WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

МИХАИЛ МАЯЦКИЙ ЕвропаМинус и вчуже обидно, как сузилась тема. Раньше при слове «Евро па» возникали ассоциации разнообразные и богатые. Витражи и фризы, фу ги и жиги, пантеоны и рейхстаги, вердены и

фермопилы, хейзинги и вар бурги. Теперь же — или это я старею? — с «Европой» связываются преимуще ственно Шенген, евро и Берлускони. Итак, Европа. Уже не как культурная Вселенная, не как соблазнительни ца Зевса, не как топос бесчисленных топологий, не как прибежище бытия и ничто, а всего лишь как вот этот узенький политический проектец. Но не слишком ли широк и он, чтобы о нем пытаться сказать так кратко и нахрапом? Можно ли говорить об этой вот Европе и по русски, и «объек тивно»? Уточним вопрос: можно ли говорить о Европе, не желая ей успеха и не накликая провал, не плача, не смеясь, но и, конечно, понимая, что ниче го не понимаешь? Можно ли следить за игрой под названием «Европа», не болея за ту или иную команду и уж вовсе не печась о роли и месте России в игре или хотя бы рядом с игрой, на трибунах, а также о куске пирога, кото рый ей положен или желателен в перерыве? И даже не думая о степени ре презентативности той части сцены, арены или ринга, которую Россия мо жет смутно разглядеть со своей камчатки. Трудность этого разговора в том, что надо понять и принять, что всякая, включая данную, речь по русски о Европе, об этой новой, единой Европе, — это просто шушукание на галерке, к действию не относящееся. Итак, «Европа» — игра, а не субъект. Не субъект, и поэтому лично у меня вызывает глубокое подозрение всякое предложение с «Европой» на месте подлежащего. Таких, однако, будет немало и в этих заметках: читатели, будь те бдительны! Игра, прежде всего, между «евро оптимистами» и «евро пессимистами». Первые обвиняют вторых, что если Европа получается не так, как хотелось бы, так это из за них. Вторые обвиняют первых в том, что те выдают свой оптимизм за реальную картину, и что Европа ведет существование чисто дискурсивное, а то и симулякровое. С галерки чувствуется полифоничная правда обеих сторон. От евро пессимизма следовало бы отличать евро скеп тицизм. Один считает, что объединение не пойдет государствам и гражда нам на пользу. Другой не верит, что Европа состоится, т. е. верит в Европу как идею, но не в ее осуществление. Подлинно критическим этот подход считать не приходится, т. к. он полагает преимущественно, что Европа ни ЛОГОС 1(41) Удивительно когда не сможет стать наднациональным аналогом национального государ ства. Однако этот аргумент бьет просто мимо, ибо исходит из единственно сти нацгосмодели. Игра эта и стара, и нова. Теологу понятна новозаветная инспирация еди ной Европы, равенство перед богом и бездной, будь ты эллин, варвар, иудей или гой. Историку ясна преемственность со Священной римской империей германской нации, с Каролингами, с Римской империей. К началу ХХ века единая Европа из политической ставки стала идеей: она стала исполнять роль идеала, вербовать идеалистов, нуждаться в идеологии. Было сказано, что, чтобы построить Европу как единство, нужно сплочение вокруг ценно стей, нужен энтузиазм и безумие в блоке против узконационального и узко лобого расчета. С тех пор идея Европы успела вырасти, стать взрослой, пе рерасти детские болезни и юношеский максимализм. И — перестала быть идеей. Сегодняшняя Европа и не заикается о своем идеализме, зато, по взрослому мудро обходя политнекорректные рифы, утверждает свои ценнос ти. Но более или менее всем ясно, что не идея овладела европейской мас сой, а убежденность в практической выгоде объединения. Не в обиду будет сказано евромечтателям прошлого, если не единственный, то основной смысл нового (т. е. пост Mauer, постгорбачевского) европейского объедини тельного проекта — чисто экономический. Из наших же современников ни кто и не обидится: политромантика не в моде, и аргументировать сегодня от общности ценностей выглядело бы сегодня и неубедительно, и подозри тельно (что это за общность? христианство, что ли?). Напротив, честные признают открыто, а благонамеренные — нехотя и вскользь, что современ ный проект Европы направлен если не прямо против США, то по крайней мере против их экономической и политической гегемонии в условиях, ког да Советы ушли в отставку и оставили мир на произвол одного «доминирую щего полюса»? Нужно снабдить мир вторым полюсом! И если этот полюс ев ропейский, почему бы и нет? Чем он хуже советского, китайского, исламско го? Кажется, ничем, кроме того, что заведомо соглашается на соревнование на условиях соперника. Ибо сам критерий состязания — эффективность — все же остается американским. Не так то просто сочинить европейскую скрижаль, отличную от американской. Ибо Америка — это и есть Европа. Вот скажи «Европа», так и получится: «Америка». Если вспомнить, как выспренне и патетично писали о моральной миссии единой Европы Эдмунд Гуссерль или Жюльен Бенда каких нибудь три чет верти века тому назад, то сравнение с прозой конкурентной гонки против Америки наведет на размышления довольно грустные. История, может, и не кончается, но изрядно матереет и жлобеет. Поэтому не приходится всерьез критиковать какие то европейские принципы, положения, тезисы. Почитайте на досуге хоть Преамбулу к Европейской конституции, которая скоро будет лежать в каждой районной библиотеке. Анонимно коллективный автор это го текста, прошедшего, надо полагать, через сотни корректур, многократно сам себе высек. Хотел, наверное, из гранита, но получилось розгами. Конечно, идеалистический европейский дискурс продолжает произво диться, от политиков до интеллектуалов ранга Цветана Тодорова, и никак не меньше, чем в довоенный период эфемерных грез о Pax Europeana. Но се 24 Михаил Маяцкий годня этой дискурсивной индустрии все труднее саму себя обманывать. Са ми европейские организмы пока производят впечатление еще более безлич ное и анонимное, чем госаппарат. Но самое скверное — это то, что они ока зываются де факто стоящими вне критики. Голос интеллектуала слышен все еще только на своем языке и в своей стране. «Европейский интеллектуал» — это пока еще не новое качество, а просто собирательный термин для разных национальных интеллектуалов. За европейскими законами, нормами, ре формами и прочими актами стоит пока не больше, а меньше мысли, чем за национально государственными. Пока что любая критика Европы воспри нимается как евро пессимизм, тогда как это столь же абсурдно и пагубно, как считать любую политическую критику проявлением анархизма. Пока же — на фоне удручающего теоретического упадка левых — всем возможным в го сударственных пределах критическим инстанциям затыкают рот простой ссылкой на «европейские нормативы»: «Это не мы придумали, это Европа от нас требует» — самая частая отбоярка во внутриполитических дискуссиях. При этом критика Европы не просто имеется, но даже как бы и в моде, ста ла общим местом. «Мне, конечно, не все нравится в Европе, но…» — вот пре красная фраза, чтобы поддержать беседу в любом обществе. Критика стала столь же интенсивной, сколь и бесплодной, столь же повсеместной, сколь и бездумной. Она вдохновляется неизменно точкой отсчета государственной, да и ee объект, сама Европа, мыслит себя непременно в терминах надгосудар ственных, тогда как экономически уже давно не государства, а наднациональ ные корпорации являются главными действующими лицами происходящего (но про это, впрочем, и у Ленина хорошо сказано). Если раньше европейские колониальные державы насаждали в колониях идеологию национального государства, еще молодую и полную сил в тогдаш ней Европе, как единственно возможную для самоидентификации, то делали они это как бы бессознательно. Теперь, с высоты своего деколонизационно го и иного опыта, они выработали некую эрзац теорию «возрастов этноса»: дескать, эпоха национальных государств — это юность, пылкая и романтиче ская, но преходящая, а вот европейское единение — это признак зрелости. Именно согласно этой теории, Европа уже в разгар новейшего объединения всячески поощряла освободительную деятельность, в частности, «юных» эт носов на востоке (т. е. в СССР и в экс СССР), сочувственно припоминая соб ственный относительно недавний разъединительный зуд, стоивший ей по меньшей мере двух мировых (т. е. европейских с пригородами) войн. Европа без границ. Красиво. Но не нужно забывать, что понятие грани цы — глубоко европейское, а может быть и европейское по преимуществу. И хотя речь идет о Европе без границ, но отнюдь не без границы. Став механиз мом объединения, Европа осталась машиной исключения. Оставь надежду, всяк сюда не входящий. Мотив привилегированности, избранничества про никает новую европейскую идеологию, смешивается с ценностями, на кото рых так любят настаивать некоторые болельщики Европы: с эгалитариз мом, с уважением к другому, со стыдом за обособление. Но как и век назад, во времена веберовского анализа «духа капитализма», противоречия сгиба ются в порочно прочный круг: избранность подтверждает уверенность в спасении, составляющую содержание избранности. Разумеется, мир не смо ЛОГОС 1(41) жет стать «миром европейцев». Но это только доказывает европейскую (и американскую) богоизбранность. Естественно, европейскому торговцу, туристу, бродяге, студенту, ученому, художнику и свободно парящему интеллектуалу всегда была симпатична уто пия мира (ну, пусть для начала одной Европы) без границ. Созерцателю ноч ного неба правомерно кажется абсурдной идея, обитая на крошечной пла нетке, разделить ее сотнями барьеров. К тому же произвольность большей их части более чем очевидна лингвисту, географу, этнографу. И вообще: пе регородки не в моде. Мода на многокомнатные квартиры сменилась модой на лофты. Но «лишь бы не было войны»: если дорогостоящая новоевропей ская бюрократия — цена за Европу без войн, и страны готовы эту цену пла тить, то почему бы и нет? Давайте поболеем за эту команду! Но не будем скрывать и издержки, и «побочный ущерб». Европа тешит себя идеей, что становится гуманнее, поворачивается к человеку и пр. Но при этом в каж дой отдельно взятой европейской стране (беру только «старые» и только «развитые») совокупная ситуация развивается однозначно на ухудшение. Социальные проблемы нарастают, неравенство растет невиданными темпа ми, накапливаются и взаимоосложняются проблемы в здравоохранении, об разовании, сельском хозяйстве и экологии, транспорте, в положении «сво бодных профессий», в отношениях между конфессиями, между местными и приезжими и пр. Два этих дискурса разворачиваются на разных полосах га зет и в противоречие стараются не вступать. Нас фактически пытаются убе дить, что это как бы неполадки на местах, а вот в Европе в целом все пусть еще не совсем совершенно, но в принципе замечательно. Но и без этой кон фронтации с локальными (хотя и повсеместными) фактами, европейский дискурс тяжело прогибается под тяжестью противоречий. Европа, надо по лагать, не без основания представляет себя носителем экологического со знания, но она, наряду с Америкой, является и наибольшим прямым или ко свенным вредителем мировой окружающей среды. Она пытается все сва лить на американского соперника партнера, но факт остается фактом: Зем ля не смогла бы выдержать ни 7 миллиардов американцев, ни 7 миллиардов европейцев. Между тем скрытый (плохо скрытый) смысл новой Европы, по вторяем, — конкурентная гонка с Америкой. Бедная экология! Посмотрим на сферы, шушукателю бурчателю этих строк чуть чуть более знакомые: университет и философия. Последние год два большинство европейских университетов (кроме тех, которые, как некоторые французские, заняты преимущественно забастовоч но партизанской борьбой на кампусе) лихорадит: где грянул, а где еще грядет переход на новый единый статут общеевропейских «Болонских соглаше ний». Что это означает, ну просто ни одна живая душа не знает. Преподавате лей просто забыли спросить до и проинформировать после. Кроме введения почему то именно англо американских титулов бакалавра мастера и кроме пунктов, которые теперь надо будет коллекционировать, как бонусные фан тики от конфет, никому не ясно, в чем состоит новая система, зачем и кому она нужна. Ректоры вынуждены произносить речи о «росте роли знаний в ХХI веке», т. е. ни о чем, а профессора, которых поставили перед фактом, не сказав, в чем, собственно, факт состоит, судят рядят на манер пикейных жи 26 Михаил Маяцкий летов: студент начнет больше ездить, это вродь бы хорошо, но он будет еще меньше знать, это вродь бы плохо;

университет превратится в школу, это вродь бы неплохо, студенту нужна школа, но тогда мы превратимся в школь ных учителей, это, кажись, скверно и т. д. Кафедры кинулись придумывать свои «сильные стороны» и стали продавать себя на своих сайтах не хуже ту рагентств или фитнесовых салонов. Профессора не верят себе, поэтому тем более коллегам. Реклама окончательно заменила информацию. В общей ат мосфере неопределенности и неизвестности реет, однако, нечто, всеми умалчиваемое, но всем известное: Болонья понадобилась, чтобы универси тет стал рентабельнее. Излишне уточнять, что никто не подверг понятие рентабельности применительно к университету ни анализу, ни критике. Все занялись внедрением Болоньи. А кто против Болоньи, тот уже не просто ев ро пессимист;

это утопленник, пускающий никому не заметные бульбы за бортом корабля современности. Но пусть читатель не думает, что Болонья действительно приведет к рентабельности, хороша она или плоха. Если никто толком не подумал, так неужто заподозрить, что кто нибудь посчитал? Что с философией? Иное и сходное. Сценарий оппозиции континенталь ной и англо саксонской традиций можно, конечно, считать упрощенным или устаревшим, особенно после десятков попыток навести между ними так называемые «мосты». И между тем, при всех мостах различие между ни ми остается, несомненно, и далеко не преодоленным, и многообразным, и весьма взаимнопродуктивным. Но что же мы видим? Если новая Европа и ее дискурс как то влияют на философию, то совершенно определенным обра зом: континентальная философия, которую, кстати, называли еще и «евро пейской», просто стала на глазах линять в анго саксонскую, причем в ее, я бы сказал, провинциально эпигонский извод. Дело кончится тем, что фило софы поймут друг друга. Взаимопонимание, мечта идиота, столь дорогая Ев ропе, будет достигнуто, но зато чтобы заниматься философией, придется эмигрировать, ну, видимо, на Луну, что ли. Но было бы совсем как то смешно и несправедливо обвинять именно «Ев ропу» во всех этих неприятных событиях или явлениях. «Европа» — это же, в конечном итоге, всего лишь слово, языковая игра, дискурс. Да, она пере стала быть идеей, стала из категории идеалистической категорией экономи ческой, но это сделало ее не вредной, а разве что не очень интересной. В ней стало меньше, над чем думать. Но от этого дойти до прямых обвинений и инсинуаций — это уж, извините, много чести. Лично я далек от того, что бы дьяволизировать «Европу», и от меня читатель Пушкина никогда не дож дется уж рифмы.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.