WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Международный научно-практический междисциплинарный журнал РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ И УПРАВЛЕНИЕ Том 2 Июль-декабрь 2002 No 2 РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ И УПРАВЛЕНИЕ Международный научно-практический ...»

-- [ Страница 2 ] --

ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ Российские элиты были в курсе политических событий, имевших место за океаном. Еще за пять лет до опубликования весьма популярной в Европе XIX в. книги Токвиля «О демократии в Америке» (1835 г.) один из известных славянофилов И.В.Кириевский (1806-1856 гг.) пытался выразить свое отношение к феномену американского опыта [4]. Он считал, что в кругу европейской культуры существуют лишь два молодых великих народа: Соединенных Штатов Америки и России. Эта мысль вполне укоренилась в русском сознании. В журнале славянофильского толка «Московитянине» за 1841 г. один из авторов так и утверждал, что на смену «умирающей» Европы придут Соединенные Штаты и Россия [6]. По словам его современника Пушкина, в передовых кругах России сложилось «уважение к сему новому народу и его уложению, плоду новейшего просвещения» [5], но и критическое отношение к некоторым особенностям его социальной жизни, в частности к рабству. Россияне не только наблюдали. Они непосредственно участвуют в революциях, освободительных движениях и гражданской войне на американском континенте, в которых они и пытались реализовать свой протест против гнетущей их российской действительности. И образ Америки в глазах россиян – это и антипод старой Европы. Американский опыт постоянно осмысливался политической мыслью России. Например, славянофилы, а также члены «Славянского общества святых Кирилла и Мефодия» на Украине разрабатывали проект создания конфедеративного союза всех славян наподобие Северо-Американских Штатов. К американскому опыту обращались и западники, а также российские социал-демократы, которые разрабатывали концепцию устройства России на началах федерализма. Трансформация образа Америки происходит после смены общественного строя и идеологии национальной стратегии развития России в связи с приходом к власти левых радикалов – большевиков. Новая российская элита разорвала со своей традиционной идентичностью и провозгласила культ транснациональной сверхидеи. С этого времени начинается тотальное противостояние двух держав. Причем речь шла прежде всего о столкновении двух сверхидей. К этому времени США уже взяли на себя глобальную миссию борьбы с империями ради утверждения в мировом пространстве своего понимания свободы. В советской России был разработан альтернативный проект: преобразование мира на универсальных социалистических началах. Тем самым был брошен вызов США. По мере роста могущества США и их влияния в Европе, общественное сознание России-СССР начинает воспринимать Америку как символ Запада – «мира капитализма» и внешней угрозы вообще. Соединенные Штаты стали ведущим, но при этом отрицательным ориен А.Г. Задохин. Образ Америки в русском национальном сознании тиром в развитии национального сознания россиян, а идеология антиамериканизма продолжила традицию прямого противопоставления России Западу. Таким образом, по существу весьма продуктивная идея об альтернативном или параллельном цивилизационном развитии, предложенная русскими социалистами, но доведенная до абсурда их советскими преемниками, в конечном итоге вернула Россию в положение догоняющего со всеми присущими этому комплексами. В таком психологическом контексте и развивались советско-американские отношения. После окончания Второй мировой войны каждая из двух сверхдержав, претендовавших на основной вклад в дело разгрома нацизма, заявила о своих претензиях уже на абсолютное мировое лидерство, одновременно выражая при этом взаимное недоверие и неприязнь. Началась печально известная холодная война, которая являлась столкновением не столько интересов, сколько национальных мифов СССР и США. Кроме того, на характер советско-американских отношений влияли внутренние противоречия в каждой стране, когда подсознательно и осознанно осуществлялись попытки перевести напряжение из внутреннего национального пространства во внешнее, когда каждой враждующей стороной создается и культивируется образ врага. Оба государства самоутверждались во взаимном противостоянии. Естественным порядком сформировались особые элитные группы, интересы которых были непосредственно основаны на советскоамериканском противоборстве. Очевидно, что исход соперничества должен был предопределиться не только жизнеспособностью национальных социально-политических систем, но и соотношением рационального и иррационального в национальном сознании того и другого общества. Для постсоветской России Америка продолжает оставаться важнейшим ориентиром национального сознания. Здесь переплетается все: столкновение реальных и мнимых интересов, геополитическое соперничество, ревность и житейская зависть, антиамериканская риторика и неистребимое желание увидеть свою страну похожей на США, приобщиться к ее очевидным успехам, подсознательное желание подражать в государственном устройстве и способе жизни. В то же время внутреннее неприятие американского опыта является одной из причин неумения им воспользоваться во имя собственной пользы. Современная проблема национальной рефлексии видится в том, как позитивно разрешить конфликт, возникающий при сопряжении сформировавшегося первичного позитивного восприятия Америки как Земли Обетованной и существующей реальности – изменения баланса сил в пользу США. Непонимание характера этого изменения связано ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ с той опасностью, что Россия может опять завязнуть в новом непродуктивном противоборстве с США. И наоборот, понимание некоторых психологических особенностей формирования национальной стратегии безопасности США дает возможность российским элитам выработать стратегию сдерживания американской глобальной экспансии и преодоления собственно комплекса неполноценности. Известно, что общество США складывалось из гонимых, основной причиной их переселения за океан являлась неудачно сложившаяся судьба на своей родине. С точки зрения социальной стратификации, эти изгои принадлежали к периферийным социальным группам-маргиналам, которым, как считает Стоунквист, характерна неполноценная идентичность: некое отчуждение от своей культуры и неопределенность в принадлежности к культуре их новой страны. Какое-то время это «отражается на психике индивидуума, становящегося дуальной личностью, то есть обладающего двойственным сознанием» [7]. Но следует также учесть, что такая личность имеет сильную внутреннюю потенцию к самоутверждению. Многие изгои реализовали эту потенцию, заложив тем самым первооснову американского менталитета. Переселение за океан было не только вызовом личной судьбе, но и вызовом Старому(!) Свету – его сложной структуре бытия, обремененного многими уже ненужными будущему американцу традициями. Изгой «оставлял позади себя все свои старые предрассудки и манеры, приобретал новые от нового образа жизни.... Американец – это новый человек, который действует по новым принципам;

поэтому он должен придерживаться новых идей и вырабатывать новые взгляды» [7]. Вызов старой жизни и старой Европе бросало каждое новое поколение иммигрантов, тем самым, с одной стороны, усиливалась и напористость американцев. Но, с другой стороны, нация все время оказывалась как бы в состоянии неопределенности и самоутверждения, если исходить из упомянутых психологических особенностей переселенца-маргинала. Выражаясь словами известного американского историка Шлезингера младшего, внешняя политика США – это лицо нации [9, с. 79]. И в ней высвечивается эта иррациональная сторона американца – вчерашнего изгоя. Масштабы миграционного потока в США были столь значительны, что процесс постоянного «омоложения» нации становился значительным фактором, оказывающим свое влияние на восприятие американцами внешнего мира, и стимулом к внешней экспансии. Отмеченное состояние создает определенный психологический фон американской политики. Иными словами, за тем или другим шагом внешней политики США в значительной степени стоят А.Г. Задохин. Образ Америки в русском национальном сознании соответствующие поколения иммигрантов, а нередко и конкретные личности. Здесь можно провести параллель с Россией: экспансионистское начало известной доктрины объединения славян зарождается именно в голове хорватского беженца Ю.Крижанича. Идеология глобальной политики США оформляется, когда ослабленной войной Европе была предложена американская помощь и «ядерный зонтик» безопасности. В американском сознании тогда утверждаются представления, будто позитивные результаты достигаются благодаря только качествам их национальной модели. Как признают сами американцы, послевоенный «рост американской мощи укрепил» их мессианизм, «веру в то, что Америка – помазаница божья» [9, с. 83]. Более того, американская идеология уже рассматривается как нечто сугубо универсальное, способное преобразовать весь мир. Так, начинается продвижение не только американских интересов, но и американского образа жизни. В конечном итоге, американская политика утверждения либеральных ценностей и борьба против европейского и азиатского империализма трансформируется настолько, что сами США уподобляются той же империи. То есть, они приобретают типичные для нее черты неконструктивного культуртрегерства, мессианства и великодержавной амбициозности. Итак, внешняя политика США в Евразии формируется под воздействием двух факторов: прагматических установок национального характера американца (что нашло свое выражение в теории политического реализма) и подсознательного преодоления через имперский мессионизм комплекса маргинала-иммигранта. Первый дает основания предположить (или поверить), что целью США не может являться буквально глобальное господство, ибо реализация такой цели потребует колоссальных затрат и ресурсов, а это в конечном итоге вызовет нарастающее сопротивление других субъектов международных отношений. Кроме того, такая политика противоречила бы духу американского либерализма и устойчивым изоляционистским настроениям островитянина. А второй фактор, вызываемый присутствием в американском обществе значительного числа иммигрантов в первом поколении, стимулирует имперский экспансионизм. Отмеченное не означает, что есть абсолютные основания для утверждений типа: единственным содержанием международной политики США является имперское начало в его абсолютном выражении. «В конечном счете, – по признанию А.Шлезингер-младшего, – соображения национального интереса устанавливают предел мессианским страстям» [9, с. 89]. Но это зависит и от внутреннего состояния американского общества в каждый данный момент его ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ развития. В настоящее время оно, как и российское общество, переживает смену ориентиров. Из их ряда исчез один из главных – коммунизм, олицетворяемый Советским Союзом. А вместе с этим не стало важного фактора мобилизации и идентификации американской политической элиты. Потеря опоры ведет к непроизвольному стремлению интенсифицировать внешнюю политику как средство снятия внутреннего напряжения. Россия в настоящее время стоит перед лицом очередного вызова со стороны США, но не как государства, а как особой цивилизации, системообразующего элемента евроатлантической цивилизации. В то же время зацикленность российских элит на образе США как ключевого противника в международных отношениях преодолевается медленно и с большим трудом, отвлекая от главного. А именно – от проблемы выработки тех культурных ориентиров, которые были бы способны консолидировать общество и мобилизовать его на стратегический прорыв. В том смысле, что стратегическое лидерство обеспечивается не оборонительными или наступательными установками во внешней политике, оружием возмездия или сдерживания, а свободно конкурирующими между собой идеями. Именно последние создают не только оружие (если это кому-то до сих пор нужно), но также более важное – эффективную экономику.

Литература 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. Топоров В.Н. Об одном архаичном индоевропейском элементе в древнерусской духовной культуре. /Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987. С. 221. Теребихин Н.М. Сакральная география Русского Севера, с. 145. Мень А. Откровение Иоана Богослова. //Знание - сила, 1991, No 9, с.79. Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого. М. ИНИОН, 1991, вып. 1, с. 79-80. Пушкин А.С. Собр. соч. в 10-ти томах. М. Художественная литература. М., 19741978, т. VI, с. 147-148. Московитянин, 1841, No 1, с. 284. Stonequst E.V. The Marginal Man. A Stady in Personality and Culture conflict. N.Y., 1961, р.17. Hector St. Jjhude Crevecoer. Letters from an American Farmer ( 1782), Letter III. Цит. по: Шлезингер-мл. А. [9]. Шлезингер-мл. А. Циклы американской истории. М., 1992.

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ ОСОБЕННОСТИ РЕФЛЕКСИВНЫХ ПРОЦЕССОВ В КУЛЬТОВЫХ ОРГАНИЗАЦИЯХ © В.Е.Лепский, А.М.Степанов (Россия) В.Е.Лепский Институт человека РАН, зам. директора, доктор психологических наук А.М.Степанов Институт мета-аналитических исследований, директор, доктор медицинских наук Постановка проблемы Начиная с 70-х годов, в обществе все более широко поддерживается точка зрения, что некоторые секты (религиозные культы), получившие название тоталитарные, представляют собой общественное зло. Лидерам этих культов и их агентам влияния предъявляется обвинение в «управлении человеческой психикой» [6]. Религиозные культы указанных сект получили наибольшую известность, однако на сегодняшний день можно с уверенностью сказать, что любая область человеческой деятельности – религия, педагогика и просвещение, политика, досуг и хобби, психотерапия, производство и бизнес и т.д. – дает свои образцы культовых групп или движений. Приведем одно из современных определений культа [10,13]. «Культ является группой или движением в значительной степени, которое (а) демонстрирует громадную или чрезвычайную преданность какой-либо личности, идее или вещи;

(б) использует реформирующую мышление программу, чтобы убеждать, контролировать и подготавливать к жизни в коллективе (то есть, интегрировать их в групповую уникальную модель отношений, верований, ценностей и практики);

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ И УПРАВЛЕНИЕ No. 2, том 2, 2002. С. 59- РЕФЛЕКСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ (в) систематически стимулирует состояния психологической зависимости у членов;

(г) эксплуатирует членов для достижения успеха в целях лидеров;

(д) причиняет психологический вред членам, их семьям и обществу». Попытки правового регулирования деятельности тоталитарных сект (запрет, ограничение и др.) наталкиваются на большие трудности. Вопреки распространенным мифам, вокруг поселений сектантов вы не найдете ни колючей проволоки, ни вооруженной охраны. Во многих случаях в этих культах отсутствует харизматический лидер, чьи чары заставляли бы молодежь менять образ жизни. Более того, в ряде случаев члены секты практически лишены возможности личного контакта с лидером (например, Церковь объединения, «мунисты»). Новообращенные члены сект во многих случаях ничем не напоминают зомби. В подавляющем большинстве случаев не используется массовый гипноз. В действительности методы психологического воздействия, с помощью которых происходит стремительное и долговременное обращение в новую веру – это нормальные методы психологического воздействия, позволяющие достигать высокой эффективности за счет их комбинированного использования и применения к людям с ослабленными или несформированными социальными связями. Ярким примером возникающих неразрешимых проблем при попытке правового регулирования деятельности сект является работа над соответствующим законопроектом во Франции [1]. Ориентация на частные признаки, характеризующие асоциальный характер деятельности сект вызвала бурные протесты представителей не только сект, но и традиционных конфессий. Это становится понятным, если учесть распространенность точки зрения, что для решения вопроса о принадлежности к секте достаточно наличия одного из десяти признаков: • дестабилизация сознания;

• непомерные финансовые притязания (поборы);

• навязывание разрыва с прежним окружением;

• покушения на физическое здоровье;

• вербовка детей;

• антиобщественные высказывания;

• нарушения общественного порядка;

• привлечение к суду или следствию по серьезным обвинениям;

• нарушение норм экономической деятельности (утаивание средств);

• попытки проникновения во властные структуры.

В.Е. Лепский, А.М.Степанов. Рефлексивные процессы в сектах Актуальность проблемы определяется также тем, что психотехнологии, сформированные в культовых организациях, все более широко начинают использоваться в интересах отдельных лиц и групп в ущерб интересам общества. Особенно ярко это проявляется в политическом PR, информационно-психологических войнах, международном терроризме. В данной статье на примере так называемых тоталитарных сект дано обобщенное целостное представление методов психологического воздействия используемых в культовых организациях. С этой целью предлагается рассмотреть в контексте организации рефлексивного управления типовые механизмы, используемые в их деятельности. Представляется, что такой подход позволит сделать шаг на пути трактовки деятельности тоталитарных сект как общественного зла, а также совершенствования этических и правовых норм регулирования их деятельности.

Управление формой жизнедеятельности – главная цель управления в тоталитарных сектах Главной целью любой тоталитарной секты является навязывание ее членам формы жизнедеятельности, считающейся нормой для последователей определенного религиозного культа. Только в таком случае достижимо беспрекословное подчинение и организация традиционных для тоталитарных сект форм бизнеса. Обобщенная схема управления формой жизнедеятельности в сектах представлена на рис. 1.

Вовлекаемые Внешняя среда Формирование состояния готовности к принятию новых норм жизнедеятельности Навязывание норм жизнедеятельности сект Секты Контроль лояльности членов секты по отношению к норме жизнедеятельности. Организация коррективных воздействий Рис. 1. Упрощенная схема управления формой жизнедеятельности в тоталитарных сектах Рассмотрим базовые рефлексивные процессы, реализуемые в контексте схемы управления формой жизнедеятельности в сектах.

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ Анализ базовых рефлексивных процессов в управлении формой жизнедеятельности в тоталитарных сектах В психологии выделяется [9] два способа существования человека как субъекта жизни (жизнедеятельности). Первый – жизнь, не выходящая за пределы непосредственных связей, в которых живет человек (его можно назвать «реактивный» способ существования). Второй связан с появлением рефлексии. Сознание выступает как разрыв, как выход из полной поглощенности непосредственным процессом жизни для выработки соответствующего отношения к ней, занятия позиции над ней, вне ее для суждения о ней («рефлексивный» способ существования). С учетом двух способов существования человека как субъекта жизни, рассмотрим два крайних, с точки зрения блага и зла для общества, варианта организации перехода человека на новую форму жизнедеятельности. При этом будем исходить из того, что в этих процессах активно участвуют лица, содействующие (управляющие) переходу конкретного человека на нее. Вариант 1. “Схема развития”. В общих чертах включает следующие процедуры: – «Разрыв, ранее сложившейся жизнедеятельности» – состояния готовности к принятию новых форм жизнедеятельности. Человек или сам приходит к осознанию того, что надо что-то менять и как-то жить иначе, или ему оказывают в этом помощь. – «Актуализация рефлексии», как единственной возможности самому создать, осознанно выбрать новую форму жизнедеятельности, а также организовать процесс перехода к ней. Помощь извне в данной процедуре крайне важна, ибо совершить, как иногда говорят, «рефлексивный выход» за пределы своей жизнедеятельности, сделать ее объектом исследования и соотнести с новой формой - весьма сложные процессы, требующие иных, чем для осуществления рутинной жизни, методов и средств. – «Рефлексивная кооперация» – поддержка человека, совершившего «рефлексивный выход» за пределы сложившейся жизнедеятельности в новую позицию. Такого рода помощь определяет основу современных представлений гуманистической психологии. Это находит свое отражение в психотерапии, в организационном развитии [12], в развитии деятельности на основе новых информационных технологий [5], в организации политической деятельности, в управленческом консультировании и других видах поддержки человека. В этих подходах ведущая ориентация - обеспечение свободы личности, а не «навязывание» человеку внешних советов и рекомендаций.

В.Е. Лепский, А.М.Степанов. Рефлексивные процессы в сектах При использовании «схемы развития» человек является подлинным субъектом развития своей жизнедеятельности;

он развивается, ибо процедура актуализации рефлексии либо провоцирует переход с реактивного способа жизнедеятельности на рефлексивный, либо закрепляет рефлексивный способ жизнедеятельности, оснащая человека новыми средствами более эффективной работы. Можно утверждать что «Схема развития» является благом для общества и максимально ориентирует на свободную развивающуюся личность. Вариант 2. «Схема рефлексивного программирования». В общих чертах включает следующие процедуры: – «Разрыв, ранее сложившейся жизнедеятельности» (аналогично варианту 1). – «Рефлексивная блокада» – блокировка «несанкционированных» кем-то рефлексивных процессов, фактически лишение человека возможности самостоятельно осуществлять осознанное создание или выбор новой формы жизнедеятельности. – «Социальная изоляция» – блокировка «несанкционированных» кем-то информационно-психологических воздействий социального окружения, фактически лишение возможности влияния на процессы создания или выбора новой формы жизнедеятельности ближайшего социального окружения человека (семьи, друзей, коллег и др.). – «Рефлексивное программирование» – навязывание человеку заранее предопределенных кем-то представлений, точек зрения, позиций, мнений и других психических образований с целью сформировать осознанное принятие предлагаемой нормы жизнедеятельности. Этот «кто-то» – руководитель секты или авторитетный наставник – ставит целью достижение полного контроля над сознанием. Существенные различия в ориентации схем развития и рефлексивного программирования иллюстрируются в табл. 1. При использовании «Схемы рефлексивного программирования» человек превращается в объект управления. Процедуры «Рефлексивной блокады», «Социальной изоляции» и «Рефлексивного программирования» закрепляют «реактивный способ жизнедеятельности» и никоим образом не способствуют развитию личности. Эта схема явно ограничивает свободу личности. Можно утверждать что «Схема рефлексивного программирования» является злом для общества и максимально ориентирована на превращение человека в робота. Мы беремся доказать, что в тоталитарных сектах используется исключительно «Схема рефлексивного программирования», и попытаемся обосновать это утверждение через анализ используемых ими РЕФЛЕКСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ методов психологического воздействия, обеспечивающих все выделенные в данной схеме процедуры. Таблица 1 Принципиальные различия схемы развития и схемы рефлексивного программирования Аспекты сравнения Ориентация на способ жизнедеятельности человека Отношение к субъекту Схемы развития Ориентация на рефлексивный способ жизнедеятельности человека Ориентация на сохранение и формирование «субъектности» человека, отказ от манипулирования человеком Ориентация на самостоятельные действия в любых ситуациях жизнедеятельности (проблемный подход) Схема рефлексивного программирования Ориентация на реактивный способ жизнедеятельности человека Ориентация на превращение субъекта в объект управления. Ведущая роль социализации к нормам культовой организации Ориентация на шаблонные (заранее предписанные) действия в типовых ситуациях жизнедеятельности и обязательное обращение к помощи ведущих представителей сект в нестандартных ситуациях Блокировка рефлексии;

блокировка социальных контактов (вне секты);

рефлексивное программирование, процесс обучения, усвоения идей строится на эмоциональном принятии без критического анализа Жесткая «вертикальная» иерархическая структура управления Предметные Обучение знаниям, навыкам и умениям для использования нормативных представлений и методов культовой организации Действия в конкретных ситуациях жизнедеятельности Ведущая направленность психологических воздействий Стимулирования и поддержка рефлексивных процессов Структура управления Базовые знания Подготовка субъектов к жизнедеятельности Гибкая «горизонтальная» структура управления Процедурные Формирование базовых качеств для самостоятельной организации своей жизнедеятельности Примеры методических приемов рефлексивного управления в тоталитарных сектах Методические приемы, обеспечивающие процедуру «Рефлексивная блокада»: 1. Использование физиологических механизмов: сокращение белковой пищи, уменьшение часов сна делают человека более внушаемым.

В.Е. Лепский, А.М.Степанов. Рефлексивные процессы в сектах 2. Частое повторение бессмысленных словосочетаний или осмысленных молитв неограниченное количество раз понижает сопротивляемость человека к манипуляциям. 3. От новичка требуется полное доверие и некритичное принятие новых идеологических или теоретических принципов;

постепенно требования нарастают – до развития полной преданности группе, ее лидерам и идеологии. 4. Навязывание штампов восприятия – лидеры сект заранее приводят своей пастве контраргументацию на возможные возражения, заготовки ответов на стандартные вопросы. 5. Навязывание точки зрения, в соответствии с которой, став членом секты, можно решить все личные проблемы, найти особый путь к успеху, организовать истинно достойную жизнь. Фактически навязывание человеку добровольного делегирования функций персональной рефлексии групповому субъекту – секте и формирование психосоциальной зависимости от нее, что приводит в итоге к потере свободы личности. Особенно ярко это проявилось в секте «Народный храм» (основатель Джим Джонс), в которой лидеру удалось организовать «добровольный» массовый акт самоубийства 913 человек, в том числе более 200 детей [3]. 6. Негативная оценка членами секты (агентами влияния) любых высказываний (действий) вербуемых или членов секты, которые расходятся с канонизированными нормативными ее представлениями. 7. Подбор предрасположенных к рефлексивной блокаде лиц. Известно, что в ходе анализа феномена «бегство от свободы» Фромм описал социально-психологический тип, для которого свобода оказывается непосильной: мир кажется слишком «опасным», происходит «бегство» в стереотипизацию [11]. Методические приемы, обеспечивающие процедуру «Социальная изоляция»: 1. Монологичность — первым делом объявляются «дьявольскими» любые другие источники информации (СМИ, родители, друзья), тем самым достигается однонаправленность воздействия. 2. Подбор аудитории — как правило, людей с разорванными социальными связями (горе в семье и т.п.), либо с еще не сформированными социальными связями (молодежь) [8]. Методические приемы, обеспечивающие процедуру «Рефлексивное программирование»: 1. «Эксплуатация» сложившихся рефлексивных образований. 2. Полисубъектное рефлексивное управление (организуемое групповым субъектом).

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ 3. Деформация позиций персонажей базовых рефлексивных структур сознания. 4. Ангажирование субъектов, отраженных в базовых рефлексивных структурах сознания. «Эксплуатация» сложившихся рефлексивных образований (примеры взяты из работ [4, 8]): Опора на апробированную мифологию – лидеры сект объявляют себя возвестителями нового пришествия бога на землю, чем включают уже проверенные мифологические схемы. Возведение контактерско–медиумических посланий или «репортажей» в ранг Священного Писания, цитирование их наподобие священных текстов;

все это происходит от полного непонимания вербуемыми членами сект того, что такое Священное Писание и чем святые подвижники и пророки отличаются от подавляющего большинства современных контактеров. Прямое искажение древних учений, приписывание им свойств, которых в действительности не было. Подсовывание сатанинских воззрений, завуалированных тем или иным способом (чаще — в виде неких туманных образов или символов) под видом эзотерических знаний: франкмасонства, немецкого национал–социализма и т.п. Перестановка акцептации отдельных положений ортодоксальных доктрин мировых религий;

возведение второстепенных моментов в ранг исключительной важности и «квинтэссенции»: Богородичный центр;

ряд теософских и экстрасенсорно–парапсихологических групп. Полное перекраивание одной или нескольких ортодоксальных доктрин;

иногда даже «православие» или «буддизм» есть на деле «православие, как его понимает, например, Вася Сидоров» или же — «буддизм в пересказе Нюры Пастуховой»: Университет Брахмакумарис, многие западные секты. Сокращение тезисов ортодоксальной доктрины до такого объема, при котором теряется исходная ее многомерность и основные свойства духовности: западные секты, особенно из числа радикально пятидесятнической направленности. Разработка новых ритуалов, ценность которых и внутреннее эзотерическое или биоэнергетическое содержание сомнительны: некоторые западные секты, ряд масонских и других тайных организаций. Неумеренная акцептация фактов искажений Священного Писания, — «там все искажено, истину — знаем только мы!»: Богородичный центр, большинство теософских групп;

Брахмакумарас.

– – – – – – – – – В.Е. Лепский, А.М.Степанов. Рефлексивные процессы в сектах – – Некритическое отношение к собственным видениям;

принятие символьно–образных или иных восприятий субъективной значимости за сверх ценные для многих прозрения Высшей Истины: рериховская Агни–Йога;

практически все экстрасенсы, контактеры и медиумы, учение Богородичного центра. Прямое шарлатанство и надувательство несведущих на дешевой мистике;

чаще всего в роли «кормушки» выступает до смешного упрощенная астрология и область прошлых воплощений: доморощенные астрологи, включая немалое число сравнительно безобидных мошенников. Полисубъектное рефлексивное управление (организуемое групповым субъектом): Воздействие всегда осуществляется в группе, где человек автоматически начинает копировать правильное поведение других членов секты, в состав которой входят специально ориентированные агенты влияния – этот прием используют практически все тоталитарные секты Деформация позиций персонажей базовых рефлексивных структур сознания: Нарочитое принижение значимости Аватар, или Мировых Спасителей;

понимание их как «просто очень хороших, высоконравственных людей, столь редких в те далекие дикие времена». Подмена духовного интеллектуальным;

изображение духовидцев и пророков древности и (или) современности лишь как философов;

и, наоборот, представление философов как единственных носителей духовности: все новомодные школы развития — дианетика, реберфинги, большинство парапсихологических групп. Принижение значимости позиций субъектов ближайшего социального окружения (членов семьи, друзей, сослуживцев и др.). Ангажирование субъектов, отраженных в базовых рефлексивных структурах сознания: Внедрение в аппарат внутренней (церковной) иерархии медиумов или контактеров: Брахмакумарис, Богородичный центр, все контактерские группы [4].

– – – – – Этические и правовые аспекты оценки деятельности тоталитарных сект При рассмотрении этических и правовых аспектов действий представителей тоталитарных сект в центре внимания, как правило, оказываются два вопроса [3]: 1) Правда ли, что индивида можно лишить свободы сопротивления или избегания, когда фактор угрозы или физического ограничения свободы действий полностью отсутствует?

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ 2) В какой момент «типичное и обыденное» психологическое давление выходит за рамки нормы, становится «запрещенным приемом» или превышает средний уровень сопротивляемости психики? Нам представляется, что рассмотренный комплекс механизмов рефлексивного управления, типичный для различных тоталитарных сект, позволяет несколько продвинуться на пути получения ответов на заданные вопросы. Что касается первого вопроса, то ответ очевидно положителен. Об этом свидетельствует анализ опыта деятельности тоталитарных сект, в своих крайних проявлениях доказывающий возможность психического воздействия на членов сект без физического насилия и угроз;

ряд приемов такого воздействия может привести к массовым самоубийствам. Проведенный нами анализ механизмов рефлексивного управления позволяет сделать вывод о глубоко проработанных и крайне эффективных комплексных психосоциальных технологиях, используемых в тоталитарных сектах. Для сопротивления или избегания такого рода технологий человек (объект воздействия) должен иметь либо специальную подготовку, либо прочные социальные связи и особенно с ближайшим окружением. При поиске ответа на второй вопрос основное внимание экспертов и исследователей сосредоточено, как правило, на использовании обмана и методов психического воздействия при обращении в свою веру, на нанесении эмоционального и морального ущерба, на лишении свободы передвижений. Как показал опыт, этот путь наталкивается на проблему запрета на вмешательство в свободное волеизъявление религиозных предпочтений и убеждений, а суд, как правило, становится на сторону секты, которая выражает свои убеждения и, как все прочие религии, стремится привлечь в свои ряды новых членов. Рассмотренные механизмы рефлексивного управления в тоталитарных сектах дают основания для выбора другого пути поиска общественного зла в деятельности тоталитарных сект. В центр внимания должна быть поставлена целостная система психологического давления с целью навязывания членам общества норм, ориентированных на организацию новой формы бизнеса и эксплуатацию граждан сектами. В целом для оценки деятельности тоталитарных сект должны быть разработаны комплексные критерии, отражающие все рассмотренные механизмы организации рефлексивного управления при навязывании асоциальных норм жизнедеятельности.

Анализ образца литературы тоталитарной секты Возьмем для примера книгу архиепископа Иоанна, главы секты Богородичный центр, «Огонь покаянный» (издательство «Православ В.Е. Лепский, А.М.Степанов. Рефлексивные процессы в сектах ная церковь Божией Матери Державная», 2000. 70 с.). Книга адресована к вновь обращенным в секту и ориентированна на важнейшую функцию верующего — покаяние, которое «предполагает невидимое преображение нашего тонкого тела» (с. 3). И сразу же включаются методы рефлексивной блокады и социальной изоляции, суть которых – в незаметном внушении читающему сужения сознания на внутреннем видении своего и родительского греха, его переживании и чувствовании, отказ от социальной активности. «В чем сие проявится долготерпение наше? — В том, чтобы не желать строить ничего на земле»... «Завет Святого Духа — в сердце внутреннем» (с. 3). Отказ от личной свободы воли сводится к утверждению, что в душе каждого — преисподняя: «Мысленным озарением открывается в душе тайная внутренняя преисподняя подспудно носимая в ней», т.е. места для Божией искры там нет. «И оказывается, что добрые дела наши посрамлены, милостыня не угодна Богу, ибо ни то, ни другое, ни прочие самооправдательные молитвы не сообразуются с Божественным Промыслом а, следовательно, не облегчают ни на йоту греховное бремя». «Узри в душе грех и кайся!» (с. 4). На вновь обращенных как бы накладывается высокая миссия отмолить родительские грехи, которые они не понимают или не хотят понимать, что впоследствии вызовет тяжкие испытания и смерть души. «Последние христиане будут задавлены родовыми грехами. У них не будет иного выбора, кроме принесения жертвы или окончательной погибели... Пришедшие в мир пострадать за грехи родителей принесут жертву на алтарь Спасителя и осветятся». Такая жертвенность молящегося за грехи родителей требует и социального разрыва с ними: «Чем жертвеннее душа, чем сиротливее и болезнее, тем ближе Первоагнцу и Матери Божией» (с. 4). «Жестокосердие неизбежно при разрыве мучительных и патологических ветхих связей. Определенная ожесточенность к отцу и матери служит щитом против авторитарного давления. Как и всякое зло, жестокость носит характер самозащитный и закомплексованный. Но лучше такой временный щит (хотя он мучителен для обеих сторон), чем порочная ветхая связь. Господь же со временем, когда исполнится чаша, смягчит сердце и дастся сострадательная любовь, духовная в новом естестве» (с. 13). «Родительские грехи тяжелы... Прежде всего родителям должно простить и постичь ту духовную истину, что отрицательное отношение к ним, ожесточение и вражда, не умаляют греховной родительской чаши, но представляют противоположную крайность любви и привязанности. Потому благословенно прервать связи внутренни и истинной интроспективной исповедью под трезвенным руководством духовника осознать тяжесть греховного наследия и отречься от него»... А далее как скажет духовник: «Одному — уйти из дома, другому, напротив, покаяться перед родителями, третьему — начать духовную брань, четвертому — выйти из под их гипноза» (с. 22). Механизм блокировки рефлексии явно про РЕФЛЕКСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ сматривается в подобных текстах, похожих на хорошо продуманные заклинания с минимумом смысла и моральной значимости. Интеллектуальная и рассудочная деятельность преподносится как тяжкий грех: «Настало время понять природу рассудительности и начать каяться в ней, искать исцеления от этого жуткого греха... От него следует искать исцеления в покаянии. Духовная личность постигает интеллектуальную деятельность, как начало, противное совести, и умственную активность — целью оправдывания явных и тайных грехов». И далее пример молитвы: «Помоги, Господи, истощить себя во Имя Христово и понять вред рассудочности, омертвляющей, пригвождающей живую ткань происходящего и отчуждающей от природы внутреннего человека» (с. 6). Рефлексивное программирование осуществляется достаточно грубо путем самовосхваления и уничижения всего остального. Традиционные конфессии отвергаются как безнадежно устаревшие и недостойные, предавшие Спасителя: «Прежние типы богословий (религиозных философий) безнадежно устарели. Открывается богословие живой молитвы, крестного предстояния и святодуховного пророчества покаянного пребывания» (с. 35)... «Ныне повторно распяла Его вся вселенная в лице церкви недостойной» (24 с.)... Истинная церковь — только Богородичная! Утверждается, что современный внешний мир – это способ демонов губить души людей: «Враг ищет удержать душу в пределах внешнего порядка, иллюзорного мысленного рая, в духовной слепоте и лжи. Средства, которые он использует, неограниченны: наука, искусство, философия, богословие, наркотики и прочее. Любая надмевающая идея становится его средством. Лукавый не препятствует даже молитве или ложному смирению, ревности, церковному подвизанию»... «Пока душа надмевается и не стала на путь последней правды, она непреложно остается во власти демонов. Но попробуйте возненавидеть себя и пожелать войти в духовный порядок — восстанет вся преисподняя»... «Пока нет ненависти к себе — духовный человек еще не родился», (с. 66-67). Фиксация на покаянии, на переживании греховности внешнего и внутреннего мира вновь обращенных является основным методом сужения сознания и изоляции от социума. Утверждается, что «Покаяние — это наивысшее искусство и наука, в нем должно положить начало нового века, а прочее отмести как иллюзию и сон, кончающийся страшным пробуждением в аду» (с. 35). «Глубокое личное покаяние приводит к непреложному переживанию вины церковной, а далее следует глобальное переживание греховности всего мира и дается молитва за мир. Переживание вины есть живительный источник любой молитвы, ибо без этого она отмирает как родник, лишенный вод» (с. 36). Тексты подобного рода можно обнаружить в литературе любой из тоталитарных сект. Если они расходятся в том, что условно может В.Е. Лепский, А.М.Степанов. Рефлексивные процессы в сектах быть названо теологическим содержанием, то воинствующе антирефлексивные призывы к покаянию можно обнаружить практически в каждом из них.

Выводы В связи с пониманием важности угроз информационной (информационно-психологической) безопасности России, представляемых тоталитарными сектами, считаем актуальным: 1. Разработку социальных технологий и запуск механизмов пробуждения рефлексии в России;

принятие обществом в качестве устойчивой и осознанной нормы ориентации всех его членов на достижение гармонии этнических, конфессиональных, региональных, государственных, общественных и личных отношений;

стимулирование разнообразных социальных связей в обществе и особенно в ближайшем окружении индивида. 2. Создание системы обеспечения информационно-психологической безопасности России, ориентированной на интересы личности, общества и государства в процессах формирования гражданского общества [2]. 3. Совершенствование системы образования – от ведущей ориентации на знания к ориентации на развитие рефлексивных способностей;

формирование многопланового, многомерного сознания, способностей самоопределяться в разнообразных жизненных ситуациях, истории и культуре;

укрепление этических систем, позволяющих успешно разрешать разнообразные конфликты, и многое другое, отсутствующее в современной системе образования. Традиционное образование (от детского сада до вуза) недостаточно защищает граждан от психологического давления тоталитарных сект, о чем свидетельствует многочисленное попадание в тоталитарные секты весьма образованных людей. 4. Создание эффективных психосоциальных технологий для оказания помощи лицам, попавшим под влияние тоталитарных сект (выход и реабилитация), которые должны базироваться на механизмах «разрыва» жизнедеятельности в составе секты, актуализации рефлексии;

преодоление социальной изоляции и рефлексивного депрограммирования. Негативность для личности и общества деятельности сект, видимо, следует искать не в проявлении отдельных признаков или использовании отдельных методов, а в целом – в комплексных технологиях ими используемых. Это позволит более обоснованно представить направленность такого рода деятельности на ограничение свободы РЕФЛЕКСИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ личности и формирование у нее особого рода психосоциальной зависимости от сект. Такой подход может создать предпосылки для рассмотрения психосоциальной зависимости от сект, как синдрома особого рода болезни – аналогично тому, как предпринимаются попытки введения синдрома «киберзависимости».

Литература 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. Бангерский А. Франция объявила войну сектам // НГ-религия. 20 июня 2000 г. Емельянов Г.В., Лепский В.Е., Стрельцов А.А. Проблемы обеспечения информационно-психологической безопасности России // Информационное общество. 1999. No 3. С. 47-51. Зимбардо Ф., Ляйппе М. Социальное влияние – Спб.: Издательство «Питер», 2000. – 448 с. Каптен Ю.Л. Тайны Агни–Йоги или анатомия фальсификации. –СПб.: Издательство Общества духовной и психической культуры, 1996. – 423 с. Лепский В.Е. Концепция субъектно-ориентированной компьютеризации управленческой деятельности. М.: Институт психологии РАН, 1998. – 206 с. Лепский В,Е., Степанов А.М. Рефлексивное управление в тоталитарных сектах / Рефлексивное управление. Сборник статей. Международный симпозиум 17-19 октября 2000 г., М.: изд-во «Институт психологии РАН», 2000. С. 51-60. Лефевр В.А. Конфликтующие структуры. М.: Сов.Радио, 1973. – 154 с. Почепцов Г.Г. Психологические войны. – М.: Рефл–бук, – Киев: Ваклер, 2000. –528 с. Рубинштейн С.Л. Человек и мир / Проблемы общей психологии. М.: Педагогика, 1976. С. 253-381. Русакова Е.Л. Зависимость и подчинение авторитету: варианты моделей / Модели мира. – М.: Российская ассоциация искусственного интеллекта, 1997. С. 207-226. Фромм Э. Бегство от свободы. М.: Прогресс, 1990. Щедровицкий Г.П. Автоматизация проектирования и задачи развития проектировочной деятельности/Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании. М.: Стройиздат, 1975. Singer M.T., Ofshe R. Thought reform programs and the production of psychiatric casualties // Psychiatric Annals,1990, 20.

НАУКОВЕДЕНИЕ РЕФЛЕКСИЯ В СОВРЕМЕННОМ НАУКОВЕДЕНИИ © В.А.Бажанов (Россия) Ульяновский государственный университет, заведующий кафедрой философии и политологии, доктор философских наук, профессор 1.

Предпосылки самопознания современной науки Все более важным параметром развития современной науки является заметный рост ее саморефлексивности. Понятие рефлексии в широком смысле, как известно, применяется для обозначения актов самосознания, самопознания, самоанализа, самооценки – того, что можно было бы назвать «мышлением о мышлении». Под рефлексивностью научного знания понимается его самообращенность, наличие в нем механизмов и норм сознательного контроля над процессом его роста и функционирования [2, с. 3-6;

9, с. 448-449]. Активизация действия этих механизмов в современной науке неслучайна. Вовлечение в орбиту исследований сложных и самоорганизующихся систем, превращение науки в комплексное образование, выступающее важным фактором развития общества, со всей остротой ставят задачу эффективной организации и самоорганизации самого научного знания, в котором и вырабатываются соответствующие механизмы, реализующиеся через усиление координирующих, упорядочивающих, критических и регулирующих функций рефлексии. Анализ рефлексии в науке предполагает, что речь должна идти не просто о некотором «метауровне» (научного) сознания, на котором происходит отказ от стереотипов мышления, а о принципиально иной его позиции, с которой наука и ее развитие просматриваются под особым углом зрения, задаваемом переносом фокуса внимания с объекта исследования на его средства, орудия познавательной деятельности, на активность субъекта познания. Осуществляя «мышление о мышлеРЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ И УПРАВЛЕНИЕ No. 2, том 2, 2002. С. 73- НАУКОВЕДЕНИЕ нии» и тем самым, имея, казалось бы, сугубо теоретическое значение, рефлексивные процедуры на самом деле предполагают последующую практическую реализацию. Они по своим стратегическим целям имеют отчетливую критическую направленность, которая заключается в пересмотре некогда принятых, но изживших себя эталонов деятельности, ревизии, казалось бы, очевидных положений, но на поверку нередко выявляющих их нетривиальный и проблематичный характер. О таком свойстве науки как ее рефлексивность стали говорить, и причем все активнее, только где-то примерно на рубеже 1960—1970 гг. Между тем «в 50-е и 60-е годы в нашей философском литературе категория «рефлексия» трактовалась как чуждая марксистской теории познания» [8, с. 13]. В Большой Советской энциклопедии рефлексия характеризовалась как «термин буржуазной идеалистической философии… Диалектический материализм отвергает термин «рефлексия»как теоретико-познавательное понятие» [БСЭ, 2-е изд., т. 36, с. 423-424]. Однако такое положение с проблематикой рефлексии в силу прогресса науки не могло сохраняться сколько-нибудь долго. Наука в тех или иных формах всегда включала свое собственное осознание. Однако до некоторого времени оно осуществлялось исключительно посредством, так сказать, спорадической рефлексии отдельных ученых, сомневающихся в тех или иных положениях своей дисциплины и производивших критическую переоценку а, нередко, и перестройку определенного фрагмента знания с целью его упорядочения, уточнения и модификации [21]. Сомнение зачастую служило отправным пунктом в построении существенно новой, обобщенной теории. Здесь мы имеем дело с «личностной» формой рефлексии, осуществляемой в границах личностного знания, которое, как известно, интросубъективно, идеально и распредмечено. Внутренние процессы роста науки, обусловленные прежде всего неклассическими тенденциями, перестраивают организацию научной деятельности так, что наряду с личностной формой рефлексии неизбежно оформляются надличностные (но, разумеется, не внеличностные!), институционально закрепленные формы самосознания науки. Эти формы надличностны в том смысле, что они возникают как особые концептуально замкнутые структуры, предметом изучения которых выступают непосредственно качественные и количественные параметры науки, отдельных концепций и теорий, в совокупности воссоздающие образ науки. Эти формы надличностны в том смысле, что области знания, наиболее отчетливо выражающие самосознание науки – науковедение, наукометрия, социология науки и т. д. – относительно самостоятельны и как когнитивные, и как институциональные системы. Знание здесь интерсубъективно, опредмечено, т.е. отчужде В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении но от своего конкретного создателя и объективировано в знаковых системах. Личностное знание вовсе не аддитивно входит в содержание надличностного знания, а как бы «растворяясь» в нем. Думается, что можно утверждать наличие моментов единства в развитии человеческого самосознания и самосознания науки. Подобно тому, как онтогенез повторяет филогенез, так и когнитивный «онтогенез» должен повторять когнитивный «филогенез». Описывая процесс гоминизации индивида, П. Тейяр де Шарден отводит в нем центральное место феномену рефлексии как проявлению внутренней активности пробуждающегося сознания и самосознания. «Рефлексия, — писал он, — это приобретенная сознанием способность сосредоточиться на самом себе и овладеть самим собой как предметом, обладающим своей специфической устойчивостью и своим специфическим значением, — способностью не просто познавать, а познавать самого себя;

не просто знать, а знать, что знаешь. Путем этой индивидуализации самого себя внутри себя живой элемент, до того распыленный и разделенный в смутном кругу восприятий и действий, впервые превратился в точечный центр, в котором все представления и опыт связываются и скрепляются в единое целое, осознающее свою организацию... Рефлектирующее существо в силу самого сосредоточивания на самом себе внезапно становится способным развиваться в новой сфере. Абстракция, логика, обдуманный выбор и изобретательность, математика, искусство, рассчитанные на восприятие пространства и длительности, тревоги и мечтания любви... Вся эта деятельность внутренней жизни – не что иное, как возбуждение вновь образованного центра, воспламеняющегося в самом себе» [14, с. 136]. Здесь Тейяр де Шарден воспроизводит суть внутрииндивидуальной рефлексии и указание на ее роль в становлении человека как личности. На начальной стадии развития сознание нерефлексивно, оно, так сказать, экстравертно, т.е. направлено на «других», объектно-ориентированно. Аналогично и общественное сознание (его нерефлексивность на ранних этапах выражается, например, в отсутствии автобиографического жанра в литературе, автопортретной живописи и т.д.);

усложнение его форм и механизмов функционирования приводит к возникновению рефлексии. Собственно наука как деятельность по производству и трансляции нового знания обязана своим становлением в большей мере критико-рефлексивному моменту в способах функционирования знания. Социальная атмосфера, культивировавшая критико-рефлексивную деятельность, складывалась в условиях античной демократии, которая предполагала соревнование идей, совершенствование методов интерсубъективного доказательства и убеждения, что, в конечном НАУКОВЕДЕНИЕ счете, привело к развитию логики и рационально понимаемой и организованной науки. Критико-рефлексивная деятельность с самого начала сопровождала научное мышление;

ее развитие шло постепенно, что не позволяет рефлексивность современного научного познания считать родившейся подобно Минерве из головы Юпитера — зрелой. Внутринаучные формы рефлексии прошли, как установил Э. Г. Юдин [20], три этапа, сменявших друг друга в истории науки. Вслед за П.П. Гайденко, два первых этапа он обозначил как онтологизм, восходящий к аристотелевской концепции истины, пронизывающий классическую науку и завершающийся приблизительно в середине XIX в., и гносеологизм, подхвативший эстафету рефлексивности в середине XIX в. и пронесший ее в ХХ и XXI вв. Онтологизм в центр рефлексии помещал связку «знание — объект». Объект представлялся в виде «Книги природы», написанной божественным интеллектом, и, следовательно, знание о природе смыкалось с естественной теологией, предметом которой выступало «чтение», воссоздание текста «Книги природы» человеческим мышлением. Само же человеческое мышление несовершенно, над ним довлеют различные «идолы», уводящие его в ошибки и на ложные тропинки заблуждений… Поэтому специфической задачей рефлексии здесь является освобождение «от влияния «идолов», совращающих с истинного пути познания», т. е. выявление того, «как воздействуют эти идолы и какие меры необходимы для нейтрализации их влияния» [19, с. 17]. Перенос внимания со связки «знание — объект» на связку «субъект — объект» и, стало быть, переход от онтологизма к гносеологизму начал осуществляться с момента, когда возникло сомнение в познавательных способностях человеческого разума, не имеющего за собой абсолютный интеллект бога, в философии Д. Юма и И. Канта. Именно гносеологизму принадлежит заслуга постановки вопроса об активной роли субъекта в процессе познания, что предполагало отказ от главных установок предшествующей формы самосознания науки. Раз объект уже не является порождением абсолютного разума, то он оказывается как бы отчужденным от субъекта, противостоящим его познавательным возможностям и, вообще говоря, в лучшем случае лишь весьма ограниченно поддающимся умопостижению. Настаивая на «непрозрачности» объекта, гносеологизм принимал уже «проницаемость» субъекта, для которого чувственное познание является едва ли не единственным каналом реальной связи с объектом. Логическое же, рациональное познание носит недостоверный, вспомогательный характер, ибо слагается из концептуальных образований, не допускающих непосредственного спуска к чувственным данным.

В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении Такое истолкование познания было наиболее отчетливо выражено в позитивизме и неопозитивизме, хотя влияние гносеологизма выходило за пределы этих философских течений [19, с. 18]. Методологизм, истоки которого восходят к науке Нового времени [15, с. 85], характерен тем, что в фокусе самосознания науки оказывается связка «субъект — знание». Это отражает понимание факта сложной взаимообусловленности состояния и ориентации субъекта наличным знанием, социокультурным окружением, природой его, субъекта, деятельности. Объект здесь предстает не просто как нечто, втянутое в орбиту деятельности субъекта и прямо доступное его разуму, а как нечто, задаваемое ему «через призму, образованную из сложным образом организованной совокупности разнородных знаний, которыми обладает субъект» [19, с. 18]. В рамках деятельностного подхода в понятие объекта включается содержание активности субъекта. «Деятельность познающего субъекта, — подчеркивал А.И. Ракитов, – признается не только важнейшим формообразующим фактором, но и по существу инкорпорированным в его содержание» [10, с. 62], причем «рефлексия не столько описывает деятельность, сколько ее конструирует» [12, с. 163]. Будучи определенной рефлексией над качественно новой теоретической и экспериментальной ситуацией в естественнонаучном и техническом познании, деятельностный подход отвечает сущности неклассической науки и типу рациональности [5]. Причем неклассичность современной науки проявляется не только в том, что релятивистские и квантовомеханические принципы хронологически предшествовали развертыванию неклассических тенденций в других областях, являлись своеобразными ориентирами, «законодателями моды» при выработке представлений, также поворачивающихся лицом к центральному месту деятельности в познании, — неклассичность современной науки проявляется в том, что проникновение в новые пласты объективной реальности сопровождалось созданием и распространением нового стиля научного мышления, элементами которого выступают постоянный самоконтроль, саморегуляция и самосовершенствование, реализующиеся в различных формах рефлексии.

2. Специфика самопознания современной науки Необходимость целенаправленного поиска методологических принципов можно объяснить возрастанием сложности концептуальных построений, средств и методов когнитивной деятельности, потребностью в синтезирующих концепциях и представлениях, позволяющих составить обобщенный образ той или иной научной области, «нащупать» тенденции и перспективы ее развития. Такой поиск мо НАУКОВЕДЕНИЕ жет приводить к методологическим принципам и идеям различной степени общности: он может выливаться либо в содержательное методологическое исследование, касающееся структуры научного знания и отдельных его теорий, законов их функционирования и механизмов их смены и т. д., и таким образом вплотную приближаться к собственно философской проблематике, либо же идти в русле формального методологического исследования, касающегося изучения языков, дедуктивных и выразительных возможностей научных теорий, особенностей их формализации и т. д. В последнем случае методология принимает вид метатеоретического исследования, которые явились первой формой, в которой рефлексия приобрела статус самостоятельного уровня внутринаучного поиска. Развертывание метатеоретических исследований, метатеоретическая рефлексия – закономерный продукт революции в логике, математике, физике. Между тем рефлексия может происходить и неадекватно сущности ее предмета. Иллюзорные конструкции, псевдообъяснительные схемы научно-познавательной деятельности, пренебрежение к философии как необходимой составляющей духовной культуры, в контексте которой развивается специально-научное знание, часто выступают признаками ложной рефлексии [16, с. 48]. Наука и искусство рефлексивности в том и состоят, чтобы вскрыть неявные предпосылки, механизмы прогресса, законы движения, логику развития, «нормы жизнедеятельности», системные, целостные характеристики научных теорий, иначе говоря, углубиться в ту сущность предмета, которая в большем своем объеме остается скрытой от взгляда исследователя, находящегося в границах рефлексирующего знания. Это достигается путем обращения к различного рода концептуальным соображениям и системам, принадлежащим различным уровням познания. «По своей сути рефлексия конституирует такую сферу познавательной деятельности субъекта, в которой все эпистемические феномены (абстракции, модели, теории и т. п.), обычно выступающие в четких, выкристаллизовавшихся формах в качестве орудий познания, как бы подвергаются «размягчению», критическому разъятию на составляющие элементы, — пишут В. И. Кураев и Ф. В. Лазарев. — Проблематизация, вопрошающее прояснение — внутренний нерв рефлексивной деятельности...» [3, с. 228-229]. Вплетение рефлексии в ткань научно-теоретического мышления обусловлено в конечном итоге внутренними потребностями понимания роли и статуса того или иного концептуального образования во все возрастающей информационной насыщенности науки, которое служит способом и средством укрепления и развития этих традиций, социальных эстафет, участниками которых являются сменяющие друг друга научные сообщества.

В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении Важная цель любой рефлексирующей процедуры – обоснование определенного фрагмента знания, что выступает и главной задачей метатеоретических исследований. Замечательно, однако, что процедуры, которые первоначально, казалось бы, имели чисто обосновательное назначение, в действительности зачастую являлись не чем иным, как «своеобразным способом развития самого содержания знания... Это одновременно и результат выхода за пределы концептуальной системы и средство этого выхода» [4, с. 261, 263]. Методологическое исследование научной рефлексии касается интимных механизмов познавательного отношения, в котором субъект получает знание принципиально нового – в известном смысле самоотнесенного – типа. Благодаря этому его мышление становится как бы нелинейным, отвечающим образу мышления «со второй производной». Именно самоотнесенность знания служит цементирующей основой, придающей сложной системе самопознания науки статус фактора, ответственного не только за упорядочение, реорганизацию и анализ оснований знания, но и фактора, способствующего более оптимальному функционированию и саморегуляции всех звеньев научной деятельности (что особенно ярко проявляется в сфере фундаментальных исследований). Возможность самоотнесения достигается с помощью обращения к концептуальным структурам высокого уровня абстракции, обобщающей способности и выразительности, использующим более мощные системы аргументации. Знание, получаемое, например, в метатеоретических исследованиях, именно такого типа. Выработка такого рода знания в то же время со всей остротой ставит вопрос о критериях научности, которые формируют ценностно-нормативное самосознание науки. Реализация рефлексивности, по меньшей мере в неявном, «свернутом» виде, заключает основные механизмы системного подхода и происходит в духе системных идей. Во-первых, в результате рефлексии четче очерчиваются границы предмета, т. е. она служит мощным средством его объективации;

во-вторых, в процессе рефлексивности отражаются особенности функционирования отдельных компонентов предмета;

в-третьих, обнаруживается его своеобразная «многомерность», «расслоенность» – наличие в системе таких пластов, которые относительно автономны и которые по своему гносеологическому значению могут быть существенно различны. Можно утверждать идейное родство системного подхода с квантовомеханической методологией. Однако корреляция системных представлений с квантовой механикой в большем своем объеме выпадает из поля зрения и тех исследователей, интересы которых лежат в области методологии физики, и тех, которые заняты разработкой концептуального содержания системного подхода.

НАУКОВЕДЕНИЕ Новая схема научного объяснения, выработанная в процессе рефлексивных процедур большей или меньшей общности и в равной мере свойственная для системного подхода и методологии квантовой теории, связана с пониманием явления, структуры как неанализируемой, неделимой целостности и исследования механизмов, определяющих эту целостность. Такое понимание было выработано Н. Бором в ходе поиска адекватной интерпретации квантовомеханического формализма, а в границах внутритеоретической рефлексии развивается, например, в концепция Д. Бёма и его коллег. Думается, что идейное родство системного подхода «к квантовомеханической методологии, этих, далеко отстоящих друг от друга областей знания, имеет глубокие корни в тех глубинных процессах в научном познании, которые происходили в первой половине XX в. и вызвали к жизни новый стиль научного мышления, естественным образом включающий критико-рефлексивный момент, решающий для становления новой формы самосознания науки – методологизма. О том, что указанное идейное родство действительно не эпизод в истории науки, не искусственная аналогия, а выражение общенаучной тенденции, говорит и следующее обстоятельство. Как известно, науковедение, ныне институционально закрепленная форма самосознания науки, – особая рефлексивная система над наукой в целом и ее отдельными составляющими. И опять-таки, как и в предшествующем случае, вовсе неслучайно хронологическое совпадение между возникновением в 1930-х гг. системного подхода в его методологическом аспекте и появлением первых публикаций по социологии науки, с полным правом считающихся предтечей современного науковедения. «Наука, развившая системную методологию, не могла не осознать себя как систему, – подчеркивает Б. А. Старостин. – И появление социологии науки в 30-х годах и становление современного науковедения были актами применения системного подхода. Некоторая же неопределенность даты возникновения науковедения совершенно естественна. Вряд ли можно представить себе, что момент оценки и самооценки, самосознания, рефлексии по поводу тех или иных законов функционирования науки, ее организации и т. д. впервые был привнесен в науку лишь с появлением науковедения как отдельной дисциплины. Собственно говоря, каждое научное исследование... в какой-то мере включает в себя нечто от науковедения, элемент самосознания науки, хотя бы в форме подтверждения связи данного исследования с работами предшественников» [13, с. 10]. И история науки включает рефлексию самих ученых как важный компонент, поскольку мощным импульсом для глубоких сдвигов в науке является уже осознание необходимости методического переоснащения их дисциплин.

В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении Возникновение науковедения и расширение историко-научных исследований во второй половине XX в. выражает не только стремление к самопознанию науки в духе формирования системного образа научной деятельности, но и попытку проникнуть в неконцептуализированное, «личностное», «неявное» знание. Изучение этого относительно нового для методологии науки свода нерефлексируемого знания выявило его функции и природу как предпосылок всякого познавательного процесса, пролило свет на механизмы трансформации неявных допущений в явные. Здесь можно говорить о рефлексивном и нерефлексивном в познании. Взаимодействие рефлексивных и нерефлексивных элементов познания имеет место фактически в любой процедуре самоанализа (как на уровне сознания человека, так и на уровне самосознания науки). Действительно, рефлексия предполагает существование некоторого смыслового фона истолкования, средств и инструментов понимания, которые отвечают исторически определенному арсеналу теоретических и практических возможностей субъекта. Вне этого фона ни понимание, ни истолкование и осмысление протекать не могут. Сам фон когда-нибудь станет предметом исследования, но его осознание, естественно, предполагает появление нового нерефлексируемого смыслового фона, неявного знания. Таким образом, акт рефлексии сопровождается получением нового (явного) знания, равно как и нового неявного знания. Причем этот процесс «привязан» к конкретным уровням рефлексивности: и получаемое знание, и сопутствующее ему неявное знание оказываются относительными к уровню аргументации и типу рассуждений. «Переплавка» нерефлексируемого знания и опыта в осознанное знание и осознанный опыт, открывающая путь для самообращения, раскачивает привычные смысловые конструкции, подготавливает почву для пересмотра общезначимой парадигмы, выработки новых методов развития теорий и их обоснования. Ясно, что в этот процесс втянута этическая сторона научной деятельности. Рефлексия также принимает участие в «стыковке» теоретического и эмпирического уровней познания. Хотя эти уровни относительно самостоятельны и развиваются во многом согласно своей внутренней логике «параллельно», в науке автоматически воспроизводятся механизмы, призванные коррелировать их развитие. Параллельное движение теории и эксперимента «обеспечивается возникновением в этой системе дополнительного уровня методологической рефлексии, – замечает В. И. Аршинов, – на котором цели теоретического и экспериментального познания соотносятся и координируются друг с другом посредством задания общей для них научной проблемы» [1, с. 171].

НАУКОВЕДЕНИЕ 3. Механизмы, виды и уровни самопознания современной науки В современной науке сложилась многоуровневая иерархическая система самопознания, и все ее «этажи» оказываются в большей или меньшей степени пронизанными философски значимыми проблемами. Сложность, многослойность и разветвленность современного научного знания с «неизбежностью влечет за собой разнообразие типов и уровней самой рефлексии» [15, с. 27]. Соответственно и методологический анализ науки по своей сути неоднороден в плане дифференциации на ряд подразделов, занимающихся анализом эмпирического знания, понятий частных наук, междисциплинарными концепциями и т. д. Целью системы самопознания современной науки выступает изучение закономерностей ее роста, революционных преобразований, оснований научного знания, а в организационном плане - эффективная и оперативная регуляции действия механизмов его обогащения и развития. Даже общий взгляд на источники становления системы самопознания в современной науке показывает, что моменты критики, сомнения имели гораздо более глубокие последствия, чем те, которые можно было бы предвидеть в том случае, если их назначение сводилось бы только к перестройке теоретических программ в рамках прежнего концептуального содержания. Сомнение в правомерности и надежности исходных, посылок представляет собой первоначальный толчок для вступления теории (исследовательской программы и т. д.) в тот этап развития, который характеризуется рефлексией, способной привести к заметной концептуальной реорганизации своего предмета, к созданию своего рода витка обратной связи между теорией и ее основаниями,. Если исходить из типа аргументации, применяемой в процессе рефлексивных процедур и, отчасти, провозглашаемых целей, то рефлексивность современного научного знания расслаивается на внутритеоретическую, метатеоретическую, междисциплинарную, общенаучную и философско-методологическую рефлексию. Характер аргументации чаще всего и является индикатором того, на каком уровне протекает рефлексия. Можно, видимо, утверждать, что исходной, первичной формой самосознания науки является внутритеоретическая рефлексия, которая в общем случае «поднимается» (или по крайней мере стремится «подняться») до философско-методологической рефлексии. Во всяком случае внутритеоретическая рефлексия является необходимой предпосылкой для философско-методологической рефлексии: вообще, у каждого уровня и вида рефлексии свои, цели и функции, отличающиеся определенной спецификой, что придает системе самопознания науки своего рода целостность. Заметим, что соображение о поэтапности развертывания рефлексивности научного знания представляет В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении собой некоторое упрощение реального положения дел. Это как бы идеальная модель процесса. В действительности он не следует столь жесткой программе (хотя, повторяем, и «тяготеет» к ней): проблемы, побуждающие к «полифонии» рефлексивных процедур, по существу, имеются на всех уровнях научного знания. Надо отдавать отчет и в условности границ между уровнями рефлексии. В пределах каждого из обозначенных уровней рефлексивность знания осуществляется как процедура саморефлексивности, причем отдельные уровни находятся между собой в отношении дополнительности: каждый из высших содержит, предполагает низший, в известном смысле несовместимый с ним, в качестве необходимого элемента функционирования. Наличие относительно самостоятельных уровней рефлексивности научно-теоретического мышления, его «расслоение» на внутритеоретическую, метатеоретическую и другие виды рефлексии, их взаимные переходы и взаимодействие отражают структуру рациональности науки, которая, по-видимому, претерпевает сдвиги качественного порядка. На каждом из названных уровней рефлексия организует и упорядочивает знание таким образом, чтобы вскрыть его порождающие механизмы, сделать очевидными те неявные предпосылки, которые были положены в основу действия этих механизмов и, что весьма существенно, позволяет оценить место данного фрагмента знания в целостной системе научной деятельности, перспективы его роста и сопряженность с различными слагаемыми социокультурной реальности. Сложность объектов современной науки часто требует особо тонкой технологии познавательной деятельности, естественным образом подводящей к необходимости держать в поле зрения оба конца познавательного отношения – и субъекта с проводниками его активности, и объекта,, испытывающего определенное взаимодействие с последними, взаимодействие, которое в общем случае оставляет отпечаток как на состоянии субъекта (увеличение его знаний, перестраивающих деятельность), так и на состоянии объекта (втянутого в деятельность и «пассивно» на нее реагирующего). Стоит ученому начать дрейфовать в сторону рефлексивной позиции, приближаясь к ней тем ближе, чем больше в фокусе его интересов оказываются средства познания. Казалось бы, отдаляясь от объекта, ученый способен — в идеале — организовать рефлексию таким образом, чтобы прояснить онтологические основания своей деятельности. Но это уже, по-видимому, не прямая функция ученого (по крайней мере, в традиционном понимании его активности). Другое дело, что специфика современной науки проявляется в возрастании значения «непрямой» функции ученого (а с некоторых пор и инженера, проектировщика), связанной с необходимостью НАУКОВЕДЕНИЕ регулирования его собственной активности, с включением элементов рефлексии в его работу, что неизбежно оказывает влияние на систему норм и стандартов, имплицитно руководящих его познавательной и практической деятельностью. Собственно, речь идет об управлении рефлексивными процедурами [6, 11, 18 и др.]. Сказанное не позволяет полностью согласиться с содержанием, которое иногда вкладывается в понятие «парадигмальной (и, соответственно, внепарадигмальной) рефлексии». Точнее было бы назвать парадигмальной рефлексию, базирующуюся на внутрипарадигмальной аргументации и выдержанную в духе общезначимых стереотипов мышления, а внепарадигмальной – рефлексию, привлекающую аргументацию и факты, не принятые в данной парадигме, выдержанную в нетрадиционном стиле мышления, рисующую новую картину реальности или вносящую в нее новые элементы. Внутритеоретическая рефлексия. В качестве «низшего» уровня в системе самопознания науки, предельной, далее неразложимой, единицы можно принять внутритеоретическую рефлексию, которая выражается в попытке организовать, упорядочить, сделать более строгим знание или просто оценить результаты исследования, ограничиваясь смысловой рамкой той или иной теории. Аргументы, используемые здесь, черпаются лишь в пределах, а не вне контекста теории - объекта рефлексии. Конечно, внутритеоретическая рефлексия чаще всего не приводит к существенной перестройке теории и радикальному прояснению ее оснований (хотя, как учит опыт построения теории топосов и категорий, она может давать сильный толчок к созданию более общей теории или формализма). Поэтому здесь скорее надо говорить о зачатках рефлексии в собственном смысле слова – как критической процедуре, осуществляемой путем выхода за границы теории и потому способной к «отстраненному» взгляду на предмет и его преобразованию. Однако важность и распространенность в естественных науках такого рода программ обоснований и аргументации позволяет вычленить внутритеоретическую рефлексию как предельную, простейшую единицу, фигурирующую в процессах самопознания науки. Именно внутритеоретической – в силу привлекавшихся аргументов и характера рассуждений — в большем своем объеме, например, являлась дискуссия по проблеме полноты квантовой теорий (хотя эта дискуссия по проблеме полноты и выдвинула фундаментальные по своей сути философско-методологические, общенаучные и метатеоретические проблемы). Распространение внутритеоретической рефлексии в научном сообществе может приводить к приобретению ею статуса внутрипрограммной и (или) внутридисциплинарной рефлексии (с возможным В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении последующим преобразованием их в движения, которые можно было бы назвать метапрограммной или метадисциплинарной рефлексией), каждая из которых включает элементы внутринаучного типа обоснования знания. Поскольку в ходе внутритеоретической рефлексии, вообще говоря, не достигаются конечные стратегические цели — философское обоснование, упорядочение, переоценка и перестройка теории на качественно новом уровне, постольку в него нередко вплавлены элементы вышестоящих уровней — метатеоретического или (чаще) философско-методологического, что иногда может создать у субъекта внутритеоретической рефлексии иллюзию достижения поставленных целей, полноты и цельности того образа, который был синтезирован в итоге процедур самоанализа. Убеждение в силе внутритеоретической рефлексии питает представления об излишности философии и, вообще, любой «метафизики», представления о самодостаточности внутритеоретических (внутрипрограммных, внутридисциплинарных и т. д.) средств осмысления научных положений. Неудовлетворенность ограниченным рассмотрением сложных проблем, побуждающих к анализу оснований знания, сведение их к исследованию в контексте лишь той теории, которая эти проблемы поставила, как правило, приводит к тому, что объект рефлексии помещается в более широкие, нежели одна теория, концептуальные рамки, в пространство представлений и идей, носящих более универсальный и общий характер. Метатеоретическая рефлексия. Теоремы Геделя, вскрывшие факт неосуществимости замысла Гильберта обосновать математику «внутренними», финитными средствами, и другие достижения метатеоретических исследований явились первыми в высшей степени убедительными аргументами, говорившими о недостаточности внутритеоретического анализа проблем, относящихся к основаниям формализованных теорий. Вопросы о статусе математических постулатов, о непротиворечивости теории, ее полноте, независимости аксиом, поставленные самим ходом развития математики (и геометрии), могли быть решены только «внешними» для нее средствами. Реакцией на этот запрос явилось оформление качественно нового для логики, математики и других специальных наук типа познавательной и исследовательской деятельности – рефлексивно-ориентированной, нацеленной на изучение глубоких оснований знания, их надежности, методологических предпосылок и свойств теорий как определенных целостных, системных конструкций. Те «рациональные зерна» гильбертовской программы и открытий Геделя, которые сопряжены с критическим анализом НАУКОВЕДЕНИЕ познавательных процедур в логико-математических науках, возникновением специальных механизмов самоконтроля, легли в фундамент комплекса исследований, которые обладают метатеоретическими функциями. В настоящее время область метатеоретических исследований простирается далеко за пределы логики математики, охватывая физику, кибернетику, теорию систем и т. д., что позволяет говорить о становлении особого – метатеоретического – уровня рефлексивности научного знания. Метатеоретические исследования и являются, повидимому, первой формой, в которой рефлексия (помимо философии) приобрела статус самостоятельного уровня исследования. Думается, что этот процесс объективировал те функции познания, которые состояли не в изучении «своего этажа, а в организации «подъема на следующий этаж», в области дедуктивных наук воплощенные в процедурах введения «метапеременных», склеивающих множества старых объектов в новые, принадлежащие новому уровню [7, с. 102]. Общенаучная рефлексия. Вовлечение в орбиту современной науки сложных и сверхсложных объектов, резкое увеличение комплексных и системных исследований, интенсивная математизация научного знания способствовали рождению новых научных направлений и программ, связывающих обобщающими идеями, понятиями и подходами ряд дисциплин – кибернетики, информатики, разного рода междисциплинарных проектов. Если междисциплинарные исследования и проекты – вполне окрепшая форма взаимодействия ученых, то процесс складывания общенаучного знания, имеющего своим фундаментом обобщающие представления кибернетики, теории информации, теории систем, синергетики и т. д., и общенаучной кооперации лишь встает на рельсы реализации одной из генеральных программ современной науки – синтеза научного знания. Между тем уже сейчас с некоторой определенностью обозначены контуры общенаучного знания. Феномен общенаучности имеет двоякую природу: с одной стороны, он отвечает внутренним потребностям развития естествознания и математики, и в этом смысле его можно отнести к новой исследовательской программе, обладающей соответствующей предметной направленностью и аккумулирующей в себе тенденцию к синтезу научного знания. С другой – он несет мощный потенциал переоценки ряда традиционных научных представлений и в этом смысле символизирует становление нового уровня рефлексивности научного знания, который как бы «снимает» предыдущий – метатеоретический – уровень, открывая реальные перспективы для интеграции наук. В той мере, в которой интегративные тенденции современной науки связаны с механизмами самообращения, самоанализа теоретикопознавательной деятельности, общенаучный уровень рефлексивности В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении задействуется в качестве катализатора интертеоретических обменных взаимодействий. Организующая функция зарождающейся общенаучной рефлексии тем не менее не сводится лишь к стимуляции интертеоретических обменных взаимодействий (хотя это и важный фактор саморегуляции), но также заключается в выработке круга идей, позволяющих с единых позиций подходить к изучению, казалось бы, далеко отстоящих друг от друга явлений, создавать концептуальные структуры, которые претендуют на известную методологическую и теоретико-познавательную универсальность и воспроизводят знание в более упорядоченном виде. Кроме того, поиск единства естественнонаучного знания служит актуальной ныне задаче более компактного, «свернутого» представления фактуальной информации. Философско-методологическая рефлексия. В то время как общенаучное знание как форма зарождающейся рефлексии над естествознанием и математикой в каком-то смысле нетрадиционна, философия издавна – традиционно – обладает прерогативой общенаучной (и общекультурной) рефлексии. Философские проблемы и представления генерируются на всех уровнях методологических исследований, во всех отраслях науки, достигших некоторого критического порога сложности, а с высоты философско-методологического уровня рефлексии осуществляется своеобразное «просвечивание» концептуального содержания всех других уровней и оценка вклада естествознания в культуру в ценностно-нормативном и социальном аспектах. Современное научное познание предполагает не только «переливы» одной формы рефлексии в другую, охватывающую большую предметную область, но и обогащение самого типа рефлексии. Так, если внутритеоретический тип рефлексивности фактически совпадает с процедурой внутренней теоретизации, то на метатеоретической ступени происходит своеобразное «удвоение» знания, расщепление его на объектное и метатеоретическое, а на уровне философско-методологической рефлексии познавательная деятельность «запускает» механизм самообращения и анализа собственных оснований в контексте отличном, и (или) более широком, нежели тот, который задан самой деятельностью, и тем самым отчуждает себя до той степени, когда путем самоотнесения осмысливается ракурс «слияния», взаимопроникновения субъективного в объективное, пределы их совпадения, то есть мера объективности истины. Философия способна выступать и как общенаучное средство познания, и как инструмент метатеоретического исследования. Такая особенность высших уровней рефлексии открывает перспективы углубления в предмет, его критической перестройки и переосмысления, равно как получения нового знания о предмете.

НАУКОВЕДЕНИЕ В каждом случае философско-методологическая рефлексия возникает в ответ на запрос со стороны конкретно-научного знания, она направлена на некоторые, различные по общности, фундаментальности и происхождению, его «болевые точки» (анализ которых способен изменить состояние теоретической системы). Рефлексия вступает в свои права там, где существует дефицит понимания (и в этом смысле рефлексия и понимание дополнительны [16, с. 170]). Это позволяет – с оговорками – сравнить ситуацию, возникающую в научном познании с ситуацией, знакомой всякому, кто обращался к врачу. Человек, чувствуя себя нездоровым, описывает свое состояние, течение болезни. Он, может быть, догадывается, чем болен, и даже информирован о том, какими лекарствами и методами лечится его недуг. Однако врач по анамнезу должен составить собственную картину болезни, отдельные симптомы скомпоновать в целостный образ и поставить собственный диагноз. Больного могут беспокоить совсем не функциональные или физиологические нарушения, а, так сказать, фантомные боли, вызванные эмоционально-психологическими причинами. Поэтому хороший врач – всегда и врач-психоаналитик: будучи способным к эмпатии, он оценивает анамнез на фоне внутренних переживаний больного, с одной стороны, «сливаясь» с ним, а с другой — оставаясь на внешней (рефлексивной) позиции, для которой характерны особые нормы и приемы рассуждений, оценки и предсказания. Философию можно уподобить именно такому врачу, а теорию (исследовательскую программу, концепцию и т. д.), которая находится в поле зрения философии, – больному. Последняя «переживает» свои трудности, прибегая к внутритеоретической рефлексии, а философия, самым внимательным и уважительным образом анализируя ее, строит панораму трудностей в ином концептуальном пространстве, согласно иным нормам, иными средствами и на ином уровне абстрагирования и обобщения. Благодаря такой отстраненной позиции философия возвышается над рефлексивной картиной, нарисованной самими частными науками, очищает ее от несущественных деталей и малозначащих «персонажей» до такой степени, что возможно выявить логику становления и развития той или иной концепции или теории, увидеть последовательную смену структурно-понятийных формаций. Заслугу философско-методологической рефлексии перед наукой можно выразить так: она учит науку самопознанию и самосознанию и на место мечтаний способна обрисовать контуры реально обоснованной стратегии познавательной деятельности.

В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении Литература 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8.

9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21.

Аршинов В.И. О роли эксперимента в развитии научного знания // Теория познания и современная физика. М., 1984. Бажанов В.А. Наука как самопознающая система. Казань. 1991. Кураев В.И., Лазарев Ф.В. Точность, истина и рост знания. М., 1988. Лекторский В.А. Субъект, объект, познание. М., 1980. Лекторский В.А. Эпистемология классическая и неклассическая. М., 2001. Лефевр В.А. Формула человека. М., 1991. Маслов С.Ю. Теория дедуктивных систем и ее применения. М., 1986. Огурцов А.П. Альтернативные модели анализа сознания: рефлексия и понимание// Проблемы рефлексии: современные комплексные исследования. Новосибирск, 1987 Огурцов А.П. Рефлексия // Новая философская энциклопедия, 2001, Т. 3. Ракитов А.И. О смысле философских проблем физики // Вопросы философии. 1983. No 6. Рефлексивное управление / Под ред. В.Е. Лепского. М., 2000. Розов М.А. Наука как традиция // Степин В.С., Горохов В.Г., Розов М.А. Философия науки и техники. М., 1995. Старостин Б.А. Параметры развития науки. М., 1980. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987. Швырев В.С. Научное познание как деятельность. М., 1984. Швырев В.С. Рефлексия и понимание в современном анализе науки // Вопросы философии. 1985. No 6. Швырев В.С. Анализ научного познания: основные направления, формы, проблемы. М., 1988. Щедровицкий Г.П. Рефлексия и ее проблемы // Рефлексивные процессы и управление, 2001, Т. 1, No 1. Юдин Б.Г. Методологический анализ науки как направление изучения науки. М., 1986. Юдин Э.Г. Методология науки. Системность Деятельность. М., 1997. Steier F. Research as Self-Reflexivity, Self-Reflexivity as Social Process // Research and Reflexivity / Ed. F. Steier. L., 1991.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ РОЛЬ РЕФЛЕКСИИ В ПОСТРОЕНИИ ПРЕДМЕТНОГО ДЕЙСТВИЯ © Н.Д. Гордеева, В.П. Зинченко (Россия) Н.Д. Гордеева Московский государственный университет им. М.В.Ломоносова, факультет психологии, старший научный сотрудник В.П. Зинченко Академик Российской академии образования, доктор психологических наук Живая рефлексия есть подлинное самопроникновение духа. Новалис В психологии издавна существует деление психических функций на низшие и высшие. Первые называют натуральными, непосредственными, элементарными;

вторые – культурными, опосредствованными, сложносоставными. К высшим функциям относят произвольное действие, произвольное внимание и память, знаково-символические и вербальные формы мышления, творческое воображение, лирические и эстетические чувства и т.д. Если продолжить эту классификацию, то рефлексия должна быть отнесена к категории «сверхвысших» психических функций, поскольку с ее помощью выясняются основания любых действий, независимо от того, реальные они или мыслительные. И. Бродский назвал рефлексию постскриптумом к мысли, но она же выступает и в качестве, так сказать, прескриптума по отношению к широкому классу самых разнообразных действий: от исполнительных до умственных. Возникает вопрос, а имеет ли так высоко поднятая рефлексия собственные основания своего существования и развития? И если имеет, нельзя ли их обнаружить в структуре психических актов, которые принято называть элементарными? Обнаружение прототипов «сверхвысших» рефлексивных актов в элементарных действиях позволит также поставить под сомнение привычную дихотомию высших и низших психических функций. Выяснению этих вопросов и посвящено дальнейшее изложение.

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ И УПРАВЛЕНИЕ No. 2, том 2, 2002. С. 90- Н.Д. Гордеева, В.П. Зинченко. Рефлексия в предметном действии Как акция противоположена реакции, так и рефлексия - это оппозиция рефлексу. В русском языке она вполне наглядна: Рефлекс Рефлекс-и-Я, хотя без элементарных форм рефлексии не может образоваться даже условный рефлекс. Явления рефлексии, как и явления первичных установок, например, первичных устремлений к свету, представляют собой необходимое, исходное условие существования и развития живых существ. Это явления предповеденческие, предпсихические, предсознательные. Не углубляясь в филогенез животных праформ рефлексивных актов, обратимся к наблюдениям над младенцами. Дж. Бруннер и Б. Козловская провели совершенно очаровательное по замыслу, выполнению и результатам исследование, в котором показали, что двухмесячные младенцы способны оценивать величину и удаленность показываемых им предметов [1]. Индикатором оценки, естественно, не могло быть слово или схватывание предмета, так как в этом нежном возрасте о них не может быть речи. Индикатором служила интенция к схватыванию, когда ребенок всем тельцем тянулся к предмету. Такая интенция наблюдалась лишь при двух условиях: когда предмет был соизмерим с величиной ладошки и потенциально был в зоне досягаемости ручки младенца. К далекому и маленькому и к большому и близкому предмету интенции к схватыванию не наблюдалось. Это лишь самонадеянные взрослые пытаются достать рукой Луну с неба. В отличие от них младенцы – наивные реалисты. Они соизмеряют свои возможности с ситуацией, с условиями достижения предмета. Это и есть существо рефлексивного акта, независимо от того, является ли он чувственным, аффективным или интеллектуальным, рациональным или интуитивным, сознательным или бессознательным, психическим или предпсихическим. По смелому предположению Д. Винникота, уже у младенца двухнедельного возраста есть картина мира и себя в ней (в нем?). Мало того, Винникот приписывает младенцу магическое чувство, что именно он сотворил этот мир. Интенция самих исследователей состояла в том, чтобы доказать наличие у младенцев априорных способностей восприятия пространства и пространственных отношений, что они блестяще сделали. Возможно, помимо своей воли, они продемонстрировали и другое, более важное - способности детей к сопоставлению воспринятых отношений с возможностями невозможного здесь и теперь, а только будущего, потенциального действия. Авторы получили как бы чистый рефлексивный акт, совершающийся без предварительного опыта. Непременным условием последнего является наличие обратных связей, которые в поведении младенцев отсутствовали. Исследователи детства ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ находили у детей в значительно более позднем возрасте способность планировать и проигрывать свои действия до действия. Когда действие сложится, пространство рефлексивной оценки расширится за счет включения в него координаты времени. Например, россиянин, переходя улицу на красный свет (жители других стран ходят только на зеленый), оценивает свои возможности преодолеть расстояние за нужное время и, к счастью, в большинстве случаев оценивает правильно. Акты рефлексии имеют и другую, существенно большую временную размерность. Так «пустыня бездейственной трагедии» (выражение Л.С. Выготского) о принце Датском вся целиком, исключая последнюю сцену, занята рефлексией Гамлета, вполне сознательно ищущего свой единственный поступок [2]. Во всех приведенных случаях, как и в ситуациях рефлексивного управления, типичных для взаимоотношений и взаимодействия людей, изучавшихся В.А. Лефевром и его последователями, центральным является сопоставление двух оценок [3]. Оценки ситуации и оценки своего собственного состояния и возможности действий в ситуации. Это, так сказать, ядро рефлексивного акта. В.А. Лефевр ввел понятие ранга рефлексии и использовал метафору двух матрешек для описания рефлексивного взаимодействия людей. Эта же метафора может быть использована и для описания уровней рефлексии, характерных для индивидуального поведения человека вне ситуации взаимодействия с другим человеком. Выражаясь высокопарно, в ситуации игры с Природой или с самим собой. При описании рефлексивных актов преимущественное внимание уделялось высшим уровням, и рефлексия рассматривалась как функция или производная сознания, деятельности, личности. Конечно, такие акты не всегда требуют столь большого времени, как колебания Гамлета. Есть поступки, имеющие сложную биомеханическую и кинетическую конфигурацию и совершающиеся мгновенно, квазиимпульсивно, без видимых петель обратных связей. Однако интуитивно ясно, что поступок в настоящем смысле этого слова представляет собой личностный акт, имеющий ценностное измерение;

он не бессознателен, а сверхсознателен;

порой, он итог всей предшествующей жизни человека. Следовательно, он рефлексивен, хотя, казалось бы, его мгновенное осуществление исключает колебания, исключает сознательную оценку ситуации, своих возможностей действия в ней и их сопоставление. Но, тем не менее, поступок совершается, случается. Можно, конечно, объяснить механизм свершения поступка по аналогии с неясными механизмами инстинкта, озарения, инсайта и назвать его результатом поведенческой интуиции, даже «интуиции совести» (А.А. Ухтомский). Однако смена названия не сделает механизм поступка более ясным.

Н.Д. Гордеева, В.П. Зинченко. Рефлексия в предметном действии Несомненно лишь, что для совершения поступка нужно набраться духа. А в духе, согласно Гегелю, присутствуют рассудочный разум и разумный рассудок, т.е. та же рефлексия. Примем в качестве гипотезы, что поступок представляет собой следствие, внешнюю форму, высший уровень осуществления таинственных сознательных и рефлексивных актов, составляющих его внутреннюю форму. Если это допущение верно, то праформы (и механизмы) подобных актов могут быть обнаружены и в менее героических видах поведения и деятельности, во вполне прозаических произвольных и непроизвольных действиях и даже движениях. Поищем, так сказать, фоновые (нулевые по сравнению с поступком), исходные уровни рефлексии в живом движении и его биодинамической ткани (термины Н.А. Бернштейна). Чем живое движение отличается от неживого – такая же загадка, как и то, чем живое вещество отличается от неживого. Вопрос И. Ньютона о том, каким образом движения следуют воле (добавим: и интеллекту), остается пока без ответа, хотя никто не сомневается в существовании произвольных, умных, свободных движений и действий. Мы подозреваем, что ответы на подобные вопросы нельзя будет получить до тех пор, пока воля, интеллект и аффект будут рассматриваться по отношению к движению и действию как внешние и посторонние им силы. Это понимал мудрый Г егель. Обсуждая вопрос, каким образом человек становится господином своего тела, он указал на особую рефлексию, благодаря которой движения тела соразмеряются с многообразными обстоятельствами внешнего мира. Благодаря этой особой рефлексии они становятся свободными. Г егель связывал с движениями и свободный дух: «...Сам дух не есть нечто абстрактно-простое, а есть система движений, в которой он различает себя в моментах, но в самом этом различении остается свободным» [4]. Это можно рассматривать как вызов философа будущей психологии. Будем исходить из того, что живое движение представляет собой функциональный орган индивида (А.А. Ухтомский) [5], который эволюционирует, инволюционирует и реактивен (Н.А. Бернштейн) [6]. А.В. Запорожец и М.И. Лисина добавили к этим свойствам движения еще одно – ощущаемость, как важнейшее условие овладения собственным движением, условие его осознания и произвольности [7]. Для начала ответа на вопрос И. Ньютона – это не так мало. Попытаемся развить логику упомянутых ученых, обратившись к результатам изучения элементарных исполнительных действий. Давно известна простейшая структура любого исполнительного действия, включающая латентную стадию, подготавливающую ответ, собственно исполнение и стадию коррекции и оценки результата дей НАУКОВЕДЕНИЕ ствия. Первую и последнюю называют когнитивными, а вторую – моторной – стадиями. Столь же давно известно, что первая и последняя стадии представляют собой гетерогенные образования. Латентная стадия включает: восприятие сигнала, принятие решения о целесообразности действия, планирование моторного ответа и, наконец, передачу соответствующего сигнала на моторный орган. Стадия оценки только условно может быть названа когнитивной, поскольку она состоит из чередующихся оценки и коррекционных движений и лишь заканчивается «чистой» оценкой результата. В отличие от этих достаточно сложных по своему строению стадий, моторная стадия долгое время считалась чрезвычайно простой, подчиненной, слепо выполняющей команды, формирующиеся в латентной стадии. Моторной стадии как бы отказывалось не только в разумности, но и в наличии в ее биодинамической ткани какого-либо психологического содержания вообще. Она рассматривалась как исключительно внешнее исполнение (реакция) и других извне команд. Такой достаточно примитивный взгляд психологов, между прочим породивший оппозицию внешнего и внутреннего, был поколеблен исследованиями Н.А. Бернштейна, предложившего принцип кольцевого управления движениями. В кольце, а не в рефлекторной дуге вообще трудно различимы когнитивные и моторные компоненты движения. В нем невозможно сколько-нибудь строго отделить внешнее от внутреннего. Сегодня существует огромное число модификаций исходной модели Бернштейна, в которых трудно выделить в скольконибудь чистом виде моторные компоненты движения и действия. Несмотря на богатство эмпирических данных, полученных последователями Бернштейна, их психологическая интерпретация явно недостаточна. «Движущие силы» живого движения, такие, как разум, воля, чувство, эффект (подкрепление), обратная связь, по-прежнему рассматриваются (когда о них вспоминают?) как внешние по отношению к нему силы, а не присущие ему самому, не находящиеся в его биомеханической ткани. Проводя наши собственные исследования, мы исходили из того, что движущие силы, механизмы построения и управления живым движением должны быть обнаружены в нем самом, во внутренней форме его биодинамической ткани, в его внутренней картине, как говорил А.В. Запорожец. Исходной точкой и целью нашего исследования было детальное изучение чувствительности собственно моторной стадии действия. Хорошо известно, что любая форма чувствительности для исследователя представляет собой виртуальную реальность, ибо ее невозможно наблюдать непосредственно. Разумеется, кроме ситуации самонаблюдения, полнота и достоверность которого, как известно, весьма сомни В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении тельна. Ее измерение осуществляется не прямо, а по тем или иным косвенным признакам. Для определения чувствительности движения мы использовали значения психологической рефрактерности, характеризующие возможность оперативной перестройки текущего действия и организации нового действия. Изучалось простое, горизонтальное сенсомоторное действие, совершаемое опытными, хорошо тренированными испытуемыми, в среднем за 750-800 мс, латентная стадия которого равнялась 220-240 мс, моторная стадия – 380-440 мс, стадия контроля и коррекции – 130-180 мс [8]. Методическим приемом служило введение экстренной цели, внезапно предъявлявшейся испытуемым на той же горизонтальной оси, что и основная цель, но с противоположной стороны от нее. Экстренная цель предъявлялась в 30% проб в случайном порядке среди фоновых в разные моменты движения к основной цели с шагом в 20 мс и обязательным приоритетом в ее обслуживании. Испытуемый осуществлял слежение с помощью пера графического планшета. Анализировались все единичные записи кривой ускорения при движении к основной цели, на которой последовательно выделялись четыре характерные фазы, определялась их длительность и адресная локализация экстренной цели (рис. 1).

Рис. 1. Динамика рефрактерности по стадиям и фазам целостного действия На рисунке основное действие с составляющими его стадиями и фазами представлено кривой ускорения А(1). Показаны границы четырех фаз кривой ускорения при движении к основной цели: 1 и 2 – фазы разгона [А(t)>0];

3 и4 – фазы торможения [А(t) < 0]. К— кривая рефрактерности НАУКОВЕДЕНИЕ В каждом случае вычислялись значения психологической рефрактерности. Величина рефрактерности равна разности между временем реакции на экстренную и основную цели (время реакции основной и экстренной цели измерялось интервалом времени от момента предъявления каждой из них до начала движения соответственно к основной и экстренной цели). Высокие значения рефрактерности свидетельствуют о том, что организация экстренного действия затруднена по сравнению с организацией основного действия и чувствительность к возмущающим воздействиям минимальна. Напротив, низкие значения рефрактерности свидетельствуют о высокой оперативности организации экстренного действия и, следовательно, о высокой чувствительности к предметной ситуации и возмущающим воздействиям. Поведение кривой рефрактерности относительно действия в целом и его моторной стадии имеет вполне закономерную динамику. Проследим ее от момента предъявления основной цели. После появления основной цели разворачивается серия когнитивных процессов от восприятия информации до формирования программы предстоящего действия. В это время чувствительность максимальна к процессам, подготавливающим моторный ответ, и минимальна к предметной ситуации. Об этом свидетельствуют высокие значения рефрактерности при предъявлении экстренной цели в этот интервал времени. Когда же планирование основного действия завершено (примерно за 60-80 мс до начала движения), чувствительность к его организации падает. Теперь уже необходимо обратиться к предметной ситуации, чтобы понять, осталась ли она стабильной или изменилась. При локализации экстренной цели в конце латентной стадии наблюдается понижение значений рефрактерности, что свидетельствует об увеличении чувствительности к предметной ситуации (см. рис. 1). Высокая чувствительность к предметной ситуации сохраняется и в начале собственно моторной стадии действия, о чем свидетельствуют низкие значения рефрактерности, если экстренная цель предъявляется в течение первой фазы моторной стадии при движении к основной цели. Несмотря на то, что экстренная цель предъявляется в ходе выполнения основного действия, времени на формирование нового действия требуется столько же или даже меньше, чем на организацию основного. Это говорит о том, что при попадании экстренного сигнала в первую фазу моторной стадии основного действия чувствительность максимальна к возмущающим воздействиям и минимальна к исполнению собственного действия, в данном случае – действия к основной цели. В начале действие осуществляется по отработанной в латентной стадии программе, и первая фаза ускорения представлена импульсом, задающим скоростную характеристику всего последующе В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении го действия. Косвенным подтверждением тому, что эта фаза обладает минимальной чувствительностью к собственному исполнению, могут служить данные экспериментов с отключением зрительной обратной связи от управляемого курсора в первые 100-130 мс от начала движения. (В нашем эксперименте длительность первой фазы укладывается именно в этот временной интервал.) Результаты эксперимента с прерыванием зрительной обратной связи свидетельствуют о том, что отключение курсора, отражающего перемещение органа управления в эти временные интервалы, не только не сказалось на качестве слежения, но даже и не замечалось испытуемыми [9]. Итак, первая фаза моторной стадии действия характеризуется минимальной чувствительностью к исполнению собственного движения и максимальной чувствительностью к предметной ситуации. На второй фазе моторной стадии основного действия значения рефрактерности выросли в несколько десятков раз, что вызвано существенным превышением времени, требуемого на организацию экстренного действия по сравнению с основным (см. рис. 1). Следовательно, в этом интервале повышается чувствительность к исполнению текущего движения и понижается к возмущающим воздействиям. Другими словами, нам удалось обнаружить смену форм чувствительности: максимальная чувствительность к ситуации, наблюдавшаяся на первой фазе моторной стадии, сменилась на максимальную чувствительность к исполнению собственного движения на второй фазе. Попробуем разобраться, чем вызвано здесь повышение чувствительности к собственному исполнению. Выше было показано, что максимальная чувствительность к собственному исполнению характерна для латентной стадии действия, когда идут активные когнитивные процессы, направленные на формирование программы предстоящего действия, и для завершающей действие стадии контроля и коррекции, в течение которой идет активный коррекционный процесс, направленный на точностное совмещение курсора с целью. Известно также, что в периоды активного текущего контроля чувствительность к исполнению собственного движения неизменно возрастает. Можно предположить, что повышение чувствительности к собственному исполнению во второй фазе моторной стадии потенциально связано именно с этими процессами, то есть с активизацией текущего контроля и с возможной корректировкой программы текущего действия. Однако тут же возникает вопрос: о какой корректировке может идти речь, если анализируемое действие представляет собой монодвижение, в однородной структуре которого невозможно выделить дискреты, наличие которых могло бы свидетельствовать о возможности осуществления текущих коррекций (см. рис. 1)?

НАУКОВЕДЕНИЕ Тем не менее подобная гипотеза имеет право на существование и доказательством этому может служить то, что однородная структура второй фазы моторной стадии, присущая быстрому, аналогичному анализируемому в данной работе, основному действию, при изменений условий, например, связанных с уменьшением скорости движения, превращается в тонкую развернутую структуру, состоящую из дискретов-квантов, величина которых сопоставима с величиной баллистических и коррекционных движений. При стабилизации условий тонкая развернутая структура действия постепенно начинает сворачиваться, становясь однородной [10]. Однако это лишь кажущаяся, чисто внешняя однородность, ибо как только снова происходит изменение условий, единое действие как пружина растягивается, превращаясь в серию микродвижений, каждое со своей программой, реализацией и оценкой. Следовательно, в структуре действия потенциально заложена возможность развертывания, а это значит, что даже однородная на вид структура содержит и когнитивные, и исполнительные компоненты, то есть обладает чувствительностью. Более того, тот факт, что монодвижение с однородной структурой не просто обладает чувствительностью (что вообще-то естественно), а и возможностью к смене форм чувствительности, свидетельствует: эта однородность лишь кажущаяся. Можно предположить, что увеличение разрешающей способности средств регистрации позволит обнаружить тонкую структуру монодвижения. Вернемся к анализу второй фазы моторной стадии основного действия. Как нам представляется, функция этой фазы не исчерпывается только оценкой и коррекцией текущего действия. Не менее важной является и заложенная в ней возможность необходимой корректировки общей программы действия. Когда после получения задания в латентной стадии формируется программа предстоящего действия, в ней в общем виде отображены скоростные и пространственные координаты будущего действия. Задающий импульс, локализованный на первой фазе, в большей степени направлен на реализацию именно скоростной составляющей. Конечно, при этом действие совершается в заданном направлении. Если представить действие как целостный хронотоп, то первая фаза скорее хронос, чем топос, поскольку функция этой фазы состоит в реализации заданной в латентной стадии скорости, которая необходима для осуществления данного действия. Во второй фазе «чистый» хронос начинает наполняться пространственными топологическими характеристиками. Это выглядит вполне правдоподобно и естественно, если вспомнить о возможности развертывания в этой В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении фазе коррекционных движений, направленных на исправление ошибок, допущенных в течение первой фазы, например, из-за неточно выбранной скорости осуществления данного действия, что, в свою очередь, может вызвать просчеты и в преодолении пространства. Кроме того, в течение второй фазы происходит доработка общей программы и ее конкретизация, направленная на смену ведущего вектора, который из приоритетного для первой и второй фаз хроноса переходит в приоритетный для третьей и четвертой фаз топос. Иначе говоря, если на первой фазе моторной стадии реализуется импульс, задающий скоростные характеристики действия, спланированные в его латентной стадии, то на третьей фазе реализуется импульс, задающий его пространственные характеристики, спланированные в латентной стадии и скорректированные на второй фазе. Можно предположить, что в функциях первой и третьей фаз больше сходства, чем различия;

состоят они в реализации соответственно скоростных и пространственных характеристик действия. Но сами эти характеристики были спланированы ранее на стадиях и фазах им предшествующих, внешних по отношению к ним. Поэтому функции первой и третьей фаз могут быть охарактеризованы как преимущественно «транзитные», а коррекция, оценка и контроль осуществляется уже в следующих за ними «результативных» фазах. Сказанное объясняет, почему чувствительность в этих фазах минимальна к выполнению собственного движения. И действительно, максимальная чувствительность к исполнению, зафиксированная во второй фазе, сменяется в третьей фазе на максимальную чувствительность к предметной ситуации и к возмущающим воздействиям, о чем свидетельствуют очень низкие значения рефрактерности, при локализации экстренной цели в третьей фазе текущего действия (см. рис. 1). Максимальная чувствительность к ситуации обеспечивает оперативную организацию экстренного действия. Таким образом в моторном, компоненте действия, еще раз была зафиксирована смена форм чувствительности. Наконец, при переходе на последнюю четвертую фазу моторной стадии снова наблюдается смена формы чувствительности: максимальная чувствительность к ситуации сменилась на максимальную чувствительность к собственному исполнению, так как именно здесь активизируются текущие коррекции, направленные на ликвидацию ошибок, допущенных в предыдущих фазах. И если в этом интервале появляется экстренная цель, то времени на организацию нового действия требуется больше, о чем свидетельствуют высокие значения рефрактерности. Выше мы говорили, что если представить действие как хронотоп, то первую его фазу можно характеризовать как задающий хронос, а четвертую фазу – как завершающий топос.

НАУКОВЕДЕНИЕ Высокая чувствительность к собственному исполнению сохраняется и на всем протяжении завершающей действие стадии контроля и коррекций, поскольку здесь осуществляются активные коррекционные процессы, направленные на совмещение курсора с основной целью. Поэтому, если в эти моменты предъявляется экстренная цель, то времени на организацию нового действия требуется больше. Заключая краткое изложение исследования, можно сказать, что на коротком интервале времени (продолжительность моторной стадии составляет менее 0,5 с) трижды меняется форма чувствительности, и каждая смена сказывается на эффективности организации нового, экстренного действия. Примечательно, что смена форм чувствительности точно приурочена к фазам положительного и отрицательного ускорения на соответствующей кривой. Наличие фазовой локализации форм чувствительности убеждает в неслучайности обнаруженных переходных процессов. Они вполне закономерны. Каковы их психологическое значение и смысл? Хорошо известно, что живое движение дискретно. «Кинетическая мелодия» – это прекрасная иллюзия нашей зрительной системы. Дискретность движения – это первейшее условие его внутренней, собственной управляемости (лавина – непрерывна и неуправляема). Природа и величина интервалов в живом движении детерминируются обнаруженными в исследовании двумя формами чувствительности, обеспечивающими знание о ситуации и ее динамике и знание о самом действии и его динамике. При этом оба вида знания не должны быть независимыми, они должны быть точно синхронизированы во времени, синергичны. Важно подчеркнуть, что речь идет именно о двух последовательно чередующихся формах чувствительности. Их, конечно же, неосознаваемая смена, осуществляемая по ходу действия, представляет собой то, что выше было названо первоначальным, операциональным, фоновым уровнем рефлексии. Без этого уровня невозможно никакое целесообразное движение и действие. Если вернуться к вопросу о том, чем отличается живое движение от механического, то это отличие состоит, в первую очередь, в наличии сменяющих друг друга в микроинтервалах времени двух форм чувствительности. Это и есть фоновый уровень рефлексии. Существенно, что этот уровень обеспечивает управление, не предусматривающее наличия обратных связей в привычном смысле этого слова. Исследование более сложных видов действия и деятельности показывает, что фоновый уровень рефлексии обладает богатым потенциалом развития. Наиболее наглядно это может быть продемонстрировано введением в эксперимент условий, нарушающих привычное течение хорошо освоенного действия. Рассмотрим ситуацию введения В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении электронной инверсии в хорошо освоенное действие слежения за целью [11]. Инверсия вызывает нарушение естественного соотношения перцептивного и моторного полей: при движении органа управления в каком-либо направлении управляемый сигнал всегда движется в противоположном. Особенно трудна адаптация, когда инвертируются три пространственные координаты. На первых порах овладения новой ситуацией моторная стадия целостного действия рассыпается на множество быстрых разнонаправленных движений большой амплитуды, пронизывающих оперативное пространство во всех направлениях, перемежающихся длительными остановками, во время которых испытуемый контролирует предыдущее движение и подготавливает (планирует) следующее. Подобные движения наблюдаются по каждой координате пространственного действия. Достижение цели становится настолько хаотичным и беспорядочным, А Моторная стадия что оно с трудом может быть названо целесообразным действием. Это, скорее, похоже на случайные блуждания. На самом деле, это искусственно соединенные цепи отдельных действий, каждое из которых имеет свое направление, скоВ Моторная стадия рость и точку приложения (рис. 2). Подобное описание хаотического набора движений может быть проиллюстрировано рассуждением Н.ВинеС Моторная стадия ра о сложении вероятностей, равных нулю: «Если я стреляю по цели пулей точечного размера, то вероятность моего попадания в определенную точку цели равна нулю, хотя не исключена возможность, D Моторная стадия что я попаду в нее;

и действительно, в каждом отдельном случае я попаду в некоторую точку, что является событием Рис. 2. Схема изменений структуры моторной стадии при формировании нового действия A-С – этапы формирования нового действия;

D – сформированное действие В моторной стадии выделены остановки — участки падения скорости до 0 (горизонтальные линии).

НАУКОВЕДЕНИЕ нулевой вероятности. Таким образом, событие вероятности 1, а именно попадание в какую-либо точку, может состоять из совокупности событий, каждое из которых имеет вероятность 0» [12]. В нашем случае каждое отдельное действие не достигает цели, но с их помощью испытуемые зондируют рабочее пространство. Исполнительная функция действий трансформируется в познавательную, ориентировочную, исследовательскую. В конце концов, благодаря этим действиям, испытуемый, хотя и с трудом, строит новый, на первых порах весьма несовершенный образ инвертированного пространства. Как писал Э. Толмен, прагматический вектор поведения трансформируется в когнитивный. В процессе такого построения собственные действия становятся предметом осознания. Д.Н. Узнадзе сказал бы – предметом объективации. Описываемые действия в инвертированном поле напоминают первые хватательные движения младенцев, они также хаотичны и нецеленаправлены, «эти попытки выглядят как очень разлитые, иррадиированные и беспорядочные синкинезии, как нечто вроде бурных вспышек барахтанья» – так их описывает Н.А. Бернштейн. Более того, в попытках схватить предмет участвует не только рука, а все четыре конечности вместе с мускулатурой лица, шеи и туловища. «Такой приступ иррадиированного возбуждения может привести к тому, что ладонь случайно столкнется с желаемым предметом и удачно схватит его, тогда на этом все и заканчивается. Если же такого удачного исхода не последует, вспышка иссякает сама собой, чтобы через 10-20 секунд смениться подобным же приступом» [13]. Примечательно, что в начале освоения инвертированного действия взрослыми испытуемыми остановки между отдельными разнонаправленными хаотическими действиями также доходят до 10 секунд и более. Но это не пустые интервалы и паузы. Остановка – это зазор длящегося опыта, накопление его и воплощение в следующей попытке [14]. В процессе адаптации и освоения нового действия функция длительных остановок весьма продуктивна. Более того, роль этих пауз в еще только формирующемся действии трудно переоценить. Дело в том, что когнитивные процессы оценки, контроля и последующего планирования, происходящие во время остановок, по сути дела, и являются «движущей силой» построения нового действия. Ведь в структуре собственно моторного компонента формирующегося действия нет, да и не может быть места когнитивным образованиям, поскольку движения на этом этапе – быстрые, баллистические, напоминающие рефлекторные акты. Когнитивная же компонента вынесена вовне, она как бы разделяет два действия. Вот на эту разделительную паузу и падает основная нагрузка по формированию нового действия. В терминах А.А. Ухтомского – это активный или оперативный, покой, время, занятое размышле В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении нием и оценкой. Испытуемый в это время зовет на помощь внутреннюю, а иногда и громкую речь, в которой фиксируются результаты его ошибочных и правильных действий. По сути дела, испытуемый экспериментирует с перцептивным и моторным полями, сличает изменения, вызываемые в ситуации его действиями, с процессуальными чертами последних, а затем выбирает направление следующего движения. Здесь налицо осознанное рефлексивное управление в его более привычных, растянутых во времени формах. В этот уровень осознанных рефлексивных актов также вносят свой вклад обе формы чувствительности, но они имеют значительно большую постоянную времени и обычно описываются в терминах внимания и восприятия. Их результатом является формирование нового действия со всеми этапами, присущими этому процессу, начиная с построения образа ситуации и заканчивая построением образа действия. Оба образа динамичны, а восприятие ситуации и осознание собственных действий дискретны. Внимание переходит от оценки ситуации к исполнению и обратно. Дискретность восприятия ситуации позволяет улавливать и различать происходящие в ней изменения, в том числе и те, которые вносятся в нее собственным действием, которое, в свою очередь, подчинено смыслу двигательной задачи: что было, что есть, что будет, что должно быть (почти как гадание на картах). Без такого знания никакое разумное поведение невозможно. Можно предположить наличие некоторого механизма сличения, сопоставления этих видов знания, т.е. механизма рефлексии, поскольку предметом оценки и сопоставления служат изменения в ситуации, вызванные собственным действием индивида. Осознание, объективация собственных действий подчинены той же логике, они также дискретны, они обеспечивают различимое знание, соотносимое с требованиями ситуации и со смыслом двигательной задачи. Такое операциональное знание вполне пригодно для «рефлексивных заключений» типа: смогу – не смогу, успею – не успею, нужно – не нужно и т.п. Таким образом, в более сложных формах двигательного поведения двум формам чувствительности соответствуют развившиеся на их основе две формы рефлексивной оценки. Первая может быть названа смысловой, предметно-содержательной, вторая - операциональной, мотивационно-энергийной. В свою очередь, над ними возводятся следующие уровни рефлексивной оценки. Естественно, что осознанная рефлексия имеет в качестве своего основания фоновый уровень, который был описан выше. После соответствующей тренировки осознанный уровень рефлексивного управления становится избыточным, а фоновый продолжает действовать. Он неустраним, ибо его устранение означает разрушение целесообразного действия.

НАУКОВЕДЕНИЕ Как представить полученные результаты о смене форм чувствительности, об их фазовой локализации в живом движении? Нельзя ли сделать его визуально представимым, то есть найти его образ? Попытаемся воспользоваться для этого образом поверхности Мёбиуса. Вообразим, что чувствительность к ситуации – это свойство лицевой поверхности ленты Мёбиуса, а чувствительность к собственному исполнению – это свойство ее изнанки. Но лента Мёбиуса – это скручиваемая, переворачиваемая поверхность, где внешнее по мере продвижения по ней, оказывается внутренним, а внутреннее – внешним. Лента Мёбиуса наглядно демонстрирует переходы одной формы чувствительности в другую. Этот образ облегчает понимание живого движения как множественного гетерогенного образования, каким и должен быть функциональный орган индивида. Обладая такими свойствами, живое движение, действительно, может выступать в роли исходной клеточки развития психики, в том числе и рефлексии, в роли неразвитого начала будущего развитого целого. Развитие психики есть следствие дифференциации такого неразвитого начала, порождение на его основе (из него) новых функциональных органов – новообразований. В этом пункте мы с благодарностью должны вспомнить давнюю идею С.Л. Рубинштейна: «Для того, чтобы понять многообразные психические явления в их существенных внутренних взаимосвязях, нужно прежде всего найти ту «клеточку», ту «ячейку», в которой можно найти зачатки всех элементов психологии в их единстве» [15]. В качестве такой «клеточки» С.Л. Рубинштейн предложил рассматривать действие. Нам кажется, что изложенные выше исследования оправдали его прогноз. Обнаруженный в исследовании фоновый уровень рефлексии или ее праформа выполняет в дальнейшем развитии поведения, деятельности, сознания весьма значимую роль. Едва ли кто-нибудь может усомниться в справедливости тавтологии: «действую – значит, существую». В «Разговоре о Данте» О.Мандельштам называет Данте Декартом метафоры. «Я сравниваю – значит, я живу», – мог бы сказать Данте. Мандельштам разъясняет и усиливает это утверждение: нет бытия вне сравнения, ибо само бытие есть сравнение [16]. Именно сравнение составляет ядро найденного нами фонового уровня рефлексии. По ходу развития обе тавтологии трансформируются еще в одну, более известную: «мыслю – значит, существую». Последняя не могла бы возникнуть без опыта первой, что лишний раз подтверждает деятельную природу мысли. Происхождение высших психических функций – это, конечно, особая проблема, по поводу которой высказывались достаточно противоречивые взгляды. Например, Л.С. Выготский считал их источником сознание, А.Н. Леонтьев – деятельность. Издавна известна идея интериоризации. Распространена точка зрения, что якобы внешняя В.А. Бажанов. Рефлексия в современном науковедении предметная деятельность, лишенная модуса психического, порождает внутренние психические функции (?). Развиваемая нами идея дифференциации в значительной мере помогает разрешить эти противоречия. Живое движение, конечно, имеет свою внешнюю форму, но оно имеет и внутреннюю непосредственно не наблюдаемую форму, т.е. оно изначально обладает модусом психического, поэтому казалось бы чисто исполнительное действие и может трансформироваться в перцептивное, мнемическое, умственное, аффективное, коммуникативное. Однако первоначально это происходит не по правилу интериоризации, а по закону дифференциации. Иное дело, что, развившись, когнитивные функции автономизируются от движения и действия и, тем не менее, продолжают оказывать на них существенное влияние. В этом смысле прав был Л.С. Выготский, утверждая, что высшие психические функции порождаются сознанием, но это особый сюжет, требующий специальной аргументации. Что касается рефлексии, то она должна быть непременным признаком любого действия, претендующего на целесообразность и разумность. Простым действиям соответствуют более элементарные формы рефлексии, сложным – более высокие. Человек реже ошибается, совершая простые действия, обеспеченные фоновым уровнем рефлексии. Однако, в более сложных ситуациях он склонен запутываться в сплетенных им сетях рефлексии и сотканной паутине смыслов.

1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16.

Литература Bruner J.S., Koslovski B. Visually preadapted constituents of manipulatory action // Perception. 1972. Vol. 1, No. 1. Выготский Л.С. Психология искусства. М.: Искусство, 1986. Лефевр В.А. Конфликтующие структуры. М.: Институт психологии РАН, 2000. Гегель Г.В.Ф. Сочинения. М., 1959. Т. 4. С. 175. Ухтомский А.А. Избранные труды. Л.: Наука, 1978. Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М.: Медицина, 1966. Запорожец А.В. Избр. психол. труды в 2-х т. Т. 2. Развитие произвольных движений. М.: Педагогика, 1986. Гордеева Н.Д. Микродинамика внутренней формы действия // Вопр. психол. 2000. No 6. Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Функциональная структура действия. М.: МГУ, 1982. Гордеева Н.Д., Евсевичева И.В., Зинченко В.П., Курганский А.В. Микродинамика моторной стадии действия // Вопр. психол. 1998. No 6. Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Функциональная структура действия. Винер Н. Кибернетика. М.: Сов. радио, 1968. С. 98. Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М.: Медицина, 1966. С. 141. Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Об объективном методе в психологии // Вопр. филос. 1977. No 7. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М.: Учпедгиз, 1940. С. 173. Мандельштам О. Слово и Культура. М.: Сов. писатель, 1987. С. 161.

МАТЕМАТИЧЕСКОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ РЕФЛЕКСИВНЫХ ПРОЦЕССОВ РЕФЛЕКСИВНЫЕ МОДЕЛИ МУЛЬТИАТРИБУТИВНЫХ ФУНКЦИЙ ПОЛЕЗНОСТИ © Л.Д. Миллер (США) National Ground Intelligence Center, Virginia, USA Ph. D.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.