во, так стыдно... что сотни и тысячи женщин об этом только мечтают. И приличные дамы никогда не делают этого в реальности. Возможно, оно и к лучшему: если есть традиционный, одобренный вековой практикой сцена рий подавления негативных чувств, значит, нет достойного и не совсем уж убийственного способа их проявлять. Джинн, насидевшийся в кувшине, может натворить дел. Но продолжать его содержать в “местах заключения” тоже небезопасно: кто знает, какой пустяк может неожиданно выбить пробку? Одна моя знакомая в трудный период семейной жизни легко, по лушутя заметила, что несколько раз ловила себя на попытке “по рассеян ности” выбросить в мусоропровод ключи от дома. Другая в приступе яро стной хозяйственной активности после неприятного выяснения отноше ний “по ошибке” добавила отбеливателя куда не надо — и дорогие фир менные мужнины рубашки все стали цвета армейских кальсон. Джинн не дремлет. Выпускать его на волю по настоящему страшно — кто знает, ка кую силищу он набрал, проверяя на прочность стенки своего узилища? А продолжать его удерживать силой тоже страшно: во первых, ненадежно, а во вторых — не по хозяйски. Его энергией можно было бы распорядиться как то иначе, а так от нее толку никакого, а язву желудка или какую ни будь миому запросто можно нажить. Стало быть, джинну следует дать по летать в безопасном месте — пусть уж взметнет песок полигона до небес, покажет свою грозную мощь, расшвыряет столы и стулья. Должна признаться честно: на женских группах стулья летают нередко. Наш завхоз мне на это неоднократно намекал — в том смысле, что разру шения и урон. Ну что ж, бывало, винтик другой и вылетит. В соответствии с пунктом нашего группового “контракта” о непричинении физического ущерба мы, конечно, стараемся ничего особенно не портить и по возмож ности заменяем предметы обихода на “специальное оборудование”. Очень, к примеру, хорош свернутый в трубку ватман — им можно бить колотить от души, со всей женской силушки, пока не разлетится в клочья. А он Шляпка, салат и скандал прочный, ватман то. Иногда и этого не нужно: достаточно возвысить го лос, позволить своему гневу зазвучать в полную силу. Боевой клич, лихое уханье, а бывает, что и просто мат. Фу, какие мы некрасивые, когда злимся, — так нас учили. Учили то так, а какая нибудь Марья Петровна, красная и пучеглазая, орала на весь школь ный этаж, да еще ножкой стула лупила по столешнице;

никого при этом не смущало, что она тоже не больно то хороша. Ей можно, она учительница — ее власть над тремя десятками детей абсолютна, то есть, по известному оп ределению, “развращает абсолютно”. Право на выражение отрицательных эмоций, таким образом, связано не столько с полом, сколько со статусом: начальник сердится — гневается, подчиненный злится — обижается. Оди озная сварливая жена такова потому, что ей можно. И выглядит она, как и Марья Петровна, кривым зеркалом законной мужской манеры выражать не довольство. Девушка же должна быть доброй и веселой — не с другими женщинами, это как раз ни к чему, а для потенциальных женихов и их ро дителей. Это — “хороший прогноз” по части будущего послушания и эмо циональной выносливости. Правда, прогноз сплошь и рядом ошибочный, иначе откуда берутся многочисленные сварливые жены в фольклоре? Да и то сказать: что они еще могли, кроме как пилить, зудеть, ворчать, вопить и грохотать сковородками в бессильной злобе? Вот ужо невестка появится, тогда и покажет “большуха”, кто здесь главный. И все по новой... Можно было бы сыграть “ту же пьесу” не в посконно домотканной стили стике, а на какой нибудь иной манер или все рассказать в суховатой науч ной манере — сюжета и героев это не меняет. Агрессивные импульсы есть у любого человека: старого и молодого, мужчины и женщины. Импульсы то есть, но важнее не они сами, а их последующая “судьба”. Право на пря мое выражение гнева — это право сильного и даже традиционная мужская обязанность. Слабые и зависимые должны быть “милыми” — тогда, может быть, их наградят... когда нибудь, если будет настроение. В их распоряже нии, если они не святые, остаются зависть, обман, обиды, интриги, лесть, притворные обмороки, эмоциональный шантаж и прочие недостойные ору дия женских “боев без правил”. И, разумеется, месть: “Я мстю и мстя моя страшна”. Когда милая, серьезная дама покупает сорок пузырьков зеленки, сливает в баночку и опрокидывает на голову предполагаемой (!) любовни цы мужа — разумеется, яркой блондинке. Когда девушка после ссоры с бойфрендом садится за руль его машины и прямо во дворе бьет одно кры ло, потом другое, потом задним ходом сминает в гармошку багажник. “Слу чай Медеи” рассматривать не будем — уж очень страшно*.

* Кстати, о Медее. Совершенно вне темы мести и агрессии рекомендую роман Кристы Вольф, интерпретирующий известный миф совсем, совсем иначе: очень печальная история и очень приличная проза.

“Я у себя одна”, или Веретено Василисы Как то раз на группе речь зашла о мстительных фантазиях — эти “нехоро шие мысли” оказались знакомы всем. Они на свой лад сладостны — “стек ло с сахаром” — и удивительно похожи. А вот уйду, тогда то все запрыга ют, тогда то и пожалеют, что плохо со мной обращались. А вот случится и с тобой то же самое, узнаешь! Озвученные и разыгранные фантазии мести вызывают обычно смешанное чувство: с одной стороны, в этом качестве довольно трудно себе нравиться — “нехорошо”. С другой — кайф то ка кой! А с третьей — ощущение принятия со стороны группы, которое само по себе может оказаться важнее воображаемой “мсти” и позволяет иначе посмотреть на ситуацию. Чем страшней и уродливей какая то наша сторона, тем больше она нужда ется в пристальном рассмотрении: в темноте все предстает пугающе ог ромным, к тому же легко споткнуться и упасть. Прямо в пасть чудовища, а а а! Свою агрессивность — в частности, мстительные чувства — нужно знать. А для этого их приходится рассмотреть подробно, хотя иногда очень не хочется. Вот один из монологов героини, рискнувшей работать с очень недобрыми чувствами — конечно, это возможно только при доверии к группе, которой можно показать такую себя. — Ты меня подставил и использовал, вывел из бизнеса, настоял на ребенке. А когда ребенок родился и я уже от тебя полностью зависела, ты дал мне почувствовать, как мало я из себя пред ставляю сама по себе. Каждый раз, когда ты даешь мне деньги, ты устраиваешь из этого представление. Ты, видите ли, забыва ешь о таком пустяке: оказывается, нам тоже нужно на что то жить! Ты прекрасно знаешь, дрянь, что мне некуда деться и я рано или поздно попрошу. Все выглядит вполне пристойно, а на самом деле фарс! На день рождения ты передаешь мне дорогу щий букет с шофером — это не издевательство? Ты приезжаешь ко мне смотреть телевизор и иногда лениво потрахаться, у тебя все в порядке, тебе просто нужно немножко развлечься и отдох нуть. И я! Тебя! Ненавижу! (Каждое слово отбивается кулаком по подушке.) Я хочу, чтобы ты не просто сдох, а сперва разорился. Чтобы тебя предали все, кому ты доверяешь. Чтобы ты пересчитывал копей ки, продавал вещи, чтобы у тебя замолчал телефон. Я хочу уви деть тебя в вонючей районной больнице, в палате на двадцать коек, в застиранной майке, чтобы ты мычал и харкал, чтобы на тебя матом орали санитарки, чтобы ты валялся на засранной кле енке. И может быть, я принесу тебе фруктов и заплачу за новое судно. Если, увидев тебя там, смогу перестать ненавидеть. Если.

Шляпка, салат и скандал (Это еще не конец, продолжение следует. Привожу этот текст, чтобы вы могли представить, до какой степени мы на группе “смываем макияж”.) В фантазиях о мести обидчик и жертва как бы меняются местами — ну а как же, само слово состоит в прямом родстве с невинными “вместо” и “воз местить”. И если не навсегда, то хотя бы на миг “они” — чаще “он” — узнают, каково быть зависимой, испуганной, жалкой. Или пусть даже не узнают, достаточно вообразить. “Сладость мести” действует как обезболи вающее, временно снимая нестерпимое чувство бессилия и подменяя его иллюзорным и кратким, но противоположным чувством безграничной вла сти, всесилия. Что, поняли теперь? То то! Реальный ущерб — в том числе и себе — не в счет. Удовлетворение самой главной сейчас потребности — в контроле, абсолютной власти — вот что важно. Особенно ярко эта стран ная нерациональность мстительниц проявляется в тех случаях, когда ору дием мести становится причинение ущерба самой себе. Скажете, это удел неуравновешенных людей? А не случалось ли вам распевать в разошед шейся дамской компании “Окрасился месяц багрянцем”: “Нельзя? Почему ж, дорогой мой? А в горькой минувшей судьбе ты помнишь, изменщик ко варный, как я доверялась тебе!” — в общем, а утром качались на волнах лишь щепки того челнока. К слову сказать, такое бесшабашное, “отвязан ное” пение — своего рода “психодрама мести”, даже с обменом ролями: ведь и за “изменщика”, и за “красотку” поем. Я бы не рискнула утверждать, что тема мщения уж совсем нам чужда. Возможно, большинство из нас просто умеют вовремя остановиться и не нуждаются в буквальном следо вании этому р роковому сюжету. И разве хоть одной из нас совсем уж незнакомо желание попрекнуть се мью или коллег своим бледным, изнуренным видом: смотрите, что вы со мной делаете, до чего вы меня довели! Что ж поделать, пассивная агрес сия — тоже агрессия, но обладает к тому же преимуществами: за нее не наказывают, она позволяет остаться “хорошей” и при этом сделать так, чтобы “им” было нехорошо, от нее не остается чувства вины... Что то та кое вспоминается из Пушкина относительно “хитрых низостей рабства”, но это, конечно, о крепостном праве. Которое, конечно же, не имеет к нам ну ни ка ко го отношения. Вернемся в группу. Героиня, Арина, закончила свой монолог. — Что ты чувствуешь? — Мне легче. Но я чувствую, что действительно этого хочу. Пусть я буду плохая, но я действительно хочу увидеть его на этой койке. Я даже не уверена, что мне не захочется его пнуть. Каблуком под ребра! (Группе.) Мне очень трудно это говорить, я кажусь себе “Я у себя одна”, или Веретено Василисы чудовищем. Но я так чувствую сейчас, понимаете, девочки? Здесь единственное место, где не нужно это скрывать. — Ты чувствуешь то, что чувствуешь. Мы с тобой договаривались исследовать твои фантазии о мести и попытаться понять, куда они развиваются. Быть белыми и пушистыми мы не договарива лись. Что для тебя важно сейчас? — Больница. И мы сделали типичную — “нормальную” — палату со всем присущим это му аду колоритом. Святая Тереза Авильская определяла ад как “место, где дурно пахнет и никто никого не любит” — что ж, это все проходили. Была и горластая санитарка, и все, что там обычно бывает. Арина вошла в пала ту — разумеется, прекрасная, благоухающая и на каблуках — и увидела то, что мечтала увидеть. Однако не только увидела, но и поменялась с “ним” ролями. И раз, и другой. Была в этой сцене одна тонкость, которую легко не заметить, но которая мне кажется очень важной: роль Горластой Санитарки Арине никак не удавалась, группе пришлось ее учить. Что это означает, мы обсудили чуть позже. А с полупарализованным “злодеем” она как раз поменялась ролями легко — и... ничего не произошло. Торжество не состоялось. В “его” роли ее совершенно не интересовало, кто из пре жней жизни стоит в дверях — другое стояло у него в изголовье;

как сказа но в одном рассказе Петрушевской, “мне открылись перспективы, не скажу какие”. И Арина тихо тихо положила кулек “злонамеренных” фруктов на ободранную больничную тумбочку. (Понятно, что никаких тумбочек на са мом деле не было, как не было и железной больничной койки — просто наш опыт, связанный с больницами, заставлял нас представлять примерно одно и то же. Чем только не бывают многофункциональные психодрамати ческие стулья.) В тот раз работа закончилась — собственно, таков был и контракт — на размышлениях героини о том, зачем нужны эти мстительные фантазии, ка кую функцию они выполняют в ее жизни и откуда взялось такое страстное, нетерпимое отношение к собственной роли “босой, беременной и на кух не”: “Я поверила, что он будет обо мне заботиться... видимо, так, как обо мне недостаточно заботились раньше. Я могла не попадать в это положе ние. Мне хотелось на кого то положиться, расслабиться. Но полагаться и доверять я, видимо, не умею”. Все указывало на довольно старые корни этой истории про силу, бессилие и унижение: по ходу дела героиня вспом нила, например, что ей всегда было безумно трудно просить что то у роди телей, что мстительные фантазии знакомы тоже с детства и — это очень важно, обмен ролями с Санитаркой потому и не задался! — что проявлять агрессию вовремя и тем более первой вообще очень трудно. Конечно, это Шляпка, салат и скандал же так некрасиво! А вот если немного побыть обманутой, появляется “ува жительная причина”: он сам первый начал! Более того, подчиненные в свое время считали Арину слишком “неконкретной” начальницей: она дол го не высказывала им своих претензий, тем временем претензии, конечно, накапливались, а в результате “ком” становился уже запутанным, тяжелым, взаимное невысказанное раздражение росло. Если бы мы работали дальше (то есть если бы героиня была готова к углублению в тему), то, скорее все го, речь пошла бы о колоссальном запасе агрессии по отношению к людям, от которых приходилось зависеть. Первый опыт такого рода у нас почти универсален — это родители или заменяющие их фигуры: “Если вы никог да не знали ненависть собственного ребенка, значит, вы никогда не были матерью”. С отцами все тоже не так уж безоблачно. Разумеется, любой ре бенок — и любой родитель — имеет среди своих сложных и разных чувств немного черной краски, а как же без нее? Что должно с нами произойти, чтобы она начала накапливаться и образовывать “пороховые погреба” и “свалки токсических отходов” — вот в чем вопрос. Строго говоря, запрет на своевременное и конструктивное проявление аг рессии, на ее здоровые разновидности — честную борьбу, горячий спор, юмор, азартную спортивную возню, прямое сообщение о своих негативных чувствах — это сплошь и рядом тоже “наследие”, притом далеко не только семейное. В воздухе, земле и воде нашего “места действия” накоплено слишком много страдания одних и беспредельной жестокости других — и мужчин, и женщин. Где то я читала — за достоверность не поручусь, — что и у нацистов, и в НКВД лучшими специалистами по изощренным пыт кам были немногочисленные, но особо одаренные в этом жанре женщины. Конечно, надо бы проверить, откуда и каким образом такой вывод взялся, но любопытно — и в том случае, если это правда, и том, если женоненави стническая “деза”. Не знаю, как с изощренными пытками, а с неконтроли руемыми вспышками женской агрессии отработана мрачная модель пре ступлений на бытовой почве: годы помыкания, часто прямого насилия — и подвернувшийся под руку жертвы топор на пятнадцатом этак году сожи тельства. Накопление подавленной агрессии действительно опасно: за то пор, положим, хватаются единицы, а вот болеют от всего, что не высказано и грызет изнутри, очень многие. Может, болеют, чтобы не схватиться за топор? Да, но бесконтрольные выплески агрессии направо и налево — это красно лицая Марья Петровна, походить на которую тоже очень не хочется. Страшно стать ею или Горластой Санитаркой. Страшно быть и униженной, раздавленной. В модели отношений, основанной на зависимости и при нуждении, вроде бы третьего и не дано. Это “третье” приходится выращи вать искусственно, как жемчуг: подглядывать примеры уверенного, даже “Я у себя одна”, или Веретено Василисы резкого, но прямого и великодушного поведения, растить самооценку, не зависящую от сиюминутного каприза партнеров, учиться “вовремя ры чать” — обозначать свои границы. И очень часто движение к восстановле нию или выращиванию своего достоинства начинается все таки с “ассени зационных работ” — с прямого выражения подавленной агрессии, гнева. Некрасиво? Как посмотреть. Бабу ягу этот вопрос не волновал. Между про чим, он не волновал и Жанну д’Арк. Говорят, когда на Руанском процессе ей в очередной раз зачитали искаженный протокол ее показаний, нацио нальная героиня Франции сказала святым отцам: “Если вы позволите себе еще раз так ошибиться, я надеру вам уши”. Меня не удивляет, что эта де вушка не любила убивать — даже в бою;

жестокость была ей не то чтобы не свойственна, а просто не нужна. Наша работа — благодаря тому, что происходит она в символическом, иг ровом пространстве, где настоящие только чувства, — позволяет рассмот реть черное пламя гнева в безопасном “сосуде”. Когда он проявлен, можно подумать и о более благородной форме, и о многом другом. Пока он отри цается, подавляется, направляется на себя саму или проявляется в виде пассивно агрессивных провокаций, с ним невозможно сделать ничего. Вспоминаю еще одну работу, в которой все началось с довольно простого запроса: “Не могу разговаривать с мужем, подавляет его властность и над менность, постоянная готовность к критике. Открываю рот — и несу ка кую то ахинею”, — говорила Елена, элегантная женщина и к тому же до цент кафедры. Мы мучились и бились, пытаясь разными способами “рас колдовать” это косноязычие: и отодвигали Мужа на безопасное расстояние (нет нет, не думайте ничего такого, этот Муж никогда не дрался, он прояв лял свою агрессию исключительно словами или глухим молчанием, “нераз говором”), и вспоминали душевное состояние на работе, где героиню счи тают хорошим лектором... Но никак не получалось “перетащить” его на собственную кухню. Все было без толку, пока один из “внутренних голо сов” — тех, кто выдвигают версии и помогают осознать чувства, не сказал из за спины героини: — Мои руки сжимаются в кулаки. Что же я хочу тебе сказать на са мом деле?* — Мои руки не просто сжимаются в кулаки, они сжимают оружие: я убить тебя готова, вот что я тебе хочу сказать на самом деле! Ог немет мне нужен, а не воспоминания о том, как я хорошо чув ствую себя на работе!

* “Внутренний голос” всегда говорит от первого лица — он по своему разумению озвучива ет мысль или чувство героини, которая может повторить эти слова, если согласна с ними, — и изменить любым образом, если чувствует и думает по другому.

Шляпка, салат и скандал И от Мужа остались одни угольки, как от мачехи с дочками в известной вам ситуации из “Василисы”. Заодно героиня спалила свои хорошенькие занавесочки и многое другое на этой кухне. Огнем была, разумеется, тоже она сама: при обмене ролями набрасывалась на высоченного Мужа (в каж дой группе найдется крупная женщина на такие роли) и заваливала его на пол, скакала по воображаемой кухне, вскидывая руки: “Гори, прошлая жизнь;

гори, страдание”. И в роли убийственного Огня говорила без умол ку: “Ты, монумент без пьедестала, давай вались! Хватит изображать тут прыщ на ровном месте — по человечески тебя в этом доме нету, нету, нету! Пусть и не будет, не будет, не будет! А это тряпье — память о том, как она тебя все порадовать хотела, все гнездышко вила!”. Много чего было сказано Огнем, пламя бушевало, прямо скажем, нешуточное. Елена посмотрела на буйство стихии из своей роли — я предложила ей слегка управлять Огнем, как бы дирижировать: руки выше — и пламя выше, и го лос громче, и движения быстрее;

и наоборот. Минуты три это происходило, а потом героиня опустила руки совсем — словно бросила оружие, — горь ко заплакала и сказала Кучке пепла — Мужу таковы слова: — Володька, куда ты подевался, во что превратился! Ну где же ты, зачем ты стал этим истуканом, мне так тебя не хватает! Ты же меня просто убиваешь каждый вечер на этой самой кухне! Я как мертвая становлюсь, а я жива... Что мы делаем, нельзя же так! “...Даже в наступавших грозовых сумерках видно было, как исчезало ее временное ведьмино косоглазие, и жестокость, и буйность черт. Лицо по койной посветлело и, наконец, смягчилось, и оскал ее стал не хищным, а просто женственным страдальческим оскалом”*. Она села на пол, баюкая поверженного Мужа;

слезы текли рекой, и большая и решительная Ира, ис полнительница роли Мужа, сделала то, что профессионал назвал бы “спон танной терапевтической интервенцией”, а профессионал другого профиля сказал бы, что это сказочный мотив живой воды, животворной силы слез, как в “Финисте — Ясном Соколе”. Ира стала медленно медленно подни маться, “оживать”: ее лицо было закапано чужими слезами, а в глазах сто яли собственные;

две женщины сидели в одинаковых позах, положив друг другу головы на плечи, как лошади стоят, и Елена говорила: о тоске, о страхе отвержения, о любви. О том, что проявление любых чувств для нее трудно, о потребности в родной душе, о том, какой на самом деле у нее за мечательный муж и как он стал “монументом” не без ее помощи. О том, что она больше не позволит себя замораживать властным взглядом, а будет вспоминать эту сцену и делать что нибудь неожиданное: пощекочет своего “властелина и повелителя” или запустит в него подушкой, а то и книжкой даст по голове, как в школе. И опять о любви.

*Булгаков М.А. Мастер и Маргарита. Ижевск: Удмуртия, 1987. С. 349.

“Я у себя одна”, или Веретено Василисы Все мы понимали, что “зверская расправа” с благоверным — это не только буквальное желание причинить боль или уничтожить реального человека, а еще что то совсем другое: истребление ложного, бесчувственного “исту кана” было истреблением маски, образа, а не живого существа. Более того, Муж смог предстать живым существом только после символической смер ти — и не только своей, но и образа немой бессловесной жены, которая “умирала каждый вечер на этой кухне”. Между прочим, когда говорят, что чей то брак нуждается в обновлении, “освежении”, как то не задумывают ся, куда девать старый. Между тем, изжившие себя отношения именно уми рают — и не всегда своей смертью, не всегда безболезненно. И многое еще мы понимали: например, что работали не с отношениями ре альных людей, а с символическим “раскладом фигур” у героини в голове. Конечно, ее агрессия была направлена на вполне реального человека, но... Еленино собственное поведение, ее восприятие этого “реального челове ка” связано с ее личным опытом и особой формой реагирования на крити ку, холодность, молчание в ответ на вопросы. Если вы сейчас воскликнете: “Как, опять папа с мамой?” — я отвечу: “Да, опять”. Только и они здесь присутствуют в фоне не как реальные люди со своими биографиями, раз мерами обуви и паспортным возрастом, а как прообразы того типа взаим ного “вымораживания”, который можно было видеть в начале сцены. Со своим фактическим прошлым мы, конечно, ничего поделать не можем. А вот с теми моделями, которые оно оставило у нас внутри, к счастью, все таки что то сделать можно. И эта работа могла повернуть в другое рус ло — возможно, с выражением агрессии не по адресу мужа, а непосред ственно родителям. Но они — в реальности — уже пожилые люди, их все могущество давно закончилось, и извлечь “огненную” ноту было бы куда трудней, реальность бы мешала. Разве что удалось бы попасть в какую ни будь детскую сцену, где соотношение власти, обиды, подавленной злости и несоразмерность фигур привели бы нас практически в ту же тему. Фанта зия же о всемогущем и недоступном для человеческих чувств Муже — и, разумеется, сознательный запрос героини на работу именно в этом на правлении — позволили “разрядить” немалую часть обширных “порохо вых погребов”. И не надо быть психоаналитиком, чтобы понимать, что су щественная часть претензий к спутникам жизни — это переадресованные, перенесенные на другого человека чувства к самым важным людям начала нашей жизни, мамам папам, бабушкам дедушкам, сестрам и братьям. И ра зумеется, мы не отвечаем за само полученное нами наследство. Но за то, как мы этим наследством распоряжаемся и управляем, отвечаем именно мы. “Никто не может вызвать в вас чувство собственной неполноценности без вашего согласия” — так говаривала незаурядная женщина Элеонора Рузвельт.

Шляпка, салат и скандал Для того чтобы искренне сказать “Да”, иногда нужно сначала рявкнуть, прорычать, выплюнуть “Нет” — или, по крайней мере, иметь такую воз можность. В женских группах тема агрессии вылезает из каждого темного угла: постоянно нарушаемые границы, чувства бессилия и страха способ ствуют образованию “пороховых погребов”. Многие интуитивно ищут воз можности разрядить опасные “завалы” мирными и даже творческими спо собами: одна пляшет фламенко, другая с наслаждением стреляет в арба летном тире, третья в выходные яростно воюет с пылью и грязью, четвер тая занимается боевыми искусствами, пятая вместе с мужем орет на стади оне, болея за любимую команду, шестая орет ничуть не тише, только на рок концертах. Есть еще споры и книги, есть вызов, который бросает нам всем трудная работа, есть возможность смешно рассказать о неприятных нам людях или ситуациях, есть автомобили и совсем незатейливые дела вроде игры “дартс”. Разрядить некоторое количество своей “убойной силы” хорошо... но мало. Настает момент, когда с ней нужно познакомиться — осторожно и почти тельно, не давая при этом себя зажарить, — в точности как с Бабой ягой. “Ведьма” и “ведать” — слова однокоренные, и не только в русском языке.

ГОРЕ УМУ, ИЛИ НЕВИДИМ У БАБ УМ — И ДИВЕН* Не верьте ей, что кружева и челка! Под челкой — лоб. Под кружевами — хвост. Белла Ахмадуллина Один мой знакомый — между прочим, профессор психологии — любит по вторять, что воистину умные женщины — это те, кто успешно скрывает свой ум, дабы он не раздражал окружающих неуместным блеском. Другой, полагая себя человеком без предрассудков, с восхищением отозвался об общей приятельнице: “Такая умная — любого мужика за пояс заткнет!”. Он искренне считает, что выставил наивысший балл. Аплодисменты, перехо дящие в овацию. Все встают. Оба эти высказывания принадлежат вполне милым и цивилизованным лю дям, отнюдь не женоненавистникам. Не сознательным женоненавистни кам — пожалуй, так будет точнее. Поговорок типа “Курица не птица, баба не человек”, — они не употребляют: вульгарно. Вот изящную шутку про морскую свинку (“Женщина ученый — это как морская свинка: и не мор ская, и не свинка”) — это да, это пожалуй. В сущности, оба господина представляют весьма почтенную традицию — уютно расположились в хо рошей компании воспитанных джентльменов разных времен и народов. Хотите послушать? Легко! “Пишущая женщина совершает два преступле ния: увеличивает количество книг и уменьшает количество женщин”. Еще? “На ученую женщину мы смотрим как на драгоценную шпагу: она тща тельно отделана, искусно отполирована, покрыта тонкой гравировкой. Это стенное украшение показывают знатокам, но его не берут с собой ни на войну, ни на охоту, ибо оно так же не годится в дело, как манежная ло * Вторая часть заголовка — палиндром, то есть “перевертыш”, фраза, которая одинаково чи тается и слева направо, и справа налево.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен шадь, даже отлично выезженная”. Что, еще? “Думающие женщины — это те, о которых не думают”. Между прочим, очень приличные авторы: Шоу, Юлиан Тувим, Лабрюйер. Который где, не скажу. Представляете, идет теле викторина “Наши умницы”, восемь специально отобранных эрудиток отга дывают авторство вот таких или еще похлеще афоризмов, победительница получает “Британскую энциклопедию” в компьютерной версии. Не самый зловещий вариант телевизионного театра абсурда, между нами говоря. Все это довольно занятно хотя бы тем, что проливает скудный свет на дре мучие мифы, касающиеся так называемого женского ума. Один из них гла сит, что наличие интеллекта делает женщину непривлекательной и ведет ко всяческим огорчениям: ее не любят, она остается одинокой и несчаст ной, а там и характер портится от зависти — в общем, все плохо. Все зна ют, что это далеко не всегда так, но миф предполагает грандиозные обоб щения и игнорирует всякие там причинно следственные тонкости. Но если вдуматься в эту своеобразную кривую логику, которую принято приписы вать именно женским рассуждениям, то получится, что так называемая “умная женщина” как раз тем и неприятна (или неудобна), что будет ис пользовать это свое свойство для вышеупомянутого “затыкания за пояс”. Кого? Да уж наверное не соперниц на телевикторине. Получается, что в дискуссии о том, хорошо ли женщине быть умной, затро нуты щепетильные моменты борьбы за лидерство, конкуренции и власти. А там, где затронуты интересы, трудно ожидать непредвзятых суждений. Заметим, что оба моих знакомых, высказавшихся по данному вопросу, воз можность этого самого ума не отрицают, просто один находит его наличие довольно неудобным — как если бы речь шла о каком нибудь физическом излишестве, которое лучше скрыть, а другой в качестве эталона подразу мевает интеллект среднестатистического мужчины. За обоими высказыва ниями внятно просматривается личная позиция: умная женщина, как нын че говорят, напрягает. Но может быть, это вовсе не ее проблема? Дамы, чей ум признавался всеми, в истории немногочисленны. Это, разуме ется, говорит лишь об условиях, в которых оное качество возможно было проявить. “Несчастненькими” их никак не назовешь. Властные, склонные к авантюрам, порой неразборчивые в средствах и связях, эти женщины даже как то заставляют забыть о том, были ли они счастливы: политика, творче ство или науки для них важнее. Может быть, дело в том, что высокое про исхождение плюс чисто мужские ценности и амбиции просто позволили их уму развиваться? Были ли несчастливы Елизавета Английская или княгиня Дашкова, мадам де Сталь или Голда Меир? Да не более, чем их современни ки — монархи, писатели или политики. Похоже, что расцвет или увядание женского ума очень зависят от окружа ющей социальной среды, ее возможностей и предрассудков. Если окружаю “Я у себя одна”, или Веретено Василисы щие смотрят на интеллектуальное развитие девочки косо и неодобритель но, с готовностью указать ей “ее место” (“Ты бы лучше за походкой после дила, чем неизвестно зачем глаза портить!”), девочке оставляют не так уж много возможностей. Недаром многие замечательно умные дамы писали в мемуарах об одиноком детстве: недоглядели, не наставили на путь истин ный, то есть — недотюкали. Чтение, размышления и наблюдения той окру жающей жизни, какую Бог послал, — вот вам и источник последующей не зависимости суждений. А отсутствие практики отношений со сверстница ми, умения щебетать, легко ссориться мириться и прочее — залог трудных и часто чересчур серьезных отношений с миром вообще. И эти трудные отношения могут в свой час принести невиданные плоды: зоркий взгляд, чуткое сердце, силу духа. Много можно было бы привести свидетельств, но, поскольку свободный жанр позволяет мне иметь дело только с любимыми авторами, их и призо ву. Туве Янссон, создавшая мир муми троллей, а позже — пронзительную взрослую прозу, пишет в автобиографической повести “Дочь скульптора”: “Если проплыть на лодке сотню миль по морю и пройти сотню миль по лесу, все равно не найдешь ни одной маленькой девоч ки. Их там нет, я слышала об этом. Можно ждать тысячу лет, а их все нет и нет. [...] Я всегда прыгаю правильно, я уверена и сильна, а теперь я при ближаюсь, подпрыгивая, к последнему морскому заливу, который мал и красив и при этом — мой собственный. Здесь есть дерево, на которое можно взбираться, дерево с ветвями до самой верхуш ки. Ветви похожи на лестницу Иакова, а на верхушке сосна силь но раскачивается, потому что теперь дует с юго запада. Солнце успело взойти до утреннего кофе. Если даже тысяча маленьких девочек пройдут под этим деревом, ни одна из них не сможет даже заподозрить, что я сижу наверху. Шишки — зеленые и очень твердые. Мои ноги — загорелые. И ветер раздувает мои волосы”. Это — начало и конец новеллы “Морские заливы”*. Героине лет пять, у нее чудесные родители, они учат ее править лодкой, собирать грибы, “правиль но прыгать” и уверенно чувствовать себя в лесу и на море;

они к тому же творческие люди и любящие папа и мама. Но маленьких девочек в этом мире нет, и какими же идиотками эти самые маленькие девочки могут по казаться ребенку, способному встать до света и отправиться на одинокую прогулку на “свой залив”!

* Янссон Т. Дочь скульптора. — СПб: Амфора, 2001.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен Путь нелегкий, достаточно известный и давший миру не одну незаурядную женщину. Обратите внимание, кроме уединения и надежных, прочных от ношений в семье здесь есть возможность и желание самостоятельно иссле довать мир, физическая свобода и удовольствие от движения. Есть — прав да правда, подумайте об этом минуту, и Вы придете к тем же выводам — любопытные экспериментальные исследования все на ту же тему гендер ных различий, как они формируются непосредственным окружением ре бенка. Так вот, по всему выходит, что маленьким девочкам предоставляется меньше свободы в самостоятельном исследовании окружающего мира — имеется в виду тот возраст, когда самостоятельное исследование — это выкидывание вещей из стенного шкафа, тщательные пробы “на зуб” всего, до чего удастся дотянуться, и выливание на себя стакана киселя, предна значенного для сбалансированного питания. Похоже, что девочек слишком рано (и вполне неосознанно) обучают не рисковать, не пачкаться, не сту каться лбом о ножки стульев. В историях, разыгранных на женских груп пах, столь ранний опыт встречается редко, но более поздние фрагменты родительских невольных “сообщений” — сплошь и рядом. Я могу вспомнить десятки занозой застрявших в памяти женщин скандалов из за помятого платьица, потерянного банта или попытки рисовать не тем и не там — и практически ни одного сюжета, в котором мама похвалила бы дочку за то, что та самостоятельно догадалась, как открывается замок. Пусть это был бы замок пудреницы — какая разница, все равно такая само стоятельность у девочек, похоже, не приветствуется. Зато когда возникают затруднения, взрослые приходят девочкам на помощь быстрее и чаще: ну как же тут узнаешь, на что ты способна? Так что не удивительно, что другая история тоже связана с одинокими про гулками, только эта история — не о маленькой девочке, а о женщине фи лософе, женщине писателе. Симона де Бовуар рассказывает о чрезвычайно трудном периоде своей жизни, когда “счастливая любовь”, в которой спле лось интеллектуальное партнерство и длящийся уже около года роман с Сартром, начала как бы растворять ее личность. Восхищение идеями парт нера — это хорошо, но почему собственных идей стало приходить в голо ву все меньше? Ей всего двадцать с небольшим, у нее, как говорится, “все хорошо”: Париж, любовь, профессиональная перспектива. Откуда же это ощущение, что она теряет какую то существенную часть себя, становится пассивной и внутренне несамостоятельной? Она принимает серьезное ре шение: на год уехать из Парижа, преподавать в Марселе, побыть одной. И существенной частью ее паломничества к себе становятся большие пешие прогулки — настоящие походы по восемь десять часов, в старом платье, веревочных сандалиях. Все это происходит в те времена, когда молодая женщина, гуляющая по го рам в одиночестве, кажется еще более странной, чем сейчас. Она попадает “Я у себя одна”, или Веретено Василисы в непредсказуемые и порой рискованные ситуации, связанные с людьми, животными и стихиями. Она рискует подвернуть ногу или быть укушенной змеей — и ни души вокруг. Она учится отвечать за себя сама, рассчитывать свои силы и полагаться исключительно на них: “В одиночестве я бродила в туманах, лежавших на перевале Сен Виктуар, и шла по краю Пилон де Руа, рассекая всем телом силь ный встречный ветер, — он срывал с головы берет, который, крутясь, улетал вниз, в долину. И я была одна, когда заблудилась в отрогах Люберон. И все эти моменты, полные тепла, жизни и ярости, принадлежат только мне и никому более”. Она вернулась в Париж другим человеком — та, которую мы знаем как об ладательницу пытливого и независимого ума, спустилась с этих гор в вере вочных сандалиях: “Я знала, что теперь я могу во всем полагаться на себя саму”*. Почти невозможно понять, что в интеллектуальных способностях мальчи ков и девочек действительно врожденное, природное, а что связано с соци альными ожиданиями и различиями в воспитании. Родители относятся к мальчикам и девочкам по разному, они их даже в младенчестве по разному держат на руках. Более того, они по разному ведут себя при детях разного пола. В классической работе “Психология половых различий” исследовате ли Стэнфордского университета проанализировали наиболее распростра ненные предрассудки, не подтверждающиеся экспериментально. Итак, за ведомой неправдой является следующее: девочки более общительны и более внушаемы, чем мальчики;

у девочек более низкая самооценка;

l девочки лучше обучаемы в отношении монотонных, исполни тельских операций, а мальчики более “аналитичны”;

l на девочек больше влияет наследственность, а на мальчиков — среда;

l у девочек лучше развито слуховое, а у мальчиков — зрительное восприятие;

l у девочек меньше выражена мотивация достижения, желание преуспеть.

l l Четыре достаточно распространенных утверждения более или менее вы держивают жесткое непредвзятое рассмотрение в свете научных данных. Ничего сногсшибательного в них нет, это всем известные мнения, которые порой кажутся настолько само собой разумеющимися, что их даже экспер тизе подвергать незачем. Но в том то и дело — и, кстати, одна из серьез *De Beavoir, Simone. The Prime of Life. New York, Harper and Row, 1976.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен ных заслуг авторов исследования, — что в представлениях о гендерных различиях экспертизе следует подвергать буквально все. Что они и сдела ли. Итак, более или менее верно следующее: у девочек лучше выражены речевые и языковые способности;

у мальчиков лучше выражены математические способности;

l у мальчиков лучше выражена способность к зрительно простран ственной ориентации;

l мальчики более агрессивны — и словесно, и физически*.

l l Данные эти получены не вчера. И почему же они не перевернули жи тейских представлений о мальчиках и девочках, будущих тетеньках и дя деньках? При всем уважении к научной традиции, все это более чем условно, пото му что очень трудно (если вообще возможно) отделить собственно способ ности, “данные” — от их судьбы в мире. Мир же встречает мальчика и де вочку разными ожиданиями, причем с самого начала, с первого крика но ворожденного. А ожидания — это не просто мысли, они материализуются во вполне конкретных действиях тех людей, которые круглосуточно фор мируют маленького ребенка. И, разумеется, они во многом сформированы “мифом пола”, который тем самым превращается в реально действующую силу, непосредственно участвующую в воспитании и обучении. До тех пор, пока он “носится в воздухе”, мы им дышим — и те, кто растят мальчи ков и девочек, и случайный прохожий на улице с каким нибудь дурацким замечанием, и школьная медсестра или как там у них в Стэнфорде эта дол жность называется. То, что объявлено неправдой “по науке”, может пре красно “жить и побеждать” еще десятилетиями, путая и сбивая результаты более поздних исследований. А жизнь подсказывает, что гендерные сте реотипы ох как живучи, и никакой фундаментальный труд им не указ. Например, в достаточно недавнем исследовании более двух тысяч амери канских детей в возрасте от семи до пятнадцати лет спрашивали: “Если бы ты встал(а) утром и обнаружил(а), что твой пол изменился на противопо ложный, что изменилось бы в твоей жизни?”. И вот — после нескольких десятилетий женского движения, феминистской публицистики и проче го — ответы (как мальчиков, так и девочек) поражают убийственным, пре зрительным отношением к женским способностям: “Если бы я стал девоч кой, мне пришлось бы стать глупым и слабым”. “Если бы я стала мальчи ком, я бы считала и решала задачки лучше, чем сейчас”. “Я могла бы когда нибудь стать Президентом”. “Если бы я стала мальчиком, может быть, папа стал бы меня любить”. Вот так то.

* Maccoby E., Jacklin C. The Psychology of Sex Differences. — Stanford University Press, 1974.

“Я у себя одна”, или Веретено Василисы И это — значительно более горькая правда, чем “объективная” истина экс периментальных исследований. Самое же поразительное вот что: первые свои представления о том, хорошо или плохо быть девочкой, что можно и нужно знать и уметь, а что — “лишнее” и не понадобится в жизни, мы усваиваем от тех, кто больше возится с нами в детстве, чьи голоса и при косновения первыми встречают нас в мире. И в девяти случаях из десяти это женщины. Мужские голоса и образы присоединяются к “хору” позже. Они невероятно важны, но... скажите, кто проверял ваши домашние зада ния в младших классах? Кто заглядывал через плечо, пока вы, высунув от напряжения язык, сражались с четырьмя арифметическими действиями? И на что эти “кто то” обращали больше внимания — на аккуратное, “краси венькое” ведение тетради или на то, что пример можно решить еще не сколькими способами? На то, как обернуты учебники, — или на ваши воп росы, на “сто тысяч почему”? Например, Вера Кирилловна, любимая детьми и уважаемая в школе учительница младших классов, прямо говорит, что ей больше нравится учить мальчишек. Почему? “Без родительской поддержки все мои труды ничего не стоят. Матери девочек больше хотят, чтобы все было благополучно, чтобы ребенок старался. И все. К третьему классу дев чонки уже какие то нелюбопытные, лишний раз мозги не нагружают. С этим не поспоришь, это среда”. И глубокоуважаемая Вера Кирилловна — тоже часть этой среды, заметим мы не без печали...

У каждого сына когда то имелась мать, Чьим любимым сыном он был. И у каждой женщины имелась мать, Чьим любимым сыном она не была. Джудит Виорст Что разовьется, а что завянет без поддержки, какие способности доживут, трансформируясь, до признания миром, а какие съежатся и превратятся в комнатных, декоративных “уродцев”, в очень большой степени зависит от ролевых ожиданий этого самого мира. И в первую очередь — от самых важных для маленькой девочки людей — мамы с папой (если есть), бабуш ки с дедушкой (опять же, если есть), воспитательницы в детском саду, учи тельницы в начальной школе. При этом мама (мамины подруги и другие значимые “тети”) часто говорят одно, а демонстрируют совсем, совсем дру гое. Например, говорят “учиться важно, ты должна получить хорошее об разование, тогда у тебя будет хорошая работа”, — а сами приходят со сво ей “хорошей работы” еле живые, между собой клянут ее на чем свет и во обще изображают рабыню Изауру на плантациях. Из общих знакомых “хо рошо устроившимися” называют обычно не тех, кто живет интересной и осмысленной жизнью и развивает свой потенциал, а совсем других — тех, кому не надо рано вставать. А “умной бабой” обычно — ту, которая преус Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен пела в тайных семейных манипуляциях, в “мужеводстве”. И что прикажете из всего этого понимать девочке? Мужская же часть семьи тоже бывает поразительно “логична” в своих про граммных высказываниях: дочке зачем то следует стараться, “думать голо вой” — но при этом оценки, раздаваемые направо и налево способностям и уму других женщин, ясно говорят другое. Отец, гордый академическими успехами дочки, может обронить: “Ну, с головой то у нас все в порядке, в меня пошла”. Это — комплимент, а уж что говорить о критике! Много ли вы знаете пап и дедушек, всерьез обсуждающих с “девчонками” устройство компаса, простые ремонтные работы, автомобильные дела, не говоря уж о политике, финансах или философии? Единицы. Исключения. Их дочерям и внучкам повезло. Я знаю одного папу, который заглянул в школьный учеб ник истории для пятого класса, пришел в ужас и завел дома обыкновение два вечера в неделю рассказывать своей Лельке мировую историю “для больших”, сложно и по умному. Ему нравится так проводить свое свобод ное время и быть отцом. Неизвестно, что будет с Лелькиными мозгами дальше, но шанс у них есть.

СУДЬБА ОТЛИЧНИЦЫ Блестит в руках иголочка, Стоит в окне зима... Стареющая Золушка Шьет туфельку сама. Давид Самойлов “Инструкции”, получаемые девочками относительно интеллектуальных до стижений, часто противоречивы: с одной стороны, надо учиться хорошо — с другой стороны, тебе это все равно не поможет, это не главное, это пона рошку. Имея такой спутанный, противоречивый набор “предписаний”, де вочка оказывается в ситуации внутреннего конфликта: за что ее хвалят, что может вызвать недовольство? Часто бывает, что интересы и амбиции поддерживаются в “папиной дочке”, пока она ребенок и подросток, а неиз бежное превращение в молодую женщину ситуацию резко меняет: ее до стижения перестают интересовать отца, могут вызывать иронические ком ментарии, как будто ее взросление явилось тем разочарованием, простить которое отец не в силах. Как сказал мне на консультации один такой папа о своей способной девятнадцатилетней дочке: “Училась училась, а все рав но баба выросла”.

“Я у себя одна”, или Веретено Василисы Воспитание в традиционной женской роли с малых лет готовит к тому, что девочке следует соответствовать ожиданиям, “ладить”. И если в окружаю щей среде принято считать, что женщины не способны к абстрактному мышлению, вождению автомобиля, руководству людьми или зарабатыва нию денег, то хорошо приспособленные к жизни в этой среде девочки дей ствительно будут демонстрировать отсутствие таких способностей. “Быть хорошо приспособленной” к окружению означает “подтверждать его взгляд на мир”, “не высовываться”: тогда будет тебе и одобрение, и покро вительство, и кукла Барби. Некоторая беспомощность, неумение прини мать решения, склонность к зависимости содержат в себе “вторичную вы году” — что то вроде индульгенции, позволяющей не взрослеть, не разви вать в полную меру свои способности. А поскольку ум нуждается в пище и упражнении, хорошие интеллектуальные данные законсервировать нельзя: они останавливаются в росте, растрачиваются на кроссворды, интриги, да мало ли на что... Одна из возможностей, избранная миллионами женщин как меньшее зло, — утратить веру в себя, принять миф женской неполноценности и даже украсить его всяческими “бантиками”. Вот маленький фрагмент од ной тяжелой, “кровавой” работы, сделанной как то в субботу в высшей сте пени благополучной дамой Никой. И запрос то у нее был такой очарова тельно пустяковый. О, эта покровительственная окраска, эта способность покрываться пятнышками полосочками “под цвет обоев”: раз ничего осо бенного, серьезного я из себя не представляю, то и не происходит со мной ничего такого, о чем следовало бы задумываться. “Я вообще сюда пришла отвлечься, послушать, больше из любопытства. С чем работать? Ой, ну я не знаю, у меня никаких проблем нет. Ну вот разве что английский. Четвер тый год занимаюсь с разными преподавателями, и на курсах, и частным об разом — и все никак не заговорю. Муж считает, что я лингвистическая де билка. Я только во сне вижу, как разговариваю”. Вот с этого мы и начали. Решили заглянуть в сон и попробовать выяснить, что он означает. Условными средствами — пара стульев вместо двери, наш “многофункциональный” коврик в роли великолепной итальянской крова ти — обозначили пространство дома. Заодно вспомнилось, что сны с ино странными языками почему то появляются, когда мужа вечером нет дома, — а это бывает довольно часто. Итак, вечер, и Ника собирается укла дываться — перед тем, как увидеть сон. — Давайте, Ника, пройдемся по Вашему дому — где то свет надо выключить, где то вещи сложить — и услышим Ваши ленивые, сонные мысли перед тем, как лечь.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен — У меня мыслей никаких давно не бывает. Так, бормотание. — Ну и побормочите. — Так, в кухне чисто, ужин на столе. Мой муж меня называет “про фессором здорового питания”: я все время стараюсь его кормить легкой, полезной едой. Мужчины — они же как дети: скажешь купить зеленые яблоки, купит красные. Все приходится делать самой. Но он, конечно, создал мне все условия, я могу заниматься абсолютно чем угодно. Любые покупки, поездки, все. Так прият но чувствовать себя настоящей женщиной, о которой есть кому позаботиться. А то я бы сейчас даже работать не смогла — все так переменилось, я уже ничего не понимаю. Он мне говорит, что я персидская кошечка (хихикает) — они уютные такие, но глупо ватые. Вот сейчас надену пижамку — и баиньки. (Ника укладывается на импровизированное ложе, принимает позу, в которой обычно спит, и начинает вспоминать свой сон.) — Я вижу себя со стороны и одета не так, как сейчас. Она моложе, она говорит на каком то иностранном языке и будто что то объяснить хочет. Я не хочу ее слушать и не понимаю этого язы ка, но слушаю. Она говорит что то неприятное, не хочу вдумы ваться, не хочу понимать! Сон продолжается в действии, его главное действующее лицо оказывается Никой студенткой, которая действительно учила немецкий, и не без успе хов, хотя иностранный язык и не был основной специальностью. В реаль ности героиня не работает уже двенадцать лет, “посвятила себя семье и дому”. Вялые попытки занять себя то изучением английского, то курсами аранжировки цветов заканчивались одинаково: “ничего не получалось” или возникал сильный страх — “я просто не могу туда идти”. Молодая Ника из сновидения по этому поводу говорит вот что (разумеется, словами Ники большой, при обмене ролями): — Ты подавала надежды, у тебя неплохо шли даже сложные предме ты. Где это все? Во что ты превратилась? — Я просто забыла все то, что мне в жизни не понадобилось! — Ты врешь. Я — это ты, мне то хоть не ври. Ты испугалась. Ты по зволила себя задолбать сначала матери, а потом мужу. Они тебе внушали, что ты ни на что не способна, что ты без них шагу сту пить не можешь, квитанцию за свет заполнить или выучить, в ка ком порядке замки дверные открываются. Что на работе тебя ис “Я у себя одна”, или Веретено Василисы пользуют, и зачем тебе это надо, лучше уж они сами будут тебя использовать. Ты поверила, потому что так было удобнее. Потому что ты боишься любых экзаменов, любых оценок. Если что то не получается — значит, ты полная идиотка, “а что тебе говорили”. Послушай, разве можно чему то учиться и чтобы сразу все полу чалось? Я то была! Ты меня убиваешь каждый день, но я все рав но была! Мне так нравилось знать, уметь, разбираться... Ты про меняла меня на возможность ни за что не отвечать, оставаться глупенькой девочкой, о которой позаботятся другие. Не будем сейчас следовать за всеми сложными поворотами этой работы: она продолжалась больше двух часов и включала в себя множество “боко вых” тем, не менее важных и болезненных. А вот на что хотелось бы обра тить внимание прямо сейчас: “Молодая Ника” совершенно внятно и откры то формулирует идею “вторичной выгоды” ленивого, зависимого суще ствования. И это означает, что пленочка защитной лжи самой себе — “я просто забыла все, что мне не понадобилось” — достаточно тонка и места ми трещит, не укрывает с головой. Внутренний конфликт близок к осозна ванию, иначе бы роль Молодой Ники не зазвучала вообще или осталась “говорящей на непонятном языке”. На то, чтобы игнорировать, вытеснять образ себя самой, отличающийся от “персидской кошечки”, уходит немало сил — не с этим ли связана прозвучавшая немного раньше жалоба героини на периоды апатии, когда она чувствует себя слабой и ко всему равнодуш ной, “хоть с кровати не вставай”? Другое ключевое слово — “страх”: страх оценки, неуспеха, любого риска. Честно говоря — хоть и не хотелось бы “каркать”, — сразу приходит в го лову вот какой сценарий. Очень сильная, прямо таки непреодолимая по требность в безопасности любой ценой (для меня она выглядит прямым указанием на травму или дефицит безопасности в детстве) заставляет ис кать “гарантированного”, спокойного существования. Понятно, что его в природе не бывает, но выбор сделан и должен оправдываться. Мать герои ни, советующаяся с мужем по каждому поводу — вплоть до того, обувать ли ей зимние сапоги, — это отчетливая ролевая модель: можно “устроить свою жизнь” так, чтобы уже ничего самой не решать. Что то, однако, бес покоит: была другая Ника, у нее были свои потребности и полностью за быть ее не удается. “Выпустить” ее наружу нельзя по многим причинам — окружающим следует подыгрывать в роли “персидской кошечки, уютной и глуповатой”, потому что иначе можно лишиться покровительственного от ношения (“делай что хочешь но мурлыкай”);

для себя самой память о не реализованных способностях звучит укором, а нынешний образ жизни пе рестает удовлетворять. Следовательно, самообман будет культивироваться, Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен и во все возрастающих дозах. Почему невинные курсы “стайлинга и маки яжа” вызывают такой страх? Ника на самом деле очень способная, у нее каждый раз “ничего не получается” именно потому, что каждый раз начи нает получаться! И это — опасный момент, когда можно узнать или вспом нить о себе слишком много, чего никак нельзя допустить. Муж готов — или пока готов — оплачивать любые “придури”, поскольку через некото рое время “опять ничего не получится” и Ника останется все той же трога тельно беспомощной дурочкой, лингвистической дебилкой, но профессо ром здорового питания. В общем то достаточно традиционный “танец” в традиционном раскладе “Добытчик и Куколка”. И не стоило бы влезать в эту устойчивую взаимовыгодную систему, где обо всем уже “договорено” (хоть и не словами), если бы не два обстоя тельства. Первое — то, что Ника вызвалась работать, уже зная, что в на шей работе мы сплошь и рядом обнаруживаем неразорвавшиеся мины, а риск о себе “что нибудь узнать” весьма велик. Второе — сам сон и то, с какой легкостью он начал разворачиваться. Забегу вперед, в финал рабо ты. Все два часа сон оставался в стороне, мы занимались другими вещами, и вот под самый конец Ника захотела еще раз встретиться с Молодой Ни кой из своего сновидения и задать ей вопрос: “Зачем ты приходила, поче му сейчас?”. Ответ прозвучал жестко и без паузы: “Я скоро тебе понадоб люсь. Ты уже чувствуешь, что в твоей жизни нет той надежности, ради которой ты стала овцой в пинетках. Открой глаза, пора”. — “Я поняла. Спасибо. Я поняла”. Без тени кокетства, “жантильничанья”, никаких мур мур баиньки: взрослая женщина услышала серьезное предупреждение и серьезно его приняла. Вы, конечно, догадались. Я тоже. Главное, что дога далась Ника. И последующее развитие событий — а Ника появлялась на группах время от времени в течение еще двух лет — показало, что своим умом она жить очень даже способна. Она считает, что мы успели — почти в последний момент — ухватиться за руку “ресурсной роли”, в противном случае ожидавшие Нику новости наверняка загнали бы ее в слезливо бес помощное состояние, а то и в болезни. Не знаю, как было бы, но верю, что для обращения к своему внутреннему миру причины обычно бывают, и вполне веские. Предписание “хорошо учиться и слушаться” сплошь и рядом оказывается ловушкой — так и хочется по ассоциации со старым детективом Жапризо пошутить: “ловушкой для Золушки”. Эта чудесная сказка, как и многие другие, настойчиво обещает чью то заботу, любовь и безопасность, кото рые никакая Злая Мачеха не отнимет, ибо они — заслуженные, выстрадан ные, по справедливости полученные. Но инструкции Злой Мачехи въелись глубже, чем кажется, и вероятность того, что Прекрасный Принц окажется немножко Синей Бородой, велика. Что касается ума и способностей — “Я у себя одна”, или Веретено Василисы если родители чего то недобили, “зачистку” успешно завершает брак. Де вушки с повышенной потребностью в безопасности и “сильном плече” с поразительной настойчивостью ищут и находят мужчин, рядом с которыми думать не нужно, неприлично, а то и просто опасно. Ника, между прочим, в свое время очаровалась именно тем, что ее избранник был таким взрос лым, таким надежным по сравнению с окружающими мальчишками. Нико му из них и в голову бы не пришло называть ее “кошенькой”, “котеноч ком” — как, возможно, и “дебилкой”... Читательница, простите мне сомнительное толкование мотивов Принца, на гладких щеках которого еле проступает подозрительная синева... Он мо лод, еще не вошел во вкус;

еще и кровь не видна на ключике, а Золушка пока более всего опасается быть узнанной на балу и пропустить роковую полночь. То есть оказаться не вполне хорошей девочкой. Я сама очень люб лю эту сказочку во всех ее пересказах — от жутковатого гриммовского до куртуазного шварцевского. Как сказочку — люблю, но вот как жизненный сценарий... В начале восьмидесятых — то есть тоже уже не вчера — миллионы жен щин англоязычного читающего мира содрогнулись перед ужасающе жест кой, честной и потому неприятной “историей болезни”, изложенной в кни ге Колетт Даулинг “Комплекс Золушки”*. Подзаголовок говорит сам за себя: “Тайный страх независимости”. Психологическая потребность в избе гании независимости, как считает автор, — это одна из ключевых проблем женского существования в современном мире. Желание самореализации, самостоятельности, свободного развития своих способностей пришло в глубокое противоречие с желанием безопасности, безответственности, с вечным ожиданием “принца на белом коне”, который возьмет на себя все тяготы отношений с опасным и непредсказуемым внешним миром. И если сорок лет назад неприлично было вести себя слишком независимо, то в постфеминистском мире столь же неприлично заявлять о своей привер женности передничку Золушки и готовности жить “замужем, как за камен ной стеной”. И в той жизни, и в этой половина правды игнорируется, и именно эта половина причиняет душевную боль и порождает многие симп томы, на которые жалуются женщины на приеме у психотерапевта (страхи, депрессию, немотивированные поступки). Скрытая потребность в зависи мости лежит в глубине проблем и у старомодной американской жены, ко торой приходится просить у мужа денег на колготки, и у суперсовремен ной бизнес леди, чей годовой доход обозначается шестизначным числом, но которая не может заснуть без снотворного, если любовник уехал в ко мандировку. Внешняя успешность и решительность, компетентность и “до рогие мозги” не отменяют старой как мир установки на подчинение, слу * The Cinderella Complex. Women’s Hidden Fear of Independence. Summit Books, 1981.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен жение и ожидание защиты и гарантий взамен. Это, конечно, “американская трагедия”, и можно сделать вид, что нам с вами до таких проблем — как до Марса (или до лампочки). Но мы этого вида делать не будем — хотя бы по тому, что чужой опыт всегда чему нибудь да научит. Впрочем, такой ли он чужой? Вот вам еще одна “история отличницы”. Костюм из твида сидел на ней как влитой, а представить ее себе в фартучке было категорически невозможно. И тем не менее... Слушайте: — Моя жизнь всегда проходила под знаком Дела, Которому Ты Слу жишь. Всегда везло с начальниками, коллегами, работой. Выкла дывалась так, как многие женщины выкладываются в семье: са мозабвенно, без выходных и праздников. Могу сказать, что это было неплохо: я даже жалела тех дурочек, у которых нет в жиз ни серьезных интересов, которые полностью растворились в му жьях и детях. Шли годы, темп нарастал. Одно время у меня были две дорожные сумки: вернулась из деловой поездки — схватила заранее приготовленную вторую, не разбирая первой, рванула в другой аэропорт. Дом — сами понимаете какой. Ни один мужчи на такого бы не потерпел, конечно. Ребенка теоретически могла завести, но не бросать же очередной интересный проект? Тяну ла тянула, да так и не случилось. Из за поездок нельзя было даже собаку. Из цветов — кактусы, их поливать не надо. А в один прекрасный день — р раз! Организация моя развалилась, начальники между собой смертельно переругались, Наше Дело оказалось им не дороже своих интересов. А у меня то где свое? Меня хвалили, а я и рада была, дурища тщеславная, и носилась с утроенной скоростью. Хвалили, сами понимаете, за ум и компе тентность, а где он был, ум то? Я же как японец какой нибудь — просто перестала себя мыслить отдельно от компании. Бесконеч но доказывала, что могу, могу, могу — и что? А теперь мне гово рят, отводя глаза: “Кадрия Рустамовна, мы очень конкретно дума ем о Вашем трудоустройстве, не надо так переживать”. — Кадрия, здесь много молодых женщин в самом начале карьеры. Вы сейчас на перепутье, как тот богатырь у камня. Давайте на этот камень присядем на минутку и оставим записку для тех, кто будет мимо проезжать — глядишь, и пригодится. — А я бы прямо на камне выбила! — А надо? — Да нет, пожалуй, это все моя привычка к работе “на века”. Ну, пишу. Дорогие мои молодые способные девочки! Когда выпрыги “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ваешь из шкуры, чтобы кому то доказать, что ты можешь, это кончается плохо. Без шкуры холодно, а доказывать придется бес конечно. Когда окружающие создают тебе репутацию умной женщины, прекрасного специалиста, который справится со всеми проблемами лучше всех, они могут преследовать свои цели, и не надо принимать это близко к сердцу. Более неблагодарной семьи, чем работа, не бывает. Ожидать, что за верную и преданную службу тебя прикроют от всех ветров, так же наивно, как ожи дать этого в браке. В котле с кипящей водой нет холодного места, говорили древние китайцы. Мне сейчас горько и страшно, хотя я знаю себе цену и постараюсь устроить свою жизнь как можно лучше. Девчонки, гарантий нет. Берегите себя, не теряйте себя, не надейтесь на “проценты”. Удачи! Ваша Кадрия. — Постскриптум будет? — Будет. Работать можно сколько угодно, но если перестаешь по мнить дни рождения друзей и замечать времена года, что то ты делаешь не так. Как мудро заметила Кадрия, “в кипящем котле нет холодного места” — ни одно решение не бесспорно, ни одно не обещает безболезненного преодо ления проблемы конфликта потребностей, о котором пишет Колетт Дау линг. Что же мы все делаем? Делаем свой выбор, ибо выбор то есть всегда. Вот и другой путь — вооруженная борьба за самореализацию, и на нем вы живают лишь те, кого природа щедро наделила не только умом, но и стой костью, железным характером и умением пренебречь оценками окружаю щих. Казалось бы, прекрасный прогноз по части развития своего потенциа ла. Вырастает умная, жесткая, властная женщина — та самая, “затыкающая за пояс”. Пленных не берет. Ее побаиваются, ей завидуют, ее уважают. Спасая свое естественное право развиваться, она воевала слишком много и постоянно конкурировала не на равных, а это характер и отношения со трудничества с кем бы то ни было не улучшает. “Не баба, а конь с яйца ми” — это еще относительно мягкое высказывание о ней. Когда она споты кается, окружающие тихо злорадствуют, причем мужчины и женщины ис пытывают это нехорошее чувство по разным причинам, но в равной степе ни. Когда падает — считают это закономерным итогом. Она поднимается, делая вид, что ничего не случилось, и можно явственно услышать стук кос тяной ноги... По одной из версий феминистской литературы Баба яга — это демонизи рованный символ женской, матриархальной власти;

под пятой угнетате лей мужчин образам допатриархального прошлого придаются страшные и отчасти отталкивающие черты: “На печи, на девятом кирпичи лежит баба яга, костяная нога, нос в потолок врос, сопли через порог, титьки на крюку Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен замотаны, сама зубы точит!” Про Бабу ягу хочется писать и думать очень осторожно, почти нежно, а научили меня этому не столько феминистские источники (есть среди них очень любопытные, тонкие и умные*), сколько внимательное чтение сказок и их разыгрывание в женских группах. И зна ете, что то в этой мысли про “демонизированный символ” есть, право: и в писаных, и в самостоятельно сочиненных сказках к Бабе яге в темный лес идут — зачем? За помощью, решением, а даже если идут спасать братца от превращения в жаркое, по пути происходит нечто важное, получается не кий позитивный опыт (“Гуси лебеди”). Встреча с ней — испытание. Грубая и ворчливая, страшная и непредсказу емая, она “вытаскивает” из героев, как ни странно, самое лучшее: сообра зительность, отвагу, уверенность в себе. В группах к этой некрасивой ста рухе обращаются все больше за силой, искренностью, правом называть вещи своими именами, разрешением выражать гнев, с просьбой о защите от несправедливости. И видели бы вы, как весело и с каким удовольствием симпатичные и молодые женщины ее играют — что называется, отрывают ся за всю “игру по чужим правилам”, когда о самом болезненном, оскорби тельном или страшном следует говорить с милой улыбкой. Интересно, что встреча с психодраматической Бабой ягой — и в роли “гос тьи”, хотя бы той же Василисы Премудрой, и (при обмене ролями) самой бабушки — оставляет в качестве последействия вовсе не “костяную ногу”, а совсем противоположное. Что называется, морщинки разглаживаются и румянец расцветает, молодости и женственности отнюдь не убывает. Оно и понятно: мы же не жить к ней в избушку на курьих ножках перебираемся, не “на стажировку” напрашиваемся. Встреча с источником природной силы, магии важна для того, чтобы впредь — уже выбравшись из темного леса — чувствовать себя более защищенной, чтобы узнать и больше не за бывать о себе что то важное. Помните, Василисе Баба яга дала череп с го рящими глазницами: его пронзительный свет сначала освещал ей дорогу из леса, а потом своими лучами спалил обидчиков. Василиса же череп за рыла в землю — испытание темным лесом закончилось, в жизни героини начинается новый цикл. Свое помело, разумеется, Баба яга девушке не предлагала. Выполнить трудные задания старухи Василисе помогала волшебная кукол ка и материнское благословение — и Баба яга ее буквально выгоняет: “Не нужно мне благословенных!”. Но — загадочным образом — выгоняет, за щитив и наградив. У этого сюжета множество толкований, вдаваться в тон кости которых я не буду, скажу только, что материнское благословение, благополучно пройденное у яги испытание и возвращение из темного леса * Анна Наталия Малаховская. Апология Бабы Яги. Преображение // Русский феминистский журнал. 1994. № 2.

“Я у себя одна”, или Веретено Василисы с источником света, который для кого то может быть и опасен, — это свя занные, неразделимые звенья. Между прочим, случалось ли вам оказаться “некстати” правдивой или — еще более “некстати” — проницательной? И не говорили ли вам, к примеру, что вы “злая”, а с вами “страшно”? Но наша “железная леди” явно получила свою силу не от Бабы яги. И не нога у нее, похоже, костяная, а полный комплект защитных доспехов. А разговоров про то, какова она — не нога, а леди, — эта дама вообще вести не будет. Пожмет плечами, развернется и двинется своей дорогой. Возмож но, перед этим вмазав промеж глаз, чтобы кое кто не умничал. Высказыва ния ее безапелляционны, часто содержат жесткую критику в адрес “идио тов”, которые что то сделали то ли недостаточно быстро, то ли не так. Лег ко и без извинений перебивает собеседника. Увидев решение, пренебрега ет оттенками и тонкостями: результат должен быть достигнут немедленно, иначе можно не успеть. При внимательном рассмотрении в ее высказыва ниях и поведении легко увидеть черты того стиля, который принято назы вать “мужским”, но это скорее карикатура, отражение стереотипа муже ственности (агрессивность, конкурентность, невнимание к чувствам и от ношениям, стремление контролировать). Так ли уж она умна? Похоже, ее интеллекту недостает гибкости, рефлексии, самоиронии — всего того, что превращает общение с умным человеком, будь то мужчина или женщина, в истинное удовольствие (даже тогда, когда мы с ним не согласны). Здесь есть одна языковая тонкость, без которой “железную воительницу” трудно понять. В мифологизированном представлении о различиях в спо собе мышления и манере выражения мысли у мужчин и женщин мужской стиль мышления и речи рассматривается как нормальный, а женский — как отклонение от нормы. Еще раз, поскольку это важно. Представление о том, что “хорошо” и “пра вильно” в сфере мысли и в способе ее выражения — это представление, скроенное “по мужской мерке”. (Возможно, так было не везде и не всегда, но за европейскую культуру последних...дцати веков можно поручиться. С другой стороны, Афина Паллада не допускает слишком уж сильных утвер ждений на сей счет...) К слову вспоминается высказывание Пушкина, уло вившего некую очаровательную особенность этой самой “мужской мерки”: “Даже люди, выдающие себя за усерднейших почитателей пре красного пола, не предполагают в женщинах ума, равного наше му, и, приноравливаясь к слабости их понятия, издают ученые книжки для дам, как будто для детей”. Трудно даже представить себе, как много в этой истории про “норму” свя зано не с содержанием, то есть не с мыслью как таковой, а с формой ее предъявления миру. Чтобы быть квалифицированной как умная, мысль должна быть и скроена, и сшита у хорошего мужского портного. Именно Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен поэтому умной чаще называют женщину с мужским набором черт — и со всеми вытекающими отсюда последствиями. Например, многим женщинам тяжело участвовать в так называемых “умных” разговорах вовсе не пото му, что они не понимают их предмета: на их взгляд, настоящей пружиной взаимодействия часто бывает вовсе не поиск истины, а неявная силовая борьба между собеседниками. В компании могут недолюбливать “умных” девушек — именно за то, что они усвоили мужскую соревновательную ма неру разговора, тем самым производя впечатление задиристых и недобро желательных. Женщинам же больше свойственно искать и находить общее во взглядах и высказываниях собеседника, больше слушать и подкреплять своим поведением желание другого человека высказаться: говорите, я с вами. А это сплошь и рядом квалифицируется как пассивность, зависи мость и отсутствие своего мнения. Похоже, что наша резкая и решительная дама оказалась в плену у одного из кривых зеркал гендерных стереотипов, только выбрала в качестве образца не “глупую жертву”, а “умного агрессо ра”. Это ли независимость, самостоятельность мышления? “...Хорошо известно как из непосредственных наблюдений в ес тественных условиях, так и из эмпирических исследований, что в ситуациях переживания страха или плохого обращения люди пы таются овладеть своим страхом и страданием, перенимая каче ства мучителей. “Я не беспомощная жертва;

я сам наношу удары и я могущественен”, — людей неосознанно влечет к подобной защите”*. Этот механизм психологической защиты так и называется — “идентифика ция с агрессором”. Надо сказать, что в женских группах “железная воитель ница” появляется очень редко — она не любит женщин и не представляет себе, “что эти курицы могут такого интересного сказать”. Ей мучительно трудно обращаться за какой бы то ни было поддержкой или помощью — мо жет быть, как раз потому, что “разоруженное” состояние прочно связано в памяти со страхом и страданием. Да, она вроде бы разрешила тот самый внутренний конфликт, “комплекса Золушки” как будто бы не видно — уж скорее просматриваются Мачехины черты. Но как жмут доспехи, которые и снять то не отваживаешься! Как велика цена и как драматичен сделанный выбор — возможно, потому, что он сделан слишком рано и неосознанно. “Маленькие дети вбирают в себя всевозможные позиции, аффек ты и формы поведения значимых в их жизни людей. Процесс этот столь тонкий, что кажется таинственным. Однако если его замечаешь, ошибиться невозможно. Задолго до того, как ребенок становится способным принимать субъективное волевое реше * Мак Вильямс Н. Психоаналитическая диагностика. Понимание структуры личности в кли ническом процессе. — М.: НФ “Класс”, 1998.

“Я у себя одна”, или Веретено Василисы ние быть таким, как мама или папа, он уже “проглотил” их в не коем примитивном смысле”*. Задумывались ли вы, что стало бы с маленькой Золушкой, если бы Феи кре стной вообще не было, а папа лесничий в один прекрасный день с горя за пил и показал бы “всем этим бабам кузькину мать”? Впору было бы не хру стальный башмачок примерять, а бронежилет. И подаваться в разбойницы, начальницы или бизнес леди. А возможно, в радикальные феминистки... Что поделать, все мы “родом из детства”. Другое дело, что даже при самых неблагоприятных обстоятельствах начала жизни никогда не поздно их хотя бы попытаться понять, “перебрать” свое семейное наследие, принять новые решения, отказаться от той части своего “сценария”, которая когда то была “проглочена” и связана с проблемами предыдущего поколения, а то и с более далеким прошлым семьи. Иногда эта работа делается вместе с психотерапевтом, иногда — в одиноких размышлениях, самостоятельно. К счастью, мы обладаем огромным потенциалом самоисцеления: жизнь не только наносит, но и залечивает раны, нужно только ей помочь. Более того, как трудное детство не обязательно предполагает несчастли вую судьбу, так и благоприятный расклад в начале еще не гарантирует расцвета всех способностей и успеха в будущем. Хотя, конечно, лучше дет ству быть счастливым, родителям — любящими друг друга, детей и свою работу, временам — мирными, обществу — терпимым и свободным... Луч ше. Но получается так не всегда. Конечно, для становления личности и мышления девочки важно и ее согласие с собственным полом — то есть нужна мама, которой нравится быть женщиной и матерью, — и разрешение не следовать традиционным ограничениям, “отцовское благословение” — то есть поддержка со стороны отца ее любопытства, смелости, физической свободы как нормальных и желательных для маленькой девочки. У Туве Янссон в той же “Дочери скульптора” есть новелла о том, как во время невиданного, небывалого снегопада она и мама оказываются отре занными от мира в пустом доме: мама, книжный иллюстратор, работает, де вочке понемногу становится все тревожней: “Утром снег валил так же, как вчера. Мама включилась в работу и радовалась. Ей не надо было топить печь и готовить еду и о ком то беспокоиться. Я ничего не говорила. Я пошла в ту самую ком нату, что была дальше всех, и стала караулить снег. Я ощущала большую ответственность, и мне следовало выяснить, что он де лает. [...] Она не понимала, как серьезно все обстоит на самом деле. Когда я рассказала ей, что случилось в действительности, она серьезно задумалась. “Ты права, — через некоторое время * Мак Вильямс Н. Психоаналитическая диагностика. Понимание структуры личности в кли ническом процессе. — М.: НФ “Класс”, 1998.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен произнесла мама, — вот мы и погрузились в зимнюю спячку в берлоге. Никому теперь сюда не войти, и никому отсюда не вый ти!” Я пристально посмотрела на нее и поняла, что мы спасены. Наконец то мы в абсолютной надежности и сохранности, нако нец то защищены. [...] Меня охватило чувство невероятного об легчения, и я закричала маме: “Я люблю тебя!” Я хватала все по душки по очереди и бросала их в маму, я смеялась и кричала, а мама кидала их обратно. В конце концов мы обе лежали уже на ковре и только смеялись”*. Мама художница не встревожена снегопадом, но — обратите внимание! — несмотря на свое рабочее настроение, внимательно выслушивает дочку и схватывает главное: девочке кажется, что происходит нечто грозное, опас ное. “Спячка в берлоге” — это образ защищенности, отсюда и восторг об легчения. (Тревожная, неуверенная мать повела бы себя не так: она бы бесконечно выглядывала в окно, озабоченно хмурясь, бесконечно выспра шивала дочь, не страшно ли той и нормально ли она себя чувствует, при слушивалась бы к каждому шороху, а в ответ на высказанные опасения де вочки наверняка бы ответила ей, что о них уже тревожатся другие люди и скоро скоро их спасут.) Неудивительно, что дочь этой мамы может встать до света и отправиться на многочасовую прогулку, о которой речь шла раньше: ни темнота, ни отсутствие людей, ни силы природы не восприни маются как исключительно враждебные;

“быть вместе” не означает “цеп ляться друг за друга”, а любовь и взаимопонимание надежны. А вот относительно того, как справляться с проблемами, как решать техни ческие задачи, “работает” папина ролевая модель, его отношение к делу: “Я вспоминаю, как мы с папой шли по лесу со штормовым фона рем в руках, чтобы забрать домой корзины с грибами. Днем вся наша семья собирала грибы. [...] Ночью бывает иначе. Мы с па пой несем домой те корзины, которые не смогли унести днем. Тогда должно быть темно. Нам не нужно экономить керосин, мы просто швыряемся деньгами. И папа всегда находит дорогу. Иногда дует ветер и деревья скрипят друг на друга, издавая ужа сающие звуки. Папа находит дорогу. Корзины с грибами стоят там, где их оставили, и он говорит: “Черт побери! Смотри, там они и стоят!” Самые красивые грибы лежат сверху. Папа подби рает их по цвету и форме, потому что грибы — это его букеты. Такие же букеты он составляет из рыбы”**. Много ли проку от маленькой девочки, когда нужно таскать корзины? Так ли уж необходимо вести ребенка ночью в лес? Но в том то и дело, что для * Янссон Т. Дочь скульптора. — СПб: Амфора, 2001. ** Там же.

“Я у себя одна”, или Веретено Василисы этого папы дочь — не игрушка, а младший партнер, ситуация вполне рабо чая, лишь чуть чуть игровая, но при этом надежная: “папа всегда находит дорогу”. В обоих отрывках есть еще одно важное “сообщение”, которое вы ходит за рамки семейных отношений: с трудностями и опасностями мира можно справиться — терпением, умением, знанием. Более того, в суровой прозе жизни можно находить — или создавать — красоту. Немногим из нас столь важные уроки были даны самыми главными людьми нашего детства. К счастью, кроме родителей — как бы они ни были хороши или плохи — на пути своего взросления мы встречаем множество других людей. Некоторые из них способны научить нас тому, чему самые близкие не могли — чаще всего потому, что сами не умели. Многим из нас повезло вовремя найти “среду обитания”, в которой ум и самостоятельность не счи тались чем то вредным и неестественным для женщины. И разговаривая с теми, кто состоялся — по человечески, по женски, по самому строгому про фессиональному счету, — не устаешь удивляться, сколько из них в свой час были буквально спасены каким нибудь кружком юных натуралистов, школь ным литературным семинаром, не уставшей от жизни учительницей, “умны ми разговорами” компании старшего брата, уроками верховой езды... Ни когда не известно заранее, какими путями приходят к нам люди, встречи с которыми по настоящему освобождают нас, дают “разрешение на взлет”. Но очень важно помнить их с благодарностью и знать, что и на более поздних поворотах дороги они существуют, настоящие учителя. Те, которые уважают способности учениц и при этом сами не стремятся самоутверждаться за их счет — потому что в этом виде самоутверждения не нуждаются. Один мой старинный знакомый, как раз принадлежащий к редкой породе та ких учителей, обронил однажды в разговоре: “По настоящему умная жен щина не бывает обычно ни безумно счастлива, ни отчаянно несчастна, раз ве что моментами. Как и всякий умный человек, она стремится осознавать, понимать то, что происходит — с нею самой, с другими. В печали это уте шает, а в радости убавляет радужных красок. Ей, возможно, тяжелее в моло дости, но в зрелые годы все складывается, и складывается прекрасно, да... Часто совершенно неожиданным для всех образом”. И на мой осторожный вопрос: “А много ли Вы знаете таких женщин?” — удивленное: “Голубчик мой, да их куда больше, чем принято считать, на них же мир держится!” И я почти не могу припомнить женской группы, где не прозвучало бы слов любви и признательности по адресу вот этих, как сказал бы психоанали тик, “отцовских фигур”. Дед, научивший не очень то интересную соб ственному папе девочку обращаться со словарями, играть в шахматы, пла вать. Учитель биологии, предложивший вроде бы не блиставшей способно стями девочке провести небольшой эксперимент и самостоятельно проана лизировать его результаты. Отец, рано ушедший из семьи, но приходивший к дочери — под неодобрительное ворчание матери и отчима насчет “заби Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен вания ребенку головы всякой чушью” — с теми книгами, которые были ин тересны ему самому. Инструктор по вождению, терпеливо превращающий ученицу из нервной “дамочки за рулем” в уверенного и умелого водителя. Руководитель спецкурса, услышавший в бесхитростных вопросах студент ки способность к оригинальному видению предмета и — вместо иронии с позиции превосходства — подробно и уважительно отвечающий на эти вопросы. Научный руководитель. Духовник. Коллега. Издатель. И снова — дедушка, давно умерший дядя, отец... Их основное “сообщение” иногда со всем просто — и необходимо, как хлеб и вода: “Ты можешь”. В подтексте: пробуй, рискуй, увеличивай нагрузки, я готов порадоваться твоим успехам, мне интересно твое мнение, у тебя есть будущее, ищи свое и учись тому, чему могу научить я... Ты можешь. Когда получается и когда не получается, когда спутники следующих пери одов жизни говорят и делают противоположное, когда от необходимости слишком многое делать хорошо впадаешь в отчаяние, когда разонравится то, что казалось достижением вчера или еще сегодня утром, когда пропада ет в тартарары труд и надежда нескольких лет жизни, когда велико иску шение больше ничему не учиться и смирно жить на “проценты”, — эти го лоса все равно звучат в нас. Даже если — и особенно в этом случае — нам не было дано таких встреч в реальности. Тогда мы выращиваем, “расколдо вываем” свое “ты можешь” из себя самих, из книг, из опыта других участ ниц группы. И продолжаем путь со штормовым фонарем. Потому что даже если у нас не было отца, который “всегда находит дорогу”, жизненно важ но знать, что у кого то он был.

ТЕНЕВАЯ СОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ, ИЛИ “ЖЕНЩИНЫ НОЧИ” Господи, дай списать, якоже я давала всем, даже нахалу Камоше!.. “Десятова, пять!” — скажет Марьпетра, журнал захлопывая со злобой, прекрасно зная (еще бы!), кто у кого списал. Вера Павлова А вот и еще один распространенный выбор: одолжить свой интеллект, стать “серой кардинальшей” брата, мужа, друга. Мне известно несколько подлинных историй сестер, годами делавших уроки за братьев, потому что “Я у себя одна”, или Веретено Василисы так было удобнее всем. И немало вокруг умнейших жен советчиц, “боевых подруг”, остающихся в тени и годами “делающих уроки” за дорогих им лю дей. В чем то лестно. Дает немалые возможности знать, понимать, разби раться — и не надо ни с кем бороться, ничего никому доказывать. “Вторич ная выгода” такого “нелегального положения” совершенно очевидна: мож но не получать оценок во внешнем мире — то есть не быть отвергнутой. Можно наслаждаться тайной зависимостью от тебя того, за кого “делаешь уроки” — и при этом оставаться хорошей, помощницей, в чем то немного чеховской “душечкой”. Можно время от времени ненавязчиво намекать по нимающим наблюдателям, что, мол, и от тебя кое что зависит. А уж что точно можно — это под настроение чувствовать и считать себя несправед ливо обиженной, недооцененной, тихонечко “вести счет”. Но заслужить одобрение и благодарность все равно не удается. И более того, неприят ные проблемы в отношениях гарантированы. Как то раз в пестрой куче любовных романчиков попалась мне на лотке книжка, явно изданная в серии “Купидон” по ошибке. Называлась она “Женщина ночи” — вероятно, на названии “Купидон” и прокололся. Как попалась, так и канула: ни имени автора, ни года издания, ничего. По правде сказать, и в “Купидоне” то я не уверена — может, это была “Страсть”. А то и вовсе “Соблазн”. Один черт, к этой книжке они все отно шения не имели. Рассказываю сюжет — как могу, по памяти. Некая дама, мать довольно больших уже детей и жена совершенно сумасшедшего мужа — не в романтическом, а в клиническом смысле слова — пишет под его именем романы. Для заработка и просто потому, что у нее это хорошо получается. Пишет, разумеется, ночью — днем надо заниматься детьми, на вещать мужа в очередной психушке и все такое прочее. Романы начинают пользоваться успехом, а сумасшествие мужа тем временем прогрессирует, он уже, как пишут в историях болезни, “неопрятен мочой и калом”, полно стью дезориентирован и практически не покидает клинику. А вскоре и со всем умирает. У героини сложные чувства: это был когда то близкий человек со своими надеждами и амбициями, все ли она сделала, что могла, чтобы помочь? С другой стороны — больше не надо скрывать его болезнь, жить в постоян ном страхе обострения, видеть все убыстряющийся распад. Облегчение, что уж там... А потом возникают трудности: одна две вещи еще как то могли заваляться в столе писателя и быть поэтому изданы женой, но что дальше? Героиня в полной растерянности: писать то она может, но все остальное — все, что между письменным столом и практическим результатом этого труда, — для нее полнейшая загадка. Ее начинает дергать издатель, чующий здесь кое какие возможности и готовый придумать ей новую “легенду”, за ней хвос Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен том ходят литературоведы, пишущие о ее “гениальном муже” и желающие поживиться воспоминаниями его скромной подруги жизни — за одного из них она даже ненадолго выходит сдуру замуж. Вранья становится не мень ше, а больше. Если раньше она работала в полной изоляции, ни на что не надеясь для себя, то теперь испытывает колоссальное искушение признать ся. Да что признаться — заорать: я, все это писала я, все ваши комплимен ты и критика — это мне! Она “зависает” между острым желанием так и поступить и сильнейшим страхом. Вокруг нее полно людей, для которых эта правда губительна. В общем, за миллиметр от серьезных неприятностей она все таки делает на какой то литературной конференции соответствующее сообщение. Кажет ся, и на конференции то она оказывается просто как жена своего мужа ис следователя, своего рода его “вещдок”. Ну вот, признание становится лите ратурной сенсацией, героиня уже совершенно не понимает, кто она такая, и от нервного срыва ее спасает только то, что ее взрослые дети говорят ей: “Да ладно, мам, мы давно все знали: ты — это ты”. Она уезжает в длитель ное путешествие. Все. Хэппи энд ли это? Соберет ли она себя по кусочкам? А самое главное — сможет ли дальше писать и как? На мой взгляд, этот незатейливый сюжет интересен не сам по себе — сю жеты, безусловно, бывают и более увлекательные, — а как метафора того компромиссного пути, о котором речь. Если вынести за скобки некоторые чрезмерно яркие детали вроде душевной болезни мужа или коммерческого успеха “его” романов, картинка получается вполне знакомая: все та же “теневая состоятельность”, которую так высоко оценил мой знакомый про фессор психологии. Не он один, впрочем. Его похвала “успешно скрывающим свой ум” женщи нам — тоже не самостоятельный сюжет, а часть социальных ожиданий. Ба нальная, возможно, но весьма действенная. Колетт Даулинг, например, пи шет о том, что у женщин потребность в привязанности и одобрении со сто роны окружающих выражена сильнее, чем у мужчин. Не ново, но смотрите, что получается в контексте нашей темы: эта потребность плюс рано воз никающие у девочек сомнения в собственной компетентности дают в ре зультате скрытую уверенность в том, что для выживания необходимо спря таться, пригнуться, “погасить свет”. Вот как это бывает в Америке: “Мы, которых преподаватели так хвалили за серьезность, испол нительность и ответственный подход, продолжаем полагаться на эти добродетели. И обнаруживаем, что в профессиональном мире с нами обращаются как с детьми. Милыми и ответственными, воз можно. Но — детьми. Нас не обязательно принимать всерьез. Мы сами готовы слегка обесценить любое свое достижение и не при “Я у себя одна”, или Веретено Василисы нимать его всерьез. Мы сами не используем свои возможности — не “разгоняемся”, ползем на второй передаче, даже не узнав воз можностей двигателя... Большинство женщин занимает положе ние, не соответствующее их способностям и подготовке, в силу внутренних ограничений”*. О том, как это бывает у нас, мы знаем немало. Вот две истории на эту тему. Возможно, они прольют некоторый свет на механизмы компромиссного пути “реализации потихоньку”. Наталья — элегантная, обаятельная, шумная. В своем деле прекрасно раз бирается, не раз получала лестные предложения возглавить проект, реали зовать свои идеи — и как то всякий раз то ли долго думала, то ли вполне серьезно заболевала, то ли никак не могла принять предложение “по се мейным обстоятельствам”. Она по прежнему работает “вторым лицом” в своем отделе, немало делая и за “первое лицо”: “Как же я могу допустить, чтобы документация ушла в том виде, в котором он ее подготовил? Это просто несерьезно, может пострадать дело. Ну, я беру и тихонечко перера батываю, довожу до ума. Главное, чтобы он не заметил, что я в бумагах как следует похозяйничала, чтобы поправки выглядели незначительными”. — Наталья, Вас эта ситуация по прежнему устраивает? — Что то мне в последнее время стало беспокойно. Понимаете, ког да я заметила, что сама торможу свое продвижение, я задумалась: может, мне и правда не надо этого, тогда все нормально. Но что то здесь другое, какой то самообман. И потом, с моим ненагляд ным раздолбаем Толечкой все тоже не так безоблачно. Похоже, он начинает раздражаться, даже ненавидеть вот эту свою зависи мость от меня. (Пауза.) Вообще то это все в моей жизни уже было, вы не поверите, совсем в детстве! Я же за брата уроки де лала всю среднюю школу... — У кого и как возникла эта идея? — Это мама, конечно: “Туся, помоги, ты что, не видишь, что Толик не успевает?” — Ну, давайте выберем из группы Маму и услышим об этом поболь ше. (Наталья выбирает исполнительницу роли Мамы, меняет ся с ней ролями и говорит “Тусе”.) — Туся, помоги Толику. Ты же сестра, ты уже свои уроки сделала, книжку читаешь, а он не успевает. У него опять будут неприят * Colette Dowling. The Cinderella Complex. Women’s Hidden Fear of Independence. Fontana Paperbacks, 1987.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен ности. Нам с отцом на родительском собрании краснеть, в про шлый раз я просто сгорала со стыда. Ты должна понимать, что я не могу им заниматься, я работаю, устаю. Ты, здоровенная умная девица, могла бы войти в положение матери и взять это на себя! Тебе что, нас с отцом ни капельки не жаль? (Обмен ролями.) — Мама, но я не могу ему объяснять, он меня не слушает! — Да ради бога, не надо ему ничего объяснять! Не строй из себя учительницу — ты девчонка, ты для него не авторитет. Просто сделай так, чтобы все было в порядке. В сущности, уже все сказано и комментарии почти излишни: искушение “просто делать так, чтобы все было в порядке” сопровождает Наталью всю ее взрослую жизнь. Первый брак ее едва не прикончил, во втором она ока залась более зрелой, они с мужем по взрослому делят ответственность и “зоны влияния”, это настоящее партнерство — не безоблачное, но здоро вое. А Натальины отношения с “уроками” так и остались непроработанны ми, но такого рода “токсические отходы” могут десятилетиями лежать и тихо отравлять всякую деятельность, где есть за кого “взять на себя”. Осо бенно если этого кого то тоже зовут Толик. В этой истории есть еще одна важная деталь: в какой то момент по чисто житейскому поводу отношения с братом испортились. При этом Наталья по прошествии многих лет готова к примирению, — а брат не отвечает даже на поздравительные открытки. И можно с уверенностью сказать, что если “раздолбай Толик” пойдет на решительные меры, то избавится от нашей Натальи “с концами” и спасибо не скажет. Скорее всего, возьмет на ее мес то другую “женщину ночи”, чье скрытое влияние на конечный результат еще не стало притчей во языцах. Вопрос здесь не в учрежденческих инт ригах — где их нет. Вопрос в том, что заставляет взрослую талантливую женщину искать ложной безопасности в тени очередного “раздолбая”, чьи долги она таким способом раздает. Кроме очевидной попытки компромисса и избегания авторства, — а оно означает ответственность, — в голову приходит несколько вольная интер претация: Наталья в своем “успешном” поиске инфантильных, несамостоя тельных мужчин ищет возможности “сыграть мамочку” — такую, какую себе представляет по своему семейному сценарию. В ее реальной семье мама отчетливо дала ей понять: за то, чтобы “все было в порядке” для внешнего мира, отвечает женщина. При этом можно врать, из лучших по буждений делать мужчину еще более беспомощным, чем он есть, занимать ся его делами в ущерб своим, но ни в коем случае не претендовать на авто ритет. Бросаться “на выручку” следует по собственному разумению, как только покажется, что “он не успевает”. Такой и только такой рисунок по “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ведения свидетельствует о преданности семье. Эта модель подкрепляется пусть скупой, но похвалой: дочка все понимает правильно, умница. Что можно противопоставить этой схеме в одиннадцать лет? И удивительно ли, что в первый раз Наталья вышла замуж за пьющего, плохо приспособлен ного к требованиям реальности и при этом “милого, обаятельного” мужчи ну, годами изображала для знакомых семейное благополучие? При разводе она удостоилась реплики свекрови: “Не выдержала ответственности, пре дала — настоящие женщины так не поступают”. Грань, за которой помощь превращается во что то совсем другое, тонка. Всегда ли мы, например, действительно помогаем детям с уроками, а не де лаем за них их работу? А как насчет подчиненных, если они у нас есть? И если нам случается — а это бывает довольно часто — стать для кого то “тайной помощницей”, то что же мы чувствуем на самом деле, когда слы шим от важных для нас людей: “Без тебя он этого не добился бы”? Не скромную ли гордость? Если нам действительно “ничего не надо для себя”, то откуда это чувство? Не на благодарность ли рассчитываем? Ну, не на лавры — лавры должны достаться ему, — но, возможно, на несколько лис точков? Их можно высушить и нюхать себе в утешение, когда вместо ожи даемого признания мы получим что то совсем другое. А можно бросить в суп, который мы варим в третьем часу ночи, отредактировав чью то руко пись, написав с ребенком словарный диктант и составив план на завтра... Вот еще одна коротенькая история о том же. Речь шла об обидах, которые помнятся долго — так долго, что логично предположить за ними нечто большее. Скажу по секрету: когда событие или просто чьи то слова вызы вают явно чрезмерную, слишком сильную или длительную для них реак цию, обычно это означает: зри в корень, “собака” зарыта не в этой ситуа ции — и, скорее всего, не с этим человеком. Так вот, что касается обид и тайной помощи... — Мы с ним работали в клинике в одном отделении и уже были вместе год или больше. Он уехал на недельку отдохнуть — как то договорился. А тут комиссия, проверка... И я две ночи подряд задним числом записывала его истории болезни — он всегда с бумажками был не в ладу, запускал эти дела до безобразия. При чем записывала, вы представляете, его почерком! Все обошлось, я ожидала хоть какого то “спасибо” или что он хотя бы скажет, что теперь постарается вести дневники аккуратнее... Вы знаете, что я получила?! — Света, давайте это услышим в точности, как было сказано — его словами. Поменяйтесь с ним ролями.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен — Мать, ты меня извини, конечно, но ты поставила меня в неловкое положение. Ежу понятно, что писал не я. Ты что, нарочно изоб разила меня полным идиотом? Который не только черкнуть пару строк не в состоянии, а еще и за юбку своей бабы прячется? (Об мен ролями.) — Света, что вы чувствуете, слыша это сейчас? Какой ответ рожда ется внутри? — Юра, мне по прежнему больно это слышать. Может быть, в этом есть какая то правда — потому и больно. Да, я с юности стреми лась спасать. Да, я ждала похвалы своей надежности, своей го товности подставить плечо, не считаясь со временем и собствен ными интересами. Да, мне хотелось доказать, до какой степени мы с тобой одно. У меня в семье было так — главным моим до стоинством считалось, что я могу все уладить, все взять на себя. Сейчас ты часто говоришь, что я недостаточно живу твоими ин тересами. Но видишь ли, я давно научилась крепко думать, преж де чем вторгаться в твое пространство. И сегодня я бы не смогла ни строчки написать твоим почерком. К счастью, нам это и не нужно — у тебя свой почерк, у меня свой. Эту давнюю обиду я отпускаю — и отпускаю с благодарностью: если бы ты меня за мой героизм хвалил, я бы так и осталась дочерью своих беспо мощных родителей. И еще: я очень трепетно относилась тогда ко всяким “надо”, а ты на них плевал. Я была в третьем классе, а ты в седьмом. А сейчас мы оба взрослые и знаем, когда и что надо, а когда нет. У “женщин ночи” действительно часто бывает развито преувеличенное, обостренное ощущение необходимости “соблюдать лицо”, следовать норме. Им неловко. Им небезразлично, “что люди скажут”. Они стыдятся — не за себя, за кого то. Довольно часто за этим стоит история дочери родителей (прежде всего матери), которые не справлялись со своими ролями и еле еле справлялись с жизнью вообще. Из за житейских ли трудностей, соб ственного ли семейного сценария, но кто то в семье словно дает этим де вочкам инструкцию: прикроешь мою неуспешность в родительской роли — будешь хорошей дочерью;

внешний мир обманем вместе, мы же единое це лое, мы же семья, правда? Боже мой, разве можно отказать самым важным в мире людям, чье одобрение для любого ребенка — хлеб и вода, свет и воз дух? Они стараются. Они гордятся тем, что помогли семье. И очень легко оказываются в ловушке: “единожды солгав...”. При этом сама по себе не которая нечестность многолетнего “делания уроков” за других беспокоит гораздо меньше, чем чувства вины и стыда, если не удается прикрыть со бой очередную амбразуру.

100 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Настоящие испытания для них начинаются тогда, когда выпадает реальный шанс проявиться самостоятельно, взять что то на себя не тайно, а при све те дня и без затей. На них, таких способных и компетентных “в тени”, как будто столбняк нападает: они опаздывают подать документы на конкурс, подворачивают ноги по дороге на ответственное собеседование, неожи данно беременеют, хотя не собирались, — короче, бегут от самой возмож ности проявиться и быть оцененными по достоинству. Колетт Даулинг в анализе десятков подобных историй, включая свою собственную, предель но жестка: страх успеха, избегание самостоятельности основаны прежде всего на “вторичной выгоде” бесправного, но зато и безответственного по ложения. Стало быть, выход один: научиться отвечать за себя, стоять за себя, прини мать прямые оценки. Определить приоритеты, поставить цель, методично продвигаться, искать партнеров, не нуждающихся в том, чтобы на тебе “по виснуть”. Вроде бы и верно, психологически грамотно, но все же этот су ровый рецепт что то не кажется истиной в последней инстанции. Чего то в нем недостает, что то уж очень проста эта суровость... “Если я не за себя, то кто за меня? Но если я только за себя, то зачем я?”, — сказано давно, и сказано вовсе не женщиной. Нет, не снимается противоречие, не расколдо вывается только с точки зрения “ответственности сторон”. “Потому что, — слышим мы голос Джудит Виорст, — так называ емая женская склонность к зависимости может означать не столько потребность в защите, сколько потребность в том, чтобы являться частью человеческого сообщества, быть “в связке”, “в отношениях”. Нам нужно не только чтобы заботились о нас, нам нужно еще и заботиться о ком то самим. Да, мы нуждаемся в дру гих — в тех, которые утешат и помогут, в тех, кто будет на на шей стороне в любой ситуации, в тех, кто скажет: “Я с тобой, я все понимаю”. Но точно так же мы нуждаемся в обратном — в том, чтобы самим быть нужными. Взаимозависимость и потреб ность в ней — это все же не только инфантильное желание “на ручки”. И лишь потому, что мы живем в мире, где зрелость отож дествляется с отсутствием значимых отношений, свободой от привязанностей, — то есть с мужской моделью самостоятельно сти, — женская склонность ставить взаимоотношения на первое место выглядит как слабость, а не как сила. Возможно, она и то, и другое”*. Возможно. И этого, как и многого другого в нашей единственной жизни, за нас никто не решит.

* Judith Viorst. Necessary Losses. The Loves, Illusions, Dependencies and Impossible Expectations That All of Us Have to Give Up in Order to Grow. Fawcett Gold Medal, New York, 1990. Pp. 12 — 172.

Горе уму, или невидим у баб ум — и дивен У Урсулы Ле Гуин, “матриарха” современной фантастики, есть очарователь ный рассказ под весьма неоднозначным названием “SUR”. (Пока я печатаю эти строки, мой компьютер подчеркивает красным слово “матриарх” — не знает он его, видите ли). Итак... Рассказ — об антарктической экспедиции, предпринятой в 1909 году десяткой отважных женщин из нескольких ла тиноамериканских стран. “Мы хотели всего лишь пройти немного дальше и увидеть немного больше, а если не удастся дальше и больше, то просто пройти и увидеть. Не такие уж грандиозные планы. Скромные, я бы сказа ла”. И они прошли и увидели. Их приключения описаны с блеском и юмо ром — очень милым дамским юмором: “Всю следующую неделю метель преследовала нас, как стая бе шеных собак. Я даже не могу описать свои ощущения. Мне нача ло казаться, что нам не следовало ходить к полюсу. Порой мне и сейчас так кажется. Но уже тогда я думала, что мы правильно по ступили, не оставив на полюсе никаких следов нашего пребыва ния, потому что позже туда мог прийти какой нибудь мужчина, страстно желавший быть первым, и, обнаружив, что его опереди ли, он, возможно, почувствовал бы, что оказался в глупом поло жении. Это разбило бы его сердце”. В общем, они поклялись хранить тайну. И, по моему, совершенно излишне объяснять, почему. “Мы теперь старые женщины со старыми мужьями, взрослыми детьми и даже внуками, которые когда нибудь, возможно, захотят прочесть о нашей экспедиции. Даже если они устыдятся своих взбалмошных бабушек, прикосновение к тайне доставит им, на верное, немалое удовольствие. Но они ни в коем случае не долж ны сообщать о ней мистеру Амундсену! Он будет крайне смущен и очень разочарован. Ему или кому то за пределами семьи вовсе не обязательно знать о нашей экспедиции. Ведь мы даже не оста вили на полюсе следов”. Тысячи и тысячи не прошли дальше и не увидели больше, хотя и они не оставили следов. Смотрите, вот вспыхивает то одно окно, то другое, чтобы долго не погаснуть. Встают ли они к ребенку, проверяют ли тетради, варят ли обед на завтра — днем уже никто не вспомнит. Ребенок вырастет, тет радки кончатся, обед съедят. Хорошо хоть ночь не полярная...

ТЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА — Простите, Вы замужем? — Нет, просто я так выгляжу. Из Интернет коллекции Как считает народная мудрость, все женщины хотят замуж. Вообще. Не то чтобы за определенного человека, а “взамуж” по определению. И точка. Народная мудрость — это серьезно, ибо даже если в какой то период жиз ни — молодой ли, зрелой ли — реальная женщина совершенно не помыш ляет о браке (например, прямо сейчас ей эта проблема ни к чему, других хватает), она никак не может игнорировать Народную Мудрость, которая ждет от нее “правильной” установки. Чтоб как надо, то есть. Кому надо, за чем надо — это все пустое. Надо — значит надо, и нечего умничать. Ну что поделать, стереотипы так и устроены: согласны мы или нет, они на нас влияют. Итак, замуж следует хотеть, стремиться и рваться. Как бы наша личная точка зрения ни отличалась от общепринятой, эту общепринятую имеет смысл рассмотреть внимательно, “без гнева и пристрастия”. Предуп режден — значит, вооружен. С первого взгляда ясно, что состав этого императива довольно сложен. Бе зусловно, в нем перепутались “послания” разной природы: биологические, исторические, культурные, социальные. Начнем, пожалуй, с историко куль турных. Наследие веков — это серьезно: мы же понимаем, что для женщи ны замужество так долго было единственным способом устроить свою жизнь, что установка на это единственно приемлемое решение глубока, как Марианская впадина. Реальность не в счет. Ну и что, если она может обеспечить и себя, и возможных детей, и даже родителей? Ну и что, если так называемая личная жизнь вполне устроена и устраивает? Древняя про пись все равно сигналит: не то, опасно, рискуешь, нарушаешь. Подумайте о бесчисленных поколениях женщин, в том числе и наших с вами прародительниц. Так ли уж трепетно и сладко им было идти к венцу?

Тень святого Валентина Да не всегда, наверное. А каковы же были реальные альтернативы? В при живалки, в незамужние стареющие тетушки при братьях или сестрах? В монастырь? Остаться при родителях упреком, укором, а то и позором? Нам слишком трудно представить во всей неприглядной наготе тот скудный выбор, который открывался перед молодой женщиной — и от которого “для бедной Тани все были жребии равны”. И хотя в сегодняшней жизни возможностей значительно больше и они иные, древняя пропись свое бе рет. И если мы в своей единственной и неразменной жизни ее нарушаем, это серьезное решение. Бывали — уже в двадцатом веке, не так давно — периоды, когда казалось, что древняя пропись мертва. Что “гнилой инсти тут буржуазного брака” повержен — эмансипированные и отважные под руги, казалось, стали обычным явлением. Об этом можно прочитать во мно гих мемуарах незаурядных женщин. Мне это утверждение помнится из воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам, где оно далеко не глав ное и высказано “к слову”, но о том же думали и писали многие. Ан нет, жив курилка. Декорации меняются, реальные обстоятельства могут быть самыми разными, но “устроенной” в большинстве культур считается за мужняя женщина — какой бы иллюзорной и даже отрицающей здравый смысл ни была эта “устроенность” при ближайшем рассмотрении. Впрочем, есть прописи и постарше, есть наследие биологическое. Челове ческий детеныш остается беспомощным очень долго, нуждается в безопас ности, тепле, материнском молоке, а нынче — еще и в памперсах. И что са мое главное — в безраздельном внимании двадцать четыре часа в сутки. Спина кормящей матери, возможность полностью сосредоточиться на забо те о дитятке должны быть кем то прикрыты, подстрахованы. Биологиче скому сценарию все равно, кем и чем: сообществом ли индейских скво, за конным ли мужем традиционного европейского брака, подругами, сестра ми, бабушками, мамками няньками. От тропических островов до гренландских торосов жизнь женщин обычно организовывалась так, чтобы более или менее обеспечивать выращивание здорового потомства. Как ни грустно, но не будем забывать, что в эти ме ханизмы регуляции воспроизведения почти всегда входила и та или иная практика инфантицида (детоубийства) — от закапывания в аравийский пе сок новорожденных девочек до ужасной и такой немудреной практики от каза от кормления младенца в нищей русской деревне: покричит покричит да и затихнет, отойдет, невинная душенька, как бы даже и своей смертью... Почему, за что? Да все просто: чтобы прокормить тех, чьи шансы на выжи вание выше. И с точки зрения матушки природы эта ужасная практика так же рациональна и оправдана, как воспетое и освященное бережное отно шение к матери. Зачем я об этом? А затем, что не стоит покупаться на рас суждения о том, что женщина “биологически” предназначена для жизни в браке, путать интересы рода, сообщества — и интересы самой женщины.

104 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Родовой, биологический сценарий — явление особого порядка, очень серь езное и полностью свободное от человеческих чувств, желаний или угры зений совести. Возможно, все как раз наоборот: чувства и желания ему служат, если им позволить. Ну так вот, возвращаясь к теме “хотения замуж”. Традиция — раз, биологи ческая целесообразность — два. С ними не то чтобы не поспоришь, просто определяться в таком споре тяжеловато: оппонент везде, вокруг, на сколь ко хватает взгляда и памяти, да еще и внутри, в виде жизненных “сценари ев” и едва ли не инстинктивных побуждений (вроде гнездостроительной активности животных в брачный период). Как “разговаривают” с нами древние прописи? О, разумеется, не напрямую: они слишком огромны. Кос венно, языком все тех же желаний и чувств — как будто наших. Языком семейных “сценариев” и норм: не знаю, откуда я это знаю, но так должно быть. Языком преобладающих в окружающей действительности установок и мифов. Например, в российской практике довольно серьезную роль играет мотив отделения молодой женщины от родителей с их согласия и, если повезет, благословения. Дочь, рвущаяся к самостоятельной жизни — поселиться от дельно, самой устанавливать правила своего дома, — это вроде бы и нор мально... Но не совсем: “Тебе что, с нами плохо?” — “Да нет, не плохо, но пора, хочется своего, я уже взрослая”.— “Вот выйдешь замуж, тогда и бу дет тебе свое. Еще вспомнишь, как не ценила родителей”. Или что нибудь в этом роде. Как у Киплинга в одном стихотворении — что то насчет по слушной дочери своей матери в родительском доме, но госпожи — в своем. То есть, тьфу, не в своем, а в мужнином: викторианские же времена, какой там “свой дом”! О, сколько поспешных и нелепых браков было заключено не потому, что уж очень хотелось “к” — или “с”, — а потому, что отчаянно тянуло “от”! И даже возможность решить квартирный вопрос тут не так много изменила: “взрослые девочки”, вполне способные написать диссер тацию или возглавить отдел продаж, живут в своих симпатичных, снятых по случаю квартирках часто с непонятным чувством вины перед родителя ми, особенно перед мамой: отделение состоялось, что называется, без ува жительной причины. Еще одна составляющая пресловутого “хотения замуж” — самооценка. Ког да потихоньку начинают выходить замуж подруги, когда на работе и вооб ще где угодно поглядывают искоса: мол, что с ней не так? — велико иску шение при случае всем доказать: со мной все в порядке! Многих взрослых и не состоящих в браке женщин так и спрашивают: “Почему не замужем?”. Между прочим, я не встречала ни одной, кого бы спросили с той же специ фической интонацией: “Почему замужем?”. Хотя, в сущности, причины мо Тень святого Валентина гут быть очень разные. Например, очень надоело выслушивать этот воп рос. Достали, что называется. Вот сколько веских и серьезных оснований для того, чтобы стремиться к узам Гименея в соответствии с распространенным убеждением, что женщи ны “заманивают” мужчин в брачные сети. Охо хо, ведь и правда порой лег че этой легенде подыграть, чем заявлять о своих принципиальных расхож дениях с ней. Недешево обходилось в любые времена нарушение неглас ных правил. Вот и сказки сплошь и рядом заканчиваются свадьбой. И наша Василиса вышла замуж, да еще как удачно то, аж за царя — и с тех пор никто больше ничего не слышал о ее премудрости... Брак как общественно полезное устройство — это понятно;

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.