WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Международный научно-практический междисциплинарный журнал РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ И УПРАВЛЕНИЕ No 1 июль-декабрь 2001 Том 1 Издательство «Институт психологии РАН» РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ И УПРАВЛЕНИЕ ...»

-- [ Страница 2 ] --

«Хотя сознание освободилось от первого состояния, оно все может свободно в него возвращаться. Оно может себя делать таким сознанием, причинность которого заключается только в его бытии. Это возвращение известно всякому под именем внимания. К первому бытию, которое продолжает существовать, не поглощая всецело бытия сознания, прибавилось второе, властвующее над первым. Это второе, раз появившись, не может быть уничтожено, но оно свободно может снова отдаваться первому...» [б, с. 14].

Точнее, нужно было бы говорить о рефлексии, успокоившейся в предмете, ибо здесь стираются все следы его рефлексивного происхождения и дальнейшее развитие предмета может происходить без помощи и посредства знаний, получаемых в заимствованной позиции;

сама рефлектируемая деятельность превращается при этом в «чистую практику», оторванную от каких-либо процедур получения знаний.

МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ Каждое из этих направлений связи и организации знаний характеризуется своей особой логикой и методом анализа. Причем одни способы и формы связи сохраняют специфику рефлексивного отношения, т.е. отнесенность знаний к определенным способностям познания (в терминологии Канта), к определенным видам деятельности и предметам (в нашей собственной терминологии), а другие, напротив, совершенно стирают и уничтожают всякие следы рефлексивного отношения. Но это все вопросы, которые нужно обсуждать в специальных работах. Хотя все изложенное в этом разделе должно рассматриваться скорее как намек на огромную область проблем, нежели как описание или введение каких-то средств и генетических принципов анализа деятельности, этого будет достаточно, чтобы понимать использование идеи рефлексивных отношений при анализе типов знаний, их места и деятельности, а также принципов развития знаний, во многом автономного от развития деятельности.

Литература 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. Философская энциклопедия. Т. 4. - М.: Советская энциклопедия, 1967. Философский словарь. - М.: Изд-во иностранной литературы, 1961. Локк Дж. Избранные философские произведения. Т. 1. - М.: Мысль, 1960. Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разуме. - М.-Л.: Соцэкгиз, 1936. Кант И. Критика чистого разума. Спб., 1907. Фихте И.Г. 1. Факты сознания. П. Наукословие, изложенное в общих чертах. – Спб., 1914. Гегель. Г. Наука логики. Соч. Т. З. - М.: Соцэкгиз, 1937. Щедровицкий Г.П. О методе семиотического исследования знаковых систем /Семиотика и восточные языки. – М.: Наука, 1967. Husserl Е. Gesammelte Werke. Bd. 3. Ideen zu einer reinen Phanomenalogie und phanomenalogischen Philosophie. Buch 1. Allgemeine Einfuhrung in die reine Phanomenalogie. Haag, Nijhoff,1950. Щедровицкий Г.П., Дубровский В.Я. Научное исследование в системе «методологической работы” / Проблемы исследования структуры науки. Изд-во Новосибирского госуниверситета, 1967. Лефевр В.А. О самоорганизующихся и саморефлексивных системах и их исследовании /Проблемы исследования систем и структур. М., 1965. Мамардашвили М.К. Формы и содержание мышления (к критике гегелевского учения о формах познания). - М.: Высшая школа, 1968. Лефевр В.А. Конфликтующие структуры. - М.: Высшая школа, О НЕОБХОДИМОСТИ РАЗЛИЧЕНИЯ ПОНЯТИЙ «СХЕМА РЕФЛЕКСИИ», «РЕФЛЕКСИВНАЯ РАБОТА», «КОНТЕКСТ РЕФЛЕКСИИ» В.М.Розин (Россия) Институт философии РАН, заведующий лабораторией, доктор психологических наук В настоящее время представления и понятия рефлексии используются не только в философии и методологии, но и в других в дисциплинах. При этом рефлексия часто трактуется столь широко и неопределенно, что впору спросить: продолжают ли авторы иметь дело с рефлексией и пользуются ли они понятиями? Большинство исследователей говорит о рефлексии, как будто это натуральный объект (способность психики, механизм мышления, тип деятельности и т.п.), который можно созерцать и описывать наподобие того, как это делает естествоиспытатель. В то же время анализ показывает, что рефлексия – это объект особого рода: первоначально он возникает в форме определенной коммуникации и объяснения и лишь затем объективируется и «оестествляется» как механизм деятельности и способность. Всего два примера: один, относящийся к истории философии, а другой – к истории Московского методологического кружка (ММК). В «Метафизике» Аристотель, обсуждая, что собой представляет самое первое начало (Разум, божество), вводит схему («При этом разум, в силу причастности к предмету мысли, мыслит самого себя, соприкасаясь и мысля, так что одно и то же есть разум и то, что мыслится им» [1, с. 211]), которую сегодня мы бы ретроспективно могли отнести к одной из первых схем рефлексии. Эта схема понадобилась, чтобы замкнуть и обосновать построенный им органон знаний и наук, поскольку существовала конкуренция философских взглядов, а в системе Аристотеля было неясно, как обосновать начала, на которые опирались доказательства. Вводя такое начало, как божественный Разум, созерцающий и мыслящий самого себя, и подчиняя ему все остальные Рефлексивные процессы и управление. No 1, 2001. С. 55- МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ начала (отдельных наук), Аристотель укрепляет свою систему, чтобы она могла противостоять критике со стороны других философов. Исходный контекст в данном случае – необходимость обосновать построенную систему в ситуации философской конкуренции и критики;

рефлексивная работа состоит в истолковании философского и научного мышления, как представляющего собой проявление божественного Разума («Разум мыслит самого себя, раз мы в нем имеем наилучшее». «И умозрение есть то, что приятнее всего и лучше. Если поэтому так хорошо, как нам, богу – всегда, то это изумительно: если же – лучше, то еще изумительней» [1, с. 211, 215 ]). Обратим внимание: схема рефлексии («мышление, мыслящее само себя») – это всего лишь один момент в структуре рефлексивной работы, относящийся к организации и своеобразной визуализации смыслов, работы, которая, в свою очередь, обусловлена контекстом рефлексии. Второй пример. При формировании ММК (вторая половина 50-х годов, первая половина 60-х) А.Зиновьевым и Г.Щедровицким была поставлена задача изучения мышления. При этом отрицались и подвергались критике традиционные подходы к изучению мышления - формально-логический и психологический. Не ориентировались участники ММК (подобно Аристотелю или Канту) и на разрешение парадоксов в мышлении. Зато они стремились реализовать при исследовании мышления естественнонаучную установку (подход), исторический и семиотический подходы, некоторые идеи Маркса и Л.С. Выготского. Не менее существенным была структура самого исследования мышления, включавшего в себя: семинарскую работу (коллективное мышление), жесткую критику и обсуждение каждого шага предъявляемого очередным докладчиком исследования, рассмотрение альтернативных шагов других участников, формулирование для данного случая и шагов принципов и правил работы и мышления, схематизацию выдержавших критику и обоснование шагов исследования и полученных результатов [4]. Уже задним числом через несколько лет вся эта работа осознавалась как рефлексия коллективного мышления. Спрашивается, почему как рефлексия, а не что-нибудь другое? Потому, что мышление истолковывалось в деятельностной онтологии (с самого начала формулировалась задача «изучения мышления как деятельности»), а также потому, что подразумевалась установка на развитие мышления [4]. Схема рефлексии в данном случае шла от представлений Гегеля, Фихте и Маркса, сформулировших идею развития (развертывания) целого, по сути, понимаемого как деятельность, через механизм его отображения, приписываемого этому же целому. В данном случае контекст рефлексии – это задача изучения мышления как деятельности и предположение, что мышление развивается. Рефлексивная работа – коллективное мышление, включающее критику, В.М.Розин. О необходимости различения понятий...

обоснование, альтернативные шаги, формулирование принципов и правил, схематизацию полученных результатов. Анализ этих двух и других случаев показывает, что по материалу все три компонента рефлексии – схемы, работа и контекст могут существенно различаться. Что же тогда характеризует сущность рефлексии? Вопервых, особый тип коммуникации и работы. Рефлексия предполагает выход из сложившегося мышления, предмета, реальности и возможность как бы из другой плоскости представить (описать, схематизировать) материал того, что было в том месте, откуда рефлексирующий вышел. Последнее, как утверждает Михаил Бахтин, возможно лишь за счет позиции «вненаходимости», то есть особой коммуникации, например, «Я и Другой», «коллективная работа и критика», «Я в одной позиции и Я в другой позиции» и т. д. Во-вторых, рефлексия – это установка на развитие, изменение, продуктивное мышление и так далее, противостоящие установке на воспроизводство сложившихся способов работы. В-третьих, рефлексия предполагает специфическое объяснение собственной работы и мышления, а именно: в реальности деятельности и развития. Осмысление этой реальности в определенной линии развития мысли строится на основе схемы рефлексии. Рефлексивное объяснение развития предполагает, с одной стороны, универсумализацию, то есть задание такого целого, который совмещает в себе и то, что развивается, и механизм развития, с другой – особую логику естественного и искусственного, когда естественное объясняется через искусственное, и наоборот [2;

3]. Подобное объяснение развития хотя и широко распространено в философии, методологии и отдельных науках, но, по сути, неадекватно, так как проблемы, коммуникация, коллективная работа, схематизация, объективизация, «оестествление» и другие реальные факторы и механизмы развития трактуются в превращенной форме [2;

3]. Например, как с точки зрения культурно-исторической реконструкции можно понять утверждение Аристотеля, что, когда он мыслит, то всего лишь воспроизводит божественный образец Разума, мыслящего самого себя? Вернемся еще раз к анализу работы Аристотеля. Приписывая началам рассуждения такое свойство, как недоказуемость, Аристотель фиксировал, с одной стороны, сложившуюся практику (каждый мыслитель что-то принимал как начало, а другие знания уже доказывал на основе этого положения);

с другой – он исходил из очевидного соображения, что при выяснении оснований доказательства нельзя идти в бесконечность, где-то приходится остановиться и это последнее положение уже не может быть доказано. Но как в этом случае быть с самими началами, как убедиться в их истинности? Вопрос непростой. Часть ответа на него Аристотель по МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ лучает, рефлексируя практику построения начал: их строили, обобщая эмпирический материал, характеризующий определенный предмет. Однако это только часть ответа. Начала задают объект как таковой;

следовательно, они являются элементами того, что есть на самом деле, – последнего целого, вне которого ничего уже нет. Но последнее целое (об этом говорил еще Фалес) – это бог или объектность («Все»). Соответственно, для двух этих образований Аристотель находит два явления – «Разум» и «Единое». Исходя из этого мироощущения, Аристотель трактует все начала, как принадлежащие одному целому (божественному Разуму), и стремится упорядочить все знания и науки, устроить из них совершенный мир, управляемый разумом («Между тем, – говорит Аристотель,–- мир не хочет, чтобы им управляли плохо. Не хорошо многовластье: один да будет властитель» [1, с. 217]). Но как Разум (Единое) связать с отдельными началами, ведь они все разные и их много? Чтобы преодолеть этот разрыв, Аристотель вводит особые промежуточные начала: категории (сущность, суть бытия, род, вид, количество, качество, причина, форма, материя, природа, многое, возможность, действительность, способность, владение, лишение и др.), из которых, как из конструктора, «создаются» сами начала отдельных наук. Например, вещи Аристотель составляет из сути бытия, формы, материи и относит к определенному роду и виду. Изменение (движение, рост, заболевание и т. д.) составляется из сущностей, сути бытия, форм, материи, способности, возможности, действительности, качества, количества, состояния. В системе Аристотеля категории стоят выше начал, но ниже Разума (Единого). Приводя таким образом движение к основаниям рассуждения, то есть началам, Аристотель, как бы мы сегодня сказали, отчасти рефлексировал и свою собственную позицию по отношению к другим мыслителям. Ведь Аристотель предписывал им, навязывал определенные правила и модели рассуждения. От чьего имени он выступал? От имени божественного Разума, от имени порядка и блага. Следующий вопрос, который здесь возникал, что такое божественный Разум (Единое)? Раз сам Аристотель выступает от имени божественного Разума, то, рефлексируя собственную деятельность, Аристотель тем самым отвечает на вопрос, чем занят божественный Разум. Что же делает Аристотель как философ? Во-первых, мыслит. Во-вторых, предписывает другим мыслителям, т. е. мыслит (нормирует) их мышление. Отсюда получалось, что «божественный Разум» – это «мышление о мышлении», то есть рефлексия и созерцание (усмотрение, «умозрение» новых знаний и начал). Так или примерно так рассуждал Аристотель. Осознавал ли он связь своей позиции с представлениями о Разуме или нет (вероятно, В.М.Розин. О необходимости различения понятий...

не осознавал), но, во всяком случае, Аристотель построил систему рассуждений, оправдывающую его позицию и деятельность. При этом Аристотелю пришлось установить иерархические отношения в самом мышлении: одни науки и начала являются подчиненными (фактически нормируемыми), а другие (первая философия, первые начала) – управляющими. Если «вторые» науки и начала («вторая философия») обосновываются в первой философии, то последняя как бы является самообоснованной, коль скоро сам философ исходит из блага и божественного Разума. В конечном счете, философ, подобно поэту, который действовал как бы в исступлении, душой которого овладевали музы, также действовал не сам, а как божественный Разум. Правильность же его построений гарантировалась, если он исходил из единого, блага и божественного [ 5, с. 35-163]. Конечно, одной рефлексии и опрокидывания в мышление сложившихся отношений нормирования было недостаточно;

в конце концов каждый крупный философ считал себя мудрым, т. е. посвященным в божественное. Система Аристотеля не имела бы той значимости и силы, если бы в ней не был предложен весьма эффективный принцип организации и упорядочения всего мыслительного материала, всех полученных знаний. Весь мыслительный материал упорядочивался и организовывался, с одной стороны, в связи с иерархическим отношением нормирования, с другой – в связи с требованием доказательства всех положений (кроме начал);

с третьей стороны, в связи с удовлетворением правил истинного рассуждения (мышления). Сами же эти правила строились так, чтобы избежать противоречий и, одновременно, ассимилировать основную массу работающих эмпирических знаний, полученных в рамках мышления. Если принимать эту реконструкцию, то приходится признать, что намеченная Аристотелем схема рефлексии была, с одной стороны, с современной точки зрения, неадекватна, в том смысле, что не отражала реальную ситуацию и работу Аристотеля, но с другой – вполне адекватна, поскольку обеспечивала для Аристотеля и философов его времени необходимое обоснование и осмысление философской работы. Более того, те философы, которых Аристотель убедил в том, что через него действует божественный Разум, мыслящий мышление, брали данную схему рефлексии на вооружение и начинали мыслить, руководствуясь этой схемой, то есть, как бы мы сказали сегодня, осуществляя рефлексию. Таким образом, хотя схема рефлексии, с точки зрения современного уровня развития методологии, и неадекватно представляет реальную мыслительную работу, она вполне успешно работает в ситуации, когда формы методологического осознания и работы не позволяют понять, МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ что же происходит на самом деле. Говоря «на самом деле», я отдаю себе отчет, что на следующем этапе развития мышления, выяснится, что на самом деле – это тоже превращенная форма мышления, а не реальность как таковая. Рассмотренный здесь материал позволяет говорить о четырех основных этапах в жизненном цикле рефлексии. Первый можно назвать «предрефлексивным», второй – этапом «рефлексивной схематизации», третий – «объективации и оестествления» рефлексии, четвертый – этапом «распредмечивания рефлексии». Например, реальная работа Аристотеля по построению античного органона знаний, предполагая, что сначала он еще не задумывался, как обосновать свои построения, или работа участников ММК в начале 60-х годов, когда они использовали представление о рефлексии как один из философских терминов наряду с другими, а не для того, чтобы нормировать свою работу, – то и другое может быть отнесено к предрефлексии. Построение схем рефлексии («мышление о мышлении» и «рефлексия деятельности»), а также использование их для осмысления и обоснования реальной работы – примеры рефлексивной схематизации. Превращение схем рефлексии в объекты изучения, использование их в качестве онтологических схем или даже моделей рефлексии – примеры объективации и оестествления. Кстати, этот этап позволяет и формировать соответствующие «способности рефлексии» (в этом последнем случае можно говорить и об этапе «субъективации рефлексии»). Наконец, демонстрируемый здесь мной этап анализа рефлексии вполне может быть отнесен к распредмечиванию рефлексии. Означает ли все сказанное, что понятие рефлексии постепенно должно сходить со сцены – или использование превращенных форм мышления (в частности, рефлексии) является обязательным условием любого развивающегося мышления?

Литература 1. 2. 3. 4. 5. Аристотель. Метафизика. М.-Л. 1934. Розин В.М. Рефлексия как культурно-исторический и психологический феномен // КЕНТАВР. Вып. 24. М., 2000. Розин В.М. Понятие рефлексии в философии и современной методологии // Рефлексивное управление. М., 2000. Творческий путь и личность Г.П.Щедровицкого // Вопросы методологии. 1995. No 1-2. Розин В.М. Культурология. М., 1998, 1999, 2000.

ОПЫТ СОБЫТИЙНОЙ ТРАНСКРИПЦИИ РЕФЛЕКСИИ* В.А.Петровский (Россия) Российская академия образования, доктор психологических наук Говоря о событийной транскрипции высказываний рефлексивной алгебры Лефевра, я буду иметь в виду знакосочетания формального языка, фиксирующие одновременно рефлексию как состоявшийся акт («событие») и как динамическое единство его сторон, а именно источника и содержания рефлексии («со-бытие» того, что отражается и отражает, и того, что образует отражение как таковое). Чем обусловлена желательность такой транскрипции? На наш взгляд, возможности, содержащиеся в рефлексивных построениях Лефевра, в том числе, и в его ранних работах, напоминают о себе каждому, кто ощущает себя вовлеченным в «рефлексивное движение» (В.Е. Лепский), инициированное основателем Школы. «Событийная транскрипция» – один из фрагментов «самоактулизации» его идей. Целесообразность событийной транскрипции рефлексивных многочленов Лефевра обусловлена также интересами практики (к прикладным аспектам рефлексивной теории я отношу также ее участие в построении смежных фундаментальных наук и психологии, в частности). Идею событийной транскрипции состояния рефлексирующей системы мы обсудим, обращаясь к самой простой форме рефлексивного оператора Лефевра (1 + х) и порождаемому при этом состоянию рефлексирующей системы: Т(1 + х) = Т + Тх Здесь Т – плацдарм;

Тх – плацдарм с точки зрения Х. Символ «+» сводит вместе объективный (физический) и субъективный (психический) аспекты рефлексии, реализуемой персонажем Х по отношению Рефлексивные процессы и управление. No 1, 2001. С. 61- * После статьи приведены полемические заметки оппонентов Розина В.М. и Лепского В.Е.

МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ к плацдарму Т. Таковы некоторые исходные символы, участвующие в развертке рефлексивной алгебры В.А. Лефевра (этими простыми символами, а также некоторыми, немногим более сложными, мы ограничимся в нашем анализе). Мы уже отмечали однажды, что выражение Т + Тх может интерпретироваться в терминах гегелевской идеи как единство рефлексируемого объекта и его рефлексивного образа1. Сама по себе возможность подобной формализации – явление чрезвычайной значимости для тех наук, которые имеют дело с соотношениями субъективного и объективного. В первую очередь это касается психологии. Но для того, чтобы раскрыть потенциал использования предлагаемых логических фигур рефлексивной алгебры, нам кажется необходимым сделать еще один шаг в направлении интерпретации и формализации результатов применения рефлексивных операторов (1 + х + …). Формальное обустройство «внутренних миров» персонажей. Обращаясь к выражению Т + Тх, мы не можем не отметить тот факт, что в этой записи отсутствует какое-либо явное указание на «внутренний мир» персонажа Х, а также что здесь не зафиксирована позиция персонажа Х как «носителя» рефлексивного образа Т. Обнажается парадоксальность ситуации: объект рефлексии существует (это плацдарм Т ), образ рефлексии существует (это Тх ), однако, на фоне этого, отсутствуют субъективное (сознание – «в чем») и объективное (субстрат – «в ком») «пространства» существования рефлексивного образа. Это парадоксальное положение дел изменяется только тогда, когда усложняется оператор рефлексии, например, когда он приобретает вид (1 + х + ух). В этом случае персонаж Х приобретает свой «внутренний мир», в котором начинает «жить» образ Т, вместе с образом Тy, и кроме того Х обнаруживает себя как носитель присущих ему образов мира (образов «плацдарма» Т ). Напомним читателю, как выглядит теперь «внутренний мир» персонажа Х, символизируемый содержимым скобок в правой части равенства: Т(1+ х + yх) = Т + Тх + Тyх = Т + (Т + Тy)х. Таким образом, сравнивая состояния рефлексирующих систем, порожденных операторами (1 + х) и (1 + х + yх), мы замечаем принципиальное различие в описании их строения (отсутствие в первом случае символов внутреннего мира и его носителя и наличие того и другого во втором случае). Естественно поставить вопрос: следует ли просто В.А. Петровский. «Идея» Гегеля, «оператор осознания» Лефевра и самопричинность «Я» // Рефлексивное управление. Тезисы международного симпозиума 17-19 октября 2000 г. (под ред. А.В. Брушлинского и В.Е. Лепского), Москва – 2000.

В.А.Петровский. Опыт событийной транскрипции рефлексии «привыкнуть» к этому парадоксу, воспринимая подобное положение вещей как некую данность, или, быть может, попытаться обнаружить такую форму записи, которая позволила бы изображать состояние рефлексирующей системы единообразно, безотносительно к уровню сложности реализуемого оператора рефлексии? Ограничение прерогатив маргинального языка. Необходимость поиска новой формы записи состояния рефлексирующей системы может быть мотивирована еще одним соображением. Речь идет о достижении соответствия (конгруэнтности) символического и текстового (словесного) рядов в рефлексивных построениях. Существуют, по сути, три языка рефлексивной теории В.А. Лефевра. Это – вполне безупречный формальный язык (язык символов и логико-математически определенных отношений между ними). Далее – будто манна небесная! – метаязык (он проясняет для нас смысл используемых символов и отношений формального языка). И, наконец, язык, как бы промежуточный, – язык, на котором создатель рефлексивной алгебры вносит логически необходимые пояснения к логико-математическим отношениям, присутствующим в формальном языке, не формализуя, однако, сами эти пояснения. Назову такой язык «встроенных» уточнений языком маргинальным. Существование маргинального языка в составе языка теории – явление вполне естественное. Было бы абсолютной нелепостью (симптомом маниакальной одержимости) стремление изгнать маргинальный язык из сферы развивающейся теории. Более того, думаю, что о развивающейся теории можно судить по приметам присутствия в ней маргинального языка. Однако в рефлексивной логике, как мне кажется, порою ощущается его избыток, заслоняющий необходимость развертки формального языка2. Событийные транскрипции призваны преодолеть эту избыточность. Они посягают на «исключительные права» обыденного языка придавать тот или иной смысл символам формального языка. И здесь я имею в виду, в частности, формальное различение двух картин реальности: с позиции внешнего и внутреннего наблюдателей. Пока что еще тут не достигнута должная конгруэнтность между символами, используемыми в записях, и текстовым (словесным) сопровождением этих символов. Вот что пишет В.А. Лефевр в классической работе «Конфликтующие структуры»: «…Пусть мы имеем два члена Tx и Txy. Персонаж Y может иметь как адекватное отражение Tx, так и принципиально неадекватное. Символика регистрирует лишь факт «существования» такого члена Маргинальный язык – особый искус для тех, кто работает в жанре популяризации научных теорий или пытается «напрямую» приложить ее к решению своих насущных проблем. При этом популяризация (как это случилось, например, с идеями гениального создателя трансактного анализа Эрика Берна) может привести к сверхупрощениям и нанести удар по имиджу теории.

МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ во внутреннем мире персонажа Y. Поэтому при употреблении символики необходим специальный комментарий (выделено мною – В.П.), характеризующий степень адекватности с позиции внешнего исследователя»3. Возникает вопрос: а если бы мы захотели обойтись без «специального комментария» (ведь маргинальный язык по мере развития теории рано или поздно должен быть проработан на формальном уровне)? Итак, суммируем сказанное. Нам приоткрылась проблема: как «обустроить» (формально) внутренние миры персонажей, обеспечивая единообразие в записи состояния рефлексирующей системы независимо от степени сложности рефлексии? как зафиксировать возможное несоответствие картины реальности и самой этой реальности во внутреннем мире персонажей, опуская словесные комментарии, принадлежащие маргинальному языку? Примеры событийной транскрипции. Предлагаемое нами (очень простое, по крайней мере, в исходной посылке) решение заключается в том, чтобы, во-первых, выражению Т + Тх поставить в соответствие выражение Т + Тх Т + {(T)}Х, а, во-вторых, раскрыть выражение {(T) }Х как объединение двух элементов {(T)}Х и {(T)}Х. Поясним вначале запись {(Т)}X. Эта запись набрана курсивом и читается так: «Образ Т в Х и вместе с Х». Речь, таким образом, идет о содержании внутреннего мира персонажа Х, о присутствии во внутреннем мире Х образа Т, который выступает здесь совместно («наряду», «на равных») с Х. Как видим, в этой записи используются три новых знака, а именно фигурные скобки { }, круглые скобки ( ), верхний индекс (штрих «» над символом справа);

при этом, дополнительно, укрупняется буква х (по сравнению с традиционной записью) справа от Т, превращаясь в Х. Заметим также, что вся запись в правой части приведенного выше соотношения (включая и особняком стоящее Т) набрана курсивом. Фигурные скобки будут обозначать для нас тот факт, что речь идет о содержании внутреннего мира Х, круглые скобки4 – о том, что имеется в виду некоторое событие, в данном случае, характеризующее элемент Т (а именно, тот факт, что Т берется как целое), а штрих над скобками вверху и справа говорит о том, что рассматривается образ этого события. Укрупнением буквы Х мы подчеркиваем особое значение, которое В.А. Лефевр. Конфликтующие структуры. Издание третье. М., 2000. C. 15. Скобки использует и сам В.А.Лефевр, но только тогда, когда он объединяет между собой «рифмующиеся» элементы, вида Тх и Тух (то есть осуществляет процедуру вынесения наблюдателя Х за скобки).

3 В.А.Петровский. Опыт событийной транскрипции рефлексии придается персонажу Х : он выступает здесь одновременно как субъект и носитель образа Т. Курсив вводится для того, чтобы предотвратить смешение исходной и модифицированной записей (особенно тогда, когда мы опустим, в интересах облегчения восприятия, фигурные или круглые скобки). Осталось пояснить операцию подчеркивания : она обозначает тот факт, что мы фиксируем и как бы извлекаем из выражения соответствующую «часть» (то есть, это операция «абстрагирования»): поэтому выражение {(T)}Х может быть прочитано как: «Образ Т во внутреннем мире Х», а выражение {(T)}Х », соответственно, «Х как субъект и носитель образа Т». Запишем последовательность предпринятых шагов: T(1 + x) T + {(T)}X = T + {(T)}Х + {(T)}Х. Именно это выражение дает нам пример событийной транскрипции рефлексирующей системы;

термину «событийная транскрипция» здесь соответствует результат применения рефлексивного оператора (1 + х) к плацдарму Т. Отталкиваясь от соотношения, образующего событийную транскрипцию рефлексирующей системы, мы можем сделать еще один шаг, характеризующий результирующую транскрипцию состояния рефлексирующей системы. Постулируя, что {(Т)}X = (T), а {(T)}Х = Х, а также что (Т) = T, мы, таким образом, приходим к выражению итоговому выражению T + T + X, которое даёт нам пример искомой результирующей формы. Итак, T(1 + x) T + {(T)}X = T + {(T)}Х + {(T)}Х = T + T + X. Сравнивая событийную и результирующую транскрипции рассматриваемой системы и отмечая преемственность, существующую между ними, мы должны отметить, что событийная транскрипция позволяет описать содержание внутреннего мира персонажа Х, а результирующая – итог рефлексии с позиции универсального наблюдателя. Уточнения, подобные тем, которые предложены выше, могут заметно модифицировать рабочие формы записи состояния рефлексирующей системы, соответствующие операторам различной степени сложности. То, что мы получаем при этом, выражает факт рефлексии, предпринимаемой персонажами Х, Y, Z, …, и в частности, без сопутствующих комментариев, – устройство «внутреннего мира» каждого из персонажей при учете возможного несовпадения реальности Т и образов этой реальности в их сознании5. Фиксируется также тот факт, что Х может обладать образом Y, который, будучи частью содержания внутреннего мира Х, не обязательно идентичен Y.

МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ Событийные транскрипции рефлексии и категория «Я». Рассмотрим, как «работает» предлагаемая система фиксации рефлексивных актов в прикладном плане – в области психологии «Я». Рефлексивная логика Лефевра, с учетом сделанных уточнений, связанных с введением событийных транскрипций, предоставляет замечательные возможности для обсуждения интересующей нас психологической категории. Поскольку речь идет далее именно о «Я» (а оно определяется нами как «индивид в саморефлексии»6 ), мы будем иметь дело с совершенно уникальной ситуацией, когда «плацдарм Т » и рефлексирующий его «персонаж Х » выступают как что-то одно. И поэтому мы вполне вправе обозначить оба элемента одним символом. Пусть этим символом будет «человечек», с легкой руки В.А.Лефевра вот уже тридцать лет след в след сопровождающий методологов во всех их странствиях. Итак, мы можем записать сейчас вместо знакосочетания Т + {(Т )}Х знакосочетание + {( ) }. Заметим теперь, что имеет место следующее тождество: + {( ) } = {( ) }, ведь знакосочетание {( ) } означает объединение {( )} и {( ) }, а последняя из двух его частей, как мы помним, равна ;

объединяя между собой и (чисто «лефевровский» ход!), мы элиминируем избыточный элемент. Выражение {( ) } естественно трактовать как единство индивида и его рефлексивной представленности в самом себе. То же может быть выражено и иначе, когда мы подчеркиваем, что имеется в виду образ индивида, существующий в самом индивиде и рассматриваемый совместно с ним (сравните это описание с тем, которое имеет более общий характер и приведено ранее: {(Т) }X – это образ Т в Х, рассматриваемый вместе с Х). То, что у нас получилось при этом, представляет собой самое простое определение «Я» («Я» как таковое»):

: T(1 + yx) + {({(T)‘}Y)‘} = T + {({(T)‘}Y)‘} + {({(T)‘}Y)‘} ( ) = = T + ({(T)‘}Y)‘ + X = T + ({(T)‘}Y + ({(T)‘}Y)‘ + X = T + ((T)‘ + Y)‘ + = T + (T)‘‘ + Y ‘ + X = = T + T ‘‘ + Y ‘ + X ( ).,,, {({(T) ‘ }Y) ‘ } + {({(T) ‘ }Y) ‘ } ( ), {{T ‘‘}Y ‘} + + {{T ‘‘}Y ‘},. ( ): T ‘‘Y ‘ + T ‘‘ Y ‘. : T(1 + yx) + {({(T)‘}Y)‘} = T ‘‘ Y ‘ + T ‘ Y ‘. = T + T ‘‘ + Y ‘ + X ( «» – ).

... «», « » «» //. 17-19 2000. (..... ),., 2000.

В.А.Петровский. Опыт событийной транскрипции рефлексии «Я» = {( ) }.

Принципиально, что в этом базовом определении «Я» могут быть выделены «стороны» - объективная и субъективная ипостаси «Я». Так, в частности, {( )} будет означать для нас, что речь идет об индивиде как источнике саморефлексии. Понятие «источник саморефлексии» может быть далее детализировано посредством выделения в нем таких аспектов как «объект», «субъект» и «носитель» рефлексии. Симметричная запись, а именно {( ) }, указывает на содержание саморефлексии индивида;

оно, соответственно, может быть детализировано посредством выделения в нём «образа», «произведения» («продукта») и «достояния»7 рефлексии. Таким образом, запись {( ) } может быть представлена как сумма двух записей: {( «Я» = + {( ) } ) } = {{( = {( ) } )} + {( = {( ) } )}. + {( )}. Итак, подытоживая, мы имеем: Обратим внимание на то, что, формулируя эти соотношения, мы исходим из предположения, что человечек может быть отождествлен с собой как субъектом и носителем рефлексии – {( ) } и – собою же как объектом рефлексии:. Сосредоточимся теперь на двух выражениях, определяющих «Я»: {( )} и {( ) } + {( ) }. Первое выражение описывает «Я» как некое событие: факт состоявшейся саморефлексии индивида;

второе описывает «Я» как со-бытие, подчеркивая тем самым факт двойственности бытия индивида: сосуществование его в качестве источника и содержания рефлексии. Приведенные рассуждения могут быть распространены на более сложные разновидности «Я». Событийная транскрипция позволяет в емкой форме выразить существо их внутреннего построения. Поставим в соответствие знакосочетанию X (1 + xw … yx) знакосочетание Х(X (n)W (n-1)…Y (2)X (1)) и приравняем последнее к знакосочетанию X (n+1)X (n)W (n-1)….Y (2)X (1). Здесь n – число элементов в исходной записи w …. zyx ;

далее, любая пара …V (k)U (k-1)… интерпретируется как «образ персонажа V в персонаже U, берущийся вместе с U», а X (1) отождествляется с Х. Здесь Х – носитель, объект и субъект образа себя самого, причем данного себе в рефлексии опосредствованно – через образы других персонажей, которые отражают его и, кроме того, отражаются друг в друге. Эти рассуждения могут быть обобщены на все виды рефлексивных операторов8. При введении дополнительных логико-символичес Вместо термина «достояние» можно использовать более привычное слово «данность».

МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ ких конструкциях удается описать и строго определить такие формы «Я» как автономное «Я» (оно имеет вид Х (n) … X (2)X (1)), социальное «Я» (X (n)W (n-1) … Y (2)X (1)), интегральное «Я» (сочетание различных по сложности «автономного» и «социального» «Я»). Детализируются также понятия, образующие каждую из выделенных категорий (например, автономное «Я») предстает как своего рода каскад связанных между собой рекурсивным отношениями Идей: «Я» как такового (Х 2 Х 1), наличного «Я» (Х 3 Х 2 Х 1), когитального «Я» (Х 4 Х 3 Х 2 Х 1). Кроме того, открывается доступ к анализу таких явлений субъектности как “свободная причинность «Я»” (см. упомянутые выше статью автора в сборнике тезисов международного симпозиума по проблемам рефлексивного управления), особого феномена самосознания – «Невидимки во мне» (сообщение автора на этом симпозиуме) и др.9 Событийная транскрипция состояния рефлексивной системы обладает тем замечательным свойством, что она, как косточки четок, может быть разъята и воссоединена вновь в любом месте. Положим, событийная транскрипция содержит 32 элемента – по числу букв русского алфавита: А(32)Б(31)В(30) … К(21)Л(20) М(19) Н(18)… Э(3)Ю(2)Я(1). В этом случае она может быть представлена, например, в такой форме: А(32)+ Б(31) В(30) … К(21)Л(20) М(19) Н(18)… Э(3)Ю(2)Я(1), и такой:

Всё только что сказанное, заметим, дает нам пример «маргинального языка», который в дальнейшем может и должен быть подвергнут формализации.

Строго говоря, и в общем случае, речь должна идти о переходе от знакосочетания T(1 + xw … yx) к знакосочетанию T/X(n)W(n-1) … Y(2)X(1)Е/. Обратим внимание на косые скобки //, в которые заключено знакосочетание X(n)W(n-1) … Y(2)X(1)Е;

они указывают на то, что имеется в виду особый оператор, «применяемый» к Т. В результате реализации этого оператора мы получаем знакосочетание вида T(n+1)X(n)W(n-1) … Y(2)X(1)Е. Здесь E – это, своего рода, «единичный» элемент, обладающий свойством совершенного отражения любого элемента слева. Перед нами «чистая форма», принимающая в себя и сохраняющая в себе бытие любых других форм. В отношении Е определены следующие формальные условия функционирования: V[E] = V(1)E (образ персонажа V в персонаже E в сочетании с Е) = VE (персонаж V как таковой в E и вместе с ним), что дает нам соотношение VE + VE = V+E;

и, кроме того, E/V/ = E(1)V = EV (образ E в V идентичен E) = E + V. Отметим, что «применение» оператора /X(n)W(n-1)….Y(2)X(1)Е/ к X – при определении «Я» – порождает новый элемент E, который должен быть присоединен к выражению X(n+1)X(n)W(n-1)….Y(2)X(1): «Я» = Х /X (n)W (n-1) … Y (2)X (1)Е/ = X (n+1)X (n)W (n-1) … Y (2)X (1) + E. Элемент Е в правой части равенства может интерпретироваться как «планшет», на котором зафиксировано состояние рефлексивной системы, или как «объективное сознание» Наблюдателя, или, наконец, как «рамки», в которые мы можем мысленно погрузить результаты деятельности предшествующей рефлексии. Зарисуем результат подобного «погружения»: «Я» = Х/X (n)W (n-1) … Y (2)X (1)Е/ = X (n+1)X (n)W (n-1) … Y (2) Х (1).

В.А.Петровский. Опыт событийной транскрипции рефлексии А(32)Б(31)В(30) … К(21)Л(20)+ М(19) Н(18)… Э(3)Ю(2)Я(1), и такой: А(32)Б(31)В(30) … К(21)Л(20) М(19) Н(18)… Э(3)Ю(2)+ Я(1), и такой: А(32)Б(31)В(30) … К(21)+ Л(20) М(19) + Н(18)… Э(3)Ю(2)Я(1) и наконец, такой: А(32)+ Б(31)+ В(30)+ …+ К(21)+ Л(20)+ М(19)+ Н(18)+ … + Э(3)+ Ю(2)+ Я(1). Это свойство совершенно уникально: «произведение» элементов, превращается в совокупность «сумм» «произведений» (а в конечном счете и самих элементов). Таково, должно быть, вознаграждение за нарушение коммутативности результирующей транскрипции рефлексирующей системы (см. прим. 9). «Живой знак» Идеи. Остановимся также на осмысления символа «+» в приведенных записях. Перед нами не только знак суммы, объединения чего-то с чем-то. Перед нами – знак перехода, превращения чего-то во что-то. Такова, как мы уже отмечали, природа «Идеи». Правомерен вопрос: не существует ли знак, который бы непосредственно указывал нам на объединение и взаимопереход «объективного» и «субъективного» аспектов «я»? Речь идет о «динамическом знаке» («существует ли такой знак?» – об этом, как мне помнится, говорил Щедровицкий). Такой знак есть (я назову его «живым знаком»). Это, если можно так выразиться, «естественный знак» искусственного происхождения. Он функционирует по естественным законам восприятия, но создан культурой (так некоторые психотропные средства функционирует «по законам тела», однако синтезируется в лабораториях), и этот знак – куб Неккера (см. рисунок). Круглые скобки слева указывают на объективный аспект существования рефлексирующего индивида ( );

круглые скобки справа – на субъективный аспект существования рефлексируемого индивида ( ).

«Я» = Индивид в саморефлексии Носитель рефлексии Образ рефлексии Субъект рефлексии Произведение рефлексии Достояние рефлексии Объект рефлексии «Живой знак» Идеи МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ Удивительны свойства этой фигуры! Отдельные грани кубика, чередуясь, то выступают вперед, то отступают назад, борясь за лидерство. Куб Неккера – «живой знак», будто специально замысленный природой, чтобы в движении своих переходов воплотить в себе «Я» как идею рефлектирующего себя индивида. «Живые знаки», я думаю, суть способ существования Идеи вообще, и в частности Идеи себя, присущей индивиду и являющей собой его «Я». В последнем случае индивид в качестве источника саморефлексии (объект, субъект, носитель) как бы рокируется с самим собой как явлением саморефлексии (образ, результат, достояние): физическое и психическое, объективное и субъективное, пульсируя, переходят друг в друга. Теперь мы можем иначе зарисовать «Я» – в качестве события и события: вместо символа «+» здесь должен фигурировать кубик Неккера (в силу того, что выдающиеся – буквально, если всмотреться – свойства этой фигуры и ее логический статус еще не осознаны создателями компьютерных систем, мы заменим его символом «»): «Я» = {( )} = {( )} {( )}. При событийной интерпретации феноменов рефлексии мы наделяем «внутренним миром» персонажа, непосредственно рефлексирующего себя (здесь это – самоотраженность, символизируемая знакосочетанием {( )} и соответствующая исходному выражению Тх), что было бы невозможным при использовании «не-событийной» формы записи состояния рефлексивной системы. При усложнении оператора рефлексии, например, при использовании таких конструкций как (1 + х + yх), (1 + х + х2) и т.п., «применяемых» персонажем Х к себе самому, мы имеем дело не только с «картинами картин» рефлексии, но также – изображением субъектов, осуществляющих рефлексию. Между тем, при «не-событийной» записи, знакосочетания Тух или Тхх не указывают нам прямо на персонажей Y и Х, выполнивших рефлексию – перед нами свидетельства без свидетелей. В заключение отметим следующее. В контексте психологии «Я», мы рассмотрели лишь одну из проблем рефлексивной теории, – проблему событийной транскрипции и производных от неё форм рефлексии. Единичный пример, из области феноменология «Я», иллюстрирует простую мысль: популяризация и «внедрение» идей этой теории требует от тех, кто выбрал для себя этот путь, продолжения логико-математических и семиотических разработок в парадигме В.А. Лефевра.

В.А.Петровский. Опыт событийной транскрипции рефлексии Полемика Розин В.М. Вадим Петровский предлагает событий(Институт философии РАН, ную транскрипцию теории В.Лефевра, доктор психологических наук) аргументируя необходимость подобной транскрипции, с одной стороны, «возможностями, содержащимися в рефлексивных построениях» этой теории, с другой – «интересами практики» и, как дальше выясняется, прежде всего, психологии. Петровский обращает внимание на два несовпадающих описания рефлексии («отсутствие в первом случае символов внутреннего мира и его носителя и наличие того и другого во втором случае»), а также использование в рефлексивной теории Лефевра трех разных языков – безупречного формального языка (язык символов и логико-математических отношений между ними), метаязыка (он проясняет смысл используемых символов и отношений формального языка) и промежуточного языка «встроенных» уточнений, который характеризуется Петровским как язык маргинальный. С точки зрения Петровского, в рефлексивной логике Лефевра «ощущается избыток маргинального языка, заслоняющий необходимость развертки формального языка». Событийные транскрипции, утверждает Петровский, призваны преодолеть эту избыточность. И дальше Петровский, переходя от методологических пояснений к делу, излагает конкретный пример подобной событийной транскрипции, дающей возможность по-новому увидеть и понять, что такое «Я» (оно определяется Петровским как «индивид в саморефлексии»). В принципе, ничто не мешает Вадиму Петровскому развивать теорию Лефевра, другое дело, как он осознает свои нововведения и что реально делает. Теория Лефевра, если придерживаться круга задач, для которых она создавалась, вполне закончена. «Избыток маргинального языка» или «возможности, заложенные в лефевровской теории» появляются только тогда, когда меняются задачи. И действительно, Петровский пытается на основе схематизмов и положений, разработанных Лефевром, решать совершенно другие задачи. Понятно, что психологический анализ «Я», причем в таком ключе, как Петровский понимает психологическое познание (думаю, это понимание существенно отличается от лефевровского), требует и новых понятий и новой символики. Конечно, проще присоединиться к уже существующей славной парадигме и сделать вид, или искренне думать, что событийная транскрипция есть продолжение и развитие теории Лефевра. Вряд ли это так. Вадим Петровский, используя язык и некоторые понятия Лефевра, по сути, создает самостоятельную теорию. Так ее и нужно обсуждать. Другое дело, если Петровский сможет показать, что новые понятия, которые МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ЭКСПЕРИМЕНТ он вводит, снимают лефевровские, или что можно построить некую метатеорию, где лефевровская теория и новая, построенная самим Петровским, являются двумя частными случаями. Пока же он этого не сделал, но излагает дело так, что всего лишь развивает лефевровскую теорию, создается ненужная абберация.

Статья В.А. Петровского «Опыт событийЛепский В.Е. (Институт психологии РАН, ной транскрипции рефлексии» написана доктор психологических наук) на хорошем профессиональном уровне и посвящена важной проблеме развития формального языка теории рефлексивных процессов. Действительно, одной из главных нерешенных проблем остается на сегодняшний день оценка степени адекватности предметного мира модели этого мира с позиции внешнего наблюдателя. Любые предложения по формализации постановки подобной задачи заслуживают внимания. Наиболее удачным на сегодняшний день, с моей точки зрения, является подход Лефевра, ибо предложенные им записи Т, Тх, Тхх автоматически предполагают наличия несоответствия между различными моделями, так как понятно, что модель мира (Тх ) и модель модели мира (Тхх ), в силу различия формы, содержательно не могут представлять собой одно и то же (в соответствии с принятыми Лефевром правилами игры). В.А.Петровский предложил в чем-то аналогичный лефевровскому язык, только более усложненный и требующий еще больше специального комментария. Так, автор ставит в соответствие выражению Т + Тх выражение Т+{Т)}Х, используя при этом гораздо больший объем «специального комментария», чем Лефевр, и теряет при этом универсальность операции «осознания», ибо Х начинает осознавать нечто, чего ранее не было (Т ), т.е. Х осознает не мир Т, а какую-то иную сущность. Строго формально подобное преобразование выглядит несколько надуманным, ибо Т ранее не было определено. Далее автор статьи, как бы полностью перечеркивая логику Лефевра, вводит следующие элементы: фигурные скобки, круглые скобки, штрих, укрупнение буквы, курсив и подчеркивание (простейший язык программирования имеет меньше команд!). В символике Петровского {Т}Х есть образ Т в Х, {Т}Х есть субъект Х как носитель образа Т. В символике Лефевра это различение можно выразить более просто. Образ Т в Х есть Тх, а субъекту как носителю образа Т соответствует выражение Т + Тх. В заключение отмечу, что статья Петровского является, по существу, лишь одним из частных комментариев (с использованием специальной символики) рефлексивных полиномов.

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ СТРАТЕГИЧЕСКАЯ ФОРМА РЕФЛЕКСИВНОГО УПРАВЛЕНИЯ В КОНТЕКСТЕ СИТУАЦИИ В РОССИИ О.С.Анисимов (Россия) Российская академия государственной службы при Президенте Российской Федерации, доктор психологических наук Профессиональная деятельность управленца может быть оценена по уровням профессионализма, в зависимости от той или иной системы критериев определения особенности каждого уровня [4;

13;

14;

15;

18]. Поскольку мы опираемся на деятельностный подход и ту версию сущности деятельности, которую разрабатывала и разрабатывает группа методологов, объединенная в Московский методологический кружок (ММК), то предложим простейшие основания членения уровней. Они будут использованы для оценки теперешнего состояния стратегического мышления и деятельности, состояния способности к ее профессиональному осуществлению. Наиболее простая типология («лестница») уровней, с нашей точки зрения, включает следующие: «дилетантский», «рутинный», «инновационный», «критериально-инновационный». В основе дилетантского уровня лежит вовлечение в реализацию норм деятельности человека, не осознающего необходимости приведения своих возможностей в соответствие с требованиями фиксированных (актуальных и потенциальных, конкретных и абстрактных) норм деятельности. Дилетант принимается за решение задач без проверки внутренней готовности к решению задач, без установки на коррекцию этой готовности в случае обнаружения несоответствия внешним нормативным требованиям. Для рутинного профессионализма характерно осознание необходимости указанного соответствия и готовность к коррекции своих возможностей вплоть до реального существования способностей отноРефлексивные процессы и управление. No 1, 2001. С. 73- РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ сительно фиксированной нормы. Кроме того, что особенно значимо, рассматривается конкретная норма, «задача». Задача имеет готовый способ решения. Поэтому для налаживания рутинного слоя профессиональной деятельности требуются типовые задачи, минимальное количество которых позволяет достигать фиксированных целей, при условии наличия у деятелей соответствующих способностей. Инновационный уровень характерен необходимостью коррекции содержания задач в рамках прежних или новых целей. Поэтому деятель должен иметь способности (мотивационные, интеллектуальные, волевые и др.) к переходу от одного содержания задач к другому. В случае инновационно-критериального уровня переход от задачи к задаче опосредствуется критериями интеллектуального (теория, понятие, категория, концепция) и духовного (идеал, ценности, мировоззрение и мироотношение) типов. На пути инновационого использования интеллектуальных критериев оформляются такие типы норм как «метод», «подход», «принцип», «стратегия» [3;

5;

8;

9]. В этих же условиях осуществляется оформление таких важнейших единиц мышления как «проблематизация» и ее результативное выражение – «проблема», а также само различие между «задачей» и «проблемой», переходимость от задачи к проблеме. Оформляются и основные культурные формы организации мышления – «задачная» и «проблемная». В частности, без использования обеих групп критериев не может быть построена «стратегия» [9;

10]. Возникает вопрос: имеем ли мы «рутинных» стратегов и, тем более, инновационных и инновационно-критериальных стратегов? Мы отвечаем – нет. Крайне простое обоснование состоит в том, что учебные процессы вузовского и послевузовского типа не предполагают специальной подготовки стратегов по критериям уровня профессионализма. Характерные для стратегической мыследеятельности задачи, не выделены, не типизированы. Внутренние предпосылки тех управленцев, которые практически вовлекаются в стратегическую мыследеятельность, не корректируются под требования типизированных задач [5;

6;

7;

22]. Диагностика уровня способностей и уровня деятельности тех, кто создает стратегии, была осуществлена в 80 – 90-е г.г. в специальных процедурах игромоделирования – «организационно-деятельностных играх» (ОДИ) [1]. Результаты такой диагностики позволили сделать более охватывающий вывод о дилетантском уровне профессионализма всего управленческого корпуса – даже несмотря на естественные процессы практической, стихийной адаптации к условиям управления, формирования стихийных стереотипов и приход к «успешности» в управлении тех, кто более талантлив. Кажущийся иллюзорным подобный «приговор» опирается совсем О.С. Анисимов. Стратегическая форма рефлексивного управления … на иную базу критериев, чем это принято. Само по себе накопление знаний, стихийных умений не может быть признаком появления профессионализма в управлении, даже рутинного. Эти процессы не переводят дилетанта на более высокий уровень профессиональной деятельности. Действительно, если реально опираться на содержание и форму фиксируемых задач, их типизированность, то для появления задач требуется непосредственное основание – обобщенное представление об управленческой деятельности, акцентировки в содержании этих представлений, система вопросов («неизвестных») к процессу поиска ответов («искомых») с соответствующими действиями в рамках ряда ответов. Чтобы возможен был этот мыслительный и действенный цикл, необходима сама «теория деятельности», а затем еще более надежное основание – «язык теории деятельности». Анализ игропрактики показал, что подавляющая масса управленцев не имеет систематических теоретико-деятельностных представлений, не обладает языком теории деятельности как системой средств профессиональной деятельности управленцев. А ведь именно управленцы по своей функции должны строить и перестраивать деятельность – свою и исполнителей [3;

4]. Можно ли представить себе математика-профессионала вне специфичного для него языка, системы средств мышления математика? В управленческую же деятельность в качестве средств привлекаются самые разнообразные синкретические, собранные из различных областей знания, языковые средства. Умение же правильно пользоваться этими интеллектуальными средствами еще более стихийно. Поэтому и консультационно-аналитический корпус, не обладающий средствами теории деятельности, не может быть профессиональным, так как его представители могут опираться не на присущие миру деятельности языковые средства, а на содержания, почерпнутые из практики, из различных областей знания, на свою творческую работу мысли вне ее подчиненности деятельностной или типодеятельностной функции. Деятельностное мировоззрение и мироотношение, парадигмы понятий и категорий соответствующего языка, общекультурные требования к мышлению, типовые культурные формы мышления и т.п. им, как правило, не известны. Они не только не знают положения дел в культуре мышления и культуре рефлексивного анализа деятельности, не только не стремятся овладеть и их применять (в особенности культуру развиваемую в ММК), но и резко отрицательно относятся к попыткам внести формы и средства таких культур в реальность управления [5;

6;

7;

22]. Игромоделирование, проведенное за два десятилетия по форме ОДИ, где специфичным и главным слоем является как раз пробле РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ матизация «естественных форм рефлексии», показало, что среди множества внутренних причин сопротивления переводу мышления, рефлексии, мыследеятельности управленца с уровня «естественности» (дилетантского уровня профессионализма) на уровень «искуственноестественный» (собственно профессиональный уровень) можно выделить следующие: во-первых, это своеобразный интеллектуально-нормативный профессиональный «нигилизм». Сама ценность и практическая необходимость подчинения нормативным указаниям не оспаривается и часто стимулируется, но приведение своих способностей в соответствие с нормами деятельности сознается, по преимуществу, как удел исполнителей. В свою очередь в сознании управленца, так или иначе, закрепилось убеждение о том, что управленческая деятельность исключительно подвижна, носит творческий характер, непредсказуема, а нормативные рамки, как правило, носят ориентирующий, а не предписывающий характер;

во-вторых, преобладает убеждение о том, что управленческая деятельность не может быть технологизирована по ее существенной составляющей. Организация труда больше носит вторичный, косвенный к сути дела характер (например, организация времени). Вместо технологических форм, непосредственно требующих соответствия способностей их содержанию, значимость отходит в сторону стереотипов и «опытности». В России в годы реформ было внесено огромное количество зарубежной управленческой и экономической литературы, которая превосходит отечественную в своем статусе. Но эти источники чаще не несут «задачный» характер и сводятся к ориентировкам, к массе разнородных сведений – тем более что все эти знания не опираются на теорию деятельности и сводимы к эмпирической схематизации опыта;

в-третьих, в отличие от зарубежных коллег, которые адаптированы к социо-культурному опыту стихийной рефлексивной самоорганизации, управленцы России не только еще более стихийны в рефлексии, но и рассматривают роль самой рефлексивной самоорганизации в решении задач как второстепенную, малозначимую и мешающую успешному достижению цели. Все вышеуказанное наиболее ярко проявляется в стратегических формах управления. Для того чтобы оценить негативное воздействие подобных установок и внутренней готовности в разработке и реализации стратегий, следует обсудить само понятие «стратегия» и «стратегическое управление». Чаще обсуждается феномен стратегического планирования. В.В.Трейер, А.М.Каширин, Ю.М.Швырков рассматривают стратегическое планирование как «особый вид деятельности, О.С. Анисимов. Стратегическая форма рефлексивного управления … …состоящий в подготовке проектов стратегических решений…, реализация которых обеспечит их (хозяйственных субъектов, органы власти, субъектов федерации, государства в целом) эффективность функционирования в долгосрочной перспективе с учетом изменений условий внешней среды» [20, с. 15]. Важно подчеркнуть, что разработка стратегии выступает здесь как особый вид деятельности, имеющий проектный характер. Проектирование обращено к эффективности функционирования, к учету изменений внешней среды и к долгосрочности функционирования систем. Наряду с этим О.С.Виханский выделяет выживание организации в долгосрочной перспективе «за счет установления динамичных сбалансированных отношений с окружающим, позволяющих решать проблемы всех, кто заинтересован в деятельности организации» [12, с. 31]. А.Е.Балабанов выделяет роль стратегического планирования в упреждении хода событий, выявлении тенденций, обеспечении единства действий на различных уровнях системы управления [11, с. 114, 239]. Кроме того, стратегическое планирование и управление предполагает работу по оформлению смысла и названия деятельности, их превращению в ориентиры управленческой работы, на основе которых строятся технологии управления [11, с. 240, 246]. Поэтому система стратегических представлений должна «достигать высокой степени общности, чтобы вместить непротиворечиво различное» [11, с. 239]. О.Б.Алексеев считает, что стратегическое управление складывается в пространстве рефлексии управленческих технологий в противовес разработке управленческих моделей [1, с. 15, 18]. Оно «позволяет увязать разнонаправленные цели, многообразные ресурсы в границах одного потока деятельности» [1, с. 19]. Мы видим, что стратегия относится к особому типу норм, к абстрактным проектам деятельности, ориентированным на долгосрочность, прогнозируемость отношений с внешней средой, на сохраняемость и прочность той системы, которая подвергается деятельностному нормированию. Эта система выступает как целое, в котором согласуются все действия, на всех качественно различных уровнях, пользующихся разнородными ресурсами. Стратегия является основой конкретного нормирования. И. Ансофф считает, что стратегия – это «набор правил для принятия решений, которыми руководствуется организация в своей деятельности…, инструмент, который может помочь в условиях нестабильности» [2, с. 68, 74]. Необходимость в стратегии «отпадает, как только ход событий выведет организацию на желаемые события» [2, с. 69]. Можно не соглашаться с прямой зависимостью наличия стратегии от возникновения нестабильности в деятельности и считать, что страте РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ гия нужна целостности организации всегда, когда она предполагает достижение новых долговременных целей. Но в период нестабильности она нужна тем более. Интерес к стратегии возрос в середине ХХ века, хотя в военной и военно-политической сфере он был значим всегда. Неслучайно множество атрибутивных характеристик было введено военными мыслителями. В последнее время количество работ по стратегическому управлению резко возросло. Достаточно упомянуть таких авторов, как Б. Куин, Р. Фриман, И. Дутон, Дж. Брайсон, И. Пирс, Р. Робинсон, И. Гайнер, А. Хальден, Ф. Вестлей, Х. Минцверг, И. Мароне, А. Чандлер, Б. Арнисон и др. Характерными являются взгляды А. Халачми. Он считает, что «стратегическое управление выражается в действиях, направленных на извлечение максимальных выгод из сильных сторон организации с использованием благоприятных условий внутри нее и вне нее…, стратегический план объединяет цели организации, ее политику и действия в единое целое», а также обратную связь, предваряет контроль за сферой действий менеджеров более низкого класса, определяя важные ценности, требуемые результаты. Это способствует унификации в принятии решений различных людей и подразделений, снижает неопределенность операций [21, с. 673]. Сам процесс стратегического планирования включает в себя «исследование, обзор данных, принятие решений и оценку решений, исследование последствий и адекватности того, какие решения принимались раньше» [21, с. 678]. Во главе планирования должен быть реформатор, который привносит в организацию максимальный уровень лидерства и коммуникативности для обеспечения нейтрализации настроения угрозы со стороны сотрудников, сглаживания напряжений [21, с. 687]. Приведенные варианты характеристик стратегии и стратегического управления обладают одной объединяющей особенностью. Они эмпиричны и оформляют опыт реальных управленческих действий вне контекста современной мыслительной культуры. Если делать акцент на культуру мышления и, в особенности, рефлектирующего мышления, то введенная оценка эмпиризма может быть выражена следующим образом. В качестве основополагающего средства анализа мы берем категорию «рефлексия». Специфические разработки по рефлексии в 60-х гг. в ММК проводил В. Лефевр [16;

17], а также его ученики. Объективной средой этих разработок выступала сама рефлексивность бытия ММК, особый акцент на рефлексивной организации и самоорганизации в дискуссиях 50-70-х гг., а затем рефлексивная ориентированность механизма игрового моделирования в ОДИ с 1979 года [22;

23]. Осу О.С. Анисимов. Стратегическая форма рефлексивного управления … ществляя понятийную реконструкцию содержания управленческой функции в рамках псевдогенетического метода, мы показали, что управленческая функция является результатом выделения, оформления и вторичного обеспечения рефлексивного сервиса целедостижения и реализации нормы деятельности [3;

4;

10]. Но вместе с превращением рефлексии в управленческий тип деятельности возникает расщепление и самой деятельности управленца на «действия» в форме решения задач и «рефлексию управленческого действия» в форме постановки и решения проблем. Сохранение рефлексивной служебной функции во всех появляющихся новых звеньях системы деятельности и позволило подчеркнуть качественное различие управления, делающего акцент на действии и ставящего акцент на рефлексии. Второй путь и выразил В. Лефевр формулой «рефлексивное управление» [19]. Особенностью современного периода развития страны, с точки зрения технологии управления, является сочетание нестабильности, хаотичности в подборе способов управления, в их реализации, с одной стороны, и внешняя необходимость в таких «техниках» управленческой деятельности, которые могли бы обеспечить прорыв в общий поток развития мировой экономики и цивилизационного устремления на границе столетий и тысячелетий – другой не позволяет опереться на достаточно надежные механизмы функционарно ориентированного управления, а ценность «прорывного» управления снижает значимость функционарных моделей принятия и реализации управленческих решений. Вместе с осознанием указанного положения дел оформляется и содержание заказа на практику, технологии управления, на формирование или коррекцию профессиональных качеств лиц, принимающих решение и участвующих в реализации решений. Если концептуально выразить сущностное основание такого заказа, то можно ввести общий признак «техники» управления, адекватный внешним условиям: управление должно быть рефлексивным. Это означает, что в центре внимания оказываются не строго определенные нормы мыследействий, психокорретировочных, социотехнических и иных действий управленца, хотя их значимость никак не уменьшается, а рефлексивная самоорганизация управленца. Только такой управленец может своевременно и строго определенно вписываться как в фиксированные рамки требований вышестоящих управленцев и в легко опознаваемые коррекции рамок, так и в ситуации, порождающие быстрое нахождение строго определенных, но не долговечных рамок организации управленческой деятельности. Иначе говоря, лицо, принимающее решение, вынуждено находить решения, опирающиеся на то, что он предопределил для себя. Вся управленческая соорганизация, вся организационная структура РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ учреждения попадает в зависимость от динамики и результативности рефлексивного самообеспечения лица, принимающего решения. Более того, чтобы способствовать нейтрализации влияния быстро меняющихся условий (как внешних, так и внутренних для учреждения), чтобы выделять осмысленные периоды полного соответствия системе рамок нормативных требований, гарантировать соответствие им и готовность к переопределению содержания готовности, лицо, принимающее решение, должно опираться на способность к рефлексивной самоорганизации нижестоящих управленцев. Рефлексия является основополагающим интегральным механизмом выработки нормативных требований к «своей» деятельности у любого специалиста. Она же выступает механизмом, создающим базу для разотождествления с текущей деятельностью, с реализуемой нормой, поскольку центральным звеном рефлексии выступает проблематизация предшествующего опыта. Естественно, что при возрастании роли рефлексии и, в частности, проблематизации деятельности и норм деятельности, смещения пропорции функциональной значимости целого «действие-рефлексия» в сторону рефлексии, возрастает ответственность за ход и результаты рефлексии. Внешне это означает усиление требований в пользу неслучайности рефлексии, в сторону придания интеллектуальным процессам культурной формы. Итак, рефлексия, как специфический механизм, реализует три исходных функции: реконструкции происшедшего («исследование»), реконструкции причины затруднения и динамики ее «тормозящего» влияния на действие («критика») и конструирования измененного способа действия («нормирование»). Эти три функции выражают переход от прошлого к будущему через границу двух ориентаций – сохранения и изменения действия. Но реализация этих исходных функций может происходить в Е-форме («естественной», стихийной, ситуационной, индивидуальной и т.п.) или в ЕИ-форме, когда организующее начало еще не является ведущим, и в ИЕ-форме («искуственно-естественной», культуросообразной, нестихийной, надиндивидуальной, надситуационной и т.п.). Конкретным условием перехода от ЕИ к ИЕ-форме рефлексии выступает введение интеллектуальных критериев (концепций, понятий, категорий, мировоззрений) и духовных критериев (идеалов, ценностей). При этом интеллектуальная самоорганизация должна не просто ориентироваться, но и подчиняться требованиям критериев. Тем самым, появляется классическая проблема соотнесения и гармонизации двух сторон использования средств анализа – точное соблюдение корректности в понимании содержания критерия и адаптация содержания к конкретной ситуации и конкретному материалу анализа. Основная проблема достижения уровня ИЕ-формы рефлексии, а затем и ИЕ-фор О.С. Анисимов. Стратегическая форма рефлексивного управления … мы управления, состоит в сохранении критериального содержания в ходе его ситуационно-конкретного применения. Эта проблема звучит и практически, и в рамках подготовки управленцев. Она, по нашему мнению, ведет к коренной реформе управленческого образования. Опыт перестройки управленческого образования, проводимой нами с 1988 г., показал это достаточно отчетливо [5;

6;

7]. Но тогда наш тезис об эмпиричности версий стратегического управления звучит следующим образом: в этих версиях представлен как раз ЕИ-тип анализа стратегического управления. Он усложнен тем, что сами знания, на которые опираются аналитики, носят синкретический характер и не опираются на специфический язык теории деятельности. Точнее, как правило, применяемые ими различения, носят доязыковой характер или оформлены в предъязык, опирающийся на смысловые схемы (см. различие понятий «смысл» и «значение» у Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева, Г.П.Щедровицкого и др.). Особенностью практики проведения ОДИ является то, что в них рефлексивно фиксируются актуальные способы мышления, рефлексии, средства и способы рефлексии, которыми владеют участники игр. Поэтому упрощается решение диагностических, а затем и переход к корректировочным задачам. Анализируя реальную практику управления и ее игровое репродуктивное и продуктивное моделирование, мы создали специальные модели проявлений ЕИ и ИЕ-форм рефлексии в принятии стратегических решений (см. диалоги «Стратегии в макроэкономическом управлении», «Смена стратегии государственного управления», «Парадигма устойчивого развития» и др. [6;

7;

8]. В них представлены характерные способы анализа и дискутирования и для реальных макроуправленцев, и для нового типа аналитиков, пользующихся языком теории деятельности, но не проявляющихся пока в наиболее ответственных слоях принятия государственных решений. Мы специально подчеркивали контраст между ЕИ и ИЕ-формами рефлексии, чтобы поднять проблему профессионализации управленческого мышления и управления стратегического типа. Поскольку коренной поворот в управленческом образовании, практике управления ее консультационным обслуживанием зависит от успешного преодоления эмпиризма мышления и опоры на неспецифические языковые средства рефлексии, мы начали специальную работу по налаживанию механизма образовательной трансляции языка теории деятельности. С начала 2000 г. стали проводиться особые «лабораторные» образовательные циклы, построенные по форме ОДИ, где осуществляется процесс овладения языком теории деятельности и налаживания такого педагогического обеспечения, в рамках которого можно было бы гарантировать учебный эффект. Предпо РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ сылкой такой инициативы являлся опыт подобного обучения с 1988 г. («модуль» 2-3-недельной продолжительности по одной из крупных проблем обучения, аналитики или разработки методов и средств методологического анализа принятия решений), а также опыт 80-82 гг. по обучению (освоению) содержаний и способов оперирования языковыми средствами теории деятельности [6]. Так как успех решения педагогической задачи зависит от мотивационной и интеллектуальной готовности обучаемых, то проблема состоит в крайне низком уровне понятийно-категориальной организации мыслительных процессов реальных управленцев и аналитиков – тем более что статус понятийного мышления в современном сознании управленцев сведен к стихии эмпирического использования эмпирических представлений или к схематизации синкретического материала этих представлений. Поэтому мы не только вводим первичный опыт логически и логико-семиотически организуемого мышления, но и учитываем сумму фундаментальных требований к понятийному мышлению, реконструированных в философии Гегеля [10]. Вернемся вновь к специфике стратегии и стратегического мышления. При этом подчеркнем некоторые важнейшие признаки стратегического мышления из выделенного нами «списка атрибутов» [8;

9] и, прежде всего, локализуем функцию стратегического проектирования. В любом мышлении легко различимы два плана – внутренний (субъективный) и внешний (объективный). В первом плане возникают и трансформируются образы и стремления, а во втором плане осуществляется оперирование знаковыми средствами, построение текстов «для других», порождаются воздействия на мыслителя в зависимости от объема и качества среды (природной и социокультурной). При организации мышления и, в частности, динамики сохранения и изменения образов огромную роль играет именно знаково-символическое оперирование, применение средств языка. Организации может подвергаться и содержательная (семантическая) сторона языкового мышления. Для наиболее важных и проблемно значимых дискуссий, как это показал опыт ММК, используется прием выражения внутренних образов вовне, «на доске» (реальной или ее заместителе – бумаге), строятся схематические изображения. Поскольку построение схем может обслуживать различные рефлексивные функции и этим обуславливается различная техника их построения и перестройки, то мы ввели особое функциональное понятие «многодосочная рефлексия», подчеркивая возможность пространственного размещения схем как выражений содержания в различных рефлексивных функциях. В результате предполагания этих функциональных «мест» для рефлектирующего мышления, а также натурализации мест возможна техника и О.С. Анисимов. Стратегическая форма рефлексивного управления … технология рефлексивного мышления, равно как технология обучения ИЕ-уровню управленческого мышления. Приведем примеры неизобразительных («структурно-логических») схем, пользование которыми также способствует организации мышления управленца. Начнем с функциональной структуры управленческой деятельности (схема 1).

Управленческая деятельность Рефлексия Контроль Коррекция Снабжение Познание Критика Нормирование Критериальная база рефлексии Стратегическое Понятия теории деятельности Схема 1. Функциональная структура управленческой деятельности Стратегии появляются в проектировочной «доске», но после перехода к абстрактным типам проектов деятельности организационных систем (схема 2).

Готовность к реализации Гарантированность реализации Механизм системы деятельности Заказы Ресурсные возможности Целостность Построение А-проектов Позиция стратега Конкретизация А-проектов Схема 2. Функциональное место стратегического Именно построение абстрактных проектов (А-проектов) деятельности является предпосылкой стратегического проектирования. Поэтому предполагается процедура и организованность конкретизации А-про РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ ектов. Однако в отличие от того, как это пишут аналитики (см. выше), мы предполагаем и соответствующую технику и культуру мышления, вызывающую требовательное отношение к мыслительным способностям управленца-стратега. В частности, мыслящий управленец должен уметь оперировать вопросами и ответами, субъектами и предикатами мыслительных единиц в двух формах – задачной и проблемной (схема 3).

I Решение задач Субъект мысли Фиксация части Постановка вопроса (“неизвестное”) Предикат мысли Ответ (“искомое”) II Решение проблем Постановка вопроса к предикату Ответ Постановка вопроса Ответ (проблемный) Предикат более высокого уровня Схема 3. Основа техники управленческого мышления Сами задачи ставятся для системы в целом в зависимости от целевых и ценностных ориентиров, внешних условий и ресурсных возможностей. Стратег порождает задачи для целого (А-задачи) и конкретизирует их для частей системы (К-задачи.). Этим он подготавливает реализацию стратегии (схема 4):

Затруднения в решении задач Ситуация Постановка К1-задач Постановка проблем Перефункционирование К1-задач А-задачи Перефункционирование А-задач К2-задачи Дифференцирование К2-задач Зона ответственности стратега Кооперативное решение К2-задач Схема 4. Задачное поле стратегического управления О.С. Анисимов. Стратегическая форма рефлексивного управления … Еще более сложным является реагирование на неожиданные ситуации и затруднения, требующие выработки отношения к ним со стороны системы в целом. Очевидно, что не имея своего языка (теории деятельности), управленец обречен на стихийные формы реагирования. Подчеркнем, что мы особую значимость придаем именно основным формам культуры мышления и понятийно-категориальному обеспечению мышления, так как ИЕ-формы задач и проблем, критики, арбитража и организации дискутирования, все переходы по уровням абстрактности и конкретности неотделимы от указанных форм и средств. Это также касается культуры мышления в рефлексии. Особенностью ситуации в России является как раз сочетание массового непрофессионализма управленцев при быстром возникновении Е и ЕИ-форм стереотипов, не имеющих никакого отношения к культуре мышления и деятельности, с одной стороны, и к резкому взлету культурно-мыслительных и культурно-рефлексивных разработок, ускоряющегося накопления модельных образцов высших форм мышления – с другой. Эти две противоположности пока что борются друг с другом и культурные разработки остаются невостребованными, хотя уже все чаще опознаваемыми. Представители практики проявляют неоправданную осторожность в привлечении культурных разработок, боясь «провалиться» и «запутаться» в сети сложного мышления. Однако не только антикризисное управление, но и сама необходимость гигантского объема структурирования всего лучшего и перспективного в России – на фоне угрозы полного экономического и социокультурного поражения, деградации, скатывания на уровень третьестепенной державы – все это предопределяет обращение к наиболее мощным интеллектуальным технологиям. Именно в них есть потенциал «собирания могучей современной России», к ним относится, прежде всего, и стратегическая форма управления. Если представить себе технологию профессионального взаимодействия среди стратегов и группы стратегов с иными участниками управленческого процесса, то можно выделить те черты, которые предопределены отличием ЕИ и ИЕ-форм мышления. Мы подчеркиваем исключительную важность «траекторий» содержаний мысли и самого мыслительного процесса. Исходя из вышеупомянутой концепции («досочной») рефлексии, траектория стратегического мышления состоит в том, чтобы пройти путь от ситуационной реконструкции к фиксации или разработке системы ценностных оснований, а затем – к фиксации или конструированию А-концепции того, что зафиксировано в ситуационной реконструкции, и, наконец, к проблематизации, наконец, к А-проекту деятельности в рамках выбора типа целевой установки (стабилизация, разрушение, РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ функционирование, развитие, пропорция между функционированием и развитием целостности). Стратегия всегда касается судьбы целостности (системы деятельности, организации, региона, общества в целом и т.п.). В контексте этой макротраектории различные участники стратегической команды вносят свой вклад. Они должны свое соучастие так организовать, чтобы дифференцировка по содержанию преодолевала свою изолированность в интеграции и интегративном движении по траектории. Обеспечивая методологический сервис и определенную часть пути при создании стратегического проекта 2000-2010 гг. (ЦСР, рук. Г. Греф), мы, совместно с коллегами по сервису, выявили, что интеграция результатов проектирования в рамках каждого из направлений (экономического, социального, безопасности и т.п.) представляет из себя технологическую проблему стратегической разработки. Разработчики, устремленные к содержательности знания, внутренне не готовы подчиняться формам организации мышления. Они не готовы проверять совмещаемость содержаний по критерию выхода на единость и однородность целостности как объекта управления, проверять переходимость целостности из одного состояния в другое по соответствующим временным фиксациям, проверять однонаправленность смен состояний целостности в объеме всего срока. Решение всех этих и иных вопросов, от которых зависит определенность, однородность проектного содержания, а также их оправданность, предопределено техникой мышления, а не накопленностью знания. Наконец, совместимость содержаний, их совместное прохождение цикла и траектории рефлексивной мысли, дополняется огромным объемом переходов от одного уровня абстрактности к другому – с проверкой переходимости всей суммы содержаний или корректного перехода части содержаний. Иначе говоря, основные требования к стратегическому мышлению (командному или индивидуальному) лежат в плоскости не «содержаний», а «формы» мышления, чувствительной к содержательности мысли. Но это означает внимание к требованиям собственно профессионального типа, соблюдение которых недоступно для дилетантов.

Литература 1. 2. 3. 4. Алексеев О.Б. Стратегическое управление в государственном и муниципальном секторах // Стратегическое планирование в муниципальном управлении. Введение в предмет. М., 2000. Ансофф И. Стратегическое управление. М., 1989. Анисимов О.С. Новое управленческое мышление: сущность и пути формирования. М., 1991. Анисимов О.С. Профессионализм управленческой деятельности. Акмеологические аспекты. М., 1995.

О.С. Анисимов. Стратегическая форма рефлексивного управления … 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25.

Анисимов О.С. Методология: функция, сущность и становление. М., 1996. Анисимов О.С. Акмеология мышления. М., 1997. Анисимов О.С. Акмеология и методология: проблемы психотехники и мыслетехники. М., 1998. Анисимов О.С. Стратегии и стратегическое мышление. М., 1999. Анисимов О.С. Проблемы и пути формирования стратегического мышления в управленческой деятельности. М., 2000. Анисимов О.С. Гегель: мышление и развитие. М., 2000. Балабанов А.Е. Схемы и процедуры стратегического планирования // Стратегическое планирование в муниципальном управлении. Введение в предмет. М., 2000. Виханский О.С. Стратегическое управление. М., 1998. Деркач А.А. Методолого-прикладные основы акмеологических исследований. М., 2000. Климов Е.А. Человек в мире профессий. М., 1995. Климов Е.А. Психология профессионального самоопределения. Ростов-на-Дону, 1996. Лефевр В.А. О самоорганизующихся и саморефлексивных системах и их исследовании // Проблемы исследования систем и структур. М., 1965. Лефевр В.А. Конфликтующие структуры. М., 2000. Маркова А.К. Психология профессионализма. М., 1996. Рефлексивное управление. М., 2000. Трейер В.В., Каширин А.М., Швырков Ю.М. Концепция стратегического планирования для России начала XXI века. М., 2000. Халачми А. Стратегическое управление и производительность // Эффективность государственного управления. М., 1998. Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995. Щедровицкий Г.П. Философия. Наука. Методология. М., 1997. Щедровицкий Г.П. Программирование научных исследований и разработок. М., 1999. Щедровицкий Г.П. Начала системно-структурного исследования взаимодействия в малых группах. М., 1999.

ТЕОРИЯ РЕФЛЕКСИВНОСТИ ДЖОРДЖА СОРОСА: ОПЫТ КРИТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА Б.Бирштейн (Канада), В.Боршевич (Молдова) Борис Бирштейн Доктор экономики и философии, бизнесмен, экономический советник нескольких стран СНГ Виктор Боршевич, Кишиневский муниципальный университет, ректор, доктор технических наук Все люди знают ту форму, посредством которой я победил, но не знают той формы, посредством которой я организовал победу. Поэтому победа в бою не повторяется в том же виде, она соответствует неисчерпаемости самой формы.

Трактат «Сунь Цзы», глава «Полнота и Пустота» (Китай, IV в. до н.э.) 1. Praeludium Международный симпозиум «Рефлексивное управление», состоявшийся в октябре 2000-го года в Москве, явился важной вехой в развитии междисциплинарных исследований рефлексивных процессов и систем, он еще раз показал, насколько актуален и продуктивен рефлексивный аспект в творческой деятельности исследователей и практиков в области естественных и гуманитарных наук. Творческие дискуссии, состоявшиеся в первый же день симпозиума в President Hotel, выявили сколь много предстоит сделать для сближения взглядов и координации усилий специалистов России, США, Канады, Украины, Молдовы и других стран в этой важной области научных исследований и практических разработок.

Рефлексивные процессы и управление. No 1, 2001. С. 88- Б. Бирштейн, В. Боршевич. Теория рефлексивности Джорджа Сороса … Что такое рефлексия? Способность встать на чужую позицию, влезть в «чужую голову» (для начала в свою собственную) – или способность подняться над позициями других (прежде всего над своей собственной)? Это способность только сознания – или подсознание также участвует в рефлексивных процессах? Что такое рефлексивное управление: только передача оснований или воздействие на всю систему ценностей, целей и образа мышления тех, кем пытаются управлять? Почему только спустя 30 лет ученые стали понимать важность рефлексивного подхода к исследованию систем, включающих мыслящих и действующих участников? Как взаимодействуют и должны взаимодействовать естественно-научная и гуманитарная культуры? Острота этих дискуссий свидетельствует о несомненном интересе научной общественности к данной проблематике, а также о том, насколько важен учет рефлексивного подхода в их деятельности. Нам представляется, что только совместными усилиями ученых разных стран и разных научных направлений удастся осмыслить и освоить ценности рефлексивного подхода. Но успешное продвижение вперед вряд ли будет возможным и продуктивным без критического осмысления опыта, накопленного предтечами и предшественниками рефлексивного подхода, без анализа эволюции их взглядов и представлений, успехов и неудач. Особенно это касается тех, чьи взгляды оказали и оказывают существенное влияние на умы современников.

2. Homo proponit sed Deus disponit Джордж Сорос – знаковая фигура мифологии фондовых и валютных рынков, их неутомимый и грозный сотрясатель – утверждает, что давно передал рули управления своей финансовой империи достойным последователям. Но неукротимая творческая натура исследователя и философа, доктора Honoris Causa Оксфордского университета продолжает реализовываться во впечатляющем потоке печатных изданий, которыми он щедро и блестяще стимулирует общественное внимание к своим неординарным концепциям и своей незаурядной личности. Сотрясатель фондовых рынков в результате естественной метаморфозы превратился в сотрясателя рынка научных концепций, защищенных, казалось бы, несокрушимыми фирменными брэндами. Публикации Сороса вызывают постоянное раздражение ортодоксов экономической и политической теории, будоражат умы. Оно и понятно – рынок научных теорий, как и всякий рынок, упорно защищается от набегов выдающихся практиков, используя хорошо отработанные стратагемы научных методологий и полемических технологий. И доминирующие участники рынка научных теорий, а РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ также их университетские дилеры упорно защищаются. Но Дж. Сорос не новичок на этом поприще, приемы его атакующей аргументации столь же эффективны, как и его репутация гениального финансового алхимика. Об этом свидетельствует прежде всего невероятный читательский и коммерческий успех его книги “Алхимия финансов. Рынок: как читать его мысли” (The Alchemy of Finance. Reаding the Mind of the Market). Нужна ли еще одна попытка критического анализа его концепции в таких условиях? Не является ли это еще одним проявлением ретроградства, препятствием к инновационным подходам в социально-экономических науках? Нет, не является. Но при одном условии: если, следуя «рефлексивному тезису» А.С.Пушкина, судить автора по его собственным законам, исследовать его творчество, исходя из его теоретических построений и аргументов, с его рефлексивной позиции. Любой другой подход к творчеству такого практика и мыслителя, как Дж. Сорос, бесперспективен и неконструктивен. В пользу такого «рефлексивного подхода» к критическому анализу основ теории рефлексивности Дж. Сороса свидетельствует и один из его собственных краеугольных тезисов о принципиальном несовершенстве понимания людьми объективной и психологической реальности. Авторы настоящей статьи безусловно несовершенны. Но ведь и субъект и предмет их анализа в свете этого же тезиса так же несовершенны. Мысль, лежащая в основе практически всех концептуальных построений Дж. Сороса, гениально проста – психология участников любого исторического процесса является его неотъемлемой компонентой и, находясь в непрерывном взаимодействии с реальностью, образует рефлексивный процесс: реальная ситуация влияет на мышление и поведение участников, а их мышление и поведение воздействует на развитие ситуации, участниками которой они являются. Представления, оценки, ожидания и превалирующие предпочтения участников, которые в силу своей природы являются несовершенными, во многом определяют естественный ход событий и его принципиальную неопределенность. В силу этой принципиальной неопределенности тот, кто способен раньше других осознать текущие тенденции этого процесса, эволюцию его психологических и материально-энергетических факторов, кто способен раньше других внести (и раньше других вынести) свою лепту в различные потоки этого процесса – того неминуемо ждет успех, кто не успел – становится жертвой успеха других, неудачником и аутсайдером. Такова логика Истории (недаром в русском языке слова «успех» и «успеть» имеют один корень).

Б. Бирштейн, В. Боршевич. Теория рефлексивности Джорджа Сороса … В предисловии ко второму изданию The Alchemy of Finance Дж. Сорос уточняет, что вначале он разработал концепцию рефлексивности как некую абстрактную философскую идею, и только спустя некоторое время пришел к выводу: эволюцию цен на финансовых рынках можно рассматривать как рефлексивный исторический процесс. В этом отношении к историческому процессу у Дж. Сороса имеется великий предшественник – Никколо Макиавелли, который в своем бессмертном бестселлере «Государь» (Dux) писал: «Однако, дабы не была утрачена наша свободная воля можно, думается мне, считать за правду, что судьба распоряжается половиной наших поступков, но управлять другой половиной или около того она предоставляет нам самим». И далее: «Утверждаю также, что счастлив тот, кто сообразует свой образ действий со свойствами времени, и столь же несчастлив том, чьи действия со временем в разладе». Трудно не согласиться с тем, что при всем отличии терминологии писателей Возрождения («судьба», «свойства времени», еtс) от терминологии современной («исторический процесс», «тенденции», etc.), есть нечто близкое в утверждениях этих двух мыслителей. И во времена Н. Макиавелли, и во времена Дж. Сороса доминирующее мировоззрение было «объективистским», в одном случае говорили о всемогуществе Судьбы, в другом случае – о всемогуществе некого объективного, не зависящего от мышления и воли участников исторического процесса (как тут не вспомнить максиму К. Маркса: «Бытие определяет сознание» и массу философских спекуляций по этой тематике?). В видении данных мыслителей проявляется почти одна и та же идея, но в разном обличии. Наши поступки «наполовину» есть функция судьбы, «наполовину или около того» – функция нашего свободного выбора – по Н. Макиавелли. Наши усилия есть функция ситуации, в которой мы участвуем, а наши воздействия на нее определяют исторический процесс – по Дж.Соросу. Двустороннюю обратную связь между мышлением участников и ситуацией, а точнее порождаемое ею взаимодействие, он называет «рефлексивностью». «Бытие определяет сознание, а сознание определяет бытие» – вот, пожалуй, его максимальный синтезис. Здесь следует сделать одно важное замечание: такие понятия, как «рефлексивный процесс», «рефлексивность», которыми оперирует Дж. Сорос в своих работах, не следует отождествлять с омонимами понятиями, которые используют специалисты-психологи, изучающие взаимодействия между мыслящими и действующими субъектами. В психологии имеет место следующее понимание рефлексии, которое было дано В. Лефевром: «Рефлексия в ее традиционном философско-психологическом понимании – это способность встать в позицию РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ «наблюдателя», «исследователя» или «контролера» по отношению к своему телу, своим действиям, своим мыслям. Мы расширим такое понимание рефлексии и будем считать, что рефлексия – это также способность встать на позицию последователя по отношению к другому «персонажу», его действиям и мыслям». В. Лепский добавляет: «Понятие рефлексии было расширено: рефлексия стала пониматься так же, как и моделирование некоторой системой другой системы вместе с включенными в нее (другую систему) моделями». Ясно, что понятия «рефлексивность» и «рефлексивный процесс», как некое движение в петле обратной связи (feed-back), включающей когнитивную и воздействующую функции субъектов – участников некоторого исторического процесса (подпроцесса), в представлении Дж. Сороса не совсем тождественны понятиям «рефлексия» и «рефлексивный процесс» в представлении научного направления, возглавляемого В. Лефевром и В. Лепским. И, тем не менее, в обоих подходах имеется много общего. Например, независимо от В. Лефевра, Дж. Сорос также приходит к мысли о том, что безраздельное господство естественно-научной традиции в гуманитарной сфере сковывает гуманитарные науки, навязывая им мировоззрение и методологию, основанную на элиминировании всего субъективного из науки. На действующего субъекта взирают как на объект исследования в виде некоего автомата, который реагирует на внешние воздействия четко и однозначно – отклонения воспринимаются как «шум эксперимента». Интересно рассмотреть параллели. Еще в 60-х годах В. Лефевр пришел к методологически важному заключению – естественно-научная традиция основана на двух скрытых постулатах: 1. Теория об объекте, имеющаяся у исследователя, не является продуктом деятельности самого объекта. 2. Объект не зависит от факта существования теории, отражающей этот объект. И В. Лефевр делает следующие решительные выводы для социально-психологических наук: «В условиях конфликта происходит нарушение второго постулата. Легко видеть, что нарушается и первый постулат, когда один из противников навязывает другому определенные представления о самом себе. Приступив к исследованию социальнопсихологических явлений, исследователь становится всего лишь одним из персонажей в специфической игре, которую мы назвали рефлексивной. Поскольку он не может исключить возможность контакта с исследуемыми персонажами, то его теоретические конструкции, будучи ассимилированными этими персонажами, могут кардинально изменить функционирование всей системы. С другой стороны, исследователь Б. Бирштейн, В. Боршевич. Теория рефлексивности Джорджа Сороса … может оказаться в плену у объекта: его концепция будет навязана ему объектом». Схожую траекторию вычерчивает мышление Дж. Сороса в области социально-экономических наук. Сначала он всей силой своего критического интеллекта обрушивается на естественно-научную парадигму и ее ярчайшее творение – дедуктивно-номологическую (D-N) модель Карла Поппера. «Ахиллесовой пятой» D-N модели является требование того, чтобы содержание утверждений было полностью изолировано от утверждений, высказываемых по отношению к ним самим. Кроме того, исходные и конечные условия должны состоять из фактов, поддающихся наблюдению, а обобщения должны иметь универсальный характер. И Гектор наносит сокрушительный удар по этой пяте Ахиллеса. Сорос устанавливает, что эти условия совершенно невыполнимы в тех ситуациях, в которых действуют мыслящие участники. Это, в свою очередь, позволяет ему сделать важнейший вывод: несовершенство понимания ситуации ее участниками несовместимо с D-N моделью, следовательно, научный метод в его «стерильной» естественно-научной форме терпит крах при столкновении с объектами, в которых участвуют мыслящие субъекты. Вывод Дж. Сороса предельно ясен и суров: крах D-N модели в области анализа социальных феноменов обусловлен ее же собственными постулатами. Результативность естественно-научного подхода высока там, где мышление и события, на которые оно направлено, четко разделены. Когда участниками этих событий становятся мыслящие субъекты с их несовершенным пониманием ситуации, естественно-научный подход неминуемо терпит фиаско. Сорос не отказывает себе в удовольствии отметить различные формы мимикрии под солидные естественные науки со стороны таких учений, как фрейдизм, марксизм, etc. Но больше всего достается теории совершенной конкуренции, на которой основаны построения сторонников свободного капитализма в стиле Laissez-Faire. Чтение его блестящих пассажей, посвященных анализу ухищрений сторонников теории оптимальной (совершенной) конкуренции с целью сохранить за этой теорией респектабельный вид аксиоматической системы, необычайно стимулирует воображение. Это не только анализ экономических построений, но и анализ стратагем, то есть различного рода методологических уловок и хитростей (порой сознательных, порой подсознательных), которыми пользуются в научной среде для защиты своих позиций. Опытный биржевик Сорос мастерски вскрывает приемы защиты имиджа дутых акций на рынке научных теорий. Он четко рефлексирует их позиции и ход их мысли.

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ Чего стоит такая стратагема сторонников совершенной конкуренции (Laissez-Faire), вскрытая именно Дж. Соросом и оцененная им как гениальный прием введения в заблуждение, – утверждение о том, что задачей экономики не является изучение категорий спроса и предложения, как таковых? Дескать, изучение спроса – это задача психологов, а изучение предложения – это задача специалистов по менеджменту. Однако Дж. Сорос показывает, что данность категорий спроса и предложения является скрытой формой постулата об их независимости от событий на рынке (!). Его рефлексивная интуиция и логика безукоризненно точны, более того, они артистичны, поскольку удовлетворяют требованиям его внутренней мыслительной эстетики: эффектно, красиво, впечатляюще. Атака на цитадель естественно-научного подхода в лице D-N модели К. Поппера завершается разрушением теоретических построений оппонентов и переходом к построению собственной теории. Интересно отметить, что имя К. Поппера одинаково присутствует в творческих биографиях и Дж. Сороса и В. Лефевра. Сорос оттолкнулся от его D-N модели, чтобы сокрушить устои спекулятивных теоретических построений социально-экономических и психологических учений, а Лефевр оказал сильнейшее влияние на эволюцию взглядов самого К. Поппера (!). Последний даже написал предисловие к одной из книг В. Лефевра, в которой дал высокую оценку его исследованиям. Но вернемся к эволюции теоретических построений Дж. Сороса. Убедившись в бесперспективности естественно-научного подхода к социально-экономическим объектам, он пошел по другому пути. Образно говоря, опираясь на свой богатейший опыт алхимика на фондовом и финансовом рынках, Дж. Сорос становится алхимиком на рынке теоретических продуктов. Заметив, что попытки навязать методологию естественных наук общественным наукам напоминают старания средневековых алхимиков, он, тем не менее, замечает, что в гуманитарной сфере эффективными могут оказаться и неверные теории. Как бы то ни было, сам термин «социальные науки» становится подозрительным и, по его мнению, волшебное слово «наука» часто используется «социальными алхимиками» как апробированное средство навязать свою волю другим и сбыть им свой теоретический продукт. Он считает, что изучать феномены, которые имеют место в действительности, необходимо всеми возможными способами. И там, где терпит фиаско строгий естественно-научный подход, социальная наука в качестве алхимии может преуспеть. Но сила естественно-научной традиции, впитанной в школьной и университетской среде, практически неодолима. И Дж. Сорос поддается роковому искушению – строит Б. Бирштейн, В. Боршевич. Теория рефлексивности Джорджа Сороса … концепцию рефлексивности, представив свое теоретическое обоснование на языке математических функций, то есть оставаясь в рамках того же естественно-научного подхода. Вот эти две рекурсивные функции, приведенные в The Alchemy of Finance: y = f( x ) (cognitive function), (1) x = ( y ) (participating function). (2) Первую из них, которая ставит мышление, взгляды участников (переменная y) в зависимость от ситуации (переменная x), автор называет когнитивной (cognitive), вторую, которая показывает зависимость ситуации от мышления – воздействующей (participating) функциями. Подставляя (2) в (1) и (1) в (2) и получив вследствие этих подстановок пару y = f [ ( y ) ], (3) x = [ f ( x ) ], (4) Дж. Сорос торжественно провозглашает, что это и есть теоретическое обоснование его подхода. И тут же, без какого-либо анализа свойств системы (1)-(2), на основе всего лишь этой пары формул делает целый каскад неожиданных заключений: 1) две указанные рекурсивные функции ведут не к равновесию, а к никогда не заканчивающемуся процессу изменений;

2) процесс этот коренным образом отличен от процессов, изучаемых естественными науками;

3) концепция рефлексивности такого сорта предлагает новую теорию исторического процесса, еtc. Следуя пушкинскому призыву, придется судить творчество автора по его же законам. При этом мы совершенно искренне утверждаем, что целью нашего исследования отнюдь не является мелочный и злорадный поиск огрехов в работе Дж. Сороса. Нам пришлось проделать большую вычислительную и аналитическую работу, чтобы выяснить, что следует, а что не следует из теоретического обоснования его подхода. Поскольку наш автор это обоснование проделывает более чем стремительно, не указав никаких дополнительных свойств системы и не приведя никаких конкретных примеров функций (1)-(2), мы вынуждены были проделать эту работу за него. В награду за это авторы получили как минимум три результата: во-первых, лучше стали понимать природу рефлексивных процессов (как в смысле Дж. Сороса, так и в смысле В.Лефевра);

во-вторых, получили мощный стимулирующий импульс для дальнейших исследований;

в-третьих, стали горячими сторонниками фундаментального тезиса Дж. Сороса о том, что именно несовершенное понимание участников РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ любого исторического процесса (в том числе и процесса научных исследований) является его основным двигателем. Начнем с того, что выражения (3) и (4) записаны Дж. Соросом некорректно, поскольку они представляют не композиции функций и f (то, к чему он стремился), а уравнения, решения которых (если они существуют) дают множество всех неподвижных точек различных композиций функций и f, то есть отображений (снова функций) вида f:XX, f : Y Y. (5) (6) Нетрудно показать, что, если пересечение графиков функций и f непусто, то есть, если где Гf Г, Гf = {(x, y ) : y = f (x )} – график функции f, Г = {(x, y ) : x = (y )} – график функции, (7) (8) (9) то множество неподвижных точек композиций f и f не пусто. Что это означает? А вот что: рефлексивный процесс, задаваемый на самом деле парой рекуррентных зависимостей вида y t+1 = f (x t) x t+2 = (y t+1), (10) (11) при соблюдении условия (7) будет обладать неким замечательным свойством. Если в качестве x t взять одну из неподвижных точек отображения f, то мы получим следующую последовательность: y t+1 = f (x t) x t+2 = (y t+1) = (f (x t)) = x t, y t+3 = f (x t+2) = f ( (y t+1)) = f (x t) = y t+1, x t+4 = (f (x t+2)) = (f (x t)) = x t,.... x t+k = x t, y t+k+1 = f (x t) = y t+1, (12) где k – любое четное натуральное число. Это означает, что в данном случае рефлексивный процесс стабилизируется на двух значениях: x t и y t+1 = f (x t), которые являются неподвижными точками отображений f и f (отметим, что аналогичная ситуация будет, если взять в качестве начальной точки любую неподвижную точку по y). Следовательно, при соблюдении условия (7) есть возможность достигнуть «равновесия», то есть пункт первый заключения Дж. Сороса является неверным, поскольку не во всех случаях возможен «никогда не заканчивающийся процесс изменений».

Б. Бирштейн, В. Боршевич. Теория рефлексивности Джорджа Сороса … Более того, в случае совпадения графиков функций и f, то есть при Гf = Г (13) выбор любой начальной точки для «раскрутки» рефлексивного процесса будет всегда (!) порождать «замороженный» рефлексивный процесс. Однако все эти случаи из области чистой математики, и нам могут возразить: а приведите-ка нам нечто подобное из практики! В каких ситуациях это возможно? Так происходит, когда ситуация, в которой участвует некоторая группа людей, стабильна. Они понимают это, это их всех устраивает, и не принимаются никакие дополнительные усилия к ее изменению. Данный пример слишком типичен, что бы с ним не согласиться. Но Сорос не был бы Соросом, если бы, обладая столь выдающейся интуицией, не почувствовал бы этого противоречия. Поэтому (так мы «рефлексируем» его мысли и действия) в предисловии ко второму изданию The Alchemy of Finance он делает одну весьма существенную оговорку и пишет, что дожен признать, что образ его мыслей значительно изменился. И теперь он считает, что в большинстве случаев условия близки к равновесным, а при таких условиях механизмами двусторонней обратной связи можно пренебречь. Другое дело, когда расхождения между восприятиями участников и реальностью велики - тогда запускаются рефлексивные механизмы двусторонней обратной связи. Опять же не согласимся. Из его же математической модели следует, что любая пара неподвижных точек x * и y *, связанных зависимостью y * = f (x *), x * = (y *), может иметь в некоторой заданной метрике любое расхождение (x *,y *), однако никаких ограничений на структуру этой метрики и на величину расхождения между ними в модели Дж. Сороса не накладывается. Вот соответствующий пример этой ситуации из нашей суровой действительности. В неком регионе СНГ люди живут очень плохо, они это понимают, расхождение между их восприятием ситуации и самой ситуацией велико. Они – «на дне», но их стереотипы мышления, охватившая их аппатия и безверие в свои силы таковы, что они не хотят предпринимать никаких усилий, чтобы изменить эту ситуацию. Стагнация. Подобное уже было раньше, и люди считают, что такова их злосчастная судьба. Более того, многие из них считают (и они по-своему правы!), что раньше им жилось намного лучше. Захотели, дескать, перемен – вот и нарвались. И сейчас ничего не РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ хотят, хотя и чувствуют, что дальше так жить нельзя. Вот где никакие теории западных специалистов не проходят. А модель Дж. Сороса с ее точками «замерзания», точками особой стагнации – как это ни покажется странным – работает! Почему же он их проглядел, эти точки? Да потому, что не способен был их увидеть, потому, что весь его опыт проживания в другом, динамичном обществе заблокировал даже столь замечательную интуицию. Вот какую силу имеет традиция и долгое нахождение в определенной психологической среде. Это вам не динамичные фондовые и валютные финансовые рынки, это медленно эволюционирующие тектонические процессы. Именно длительное пребывание граждан СНГ в затхлой психологической атмосфере командно-административной системы парализует их желание и волю к переменам, именно длительное пребывание в естественно-научной психологической среде потянуло Сороса после всей его критики на математические модели. А математическая рефлексивная модель, которую предложил, но не исследовал Сорос, если с ней серьезно повозиться, не так уж и плоха и поверхностна, как может показаться некоторым ортодоксам. Только придется огорчить автора, опровергнув его второй тезис о том, что рефлексивные процессы, порождаемые моделью (1)-(2), коренным образом отличаются от процессов, изучаемых естественными науками. Именно такого рода модели используются при анализе электронных автогенераторов, применяемых в радиовещании, сотовой телефонии, etc. И вот здесь не грех обратиться к опыту «смежников» из естественных наук. Для простоты предположим, что переменные x и y – действительные числа, причем для упрощения положим x 0, y 0. На рис. 1 приведены два графика: Гf и Г, соответствующих функциям y = f (x ) и x = (y ). Если задаться на оси x стартовой (начальной) точкой x t, то при таких графиках функций f и начнется рефлексивный процесс, задаваемый рекуррентными соотношениями вида (10)-(11). Траектория этого процесса на рис. 1 помечена точками xt, t + 1, t + 2, t + 3,... и переходами между ними, образующими так называемую «лестницу Ламерея» (Lamerey), которая, сначала ускоряясь, а затем замедляясь, устремляется к точке устойчивого равновесия, задаваемой парой неподвижных точек (x *, y *). Это свидетельствует: даже в рамках такой примитивной рефлексивной модели, как эта, возможно моделирование рефлексивных процессов, которые характеризуются первоначальным ростом, а затем стабилизацией текущуей ситуации около некой точки равновесия. Это как раз то, что упустил из виду Дж. Сорос – рефлексивность в его Б. Бирштейн, В. Боршевич. Теория рефлексивности Джорджа Сороса … смысле может порождать не только вечно изменяющиеся, но и стабилизирующиеся во времени рефлексивные процессы(!). Модель, приведенная на рис. 2, порождает еще более интересные рефлексивные процессы. Взаимное расположение графиков Гf и Г здесь таково, что если рефлексивный процесс начинается с любой точки между неподвижными точками x1* и x2*, то он растет, а затем стабилизируется в окрестности точки (x2*, y 2 *) – такая эволюция нам уже известна из предыдущего примера. А что произойдет, если рефлекРис. 1 сивный процесс начнется с точки, лежащей между 0 и x1* ? Как видно из рис. 2, рефлексивный процесс начнет развиваться в совершенно другом направлении! Это означает, что пара неподвижных точек x1*, y1* является критической – справа от нее рефлексивный процесс характеризуется ростом и дальнейшей стабилизацией, слева – спадом со стабилизацией в окрестности нуля. В жизни экономических систем Рис. 2 такого рода эволюции широко распространены. Если потенциал развития ниже определенного уровня, то система эволюционирует к своей гибели, если выше – развивается и достигает определенного уровня стабильности и процветания (сколько политических партий эксплуатируют в своих политических лозунгах эти два слова – «стабильность» и «процветание»!).

РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ На рис. 3 изображена рефлексивная система «трагического» содержания. Начавшись с безудержного роста, рефлексивный процесс, дойдя до своего экстремального состояния, неожиданно «срывается» в результате структурной катастрофы и затем медленно угасает под своими обломками. Это как раз то тип процессов, который явился особым предметом исследований Дж. Сороса – крах на фондовых и валютных рынках: сначала самоусиление, затем – резкое самоподавление и крах. Но эта трагедия для одних оборачивается невероятным успехом для других. Если в самом начале такого рефлексивного процесса войти в игру с максимумом вложений, а затем, перед самым пиком, выйти из игры, то можно сорвать более чем приличный куш (что не раз удавалось сделать самому Рис. 3 Дж. Соросу). Все дело в этом самом «если» – если уловить, «отрефлексировать» момент. Образно говоря, тут и рефлексивность по Соросу, и рефлексивность по Лефевру. На рис. 4 приведен другой тип рефлексивной системы – соотношение графиков «когнитивной» (Гf ) и «воздействующей» (Г ) функций таково, что до срыва дела не доходит, но рефлексивный процесс квазислучайным образом мечется вокруг точки неподвижности: ситуация то на грани краха, то неожиданно меняется в лучшую Рис. 4 сторону. Рефлексивные системы и процессы такого рода – рай для удачливых игроков на финансовых рынках, головная боль для менеджеров национальных экономик и головоломка для ученых экономистов.

Б. Бирштейн, В. Боршевич. Теория рефлексивности Джорджа Сороса … 3. SUMMA SUMMARUM Возможности модели (1)-(2), а также ее расширений исключительно велики. В качестве переменных функций f : X Y и : Y X можно использовать не только числа, но и множества любой другой природы: векторные пространства, нечисловые объекты, etc. Можно ввести зависимость функциональных отображений от некоторых медленно или быстро изменяющихся параметров, включая случайные величины – все это, безусловно, обогатит моделирование рефлексивных систем и процессов. Модель Дж. Сороса оказалась намного богаче и коварней, чем казалось автору – ведь её предметом является мышление и поведение людей, действующих в условиях постоянного дефицита ресурсов существования и развития. Faciant meliora potentes. Основной вопрос заключается в следующем: по какому пути моделирования и как идти в каждом конкретном случае? Какой конкретный вид должны иметь когнитивная и воздействующая функции? Исходя из чего и как их строить? Насколько они будут адекватны реальным системам и процессам? Еще больше вопросов возникает, если учесть, что участники и группы участников – мыслящих и действующих субъектов – способны осознавать не только такие рефлексивные системы, но и осознавать сами рефлексивные процессы осознания и рефлексивного управления в свете подхода В. Лефевра, В. Лепского и их коллег.

4. POST SCRIPTUM В журнале «Экономическое обозрение» (02/02/2001, # 4. Кишинев) появилась статья Дж. Сороса «Банкротство Интернета», в которой автор анализирует крах интернет-бума в свете своей рефлексивной теории. В ней содержится горькая констатация того факта, что экономисты попрежнему игнорируют его аргументы, продолжая находиться в плену концепции множественного равновесия. А ведь картина финансовых рынков в свете рефлексивной теории оказалась куда более адекватной суровой реальности, нежели та, которую дает экономическая теория, игнорирующая феномен рефлексивности.

Литература 1. 2. 3. 4. G.Soros. The Alchemy of Finance. Reading the Mind of the Market. John Wiley & Sons, Inc. 1994. Лефевр В.А. Конфликтующие структуры (3-е издание). Москва. ИП РАН. 2000. Лепский В.Е. Субъективный подход и рефлексивные механизмы манипулирования сознанием и поведением. // Проблемы информационно-психологической безопасности (под редакцией А. Брушлинского и В. Лепского). Москва. ИП РАН. 1996. Б.Бирштейн. В.Боршевич. В.Тудос. Расширенная нотация Сороса и моделирование рефлексивных экономических систем. Кишинев. Изд.”Эврика”. Acta Academia. 1999. C. 84-89.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ АДАПТАЦИЯ К ЭКОНОМИЧЕСКИМ И СОЦИАЛЬНЫМ ИЗМЕНЕНИЯМ* Стюарт А. Амплеби (США), Т.А. Медведева (Россия) Стюарт А. Амплеби – профессор факультета менеджмента и директор исследовательской программы по социальному и организационному научению в школе бизнеса и социального менеджмента при университете Дж. Вашингтона, Вашингтон, США;

бывший президент американского общества по кибернетике. Профессор Амплеби является соредактором журнала «Кибернетика и системы» Татьяна А. Медведева – кандидат экономических наук, доцент экономического факультета Сибирского государственного университета путей сообщения, Новосибирск, Россия В 1982 году Владимир Лефевр описал две системы этического сознания и предположил, что одна из них в большей степени соответствует этической системе США, в то время как другая – этической системе бывшего Советского Союза. С тех пор произошло много событий: перестройка, гласность, распад Советского Союза, всенародно были избраны два российских президента – изменилась ли этическая система в России? В частности, происходит ли в обществе продвижение от второй к первой этической системе? Вл. Лефевр полагает, что человек усваивает одну из этических систем еще в раннем детстве, следовательно, какие-то изменения в восприятии нравственного невозможны. Однако другой известный ученый американский психолог Лоуренс Колберг утверждает, что человек этически совершенствуется в течение всей жизни, нравственное развитие присуще каждому и оно универсально. Другое дело, что одни люди добиваются на этом пути больших результатов, чем другие. Данная статья описывает этические изменения, происходящие в России, с двух позиций. Первая заключается в том, что мы описываем Рефлексивные процессы и управление. No 1, 2001. С. 102-112 * После статьи приведен комментарий главного редактора.

С. Амплеби, Т. Медведева. Психологическая адаптация … чувства российских людей, ассоциирующиеся у нас с текущими экономическими и социальными изменениями, как примеры «нравственных переживаний». И мы предлагаем американскую логику восприятия подобных проблем. Вторая позиция заключается в том, что мы описываем продвижение от второй к первой этической системе, глядя на происходящие перемены в обществе через призму теории морального развития Лоуренса Колберга. Мы предполагаем, что российская культура может быть осмыслена как комбинация первой и пятой стадий морального развития в теории Колберга. Неразвитость (в западном восприятии) промежуточных стадий – второй, третьей и четвертой – может быть восполнена путем развития институтов гражданского общества. Мы предполагаем, что теория Колберга помогает понять, как видят западные ученые те изменения, которые происходят в России и новых независимых государствах. Если российская культура действительно изменяется посредством движения от второй к первой этической системе, то теория Колберга могла бы оказаться полезным средством осуществления такого перехода.

Введение В последние два десятилетия работы Владимира Лефевра привлекают все больший интерес ученых и профессиональных политиков как в России, так и в западных странах (Lefebvre, 1992;

1997;

Wheeler, 1990). Работы В.Лефевра представляют собой значительный вклад в сравнительную психологию, они находят важное применение в переговорочных процессах между Западом и Востоком независимо от того, какие цели имеют данные переговоры – дипломатические или деловые. Для тех, кто интересуется происходящими экономическими и социальными переменами в России, ключевым является вопрос: описывала ли вторая этическая система В.Лефевра политическую идеологию Советского Союза или она описывала российскую культуру (Lefebvre, 1982)? Если вторая этическая система – это описание советской идеологии, то переход к демократии и рыночной экономике должен происходить достаточно быстро. Но если вторая этическая система – это описание российской культуры, прошедшей свое становление в течение сотен лет, то переход к политической и экономической системам западного типа представляется достаточно долгим, и следующая относительно стабильная социальная система в России может в определенной степени отличаться от западноевропейской модели. Теория Лефевра может внести значительный вклад в дискуссию об этических основаниях экономических систем. Прежде капитализм ассоциировался с алчностью, погоней за реализацией собственных ин РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ тересов и эксплуатацией других людей. Коммунизм ассоциировался с заботой о других, общими интересами и коллективизмом. В таком описании этических оснований двух экономических систем коммунизм предстает более привлекательным, чем капитализм. Лефевр ассоциирует США и, следовательно, капитализм с первой этической системой, а Советский Союз и, следовательно, коммунизм – со второй. Первая этическая система связана со средствами реализации процесса – подчинение закону, честные открытые процедуры, и т.д. Вторая этическая система связана с конечным результатом – равенство, удовлетворение основных потребностей, и т.д. В соответствии со второй этической системой, возможно достижение цели в обход закона, если цель благородна. В соответствии с первой этической системой, работать, следуя закону, (и изменять закон, когда это необходимо) более важно, чем достижение какого-либо определенного результата. Такой способ описания западной социальной системы (с акцентом на процессе, а не на результате) возможно будет более приемлемым для россиян, чем описание капитализма как системы, базирующейся на погоне за прибылью. Если так, то это могло бы способствовать приближению российской культуры к западной и, соответственно, развитию российского общества в западном направлении.

Нравственные страдания в России в связи с экономическими и социальными изменениями Важное значение теории Лефевра заключается в том, что она показывает насколько по-разному воспринимаются людьми героизм, нравственные добродетели или святость и нравственные страдания. В настоящее время многие российские люди переживают сильные моральные потрясения, потому что политические и экономические реформы последних лет воспринимаются ими как движение к менее нравственному социальному порядку. В течение 70 лет людям в Советском Союзе говорили о том, как плох капитализм и как хорош коммунизм. Отказ от коммунизма в пользу капитализма может быть легко интерпретирован как движение назад. Как Лефевр описывает моральное страдание? Он предполагает, что первая этическая система ближе культуре США, Западной Европы, и других развитых стран. Большинство из этих стран ориентированы на индивидуалистические ценности, технологический прогресс, рыночные отношения и веру в демократию и закон. Российская культура с ее ориентацией на абстрактную духовность, коллективизм и веру в совесть очень отличается от той этической системы, которая доминирует в большинстве современных обществ. Эта критическая разница между российской и западной этическими системами является одной С. Амплеби, Т. Медведева. Психологическая адаптация … из наиболее важных проблем, делающих процесс психологической адаптации россиян таким трудным. Текущая ситуация в России может быть охарактеризована как социальный и культурный стресс. Вот некоторые примеры: 1) Два года назад «Аргументы и факты» в рубрике «Формула успеха» опубликовали рассказ об удачливом российском предпринимателе Владимире Довгане. Речь шла о том, что всегда уверенный в себе предприниматель в одном из последних интервью выразил разочарование развитием современной цивилизации. Он заметил, что прогресс не добавил человечеству счастья. Корреспондент поинтересовался у бизнесмена причиной столь пессимистических высказываний. Довгань ответил, что он по-прежнему оптимист, но считает, что современная цивилизация не имеет целью движение к счастью. «Прогресс измеряется вещами, которыми владеют люди, тем, что они едят и пьют, как одеваются, в каких домах живут и т.д. Я не против материальных благ, но масштаб затрат сил и средств, природных ресурсов наводит на размышления, насколько это оправданно... Скажу больше, в мире утверждаются ложные ценности, обожествляются деньги. Людей ведут слепые инстинкты: зависть, жадность, страх...» Таким образом, молодой успешный предприниматель в конце двадцатого столетия переоткрывает для себя ограниченность общества потребления и утверждает православные ценности. 2) Подобная же проблема была описана и в «Комсомольской правде». Автор написал о молодом успешном предпринимателе, который заработал большие деньги и был разочарован в таком стиле жизни. Для того, чтобы решить философские проблемы, мучающие его, он создал научно-исследовательский институт времени. 3) Нам представляется, что поведение так называемых «новых русских», поражающих своей нецивилизованной манерой траты легко доставшихся денег, также пример неосознанной попытки заполнения душевной пустоты, которая является, в частности, результатом разрушения привычных форм поведения. Культура – это способ жизни и основа психологической устойчивости людей как думающих, рефлектирующих существ. Разрушение ее основ не может не сказываться губительно на ее носителях. 4) 26 апреля 2000 года газета «Аргументы и факты» напечатала статью, которая называлась «Прекратите «Дело врача». В статье речь шла о докторе из Комсомольска-на-Амуре Игоре Емельянцеве, который принимал вознаграждения от пациентов и тратил их на приобретение лекарств и премии персоналу, голодавшему без зарплаты. Доктор Емельянцев был осужден на семь лет лишения свободы условно. Как отмечает газета, работникам милиции и суда при этом было по-челове РЕФЛЕКСИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СФЕРЕ ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИКИ чески стыдно. Обсуждая эту статью, врач Александр Золотов, травматолог-ортопед из Спасск-Дальнего, упоминает о, так называемом, особом мнении Минздрава о платных услугах в медицинских учреждениях. Он пишет: «В этой справке не сказано главное: какое вознаграждение получает исполнитель платной услуги». И далее приводит пример из работы своей больницы: консультация больного врачом-ортопедом стоит 50 рублей (меньше 2 долларов);

из этой суммы главный исполнитель получает 4 рубля (15 центов). Платная перевязка пациента в воскресный день стоит 22 рубля (меньше 1 доллара);

медсестра, сделавшая перевязку, не получает ничего. Сильнейшая характеристика российской культуры и сильнейшая черта российской ментальности – сострадание и милосердие. Пример о докторе Емельянцеве показывает, что россияне способны принять экономические и социальные изменения, сохранив при этом лучшие черты российского национального характера. Однако сострадательные поступки отдельных людей недостаточны на пути создания современного эффективного общества. Необходимы рыночная экономика и эффективное правительство, работающее на основе соблюдения законов. В российском обществе были в одночасье сломаны складывавшиеся годами представления о добре и зле. Границы между законным и незаконным, дозволенным и непозволительным были в одночасье разрушены. Для того, чтобы постичь происходящие экономические и социальные изменения, люди вынуждены переосмыслить и пересоздать себя в новых условиях. «Самоопределение – это ключевой момент понятия свободы». Необходимо познавать новые пути как быть свободными (Tillich, 1952). Высокий уровень неопределенности и быстрые социальные, политические и экономические перемены привели к стрессам, болезням, резкому увеличению смертности (Stone, 2000). Научные исследования влияния социальных факторов на психологию человека свидетельствуют о том, что неопределенность имеет крайне негативное влияние на психологическое здоровье людей. Б.С. Хорев, профессор демографии МГУ, дал интервью корреспонденту «Комсомольской правды». В статье, опубликованной в номере от 21 ноября 2000 года, он отмечает, что уменьшение населения России с 1992 года исчисляется 5,8 миллионами человек. Он поясняет, что речь идет о депопуляции населения России, т.е. превышении смертности над рождаемостью. Это стало нормой для России последних лет. В 1998 году смертность превысила рождаемость на 1,8%, а в некоторых областях на 2,3 и даже 4%. Профессор Хорев отмечает, что наиболее важная причина такой картины – переход от С. Амплеби, Т. Медведева. Психологическая адаптация … социализма к капитализму. Самый высокий показатель смертности был в 1994-1995 годах, как следствие перехода к капитализму. Затем средняя продолжительность жизни увеличилась немного, но в 1999 году случился другой пик смертности. Профессор Хорев сравнивает демографическую ситуацию в России с синдромом концлагеря. Первое соприкосновение людей с катастрофическим обстоятельствами сопровождается повышением уровня смертности и числа самоубийств. Постепенно люди адаптируются к этим условиям, приходит апатия и следом снижается смертность. Что мы имеем в России в настоящее время – улучшение ситуации или синдром концлагеря? Сравнивая с прошлыми временами, профессор Хорев отмечает, что причины смертности изменились. Если раньше смертность увеличивалась за счет растущего числа старых людей, то сейчас болезни, убийства и самоубийства увеличивают показатель смертности. Профессор Хорев называет цифру 75 тысяч самоубийств в 1994-1995 годах. Это экстремально высокая цифра. В 1998 году было 40 тысяч случаев суицида. Профессор Хорев подчеркивает, что эффект высокой смертности усиливается низкой рождаемостью. «Эта комбинация убивает российскую нацию», - говорит профессор. Этим летом Б.С. Хорев и его коллеги создали Лигу по борьбе с депопуляцией российской нации.

Стадии приспосабливания к культурным изменениям Мы полагаем, что следующая схема стадий психологической адаптации к новой культуре может быть использована в анализе российской ситуации: стадия 1 – первоначальная эйфория/возбуждение, стадия 2 – раздражение/враждебность, стадия 3 – постепенное приспосабливание, стадия 4 – адаптация и приятие двух культур. Первая стадия психологического приспосабливания российского общества к текущим экономическим изменениям пришлась на время от начала так называемой «перестройки» (1985 г.) до 1992 года. Этот период преобразований был наполнен сильными ожиданиями, полными надежд. Россиянам хотелось чувствовать себя в единстве со всем миром, хотелось видеть общее между Россией и Европой, Россией и США. Хотелось продемонстрировать всему миру свое желание быть свободными, свое желание мира для всех, прекрасного будущего для своих детей. Вся страна собиралась по вечерам у телевизора, чтобы послушать выступления М.С. Горбачева. Были новыми, вызывали симпатию, давали надежду и его демократичность, и содержание его выступлений.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.