WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«Martin Heidegger DER SATZ VOM GRUND Мартин Хайдеггер ПОЛОЖЕНИЕ ОБ ОСНОВАНИИ П е р е в о д с н е м е ц к о г о О. А. К о в а л ь GNTNER NESKE PFULLINGEN лаборатория метафизических исследований при ...»

-- [ Страница 3 ] --

он также знал еще старую форму «напротив», которая более четко проявляется, к примеру, в выражении: «Мы рассаживаемся друг напротив друга» («wir setzen uns gegeneinander ber»). В том, как Гете употребляет слово «предмет», слышится и то, и другое: предмет как объект для некоего субъекта и предмет как «напротив кого-либо» («gegen einem ber»). Трудно понять здесь смысл этого «ber», которое подразумевает многое: «ber» как «сверх того», как «над» и как «по ту сторону». Четким «ber» становится в глаголе «поражать» (berraschen): быстро, неожиданно, внезапно охватывать кого-нибудь. Вероятно, нигде «ber» и «berraschen» не проявляется ярче и, пожалуй, даже по-гречески, чем в последней строфе гельдерлиновского гимна «Паломничество», датированного 1801 годом. Он начинается словами: «О благодатная Свевия, матерь моя... » Mapтин Хайдеггер Wenn milder athmen die Lfte, Und liebende Pfeile der Morgen Uns Allzugedultigen schikt, Und leichte Gewlke blhn Uns ber den schchternen Augen, Dann werden wir sagen, wie kommt Ihr, Charitinnen, zu Wilden? Die Dienerinnen des Himmels Sind aber wunderbar, Wie alles Gttlichgeborne. Zum Traume wirds ihm, will es Einer Beschleichen und straft den, der Ihm gleichen will mit Gewalt;

Oft berraschet es einen, Der eben kaum es gedacht hat. Когда кротко повеют зефиры И возлюбленная Аврора Нам ниспошлет, терпеливым Нежные стрелы зари. И когда над собой мы увидим Розовеющий сонм облаков, Нам тогда, дикарям, и откроется, может быть, тайна, Как призвать вас, Хариты! Но, увы, эти дщери богов, Как и все, порожденное небом, Неисповедимы для нас. Едва человек покусится узнать Сокровенное — вмиг оно обернется Сновиденьем для тех, кто стремился Хитростью им овладеть, И оно карает тех смельчаков, Кто желает ему уподобиться силой. Зато нежданно оно открывается тем, Кто и не мыслил о тайнах'.

Одиннадцатая лекция Вместо «мыслил» Гельдерлин сначала написал «надеялся».

Перев. Е. Эясивда Цит по: Гельдерлин. Сочинения. // М., «Художественная литература», 1969;

Сост. А. Дейч, комм. Г. Ратгауза Попытаемся бросить взгляд на ту эпоху бытийной истории, которая в исторической науке именуется Новым временем. Эта попытка преследует цель разъяснить то, что в посыле судьбы одновременно господствует уклонение бытия, и то, каким образом это происходит. Если говорить, исходя из самого бытия, то это означает, что бытие длится как уклоняющееся посылание пространственно-временного зазора, необходимое для явления того, что, соответствуя посылу судьбы и его приказанию, называется тем или иным сущим. То, что по-гречески зовется та' 'o'vxa, на латыни ens, по-французски Гёгге, по-немецки «das Seiende», получало соответствующие имена, исходя из просвета бытия, характерного для той или иной эпохи. Мимоходом заметим, что не случайно то, что греческий язык говорит самым ясным и точным образом тогда, когда он, именуя то, что мы называем «сущим», использует множественное число среднего рода. Ибо сущее является тем или иным и, следовательно, разнообразным сущим;

бытие же, напротив, нечто единственное, абсолютно сингулярное в безусловной сингулярности. Мы пытаемся ознакомиться с посылом судьбы бытия, просматривая различные эпохи истории западноевропейского мышления. Такой путь заранее предполагает, что история западноевропейского мышления покоится в посыле судьбы бытия. Но то, в чем покоится что-либо другое, само должно быть покоем. Покой мы обычно представляем как прекращение движения. Если представлять физико-математическим способом, то покой — это лишь некий Мартин Хайдеггер Положение об основании пограничный случай движения, которое, со своей стороны, остается заранее определенным как перемена места, измеряемого, согласно пространственно-временным координатам. Если покой представляется как прекращение или как пограничный случай движения, то понятие покоя образуется в результате отрицания. Но если мыслить по существу, покой является не потерей, а собиранием движения, таким собиранием, которое только из себя самого и посылает движение, и в этом посылании не только отпускает и отсылает движение, но и удерживает его. Согласно этому, движение покоится в покое. Поэтому, если мы принимаем то, что история западноевропейского мышления покоится в посыле судьбы бытия, то в том, что означает посыл судьбы бытия, мы мыслим некий покой, некое собирание, в котором остается собранным также и всякое движение мышления, независимо от того, обладает ли мышление каким-либо знанием непосредственно об этом или не обладает. Итак, мы принимаем такое отношение между бытийным посылом судьбы и историей мышления. Говоря о таком принятии, мы здесь имеем в виду следующее: получать то, что овладевает мышлением;

«принимать» используется в том же смысле, в каком мы говорим: «Принимать вызов противника на бой»;

только здесь принятие не представляет собой ничего враждебного, а бой не является столкновением взаимной ненависти. «Принимать» и «брать» имеют теперь такой смысл: «соответствовать, вслушиваясь и рассматривая». Если мы принимаем то, что история западноевропейского мышления покоится в уклончивом посыле судьбы бытия, то это отнюдь не является только выдвигаемым нами предположением в смысле некоего мнения, которое произвольно вторгается в обстоятельства какого-либо дела и заключает их в предвзятое суждение. То, что вышеупомянутое предположение о том, что история мышления покоится в посыле судьбы бытия, отнюдь не является исходящим от нас мнением, а есть обретение того, что исходит от бытия, с несомненной ясностью про яснится тогда, когда мы кратко напомним себе о том, что МЫ до сих пор еще не разбирали специально, хотя уже попутно обдумывали, и даже уже упоминали. Из всего того, что в этом мире постигается с трудом, это труднее всего постичь, потому что оно ближе всего к нам расположено, поскольку мы суть оно само. В начале нашего лекционного курса, а затем и позднее. не раз речь шла о требовании положения об основании и о том, что мы, не задумываясь, следуем этому требованию;

ибо мы суть вовлеченные в это требование. И лишь в качестве таких вовлеченных мы способны принимать, т.е. получать то, что посылает себя нам. В посыле судьбы бытия мы исходим из просвета бытия и посланы вместе с ним. Но подобным образом мы суть также и те же самые, те, к кому бытие обращается в уклонении и обращается именно посредством этого уклонения, и те, кому бытие как такой посыл судьбы отказывает в просвете своего сущностного происхождения. В противоположность этому, как кажется, звучат слова, высказанные Гегелем двадцать второго октября 1818 года при открытии его лекционного курса в Берлинском университете:

Мужество истины, вера во власть Духа — это первое условие философских занятий;

человек должен уважать самого себя и почитать себя самым высшим существом. Он может быть недостаточно высокого мнения о величии и власти Духа;

замкнутая сущность универсума не имеет в себе силы, которая могла бы оказать сопротивление мужеству познания;

она должна открыться ему и предстать перед глазами во всем своем богатстве и во всей своей глубине, принося ему удовлетворение.

Мы мыслили бы недостаточно масштабно и недостаточно объективно, если бы поняли эти слова как некую дерзость личности мыслителя по отношению к Абсолюту. Дело обстоит с точностью до наоборот: эти слова говорят о готовности соответствовать требованию, в качестве которого бытие в смысле абсолютного понятия посылает себя мышлению и решающим образом предопределяет эпоху за Мартин Х а й д е г г е р П о л о ж е н и е об о с н о в а н и И ает вершения западноевропейской метафизики. Благодаря тому, что бытие сущего дает метафизически-онтологическому мышлению абсолютно познать себя в облике абсолютного понятия, в этом посылании бытия скрывается предельное уклонение. То, насколько это соответствует действительности, прояснится впоследствии при заключительной характеристике бытийно-исторической эпохи кантонской философии. Следует повторить то положение, которое мы высказали перед тем, как речь зашла о Гегеле: В посыле судьбы бытия мы исходим из просвета бытия и посланы вместе с ним, и подобным образом мы суть те же самые, те, к кому бытие обращается в уклонении и обращается именно посредством этого уклонения, и те, кому бытие как такой посыл судьбы отказывает в просвете своего сущностного происхождения. В качестве посланных бытием в посыле судьбы бытия мы (и именно согласно нашей сущности) стоим в просвете бытия. Но мы отнюдь не праздно стоим в этом просвете неокликнутыми, а стоим в нем как вовлеченные бытием сущего в его требование. Как стоящие в просвете бытия мы суть посланные, суть допущенные в пространственно-временной зазор. Это означает, что мы — те, кто нужны в этом свободном пространстве, нужны в нем и для него, нужны для того, чтобы строить и создавать в просвете бытия, в самом широком смысле — для того, чтобы сохранять его. В моем трактате «Бытие и время» (1927), изложенном еще довольно неуклюжим и неустоявшимся языком, это означает следующее: основная черта Dasein, которым является человек, определяется бытийным пониманием. Под бытийным пониманием здесь ни в коем случае не подразумевается, что человек в качестве субъекта обладает неким субъективным представлением о бытии, а оно, бытие, — всего-навсего некое представление. В этом смысле Николай Гартман, да и многие его современники, по-своему поняли подход «Бытия и времени». Бытийное понимание означает, что человек, согласно своей сущности, стоит в открытом проекта бытия (im Offenen des Entwurfes des Seins steht) и испыть!В такого рода понимание. Благодаря таким образом испытанному т!Шление че и продуманному бытийному пониманию пред ~ ловека как некоего субъекта, говоря по-гегелевски, отое1с двигается в сторону. Только поскольку челов ' согласно яется своей сущности, стоит в просвете бытия, он яв)1 мыслящим существом. Ибо с давних пор в нашей догории мыслить означало не меньше, чем соответствовать приказанию бытия и исходя из этого соответствия подробно обсуждать сущее в его бытии. Это обсуждение (81ДЛ.еуеаУш) го разворачивается в истории западноевропейсС> мышления в диалектику. К чему эти, на первый взгляд, совершенно уводящие в сторону замечания? Они служат для того, чтобы прояснить для нас то, что история мышления пребывает в отнесеннос сти к посылу судьбы бытия, и то, как это происходит. ^ ~ 11ТО гое тория мышления представляет собой еще и не ДРУ > кроме как только описание сменяющих друг ДрУ г а мнении и учений философов. История мышления — это посылание сущности человека из посыла судьбы бытв»' Сущность человека послана вместе с посланием для того, чтобы приводить к языку сущее в его бытии. В своем оснО|аН1Ш толь~ ко что сказанное является ничем иным, как цроДУ манным > исходящим из вопроса о бытии, истолкований древнего определения сущности человека: homo est aninial rationale;

человек есть одаренное разумом живое существоТолько поскольку человек о-дарен из побыла судьбы посланием, чтобы мыслить сущее как таковое, посланное является историей мышления. В самой этой исТс'Рии бытие посылало себя мышлению Канта в качестве пРеДметности предмета опыта. К этой предметности принадлежит и тот факт, что представление выступает ей навстр>ечУ> и лишь в таком выступлении навстречу предметность обретает свою полную определенность. Это выступле*«16 навстречу и есть тот род представления, который Кант называет трансцендентальным методом. Во введении ко второму изданию «КритикП «истого разума» в более четкой формулировке того же П оЛо жения ' ко~ Мартин Хайдеггер Положение об основании торое приводится в первом издании, Кант говорит следующее (В 25):

Я называю трансцендентальным всякое познание, занимающееся не столько предметами, сколько видами нашего познания предметов, поскольку это познание должно быть возможным a priori'.

Трансцендентальный метод принадлежит к тому способу, каким предметы могут быть для нас предметами. Запечатленное как предметность бытие просветляется неким новым способом. Для греческих мыслителей сущее никогда не было предметом, оно было чем-то длящимся в своем присутствии, исходя из «напротив». Сущее было более сущим, чем наши предметы. Причем мы полагаем, что, когда сущее обнаруживается как предмет, а значит, объективно, тогда оно являет себя в самом чистом виде как чтолибо из-себя-присутствующее. Это мнение ошибочно, поскольку предполагает, что мы по существу правильно мыслим понятие предмета. Бытийно-исторически необходимо четко отличать присутствующее в предметности от присутствующего в «напротив». Постоянство предмета определяется из априорных условий возможности для представления и благодаря этому представлению. Определенное таким образом представление совершает доставку достаточного основания для присутствия чего-либо присутствующего как присутствия объекта в обратном отношении к субъекту. Благодаря доставке достаточного основания это представление получает ту исключительность, которая определяет нововременное отношение человека к миру, а следовательно, делает возможной современную технику. В переводе Лессингом слова obiectum выражением «бросок напротив» более четко звучит доставление достаточного основания, нежели само бросание, в котором бросок совершается субъектом. В языке искусства и художников Цит. по изд.: Кант «Критика чистого разума», «Философское наследие», т. 118, М., Мысль 1994;

пер. Н. Лосского, сверен и отредактирован Ц. Г. Арзаканяном и М. И. Иткиным.

еще сохранилось лессинговское слово «Vorwurf» («сюжет») в смысле темы какого-нибудь сочинения. «Vorwurf» — это собственно буквальный перевод греческого Ttpo'X/пца. Стоит мимоходом упомянуть, давая тем самым повод для размышлений, что сегодня слово «проблема» используется в нашем практичном языке каждым, так, к примеру, автослесарь, какой-нибудь почтенный человек, прочищая засорившуюся свечу мотора, замечает: «Это не проблема». Это все равно что ничего. Из-за того, что бытие сущего посылает себя в качестве предметности предметов, посыл судьбы помещает себя в некую доселе неслыханную решительность и исключительность. Но этому посыланию-себя соответствует также и та решительность, с какой бытие уклоняется в своем сущностном происхождении. Если именно ratio как разум, т.е. как субъективность, является областью, в которой расположен источник ratio в смысле основания и требования его доставки, то вопрос о сущностном происхождении бытия как предметности не может найти себе места внутри области ratio. Почему? Потому что благодаря ratio как субъективности раскрывается то, что разум заключает в самом себе полноту возможных rationes, оснований, и, следовательно, является основанием всякого обоснования, а также обнаруживается и то, каким образом это происходит. Трансцендентальным в трансцендентальном методе Канта является представление, которое соответствует доставке достаточного основания, а значит, покоится в требовании этой доставки. Трансцендентальное отнюдь не является неким действием, выдуманным человеческим мышлением. В той же степени, в какой это трансцендентальное в методе отсылает назад к фи'стк;

греков, оно указывает и вперед на новейшую эпоху бытийного посыла судьбы. Ибо в трансцендентальном методе, принадлежащем к предметности предметов, т.е. к бытию получаемого в опыте сущего, основывается то, что в метафизике немецкого идеализма называется диалектикой. Эта диалектика, которую необходимо продумать в соответствии с бытийной историей, но только превращенная в историко-диалектический матери Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании ализм, разносторонне определяет сегодняшнюю историю человечества. Всемирно-историческое столкновение в нашем веке происходит в гораздо больших масштабах, чем то могла бы внушить нам разворачивающаяся на переднем плане политическая и экономическая борьба за власть. Вместе с посыланием бытия в качестве предметности вступает в действие и предельное уклонение бытия, поскольку сущностное происхождение бытия никогда не может попасть в поле зрения в качестве вопроса или чего-то достойного вопрошания. Почему? Потому что в полностью исследованной области ratio как разума и субъективности одновременно заключено и завершено полное обоснование сущего как такового. [Там, где речь идет о бытийном посыле судьбы, «бытие» означает ничто иное, как посылание-себя просветляющего предоставления области для некоего явления сущего, всегда каким-либо образом оформленного при одновременном уклонении сущностного происхождения бытия как такового. Западноевропейское мышление в век выдвижения положения об основании в качестве высочайшего основоположения разыгрывается в той эпохе бытийного посыла судьбы, которая посылает нам также и наше сегодняшнее историческое Dasein,посылает даже тогда, когда мы знаем лишь имена мыслителей этой эпохи — Фихте, Лейбница, Канта, Гегеля, Шеллинга — и не более того, не имея представления об их глубочайшем родстве и звездной дружбе.] Между тем, история западноевропейского мышления лишь тогда и только тогда обнаруживается в качестве посыла судьбы бытия, когда мы оглядываемся из самого прыжка на целое западноевропейского мышления и, вспоминая, храним его как уже бывший посыл судьбы бытия. В то же время мы можем подготовить такой прыжок только тем, что будем говорить, исходя из бытийной истории, уже испытанной благодаря посылу судьбы. Прыжок покидает область отталкивания и, вспоминая, одновременно вновь обретает эту покинутую область, так что то, что было, только сейчас становится неутрачиваемым. Однако то место, куда, опережающе мысля, впрыгивает прыжок, есть не буквально протоптанная сфера наличного, а область того, что только приходит в качестве чего-то достойного мышления. Но этот приход запечатлевается в чертах того, что было, и становится познаваемым исключительно в них. В бытийной истории мы должны промыслить в обратном направлении все то, что мы назвали первыми четырьмя главными вещами из уже упоминавшихся пяти. Пятая главная вещь касается изменения тональности в положении об основании. За изменением тональности одного и того же положения скрывается прыжок из положения основания как основоположения о сущем в положение об основании как оказывание о бытии. Таким образом это положение в качестве вспоминающего и опережающе-мыслящего (als andenkend-vordenkender) представляет собой некий «скачок» в смысле прыжка. Когда мы окончательно продумаем многозначное слово «Satz» не только как «высказывание», не только как «сказывание», не только как «прыжок», но в то же время еще и в музыкальном смысле, только тогда мы и получим полный доступ к положению об основании. Если мы понимаем слово «Satz» в музыкальном смысле, то о нашем пути сквозь положение об основании можно сказать то же, что однажды написала Беттина фон Арним в своей книге «Переписка Гете с ребенком»: Когда говорят о какой-нибудь музыкальной партии (ein Satz) и о том, как она исполняется, или об аккомпанементе какого-нибудь инструмента и о рассудке, с помощью которого это происходит, то я полагаю как раз обратное, а именно, что партия исполняет музыканта, что всякий раз партия выстраивается, развивается, концентрируется, вплоть до того, что дух полностью покоряется ей. (Smliche Werke ed. Oehike. Bd. Ш, S. 168). Во второй, необычной тональности положение об основании звучит так: «Ничто не есть без основания». Стоящие сейчас под ударением слова «есть» и «основание» позволяют услышать некое созвучие бытия и основания. Сей Мартин Хайдеггер Положение об основании час положение говорит то, о чем оно говорит, исходя из этого созвучия. О чем говорит положение? Оно говорит, что бытие и основание взаимопринадлежны. Под этим подразумевается, что бытие и основание по своей сущности «суть» то же самое. Когда мы мыслим это то же самое, вернее тожесамость как взаимопринадлежность по существу, мы сохраняем в памяти одну из самых ранних мыслей западноевропейского мышления. Согласно ей, то же самое не подразумевает под собой пустой одинаковости одного и другого, а также это не одинаковость чего-нибудь с самим собой. То же самое в смысле такой одинаковости — это безразличие пустой, бесконечно повторяемой идентичности: А как А, В как В. Однако то же самое, продуманное в смысле взаимопринадлежности по существу, подрывает безразличие того, что взаимопринадлежно, разделяет его вплоть до крайнего неравенства, удерживая и не позволяя ему распадаться и таким образом разрушаться. Это удерживание вместе в разделении одного и другого составляет определенную черту того, что мы называем «тем же самым» и его «тожесамостью». Это удерживание принадлежит к тому «отношению», которое мышлению еще только предстоит продумать. Однако в метафизическом мышлении оно уже проявляется в неком особом облике, и в наиболее чистом виде — в гегелевской логике. Если мы говорим: «Бытие и основание: то же самое», то бытие и основание не смешиваются в серости пустой одинаковости таким образом, что можно было бы вместо «бытие» произвольно сказать «основание», а вместо «основание» — «бытие». Напротив, оба эти слова дают нам повод подумать о чем-то различном, о том, что мы в первом приближении даже не сводили вместе, хотя положение об основании во второй тональности звучит: «Ничто не есть без основания». Это означает, что в «есть» господствует основание. Но основание основывает таким образом, что основанное им таково, что оно есть, т.е. оно — сущее. Чем резче мы отделяем одно от другого, т.е. «бытие» от «основания», тем решительней мы обязаны спросить: «Как сходятся и каким образом взаимопринадлежны бытие и ос нование? В какой степени положение об основании во второй тональности высказывает истину, важность которой мы еще едва только почувствовали?» Между тем, в ряде лекций мы уже вели речь о «бытии» и «основании», не выполнив первоочередного требования, заключающегося как раз в том, чтобы постичь посредством строгих понятий (о чем постоянно и идет речь) как «бытие», так и «основание», и таким образом заранее обеспечить процессу нашего разбора необходимую надежность. Откуда взялось это упущение? Оно происходит из того, о чем до сих пор шла речь, когда мы вспоминали об истории бытия и о положении об основании как высочайшем основоположении. При этом бытие понималось в смысле сри'очс;

, из-себя-распускающегося;

бытие понималось в смысле предметности предмета опыта. Об основании же речь шла как о ratio и как о causa, как об условии возможности. То, что могло и должно было опосредованно проявиться на пройденном нами до сих пор пути, хотя об этом непосредственно и не было речи, так это следующее: то, что различными способами называется «бытием» и «основанием» и становится известным под такими именами, не позволяет вывести из себя некой дефиниции в ученическом смысле традиционного образования понятий. Поэтому если мы упускаем нечто (а это в любом деле остается недопустимым), то речь идет о таком упущении, которого, если мыслить строго, не существует. Но не должны ли тогда имена, с помощью которых «бытие» и «основание» различными способами приводятся к языку, т.е. не должно ли то, что мы мыслим о бытии и основании под исторически различными именами, рассыпаться в неком хаотичном рассеивании? Вовсе нет;

ибо в том, что выделяется как некое хаотическое многообразие представлений, исторически схваченное и собранное вместе, проявляется тожесамость и простота бытийного посыла судьбы и в соответствии с этим — некое доброкачественное постоянство истории мышления и всего продуманного в ней. Только мы редко и с большим трудом рассматриваем это то же самое во всей его полноте на предмет того, что ему в Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании наивысшей степени свойственно. Бытие посылает себя раннему греческому мышлению, помимо прочего, и в качестве сри'тс;

. Для Канта бытие означает предметность предмета. И хотя для Канта этим предметом является именно природа, а греческое имя сри'стк;

для бытия переводится как natura и природа, и хотя, следовательно, под (ри'очс;

в одном случае и под предметностью в другом, по всей видимости, подразумевается бытие природы, мы все же не сразу находим то, что посылает себя в качестве того же самого и в раннем, и в нововременном посыле судьбы бытия, и в сри'ак;

, и в предметности. Это отнюдь не то, что называют «природой». И все же можно привести те бытийно-исторические черты, по которым мы узнаем то, каким образом такие далеко отстоящие друг от друга ключевые слова, как фи'ак;

и предметность, говорят о том же самом. Прежде, как и впоследствии, бытие, хотя и различными способами, просветляется, проявляя характер явствования, пребывающего высвечивания, присутствия, характер «напротив» и «навстречу». Ссылка на эти моменты является лишь перечисляющим указанием, очень далеким от проникновения в ту или иную эпоху полностью осуществившегося бытийного посыла судьбы и в то, почему эпохи внезапно распускаются как почки. Эпохи никогда нельзя вывести одну из другой или даже представить в виде некоего постоянно протекающего процесса. Однако существует преемственность эпох по отношению друг к другу. Но она возникает не между эпохами, как некие узы, их связывающие, а приходит всякий раз из чего-то сокрытого в посыле судьбы, подобно тому, как из одного источника берут начало разные русла, питающие поток, который есть повсюду и нигде. Это замечание имеет основополагающее значение для всякой речи о бытии, независимо от того, ведется ли она в этом лекционном курсе или где-нибудь в другом месте, в мышлении и в продумывании уже продуманного. Когда мы говорим «бытие», когда мы говорим «есть», это ни в коем случае не пустой звук. Мы понимаем то, что мы говорим, т.е. то, что произносим. В то же время мы беспомощ ны, когда мы говорим, т.е. тогда, когда должны выяснить то, что мы думаем. Мы остаемся беспомощными тогда, когда должны договориться относительно того, что исторически мы мыслим то же самое, несмотря на различные способы представления, опыта и выражения. Мы охотно избегаем этой беспомощности и спасаемся в привычном образе мысли. К такого рода беспомощности присоединяется и отсутствие всякого представления о том, что то, что мы, не задумываясь, мыслим под словом «бытие», является чем-то наиболее достойным мышления. Но привычный и обыкновенный способ, каким мы понимаем и говорим «бытие», нельзя осудить как некую небрежность и отбросить. Этот привычный род нашего отношения к «бытию» с необходимостью принадлежит к тому способу, каким человек, задерживаясь внутри сущего, прежде всего и чаще всего соответствует посылу судьбы бытия. Поэтому-то пробуждающий мысль вопрос о бытии всегда остается удивляющим и поражающим, причем в наибольшей степени для того, кто пытается его задать. Это указывает на различие между науками и философией. Там — нечто побуждающее и подстрекающее ко всегда новому и к получению результатов, здесь — нечто поражающее просто тем же самым, не ведущим ни к каким результатам, которые не могут последовать, потому что мышление (постольку, поскольку оно продумывает бытие) возвращается обратно к основанию, т.е. мыслит его сущность как истину бытия. Однако то, что называют слово «основание» и соответствующие имена, изложить будет еще труднее, прежде всего в том случае, если и здесь мы попытаемся рассмотреть то же самое, т.е. то, что пришло к языку под такими, используемыми до сих пор именами, как ratio, causa, причина, условие возможности. Чтобы проложить себе здесь путь, мы должны примириться с тем, что наше изложение приобретает некую неотесанную форму. В отношении того, что должно быть продумано, используя слово «основание», важно принять во внимание и нечто равное, о чем уже говорилось, когда речь шла о понимании и оказывании слова «бытие». Часто упо Мартин Хайдеггер минавшееся в предыдущих лекциях слово «основание» вес мы каким-то образом понимали. Потому-то тогда и можно было отставить в сторон}' то, мимо чего сейчас мы более не можем пройти: а именно мимо объяснения слова «основание» и тех имен, которыми в истории мышления называлось то, что в нашем языке обозначается словом «основание». Чтобы при этом объяснении не сбиться с пути, стоит напомнить о том, к чему мы хотим подступиться. Это ознакомление с тем обстоятельством, что «бытие» и «основание» «суть» то же самое, и с тем, каким образом это имеет место. Говоря иначе, мы хотели бы услышать то, что говорит положение об основании во второй тональности как сказывание о бытии. Такое слушание не только принимает нечто к сведению;

мыслящее слушание, если оно правильно происходит, узнает и то, к чему мы всегда, а значит, непосредственно относимся. Когда мы спрашиваем, что же такое «основание», то прежде всего мы имеем в виду вопрос о том, что означает слово;

слово что-то означает;

оно дает нам нечто понять, и именно потому, что говорит из самого нечто. Отвлекаясь от исторического характера многообразия значений какого-либо слова, укажем, что все-таки некий сущностной исторический характер языка уже составляет то. что он является нам в качестве словесного строения, слова которого, как мы говорим, суть носители значений и поэтому обладают неким значением. То, что дело обстоит именно так, что существуют значения слов, мы считаем настолько же само собой разумеющимся, как и то, что сущее является нам как объект, как предмет. Ведь оба эти способа представления тоже определенным образом взаимосвязаны. В соответствии с этим привычным представлением о слове, согласно которому оно обладает неким значением, мы находим различные значения слова «основание». Когда мы спрашиваем об основном значении слова «основание», то этим вопросом мы уже отвечаем, т.е. приводим то, что мы имеем в виду, говоря слово «основание»: а именно базис, фундус, на котором нечто покоится, стоит или лежит. Мы говорим о фундаменте, об основах, об основоположении.

Двенадцатая лекция На пути этого лекционного курса мы достигли некоего пункта, где совершается прыжок из положения об основании как из высочайшего основоположения о сущем в положение об основании как в некое сказывание бытия. Переход от привычной тональности положения к не совсем обычной в качестве прыжка не является чем-то вынужденным. Прыжок остается свободной возможностью мышления;

и это так несомненно, что только вместе с областью прыжка впервые открывается край обитания сущности свободы. Именно поэтому мы обязаны подготовить такой прыжок. Для этого мы должны были обнаружить область отталкивания и прояснить постоянное отношение к этой области. Это — история западноевропейского мышления, понятая как посыл судьбы бытия. Поскольку посыл судьбы бытия обращается к мыслящему существу исторического человека с судьбоносным требованием, история мышления покоится в посыле судьбы бытия. Поэтому история бытия отнюдь не является постоянно развертывающимся течением преобразований некоего от всего оторванного бытия. История бытия ни в коем случае не является неким предметно представляемым процессом, о котором можно было бы рассказывать «бытийные истории». Посыл судьбы бытия сам по себе остается сущностной историей западноевропейского человека, поскольку исторический человек используется для строящего обживания просвета бытия. В качестве судьбоносного уклонения бытие уже само по себе отнесено к сущности человека. Посредством этой отнесенности бытие, однако, не очеловечивается, но сущ Мартин Хайдеггер Положение об основании ность человека благодаря этой отнесенности остается на родине — в местности бытия. (При предоставившемся случае поспорить с Эрнстом Юнгером я пояснял разбиравшееся здесь определение бытия, принимая во внимание современный нигилизм. Эта статья вышла из печати как отдельное сочинение под названием «К бытийному вопросу».) Для нашего, почти целиком погрязшего в предметном представлении, мышления остается особенно тяжело доступным то, что называет речевой оборот «посыл судьбы бытия». Но эти трудности заключаются не в сути дела, а в нас. Посыл судьбы бытия не только не является протекающим в себе процессом, он даже не представляет собой ничего такого, что лежит напротив нас. Наоборот, он прежде, чем некое «друг против друга» (Gegenemanderaber) бытия и человеческого существа, есть сам посыл судьбы.

Мы обдуманно говорим «прежде», потому что даже таким образом не устраняется подозрение, что бытие бытийствует как нечто отделенное от человека. Посыл судьбы бытия в качестве обращения и требования есть изречение, из которого говорит всякое человеческое говорение. По латыни, «изречение» Но фатум как изречение бытия в смысле уклоняющегося посыла судьбы не является ничем фаталистическим на том простом основании, что посыл судьбы никогда не может быть таковым. Почему? Потому что бытие, посылая себя. приносит с собой простор пространственно-временного зазора и в нем впервые отпускает человека на свободу в простор тех или иных предпосланных ему сущностных возможностей. Прыжок в отталкивании не отталкивает от себя область отталкивания, но в таком прыганий прыжок становится вспоминающим усвоением бытийного посыла судьбы. Для самого прыжка это означает следующее: прыжок не прыгает ни прочь из области отталкивания, ни вперед в некую другую, обособленную в себе сферу. Прыжок остается прыжком лишь в качестве вспоминающего. Однако «вспоминать» (an-denken), и вспоминать именно бывший посыл судьбы, означает «обдумывать» (bedenken), и притом в качестве того, что должно быть продумано, обдумывать то, что в том, что было, еще непродумано. Мышление соответствует этому лишь в качестве опережающе-мыслящего (vor-denkendes). Вспоминать то, что было, означает опережающе-мыслить подлежащее продумыванию непродуманное. Мышление есть вспоминающе-опережающее мышление (andenkendes Vordenken). Оно не прилипает, образно говоря, к тому, что было, как к чему-то прошедшему и не прозревает с пророческим самомнением якобы известное ему будущее. Вспоминающе-опережающе-мыслящее мышление есть прыгание прыжка (das Springen des Sprunges). Этот прыжок является неким скачком, в котором осуществляется мышление. В этом заключается следующее: мышление должно осуществлять прыжок всегда заново и изначально. В этом всегда первоначальном прыганий прыжка не существует никакого повторения и никакого возвращения. Нужен прыжок для того, чтобы вспоминающе-опережающее мышление бытия как бытия превратило себя самое из истины бытия в некое другое сказывание. В том ходе рассуждения, который должен был отсылать к истории мышления как к посылу судьбы бытия, речь постоянно (потому что это неизбежно) шла о бытии и основании. То, о чем говорят эти слова, никогда нельзя собрать и упаковать в одну дефиницию. Такое намерение претендовало бы на то, что сможет постичь в равной степени все сущностные определения бытия и основания, и притом сделает это в одном представлении, которое парило бы над временем. Но как представляется, временное (das Zeitliche) было бы тем или иным ограниченным осуществлением сверхвременного содержания дефиниции. Правда, обычно такие осуществления, а также осуществления ценностей и идей, выдаются за отличительные признаки исторического. Представление об истории как об осуществлении идей имеет свою собственную издалека идущую историю. Это представление об истории почти неистребимо. Правда, когда мы размышляем о ней, то непредубежденному Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании взгляду открывается то, что представление об истории как о временном осуществлении сверхвременных идей и ценностей происходит не из опыта истории. В привычном представлении об истории без обдумывания и размышления платоническое (а вовсе не платоновское) разделение мира на чувственно изменяемую и сверхчувственно неизменную сферы переносится на то, что проявляется прежде всего как течение человеческих поступков и страданий и что в качестве таким образом протекающих событий и называется историей. Между тем, это привычное представление об истории нельзя устранить никаким приказанием, но невозможны и какие-либо другие меры, с помощью которых можно было бы попытаться превратить это представление об истории непосредственно в какое-либо другое. Желать подобного было бы заблуждением. Ведь это представление об истории с его настойчивыми претензиями само определяется посылом судьбы бытия и, следовательно, господством метафизического мышления. Правда, ходкое представление об истории как временном осуществлении чего-то сверхвременного препятствует любому усилию увидеть нечто единственное в своем роде, то, что скрывается за загадочным постоянством, которое так или иначе ломается и собирается в чем-то внезапном того, что в подлинном смысле послано судьбой. Это внезапное является тем неожиданным, которое лишь с виду противоречит чему-то постоянному, т.е. чему-то выносливому, терпеливому. Претерпевается нечто всегда уже длящееся. Но в неожиданном нечто уже длящееся, однако до сих пор сокрытое, впервые становится исполненным и очевидным. И все-таки мы спокойно признаем следующее: мы до тех пор не окажемся вблизи историчности, которая должна быть продумана с точки зрения на бытийный посыл судьбы, пока мы остаемся Б сетях тех представлений, которые, ища спасения, подчаснеожиданно снова возвращаются к различию абсолютного и релятивного, не определив когда-либо в достаточной степени это различие на предмет того, исходя из какого места оно только и остается определимым и, следователь но, может быть установлено в определенных границах. Каково это место? Это то место, к которому мы на нашем пути впервые приблизились благодаря вопросу о положении об основании, разбирая то, о чем говорит это положение во второй тональности. Это «на пути» дает нам повод, по крайней мере — здесь, рассмотреть, в каком же смысле то, что называют бытие и основание, «есть» то же самое. Ибо это то же самое одновременно является тем постоянным, которое так или иначе высвечивается во внезапности бытийного посыла судьбы. Теперь мы спрашиваем: «Что означает основание? Что это такое? Что означает для нас мыслить слово "основание"»? Говорят, слово что-то означает. Посредством своего значения слово относится к вещи. Такое представление о слове для нас является привычным. Но возникают сомнения, устоит ли оно перед более строгим размышлением о сущности языка. Однако даже тогда, когда мы принимаем язык не более, чем за информационный инструмент, говорение языка (das Sprechen der Sprache) никогда не становится чем-то механическим, осуществляющимся в какойто однообразной равномерности. Если мы ограничимся западноевропейскими языками и заранее признаем это ограничение неким пределом, то мы можем сказать: «Наши языки говорят исторически». Если предположить, что в указании на то, что язык — это дом бытия, есть нечто истинное, то историческое говорение языка послано и устроено соответствующим посылом судьбы бытия. Если мыслить, исходя из сущности языка, то это означает, что говорит язык, а не человек. Человек говорит только благодаря тому, что он соответствует языку, согласно посылу судьбы. Но это соответствование и есть тот подлинный способ, согласно которому человек принадлежит к просвету бытия. Поэтому множественность значений какого-либо слова происходит не только из-за того, что мы, люди, в своих речах и писаниях подчас под одним и тем же словом подразумеваем различное. Множественность значений так или иначе является исторической. Она возникает из-за того, что в говорении языка, которое все Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании гда происходит сообразно с бытийным посылом судьбы, бытие сущего по-разному относится к нам самим, т.е. поразному к нам обращается. Мы говорим о фундаменте, об основах, об основоположении. Между тем, мы сразу же заметим здесь, что это значение слова «основание», хотя и является совершенно привычным для нас, однако, в то же время абстрактно, т.е. оторвано и отброшено от той области, исходя из которой это слово изначально говорит в вышеназванном значении. Во-первых, основание называет некую глубину, к примеру, морское дно, дно долины, луг, какую-нибудь низину, глубоко лежащий пласт земли и грунт;

в более широком смысле под этим подразумевается земля, почва. Более изначально основание еще и сегодня в алемано-швабской языковой области означает то же, что и гумус. Это растительное основание, тяжелая, плодоносная почва. У клумбы, к примеру, слишком небольшое основание;

для благоприятного роста его необходимо увеличить. В целом основание предполагает глубоко лежащую и в то же время несущую область. Так мы говорим: «Из глубины сердца», т.е. из его основания. «Прийти к основанию» уже в шестнадцатом столетии означает «обнаружить истину», т.е. то. что собственно есть. Основание подразумевает нечто такое, куда мы спускаемся, куда мы возвращаемся, поскольку основание есть то, на чем нечто покоится, в чем нечто заключается, из чего нечто следует. В соответствии с этим язык мышления говорит о сущностном основании, об основании возникновения, о движущем основании, об основании доказательства. Отношение основания к сущности, возникновению, движению, доказательству очень рано проявляется в истории мышления, хотя и причудливо разбросано то там, то здесь. Однако остается вопрос: Когда речь идет о сущностном основании, об основании возникновения, о движущем основании, об основании доказательства, то с учетом основания или с учетом бытия возникают эти различные отношения? Но каким образом, если основание и бытие «суть» то же самое? В соответствии с вышеупомянутыми отношениями, но более радикально прослеженными, Гегель при своей необычайной чуткости к самому глубинному мышлению языка охотно использовал выражение «идти к основанию». То, что в гегелевском, т.е. здесь в буквальном, смысле приближается к основанию, при этом не исчезает, но то, что идет к основанию, первоначально находит основание и, исходя из этой находки, приходит к возникновению. «Идти к основанию» для Гегеля означает следующее: совпадение определений какой-либо вещи в господствующем надо всеми определениями единстве. Однако такими замечаниями, которые легко накапливаются, мы не можем закончить толкование отдельного слова «основание». Мы еще ничего не рассматривали с того места, из которого говорит положение об основании, поскольку мы слышим его во второй тональности, которая позволяет звучать взаимопринадлежности основания и бытия. Это созвучие мы слышим, размышляя о том, что положение об основании, а точнее, его установление в качестве высочайшего основоположения, проделанное Лейбницем, подготавливает ту бытийно-историческую эпоху, в которой бытие проявляется как трансцендентально запечатленная предметность. Когда мы размышляем об этом, то принимаем во внимание следующее: То, что означает на нашем языке выражение «основоположение основания», является сокращенным переводом наименования principium reddendae rationis sufficientis. Основание — это перевод ratio. Констатировать это, пожалуй, излишне. Кроме того, это будет оставаться констатацией общего места, и притом до тех пор, пока мы не задумаемся над тем, что имеет значение в данном и в подобных случаях с переводом. «Переводить» и «переводить» — не одно и то же, если в одном случае речь идет о деловом письме, а в другом — о стихотворении. Первое переводимо, а второе — нет. Между тем, современная техника, точнее говоря, родственное ей современное логистическое истолкование мышления и говорения уже пускает в оборот машины Для перевода. Но при переводе речь идет не только о том, что в том или ином случае переводиться, но и о том, с ка Мартин Хайдеггер Положение об основании кого языка и на какой. Между тем. прозвучавшие сейчас замечания касаются тех отношений перевода, которые при некоторых знаниях и небольшом размышлении легко обозревамы. И все же мы все еще можем упустить ту решающую черту, которая проходит сквозь все существенные переводы. Мы подразумеваем такие переводы, которые в эпохи, чье время наступает, транслируют труд поэзии или мышления. Эта черта состоит в том, что перевод в таких случаях является не только истолкованием, но и преданием. В качестве предания он принадлежит к самому глубинному движению истории. Согласно ранее замеченному, это означает, что существенный перевод в эпоху бытийного посыла судьбы так или иначе соответствует тому способу, каким в посыле судьбы бытия говорит язык. Правда, лишь намеком было показано то, каким образом кантовская «Критика чистого разума» соответствует требованию положения о достаточном основании и приводит к языку это соответствование. Но «разум», равно как и «основание», говорит как перевод слова ratio. Если мыслить исто рически, то это означает, что, исходя из того мышления, которое в свете положения о достаточном основании является критикой чистого разума, своим двояко-единым сказыванием говорит слово ratio. называя и разум, и основание. В таком говорении передается ratio и то, что в нем продумано. Эта передача движет подлинную историю. Рискуя быть заподозренными в преувеличении, мы можем сказать даже, что если бы в мышлении Нового времени не говорило ratio, имеющее в переводе двойной смысл — разум и основание, то не существовало бы кантовской «Критики чистого разума» как установления границ условий возможности предметов опыта. Таким образом констатация того, что слово «основание» является переводом ratio, могла бы лишиться своей банальности. Мимоходом лишь стоит указать на то, что классическим источником для понимания того, как удачно в мышлении Нового времени ratio передается словами «основание» и «разум», являются параграфы с 29-го по 32-ой «Монадологии» Лейбница. «Монадологией» назы вается одно из последних сочинений Лейбница. Его тема принципы философии. Девяносто параграфов этого сочинения позволяют увидеть каркас западноевропейской, а в особенности нововременной метафизики так ясно, как едва ли какой-либо другой философский труд докантовской эпохи. Упомянутое сочинение Лейбница, появившееся в 1714 году, только в 1840 году было опубликовано во французском оригинале Ганноверской библиотеки учеником Гегеля Иоганном Эрдманом. «Основание» — это перевод ratio. Таким образом то, что называется «основанием» и о чем говорит положение об основании, передает то, что узнается и мыслится в двояко-едином сказывании ratio. Об этом мы и должны спрашивать. Мы можем проделать это пока лишь довольно грубо. Чтобы не довольствоваться случайным объяснением слова, мы должны удерживать в поле зрения направление нашего пути;

ибо нам важно рассмотреть то, что бытие и основание «суть» то же самое, а также то, каким образом это действительно так. Сейчас это означает, что нужно вместить и вновь воспринять в подлинную память то, каким образом сообщает о себе в самом начале бытийной истории тожесамость бытия и основания, и притом сообщает для того, чтобы затем в качестве этой тожесамости на долгое время остаться неслышимой и немыслимой. Однако это неслышимое является чем-то неуслышанным именно из-за исключительности бытийной истории и ее начала. В слове «основание» говорит ratio, причем именно исходя из двойного смысла разума и основания. Выражение «быть неким основанием» характеризует также и то, что мы называем причиной, по латыни — causa;

поэтому принцип основания, так часто уже упоминавшийся, также гласит: Nihil est sine causa. Вследствие давней традиции и приучения мышления и сказывания мы больше не находим ничего волнующего в том, что ratio одновременно называет и разум, и основание. Однако если хорошенько подумать, то мы вынуждены будем признать, что то. что означает «основание», т.е. глубина и земля, почва, на первый Мартин Хайдеггер Положение об основании взгляд, совершенно не имеет никакого дела с разумом и восприятием. Между тем, ratio бесспорно означает одновременно и разум, и основание. Откуда происходит этот двойной смысл ratio? Латинское слово ratio изначально и в собственном смысле подразумевало не разум, и не основание, а нечто другое. Однако это другое не является настолько совершенно иным, что смогло бы воспрепятствовать слову ratio обладать впоследствии двойным смыслом: «разума» и «основания». Для того, чтобы мы сразу же отыскали для латинского слова ratio классическую область его оказывания, стоит процитировать одно место из Цицерона. Оно одновременно проливает свет и на ту взаимосвязь вещей, о которой мы хотели бы поразмышлять. Цицерон говорит (Part. 110):

Causam appello rationem efficiendi, eventum id quod est effectum.

Если переводить обычным способом, то это означает: «В качестве причины я обращаюсь к основанию воздействия как к исходу и результату того, что подвергается воздействию». Что мы должны делать с этим высказыванием Цицерона? Кажется, что оно в большей степени покрывает суть дела мраком и тенью, нежели привносит в нее света. Впрочем, к счастью, дело обстоит таким образом только до тех пор, пока мы не отбросим слепую поспешность, с которой мы переводим латинские слова привычными нам словами: causa как причина, ratio как основание, efficere как воздействовать, effectus как действие. Эти переводы совершенно правильны. Но их правильность является чем-то двусмысленным;

ибо именно из-за нее мы запутываемся в исторически более поздних, нововременных представлениях, которые авторитетны еще и сегодня. Запутавшись таким образом, мы более не слышим ничего из того, что и как говорится в римском слове. Однако даже если мы обращаем на это внимание, то все еще остается спорным, услышим ли мы это снова в достаточной мере. Causam appello rationem efficiendi, eventum id quod cst effectum. Мы находим, что здесь ratio и causa названы во взаимосвязи с efficere и eventus. Слово eventus, пожалуй, является ключом к высказыванию Цицерона, которое звучит почти как констатация какого-нибудь классного наставника, не неся на себе следов какой-либо всемирно-исторической важности. И все-таки нечто подобное содержится в процитированных словах. Eventus — это то, что выходит на свет;

efficere — это выведение и порождение. В области порождения и выхождения на свет речь идет о ratio, о слове, которое мы теперь больше не можем переводить как «разум» и как «основание»;

ибо этим мы сами себе загородили бы путь внутри того горизонта, которого отныне нужно придерживаться. Но как тогда мы должны перевести ratio efficiendi? Ratio есть ratio для того, что должно быть порождено, оно является его причиной, causa. Отношение к efficere характеризует ratio как causa. Эта causa принадлежит к области порождения, в которой нечто выходит на свет. Каким образом causa принадлежит именно к ней? Потому что она обладает характером ratio. Но что означает здесь ratio? Подчинено ли ratio области efficere или даже вовсе ею ограничено? Отнюдь. Совершенно наоборот. Область efficere и eventus принадлежит к области ratio. Но того, что называет это слово, мы как раз не узнаем из процитированного места, потому что все, что говорит в нем Цицерон, сводится к слову ratio. И все-таки высказывание Цицерона остается поучительным. Ratio относится к глаголу геог, основной смысл которого таков: «принимать нечто за что-либо»;

подставляется, подкладывается именно то, за что нечто принимается. То, чему нечто подставляется, при таком подставлении, прилаживается, направляется к тому, что ему подставляется. Это «направлять нечто к чему-либо» составляет смысл нашего глагола «считать». «Считаться с чем-либо» означает «не терять это из виду» и «направлять к чему-либо». «Рассчитывать на что-либо» означает: ожидать чего-то и при этом придерживаться этого как того, на что можно полагаться. Собственный смысл глагола «считать» не отнесен с необходимостью к числам. Это можно сказать и о том, что называют вычислением, калькуляцией. Calculus Мартин Хайдеггер Положение об основании — это игровой камень в настольной игре, а затем также и счетный камень. Калькуляция — это счет (Rechnen) как превосходство: одно превосходит, сравниваясь и оцениваясь, нечто другое. Поэтому счет в смысле оперирования с числами является особым родом счета, отличающимся благодаря сущности количества. В счете с чем-либо и расчете на чтолибо нечто таким образом рас-считанное порождается для представления, а именно выносится в очевидное. Благодаря такому счету нечто выводится на свет;

следовательно, eventus и efficere относятся к области ratio. Кратко объясненный здесь подлинный и потому широкий смысл глагола «считать» заключен в латинском глаголе геог. Ratio означает учет (Rechnung). Когда мы считаем, мы представляем то, с чем необходимо считаться и на что необходимо рассчитывать в некоей вещи, то, что нужно не терять из виду. Что-либо таким образом сосчитанное и вычисленное дает отчет (die Rechenschaft) о том, что имеет значение в отношении с вещью, о том, что в ней самой является чем-то ее определяющим. В таком отчете проявляется нечто, в чем заключается то, что какая-либо вещь такова, какова она есть. Ratio означает учет;

но учет в двойном смысле. Во-первых, учет предполагает счет как делание;

а в ином смысле — то, что получилось в результате такого делания, т.е. нечто сосчитанное, произведенный и предъявленный учет, отчет. Мы говорим «давать отчет». Язык римлян говорит: rationem reddere. Поскольку в учете и отчете предъявляется то, с чем считаются и на что рассчитывают в некой вещи или действии, то reddere с необходимостью относится к ratio. То. что principium rationis является principium reddendae rationis, заключается в сущности самого ratio. Как отчет оно в себе является неким reddendum. Этот последний, откуда-нибудь исходя, не предлагается и не навязывается ratio. В сущности ratio reddere является чем-то прежде образованным и прежде востребованным в качестве учета. «Рассчитывать на...» и «считаться с...» — это некое превосходящее пре-подношение. Обратимся на мгновение к одной промежуточной, но важной мысли. Положение об основании, услышанное во второй тональности, говорит: «Бытие и основание: то же самое». Между тем, мы слышали: «Бытие всегда проясняется в качестве бытийного посыла судьбы». С ним в качестве того же самого совпадает некая так или иначе удавшаяся оформленность основания, ratio, учета, отчета. Если теперь reddendum относится к сущности ratio, то вместе с ним изменяется также и род и смысл rationem reddere. И хотя это языковое выражение у древних римлян и у Лейбница было одним и тем же, но именно это то же самое изменяется бытийно-исторически тем способом, что начинает и подготавливает чеканку эпохи Нового времени, т.е. то, что благодаря кантовскому мышлению стало известным под названием «трансцендентальное». У Лейбница reddere отнесено к Я и осуществляется посредством этого представляющего Я, которое определено как несомненный для себя самого субъект. Такое истолкование сущности человека, а тем самым и того, кто получает нечто преподнесенное в reddendum, было бы странным во времена Древнего Рима, хотя и не столь решительно чуждым, как для греческого мышления. Лейбницевское мышление слышит в reddendum другой посланный судьбой характер требования. Ибо здесь ratio является principium, неким задающим меру для всякого сущего относительно его бытия и господствующим требованием. Оно требует доставки отчета для возможности подсчета (Durchrechnung), который все, что есть, рассчитывает как сущее. Ratio sufficiens, собственным и единственно достаточным основанием, summa ratio, высочайшим отчетом для всеобщей исчисляемости, для вычисления универсума является Deus, Бог. Что говорит Лейбниц о Боге по отношению к универсуму? В 1677 году (в возрасте тридцати одного года) Лейбниц пишет диалог о Lingua rationalis, т.е. о вычислении, о том роде учета, который должен быть в состоянии сделать подсчет отношения между словом, числом и вещью вообще для всего, что есть. В этом диалоге и в некоторых других трактатах Лейбниц заложил мысленный фундамент для того, что не только используется сегодня как мыслительная машина, но и, пожалуй, для юю, Мартин Х а й д е г г е р что определяет образ мышления. В одном из рукописных примечаниях на полях к этому диалогу Лейбниц замечает: Cum Deus calculat fit mundus. «Когда Бог считает, возникает мир». Нужно только проявить готовность бросить взгляд на наш атомный век, чтобы увидеть, что если, согласно словам Ницше, Бог мертв, то сосчитанный мир еще остается и повсюду предъявляет человеку свой счет, рассчитываясь всем за principium rationis.

Тринадцатая лекция Положение об основании гласит: «Ничего нет без основания». Nihil est sine ratione. Основание — это перевод ratio. А перевод там, где говорение основного слова переводится с исторического языка на какой-либо другой язык, становится традицией. Традиция, если она застыла, может вырождаться в обременительную ношу и препятствие. Это может произойти, потому что собственно традиция (berlieferung), о чем свидетельствует ее имя, является неким отпусканием (ein Liefern) в смысле liberare, освобождения. В качестве такого освобождения традиция извлекает на свет скрытые ценности некогда бывшего, даже если этот свет — всего лишь колеблющийся свет утренней зари. То, что слово «основание» — это перевод ratio, говорит о том, что ratio передается в «основание», каковая передача уже и раньше говорила двусмысленно. Правда, двусмысленная передача ratio в словах «основание» и «разум» только тогда получает свой решительный отпечаток, когда посыл судьбы бытия определяет ту эпоху, которая, согласно историческому времяисчислению, называется Новым временем. Если же бытие и основание «суть» то же самое, нововременной бытийный посыл судьбы также должен преобразить древнеримский двойной смысл ratio. Насколько бы смысл основания, а именно почвы и земли, не казался далеким от смысла разума, а именно восприятия, слуха, в двойном смысле ratio оба эти значения уже заранее находятся вместе, хотя и не мыслятся специально в своей взаимопринадлежности. В соответствии со сложившимся обстоянием дел мы должны сказать следую Мартин Хайдеггер Положение об основании щее: «В том, что называет ratio, обозначены оба направления этого двойного смысла, и разума, и основания». Тогда что означает ratio? Мы ответим при помощи перевода слова ratio: учет. Но учет здесь нужно мыслить в смысле глагола геог, к которому принадлежит существительное ratio. «Считать» означает «направлять нечто к чемулибо», «представлять нечто как нечто». То, в качестве чего нечто представляется, является чем-то подставленным. Этот широко мыслимый счет определяет также смысл слова «вычисление». Говорят, к примеру, о математическом вычислении. Но существует также и другое вычисление. Еще Гельдерлин использовал слово «вычисление» в более глубоком смысле в «Примечаниях» к своим переводам «Царя Эдипа» и «Антигоны» Софокла. В «Примечаниях к "Эдипу"» (Stuttg. Ausgabe V, 196) звучит следующее:

Также и иным произведениям искусства по сравнению с греческими недостает достоверности;

по крайней мере, до сих пор о них судили больше по тем впечатлениям, которые они производят, нежели согласно их законному вычислению и прежнему образу действий, которым порождается Прекрасное.

И далее:

Закон, вычисление, способ, каким некая система ощущений, целостный человек, развившийся под влиянием стихий, и представление, и ощущение, и рассудочность возникают друг за другом в различных последовательностях, но всегда согласно некоему надежному правилу, является в трагическом больше равновесием, чем чистой последовательностью. А «Примечания к "Антигоне"» начинаются так (a. a. O.S. 265): «Правило, вычислительный закон «Антигоны» относится к закону «Эдипа» как I к ж так что равновесие склоняется больше от начала по направлению к концу, чем от конца по направлению к началу.» Поскольку оба примечания говорят о «равновесии», кажется, что приводимое здесь вычисление представляется ко личественно-механически, математически. Однако упоминаемое Гельдерлином равновесие относится к весам и уравновешенности художественного произведения, т.е. здесь — к трагическому изображению в трагедии. Ratio — это вычисление, учег в широком и большом смысле, а следовательно, и в обычном. Счет как указание направления от чего-то к чему-то так или иначе нечто предъявляет и таким образом является в себе неким отдаванием, reddere. K ratio принадлежит reddendum. Но согласно бытийно-исторической взаимосвязи, исходя из которой говорит ratio (в более позднее время — в качестве разума и основания), reddendum имеет несколько иной смысл. В соответствии с Новым временем в нем заключается момент безусловного и всеобщего требования доставки технически и математически вычисляемых оснований, т.е. тотальная «рационализация». Хотя, излагая principium reddendae rationis, Лейбниц и говорит на латыни, но совсем не языком времен Древнего Рима. И все же то, что по-римски означало ratio, передалось в представление того, что в Новое время говорят слова «разум» и «основание». Но каким образом смогло раздвоиться ratio в своем древнем смысле так, что теперь оно говорит двусмысленно: и как основание, и как разум? То, каким образом это смогло произойти, должно было бы уже сейчас стать ясным тем, кто обладает тонким слухом. Между тем, требуется еще одно особенное указание на это «каким образом»;

ведь мы говорим о неком раздвоении ratio на ratio как разум и ratio как основание. Говоря о раздвоении, хотелось бы дать понять, что оба слова, «разум» и «основание», и то, что ими сказано, устремлены в разные стороны, но все-таки удерживаются в одном и том же стержне, благодаря чему собственно они и в своем стремлении врозь, и именно в нем, относятся друг к другу- Древневерхненемецкое слово, обозначающее раздвоенный сук, раздвоенный ствол дерева и все дерево такой конфигурации звучит так: die Zwiesel. Такой Zwiesel мы часто можем встретить у круто взмывающих вверх старых елей в темных лесах верхнего Шварц Мартин Хайдеггер Положение об основании вальда. Каким образом ratio является неким Zwiesel? Ratio означает учет в широком смысле, в соответствии с которым в чем-то считаются с чем-то и рассчитывают на чтолибо, так же, как мы говорим «причислять», не имея в виду при этом числа. В учете нечто подставляется, не произвольно и не в том смысле, что кто-то может подставить кого-то под подозрение;

подставляется нечто, в чем как раз уже заключается то, что с какой-либо вещью дело обстоит так, как оно обстоит. То, что так подставлено, вычислено в качестве того, в чем это заключается, есть нечто предлежащее, несущее (das Vorliegende. Tragende), нечто учтенное при учете;

ratio тем самым является базисом, почвой, т.е. основанием. Счет в подставлении представляет нечто как нечто. Это представление нечто как нечто есть некое предсебя-приведение (ein Vor-sich-bringen), которое про-водит так или иначе нечто пред-лежащее и в таком про-ведении слышит, как обстоит дело с тем, на что рассчитывают и с чем считаются. Счет, ratio в качестве такой способности слышать является разумом. Ratio в качестве учета есть основание и разум. Мы пытаемся мыслить положение об основании как сказание о бытии. Положение говорит: «Бытие и основание: то же самое». Чтобы продумать сказанное, мы спрашиваем: «О чем говорит основание?» Ответ звучит так: «В слове "основание" говорит, передаваясь, ratio, каковое слово одновременно подразумевает разум». То, каким образом ratio есть некая вилка, некий Zwiesel, уже объяснялось. Возвращающий к мысли вопрос о том, что же говорит положение об основании как сказание о бытии, тем самым изменился и теперь звучит так: «Каким образом ratio и бытие "суть" то же самое?» Указывает ли вообще Zwiesel слово ratio, замещающее теперь слово «основание» и в то же время остающееся двусмысленным, на некую взаимопринадлежность, т.е. на тожесамость с бытием? Непосредственно в Zwiesel-слове ratio это невозможно рассмотреть. Ни первый из зубцов вилки раздвоенного слова «учет», «отчет», ни второй (ни «разум», ни «основание») не называют бытие непосредственно.

Вопрос, перед которым мы поставлены благодаря положению об основании, гласит: «Каким образом бытие и ratio "суть" то же самое? Каким образом основание и разум (ratio), с одной стороны, и бытие, с другой, принадлежат друг другу?» [Если бы мы были в состоянии вынести этот вопрос в его полной значимости, то впервые смогли бы получить свидетельство того, что в качестве посыла судьбы бытия освещает и одновременно затеняет западноевропейскую историю, а сегодня и связанную с ней планетарную всемирную историю.] Когда мы спрашиваем, каким образом бытие и раздвоенное ratio «суть» то же самое, т.е. принадлежат друг другу, то вопрос, по-видимому, заключается лишь в том, чтобы разместить бытие, с одной стороны, и раздвоенное ratio, с другой стороны, в утвержденной взаимопринадлежности. В таком намерении вышеупомянутая взаимопринадлежность выступает как нечто третье, как некая крыша, свод, который словно бы уже готов для того, чтобы вместить в себя как первое, так и второе. Однако полагать так было бы заблуждением. Скорее, такая взаимопринадлежность должна вспыхнуть именно из того, что имеет в ней свое пристанище и что тем самым говорит уже из себя самого: хотя и различными способами, но бытие говорит с нами как <ри'сл<;

, из-себя-распускание, как 'OUCTI'OC, присутствовать, как предметность. В равной мере ratio говорит и как основание, и как разум. Чем-то в подлинном смысле неясным и проблематичным остается именно взаимопринадлежание (das Zusammengehren). Это взаимопринадлежание должно проявиться из того, что, исходя из самого себя, относится к некоему «вместе» (das Zusammen), причем предполагается, что здесь под этим «вместе» подразумевается нечто большее и совсем другое,чем некое спаивание друг с другом двух уже разобщенных кусков. Согласно этому, бытие как бытие должно принадлежать ratio, и наоборот: само раздвоенное ratio, если мы уделим достаточное внимание его сказыванию, говорит о своей принадлежности бытию. Однако если мы напомним себе о том, что Мартин Хайдеггер Положение об основании же говорит ratio, а именно об учете, то не обнаружим в этом ничего, что могло бы говорить в пользу некой принадлежности бытию. Как же происходит, что слово ratio не отвечает нам, когда мы спрашиваем о том, каким же образом нечто в нем названное содержит в себе принадлежность бытию? Это происходит, во-первых, потому, что сейчас мы рискуем взять слово ratio само по себе и как бы в отрыве от его сказывания, которое всегда является неким историческим сказыванием. Во-вторых, мы блуждаем в потемках относительно принадлежности ratio бытию потому, что слишком легко выпустить из смысла то, что слово «бытие» также говорит только исторически. Этим нам дается некое решающее указание. Вопрос о том, каким образом бытие и ratio принадлежат друг другу, можно задать лишь в соответствии с бытийным посылом судьбы, а ответить на этот вопрос можно посредством такого мышления, которое возвращается к бытийному посылу судьбы. Но мы узнаем посыл судьбы бытия, прежде всего проходя сквозь историю западноевропейского мышления, начиная с мышления греков. Начало бытийного посыла судьбы находит свое достойное соответствие и сохранность в мышлении античности от Анаксимандра до Аристотеля. Вопрос о взаимопринадлежности бытия и ratio мы задаем бытийно-исторически и первоначально только тогда, когда мыслим этот вопрос и его содержимое по-гречески. Путь, которым следуют наши вопросы, обозначен посредством того, что мы слышим положение об основании. Поэтому мы идем от основания обратно к ratio. Но ratio говорит на римской латыни, а не по-гречески, т.е. не таким образом, что мы, слыша это слово, были бы в состоянии задавать наш вопрос первоначально-бытийно-исторически. Или все же римское слово ratio одновременно говорит также и по-гречески? Это на самом деле так. Ибо «ratio» в истории мышления, со своей стороны, является переводящим словом, а следовательно, и передающим. Как в основных словах мышления Нового времени, в «разуме» и «основании», передается раздвоенное ratio, так и в римском слове ratio говорит некое греческое слово;

это слово Хо'уо<;

. В соответствии с этим мы только тогда бытийноисторически и одновременно первоначально слышим положение об основании во второй тональности, когда высказываем тему положения по-гречески: то' 'аито' ('ecmv) 'EWCU' те кш' Ко'уос, — то же самое (есть) 'eivca и Ko'joq. Хотя непосредственно у самих греческих мыслителей это положение в таком виде не встречается. И все-таки оно называет черту бытийного посыла судьбы греческого мышления, и притом тем способом, что предвещает более поздние эпохи бытийной истории. Принимая во внимание вопрос, только что более точно определенный в его границах, мы должны сейчас продумать следующее: каким образом в греческом слове А-о'уос;

говорит принадлежность того, что сказано в этом слове, к бытию, т.е. к 'eivca? Это греческое слово, заменяющее латинское esse и наш немецкий вспомогательный глагол «быть» («sein»), означает: при-сутствовать (an-wesen). Проясненное в греческом смысле «бытие» значит: вы- и проявляться в несокрытом и, являясь таким образом, длиться и пребывать. Каким образом принадлежат друг другу это бытие, которое следует мыслить таким образом, и основание и ratio? Пока мы оставляем этот вопрос в такой форме. Он остается путанным и не дает даже намека на ответ. Эта путанность распутывается, когда мы спрашиваем: «Каким образом принадлежат друг другу "быть", которое нужно мыслить по-гречески как "присутствовать", и Х.о'уск;

?» Или иначе: «Каким образом в том, что называет слово Xo'yoq, говорит взаимопринадлежность с по-гречески продуманным бытием? Каким образом Xo'yoq и "присутствовать" "суть" то же самое? Что означает Хо'уос;

?» Для тщательного обсуждения этого решающего, но также и далеко идущего вопроса уже будет многое достигнуто, если мы больше не будем упускать из виду того, что приобрели на пути нашего лекционного курса. Что же это? Это очень простое понимание, которое мы слишком легко и охотно принимаем, потому что оно является простым. Что же оно нам показывает? Оно позволило нам уз 18O Мартин Хайдеггер Положение об основании нать следующее: основание и разум — это перевод, т.е. историческая передача раздвоенного ratio. Ratio — это перевод, т.е. историческая передача Xo'yot;

. Поскольку это так, мы не можем мыслить 1о'уо<;

ни исходя из нашего более позднего представления об «основании» и «разуме», ни даже в смысле римского ratio. Как же тогда? Ответ: греческим способом, в смысле греческого мышления и сказывания. Этот ответ, кажется, недорого стоит, на первый взгляд, это вообще не ответ;

ведь что значит мыслить и говорить погречески? А это значит, что «греческое» подразумевающегося теперь мышления и сказывания определяется как раз посредством Xo'yoq и в качестве Ko'joq. Поэтому мы не имеем права убедить себя, что размышлять о греческом слове Хо'уос;

и его сказывании по-гречески, а следовательно, не щадя привычного нам представления, легко. Но сколь трудной представляется такая задача, столь же необходимым остается ее выполнение, и именно в том случае, если мы считаем необходимым услышать то, о чем на самом деле, т.е. в другой тональности, говорит положение об основании. Между тем, мы как раз узнали, что положение об основании присуждает нас к требованию, которому во всемирно-историческом плане подчиняется наша эпоха. Что же означает А.о'уо<;

, если мыслить по-гречески? Ответ здесь неизбежно получится грубым. Он ограничивается тем указанием, которое помогает нам бытийно-историческим образом мыслить то, о чем говорит положение об основании во второй тональности: «Бытие и основание: то же самое». Греческое существительное 'ko'joc, относится к глаголу A,s'yetv, что означает: собирать, класть одно к другому. Причем это может происходить так, что одно кладется к другому таким образом, что одно следует за другим, т.е. в его направлении. Такое направление и есть тот счет, который представляется посредством латинского геог и ratio, поэтому римское слово ratio пригодно для того, чтобы переводить греческое слово Ахз'уо? в римское мышление. Даже в греческом мышлении А,о'уос;

может означать то же, что и учет, т.е. «направлять нечто к другому», каковое направление является тем, что мы еще обоб щенно называем отнесением чего-то к чему-то. Ao'yoq может означать то же, что означает латинское relatio: реляция, отношение. Однако почему Xo'yoq может это означать? Потому что lo'yoq и A.e'yeiv называют нечто более сущностное, чем поверхностно подразумеваемое нами собирание и счет;

а именно: глагол Xe'yeiv является словом, обозначающим слово «сказать», a lo'yoq означает «высказывание» и «сказание». Любой словарь может дать сведения об этом. За само собой разумеющееся принимают то, что «сказать» для греков означало A,e'yeiv. Совершенно само собой понятным считается то, что подразумевают оба эти слова. Между тем, может быть, настало время спросить: «В чем для греков покоится сущность сказывания?» «Сказать», если мыслить по-гречески, означает: обнаружить, позволить чему-либо появиться в своем виде, показаться в том, какой облик оно принимает для нас, потому что оказывание приводит нас к его образу. Однако почему тогда для греков сказывание является неким Xs'ysiv. Xo'yoq? Потому что Xs'ysiv означает: собирать, кластьдруг-к-другу. Но такое укладывание (Legen) в качестве собирающего, сохраняющего, оберегающего и хранящего, есть некое позволение быть наличным (ein Vorliegenlassen), которое обнаруживает наличное, пред-лежащее (Vorliegende). Но наличное есть нечто из-себя-присутствующее;

Xs'yeiv и A.O'YO<^ — это позволение быть наличным чему-то присутствующему в его присутствовании. Ao'yoq как A.Eyo'[ievov одновременно подразумевает нечто сказанное, т.е. показанное, т.е. наличное, предлежащее как таковое, нечто присутствующее в его присутствии. Мы сказали: сущее в его бытии. Ао'уос;

называет бытие. Но А,о'уо<;

как нечто наличное, предлежащее, как образец является одновременно тем, на чем лежит и покоится нечто другое. Мы говорим: почва, основание. Ao'yoq называет основание. Ao'yoq — это сразу и присутствие и основание. Бытие и основание взаимопринадлежат в Адэ'уос;

. Ao'yoq называет эту взаимопринадлежность бытия и основания. Он называет ее, поскольку в чем-то одном сразу говорит, во-первых, позволение быть наличным как позволение распус Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании титься (Aufgehenlassen), из-себя-распускание: сри'ац, бытие: и, во-вторых, позволение быть наличным как укладывание, образование почвы, основывание: основание. Ло'уос сразу в чем-то одном называет бытие и основание. Но при таком назывании остается сокрытым отличие в бытии и в основании, а вместе с этой различенностью скрывается и взаимопринадлежность обоих. Лишь на одно-единственное, и в соответствии с бытийным посылом судьбы высокое, а возможно, даже высочайшее мгновение взаимопринадлежность бытия и основания выражается в слове, которое означает lo'yoq. Оно произносится в объясненном выше смысле в истории раннего греческого мышления, начиная с Гераклита. Но слово A-o'yoq одновременно является и неким скрывающим словом. Взаимопринадлежность бытия и основания как таковую нельзя обнаружить. Можно было бы ожидать, что в последовательности истории мышления взаимопринадлежность бытия и основания окажется все более и более явной. Но это не так, а как раз наоборот. До сих пор очевидным становилось различие бытия и основания, но опять же не как такая различенность, которая в качестве отношения между бытием и основанием отсылает их к некой взаимопринадлежности. Бытие и основание обнаруживаются лишь как нечто различное в смысле отделенного и разъединенного. Однако поскольку в сокрытом господствует взаимопринадлежность бытия и основания, это разъединенное не распадается на то, что лишено отношения друг к другу. Скорее, основание представляется как нечто иное — не как бытие, но оно отнесено к тому, что бытие определяет из себя самого, т.е. именно к сущему. Таким образом в сокрытом господствует взаимопринадлежность бытия и основания. Она никогда не раскрывается и не схватывается мыслью ни из бытия и его оформленности, посылаемой судьбой, ни из основания и его форм. Вместо них в истории мышления удобно расположилось нечто само собой разумеющееся, а именно то, что упоминалось в самом начале первой лекции: Всякое сущее имеет некое основание. Это привычно нашему представлению. Но каким образом?

Поскольку представление как представление сущего относительно того, что оно есть и есть так-то и так-то, имеет в поле своего зрения бытие и тем самым, хотя и не зная его, обладает чем-то таким, как основание. Поэтому для представления естественно спрашивать об основаниях и снова обращаться к принципам. Когда позднее устанавливается положение об основании, то оно высказывает прежде всего ничто иное, как это само собой разумеющееся. Но само положение об основании, которое словно бы санкционирует эту самособойпонятность, использует ее также и для себя самого. Таким образом положение об основании значимо как непосредственно действующий закон мысли. Отчего это происходит? Это происходит оттого, что бытие и основание «суть» то же самое, однако, их взаимопринадлежность как таковая остается забытой, т.е. если понимать по-гречески: сокрытой. Но это невозможно помыслить до тех пор, пока мы понимаем Xo'yoq, исходя из ratio и разума. В этом случае мы также не замечаем того, каким образом римское rationem reddere не говорит нечто равное тому, что говорит греческое A,o'yov §t6o'vcu. Это греческое выражение вполне правильно переводят так: давать отчет, указывать основание;

но при этом не мыслят собственно по-гречески. Если мыслить по-гречески, Xo'yov 5i8o'vcu говорит: предлагать именно собирающей способности слышать нечто присутствующее в его таким-то и таким-то образом присутствии и в его наличности. Поскольку всякое сущее остается определяемым через бытие, т.е. посредством оснований, само сущее является так или иначе обоснованным и основанным, притом различными способами, многообразие которых, а также их происхождение, не могут здесь обсуждаться. [Покажем коротко и только в двух отношениях, как в истории мышления с давних пор совпадают бытие и основание, хотя и таким образом, что их взаимопринадлежность и происхождение остаются скрытыми. Это совпадение сейчас является неким распаданием. Правда, как только мы однажды рассмотрим эту редкую взаимопринадлежность, то представляется, что будет достаточно легко, как Мартин Хайдеггер Положение об основании это всегда бывает в подобных случаях, повсюду ее находить и на нее указывать. «Бытие» под другими именами ранних времен западноевропейского мышления означает А.о'уо<;

. Тот же самый мыслитель Гераклит, который сказал это слово, называл бытие также cpo'mq. Бытие в качестве собирающе-прячущегося позволения распуститься является тем первым, откуда впервые распускается, возникает все как то или иное им собранное, исходя в распустившееся-несокрытое. В качестве Xo'yoq бытие является тем первым, откуда присутствует присутствующее — по-гречески: то' Tcptoiov 'o'sv. Это «первое, откуда» есть то, откуда начинается все, что есть, и начиная с чего, оно остается господствующим в качестве начавшегося;

«начинаться» по-гречески 'a'p^siv. Таким образом Xo'yot;

разворачивается в тсрта-cov 'o'Sev, т.е. в 'арет', говоря на римской латыни, в principium. То, что ищет принципы, представляя все размышления и рассмотрения, действия и возможности, и удерживается в них, происходит из сущности бытия как Ао'уо<;

и сри'ац. Здесь установлена взаимопринадлежность бытия и принципа и ratio, бытия и основания как основания разума. Однако все это никоим образом не само собой понятно, а является одной-единственной тайной некоего единственного в своем роде посыла судьбы. Бытие в смысле Хо'уос;

— это собирающее позволение быть наличным. В нем-то и раскрывается наличное, и причем в качестве такого, от которого так или иначе зависит то, что с чем-то другим дело обстоит именно таким образом, а не иначе. То, от чего зависит то, что нечто есть и есть именно так, а не иначе, показывает себя как то, что является в этом виновным. То, от чего как от некоего уже наличного нечто зависит, что в нем виновно, по-гречески называется 'ca'tiov. Римляне переводят это слово словом causa, а мы говорим: причина. И причина, и принципы имеют характер оснований, и тем самым, поскольку являются происходящими от сущности основания, относятся к бытию. Поэтому они — принципы и причины — опреде ляют сущее в его будущем и управляют всяким представлением о сущем. Господство и притязания принципов и причин сразу же твердо запечатлеваются и становятся столь естественными, что складывается впечатление, словно бы только они и единственно они — хотя и неведомо, почему и откуда — определяют сущее в его бытии. Когда в Новое время бытие определяется трансцендентальным образом как предметность, а эта последняя — как условие возможности предмета, то бытие словно бы исчезает, уступая место тому, что называется условием возможности и представляет собой определенный род рационального основания и основывания.] При тех предоставлявшихся нам возможностях, которые подводили нас к тому, чтобы более четко сказать, что же предполагает под собой речь об истории бытия как о бытийном посыле судьбы, указывалось на то, что бытие, проясняясь и посылая себя, в то же время уклоняется. Речь об уклонении остается темной и для иного уха звучит как некое мистическое, нигде на деле не закрепленное утверждение. Сейчас мы сможем отчетливо услышать слова об уклонении бытия. Эти слова говорят следующее: бытие как бытие скрывается, и именно в своей первоначально посланной судьбой взаимопринадлежности с основанием как lo'yoq. Но такое самоуклонение не исчерпывается этой сокрытостью. Скорее, бытие, скрывая свою сущность, позволяет обнаруживаться чему-то другому, а именно основанию в образе 'ар/си', 'ага'ш, rationes, causae, принципов, причин и оснований разума. В уклонении бытие оставляет после себя эти образы оснований, которые, однако, согласно своему происхождению, остаются неизвестными. Между тем, это неизвестное не узнается именно в качестве такового;

ибо любому известно, что всякое сущее имеет некое основание. В этом не находят ничего необычного. Итак, бытие в уклонении посылает себя человеку таким способом, что скрывает при этом свое сущностное происхождение за густой пеленой рационально понятых оснований, причин и их различных форм. Положение об основании, услышанное во второй то Мартин Хайдеггер Положение об основании нальности, гласит: «Бытие и основание: то же самое.» Сказанное звучит отчетливее, как только мы вновь начинаем мыслить способом, соответствующим бытийному посылу судьбы, и слышим, как говорит Ko'joq в качестве ведущего слова Гераклита. Положение об основании во второй тональности не является метафизическим положением, а представляет собой некое положение, мыслимое способом, соответствующим бытийному посылу судьбы. Поэтому его уточненная формулировка должна гласить: «Первоначально соответствуя посылу судьбы, бытие присуждает себя в качестве ho'yoq, а следовательно, пребывая в сущности основания.» Первоначально соответствуя бытийному посылу судьбы, бытие и основание «суть» то же самое, но они остаются тем же самым и в некой взаимопринадлежности, которая распадается в исторически изменчивой различенное™. Следуя второй тональности, мы больше не мыслим бытие, исходя из сущего, но мыслим его как бытие, а именно как основание, т.е. не в качестве ratio, не в качестве причины, не в качестве основания разума или разума, а в качестве собирающего позволения быть наличным. Но бытие и основание представляют собой не какую-то пустую одинаковость, а суть скрытая полнота того, что прежде всего обнаруживается в бытийном посыле судьбы как история западноевропейского мышления. При первом объяснении второй тональности положения об основании это значило: «Бытие и основание: то же самое». В то же время это значило: «Бытие: без-дна». Бытие, о чем говорит его первоначальное имя,o'yoq, способом, соответствующим посылу судьбы, «есть» то же самое, что и основание. Поскольку бытие бытийствует как основание, оно само не имеет никакого основания. Однако это не потому, что оно само себя обосновывает, а потому что любое обоснование, в том числе даже именно то, которое производится посредством самого себя, остается несовместимым с бытием как основанием. Всякое обоснование и даже любая видимость обоснованности должны были бы низводить бытие до некоего сущего. Бытие как бытие остается лишенным основания. Бытие лишено основания, у бытия отсутствует основание, а именно как некое только его обосновывающее основание. Бытие: без-дна. Стоит ли только что здесь сказанное в одном ряду с тем, что было сказано ранее: «Бытие и основание: то же самое»? Или же первое полностью исключает второе? На самом деле так кажется, когда мы мыслим, согласно правилам обычной логики. В соответствии с ними «Бытие и основание: то же самое» означает то же, что и «Бытие = основание». Как же тогда может быть действительным еще и нечто другое: «Бытие: без-дна»? Однако как раз это и обнаруживается в качестве того, что сейчас нужно продумать, а именно: бытие «есть» без-дна, поскольку бытие и основание: то же самое. Поскольку бытие «есть», основывая, и лишь поскольку оно не имеет никакого основания. Если мы мыслим в соответствии с этим и остаемся в таком мышлении, то замечаем, что мы выпрыгнули из области существовавшего до сих пор мышления и находимся в прыжке. Но не попали ли мы из-за этого прыжка во чтото лишенное почвы? И «да», и «нет». Да — поскольку теперь бытие больше не может обрести какую-либо почву, каковой является сущее, и не может быть объяснено, исходя из нее. Нет — поскольку бытие теперь необходимо мыслить только как бытие. В качестве того, которое нужно продумать, оно, исходя из своей истины, становится чемто задающим-меру. Способ мышления должен приспосабливаться к этому задающему-меру. Но эту меру и ее задавание мы, исходя из самих себя, не можем присвоить посредством какого-либо вычисления и измерения. Они остаются для нас чем-то неизмеряемым. Однако прыжок так мало позволяет мышлению впасть во что-то лишенное почвы в смысле полной пустоты, что только он и позволяет мышлению достичь соответствия с бытием как бытием, т.е. с истиной бытия. Когда мы слышим положение об основании в другой тональности и размышляем об услышанном, то это размышление представляет собой некий прыжок, и притом дальний прыжок, который вводит мышление в игру с тем, Мартин Хайдеггер Положение об основании в чем покоится бытие как бытие, а, следовательно, совсем не с тем, на чем оно покоится как на своем основании. Благодаря этому прыжку мышление достигает простора той игры, в которой на карту ставится человеческая сущность. Лишь поскольку человек введен в эту игру и при этом поставлен в ней на карту, он способен действительно играть и оставаться в этой игре. В какой игре? Мы едва узнали эту игру и еще не продумывали ее в ее сущности, т.е. в том, что в ней играет и кто в нее играет, и как нужно мыслить здесь играние (das Spielen). Если мы уверяем, что подразумеваемая здесь игра, в которой покоится бытие как бытие, является некоей высокой, и даже вовсе — высочайшей игрой и свободна от любого произвола, то этим мало что сказано, пока эта высота и самое высочайшее в ней не мыслится, исходя из тайны игры. Однако чтобы мыслить это, недостаточно существовавшего до сих пор способа мышления;

ибо как только такой способ пытается мыслить игру. т.е. пытается представить ее, согласно своему роду, он принимает ее за нечто, что есть. Тогда к бытию некоего сущего, а следовательно, также к игре принадлежит основание. Сущность игры тем самым определяется как диалектика свободы и необходимости всегда в горизонте основания, ratio, правила, правил игры, вычисления. Пожалуй, лейбницевское положение «Cum Deus calculat fit mundus» более соответствующим образом следовало бы перевести так: «В то время, как Бог играет, возникает мир». Вопрос, к которому нас вынуждает прыжок в другую тональность положения об основании, звучит так: «Можно ли надлежащим образом определить сущность игры, исходя из бытия как основания, или же мы должны мыслить бытие и основание, бытие как без-дну, исходя из сущности игры, в которую мы, смертные, введены только такими, какие мы суть, живущими в близости смерти, которая в качестве самой предельной возможности Dasein способна быть чем-то высочайшим в просвете бытия и в просвете его истины?» Смерть есть еще непродуманное задавание меры чему-то неизмеряемому, т.е. высочайшей игре, в которую по-земному приведен человек, в которой он поставлен на карту. Однако не является ли неким исключительно игровым действием то, что сейчас в завершении лекционного курса о положении об основании мы почти что насильственным образом втаскиваем в игру мысли об игре и о взаимопринадлежности бытия и основания? Так может казаться до тех пор, пока мы все еще упускаем возможность мыслить, соответствуя бытийному посылу судьбы, и, следовательно, возможность доверить себя, вс-поминая, освобождающему соединению в традиции мышления. Мыслительный путь нашего лекционного курса подвел нас к тому, чтобы услышать положение об основании в другой тональности. Это потребовало от нас такого вопроса: «Каким образом бытие и основание "суть" то же самое?» Ответ мы получили на пути возвращения к началу бытийного посыла судьбы. Этот путь вел через традицию, согласно которой в словах «основание» и «разум» ratio говорит в двойном смысле учета. Но в ratio говорит продуманный по-гречески Хо'уос. Но лишь благодаря тому, что мы обдумали, что же в раннем греческом мышлении для Гераклита означает o'yoq, нам стало очевидно, что это слово одновременно называет и бытие, и основание, т.е. оба слова, исходя из их взаимопринадлежностн. То, что Гераклит называет Хо'уо<;

. он называет также и другими именами, которые являются ведущими словами его мышления: сри'ок;

, из-себя-распускание, которое одновременно бытийствует как самоскрывание;

ко'стцо<;

, который в то же время по-гречески означает: порядок, соединение и украшение, обнаруживающееся в видимости как блеск и молния;

наконец, Гераклит называет то, что присуждает себя ему в качестве Xo'yoq, в качестве некоего того же самого бытия и основания так: 'ouco'v. Это слово с трудом можно перевести. Иногда говорят: время мира (Weltzeit). Это мир, который мирит и временит (weitet und zeitigt), приводя как ко'ацос;

(Фрагмент 30) соединение бытия к разгорающемуся сиянию. Согласно вышесказанному, в именах Хо'уос;

, cpu'mq, ко'ацос;

и 'aico'v мы можем слышать то невысказан Мартин Хайдеггер ное, что мы называем бытийным посылом судьбы. Что говорит Гераклит об 'mco'v? Фрагмент 52 гласит: 'mco'v тгшс;

'ECTTI rtca'^ojv, Ttsaasu'cov: naido'c, 'r\ aaiA,ni'n. Бытийный посыл судьбы — это ребенок играющий, играющий в игру на доске;

ребенок — это царская власть — т.е. 'ссрхл'> учреждающе-управляющее основывание, бытие сущего. Бытийный посыл судьбы: ребенок, который играет. Поэтому существует также великий ребенок. Самый великий, благодаря кротости своей игры царственный ребенок — это та тайна игры, в которую вводится человек и время его жизни, тайна игры, в которой на карту поставлено его существо. Почему играет увиденный Гераклитом в 'caco'v великий ребенок мировой игры? Он играет, потому что он играет. Это «потому» погружается в игру. Игра есть без «почему». Она играет, пока она играет. Она остается только игрой: чем-то высочайшим и глубочайшим. Но это «только» есть Все, Единое, Единственное. Ничто не есть без основания. Бытие и основание: то же самое. Бытие как основывающее не имеет никакого основания, играя как без-дна ту игру, которая в качестве посыла судьбы бросает нам в руки бытие и основание. Остается вопрос, играем ли мы свою роль и как мы, слыша правила этой игры, подчиняемся этой игре.

Доклад Положение обосновании Положение об основании гласит: Nihil est sine ratione. Это переводят так: «Ничего нет без основания». То, что высказывает это положение, можно передать в следующей форме: «Все имеет некое основание, т.е. все, что каким-либо образом есть». Omne ens habet rationem. Так или иначе действительное имеет некое основание своей действительности. Так или иначе возможное имеет некое основание своей возможности. Так или иначе необходимое имеет некое основание своей необходимости. Ничего нет без основания. Во всем, что нас окружает, что имеет к нам отношение и что с нами происходит, мы высматриваем основания. Для своих высказываний мы требуем указания на основание. Мы настаиваем на обосновании для любого поведения. Часто мы довольствуемся близлежащими основаниями;

подчас мы исследуем далеко отстоящие основания;

наконец, мы отваживаемся на первые основания и спрашиваем о последнем основании. Во всяком обосновании и проникновении в суть мы уже торопимся по пути к некоему основанию. Поэтому то. что высказывает положение об основании, привычно нам и привычно потому, что непосредственно очевидно. Дело обстоит таким образом, что то, что высказывает положение об основании, на первый взгляд, даже и не установлено специально в качестве некоего положения или же вовсе — исполняется как некий закон. Зачастую содержание положения, которое в сокращенном виде гласит: «Ничего нет без основания», известно только p следующей формулировке: Nihil fit sine causa. «Ни Мартин Хайдеггер Положение об основании чего не происходит без причины». Несомненно, всякая причина является неким родом основания. Но не всякое основание вызывает нечто в смысле некоего причинения. Так, к примеру, общеупотребительное высказывание «Все люди смертны» содержит в себе именно основание того, что мы сознаем: «Сократ смертен». Но любое общее высказывание не влечет за собой и не является причиной того, что Сократ смертен. Nihil sine ratione. «Ничего — без основания». Так звучит вряд ли высказанная формула авторитетного повсюду мнения, которому мы доверяем наше представление. Однако в истории западноевропейского мышления, началом которого можно считать шестой век до Рождества Христова, понадобилось две тысячи и еще триста лет, прежде чем хорошо знакомое представление «Ничего — без основания» было специально установлено как некое положение и стало известно в качестве закона, было признано во всей своей важности и сознательно наделено статусом ничем не ограниченной значимости. В течение вышеупомянутого времени положение об основании словно бы спало. Вплоть до настоящего момента мы едва ли размышляли об этом необычном факте, а также едва ли задавались вопросом, от чего могло зависеть то, что такое ничтожное положение нуждалось в столь неслыханно долгом инкубационном периоде. Ведь только в семнадцатом столетии Лейбниц признал с давних пор привычное представление о том, что ничего нет без основания, за некое задающее меру положение и изложил его как положение об основании. Должно ли только благодаря общему и незначительному положению об основании обнаружиться нечто великое и единственное в своем роде? Подготавливалось ли в столь необычайно долгий инкубационный период также и какое-то необычайное пробуждение, разбуженность в некое бодрствование, которое не допустит более никакого сна, и прежде всего инкубации, священного сна? Но то, к какого рода положениям Лейбниц причисляет положение об основании, выдает латинское наименование, данное им положению. «Ничего — без основания», Nihil sine ratione зовется principium rationis. Это положение является теперь неким принципом. Положение об основании становится неким основоположением. Для Лейбница оно является одним из высочайших основоположений, если даже — не высочайшим. Поэтому Лейбниц сопровождает основоположение основания прилагательными. Лейбниц называет его principium magnum, grande et nobilissimum: великим, могущественным, общеизвестно-возвышеннейшим принципом. Насколько положение об основании заслуживает это отличие? В этом отношении нас может наставить на путь истинный содержание основоположения. Лейбниц возвышает nihil sine ratione — «Ничего — без основания» — до высочайшего основоположения тем, что показывает, каким образом положение об основании обосновывает все положения, т.е. любое положение, именно в качестве положения. Этот характер положения об основании раскрывается в полном латинском наименовании, которое Лейбниц дает принципу. Лейбниц характеризует положение об основании как principium reddendae rationis sufficientis. Мы переведем это наименование, объясняя отдельные определения. Principium rationis — это principium reddendae rationis. Rationem reddere означает «возвращать основание обратно». Мы спрашиваем трояким образом: 1. Для чего то или иное основание является основанием, которое нужно вернуть обратно? 2. Почему основание должно быть возвращено обратно, т.е. специально предъявлено? 3. Куда возвращается основание? На первый вопрос Лейбниц отвечает коротким, но имеющим серьезные последствия замечанием. Основание является основанием, которое нужно вернуть обратно, quod omnis veritatis reddi ratio potest (Gerh. Phil. VII, 309), «потому что некая истина лишь тогда является истиной, когда ей может быть возвращено обратно основание». Истиной Для Лейбница всегда -- и это остается решающим — является propositio vera, истинное положение, т.е. верное суждение. Суждение — это connexio praedicati cum subiecto, связь Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании чего-то высказанного с тем, о чем сделано высказывание. То, что в качестве соединяющего единства субъекта и объекта обеспечивает их связь, является почвой, основанием суждения. Оно-то и служит полномочием для связывания. Основание дает отчет в истинности суждения. Отчет по латыни означает ratio. Основание истинности суждения представляется в качестве ratio. В соответствии с этим Лейбниц пишет следующее в одном из писем к Арнольду, «Hanovre le 14 juillet 1686: ilfaul tousjours qu'ily ait quelque fondement de la connexion des termes d'une proposition, qui se dort trouver dans leur notions. C'est la mon grand principe, dontje croy que tous les philosophes doivent demeurer d'accord, et dont un des corollaires est cet axiome vulgaire que rien n'arrive sans raison, qu'ont peut tousjours rendre pourquoy la chose est plustost alle ainsi qu'autrement...» В переводе: «всегда с необходимостью есть так, что существует некая основа связи членов суждения, которая должна находиться в их понятиях. Именно это и является моим великим принципом, с чем, я полагаю, должны согласиться все философы, и потому эта обычная аксиома о том, что ничто не происходит без некоего основания, которое всегда можно вернуть обратно, и почему дело протекает, скорее, так, нежели иначе, остается одним из положений следствия.» (Переписка между Лейбницем, Арнольдом и ландграфом Эрнстом фон Хессен-Райнфельсом. Издано С. L. Grotefend, Hannover 1846, S. 49;

ср. к этому: Gerhardt, Phil. II, 62.) Великий принцип — это principium reddendae rationis, основоположение основания, которое нужно вернуть обратно. Наш второй вопрос звучит так: «Почему основание в качестве основания должно быть специально предъявлено?» Потому что основание является ratio, т.е. отчетом. Если он не дан, суждение остается без должной правомочности. Отсутствует подтвержденная правильность. Суждение не является истиной. Суждение только тогда является некоей истиной, когда указывается основание связи, когда дается ratio, т.е. отчет. Такое отчитывание нуждается в неком месте, куда кладется отчет, месте, перед кото рым он дается. Мы задаем третий вопрос относительно ratio raddenda: «Куда должно быть возвращено основание?» Ответ: «Обратно к человеку, который способом представления, выносящего суждения, определяет предметы в качестве предметов». Но представление есть repraesentare — делать нечто для человека настоящим, присутствующим. Но начиная с Декарта, которому следовал Лейбниц и вместе с ним все мышление Нового времени, человек понимается как Я, которое относится к миру таким образом, что до-ставляет себе этот мир в правильных связях представления, т.е. в суждениях, и, следовательно, противопоставляет его себе в качестве предмета. Правильными, т.е. истинными суждения и высказывания являются лишь тогда, когда основание связи субъекта и предиката доставляется представляющему Я и возвращается обратно к нему. Основанием является лишь такое основание, как ratio, т.е. как отчет, который дается о чем-либо перед человеком как выносящим суждения Я и для него же. Отчетом является лишь отчет, который дан. Поэтому ratio есть в себе ratio reddenda;

основание как таковое есть основание, которое нужно вернуть обратно. Только благодаря возвращенному к Я и специально ему доставленному основанию связи представления нечто представленное приходит к стоянию таким образом, что обеспечивается в качестве предмета, т.е. в качестве объекта для представляющего субъекта. Но доставленное основание совершает такое приведение-к-стоянию (solches zum-Stehen-Bringen) предметов лишь тогда, когда достаточным способом дает исчерпывающий отчет для обеспечения предметов. Основание, которое необходимо доставить, должно быть неким ratio sufficiens. Лейбниц в одном месте пишет о положении об основании следующее: (principium rationis) quod dicere soleo nihil existere nisi cuius reddi potest ratio existentiae sufficiens. «Принцип основания, который я имею обыкновение высказывать (в такой форме): "Не существует ничего, для чего не может быть доставлено основание его существования как достаточное основание"». Основание, которое во вся Мартин Хайдеггер Положение об основании ком суждении о каком-либо предмете претендует на свою необходимую доставку, одновременно требует следующего: быть достаточным как основание, т.е. полностью удовлетворять в качестве отчета. Для чего? Для того, чтобы какой-либо предмет в цельности его статичности приводить к стоянию в любом отношении для каждого человека, т.е. полностью. Только полнота оснований, которые необходимо доставить, perfectio, гарантирует то, что нечто «прочно»-устанавливается для человеческого представления как предмет в буквальном смысле, т.е. обеспечивается в своей статичности. Полнота отчета, его завершенность только и ручается за то, что любое представление повсюду и в любое время может рассчитывать на предмет и считаться с ним. «Ничего нет без основания». Теперь положение говорит следующее: «Любое нечто действительно как существующее тогда и только тогда, когда оно обеспечивается для представления как некий поддающийся исчислению предмет». Итак, в чем же заключается величие положения об основании как величие principium magnum, grande et nobilissimum, великого, могущественного, общеизвестновозвышеннейшего принципа? Ответ: «В том, что этот принцип распоряжается тем, что должно иметь право быть действительным в качестве предмета представления, и вообще — как нечто сущее». В положении об основании говорит это требование распоряжения тем, что называется бытием какого-либо сущего. Впервые специально и полностью установив положение об основании в качестве такого принципа, Лейбниц тем самым высказал и то, что. кроме всего прочего, principium rationis неким решительным и поэтому неизбежным способом занимается человеческим представлением и подчиняет его своей власти. Principium rationis, положение об основании становится основоположением всякого представления. Это означает, что представление подчинено principium rationis, выражаясь рационально: управляется разумом. Ибо «ratio» с давних пор означает не только отчет в смысле того, что оправдывает, т.е. обосновывает нечто иное. Ratio одновременно означает отчет в смысле «оправдывать» нечто как существующее по праву, правильно «вычислять» и «обеспечивать» посредством такого учета. Этот широко мыслимый счет является тем способом, каким человек нечто воспринимает, проводит и принимает, т.е. вообще нечто вос-принимает. Ratio есть способ восприятия, т.е. разум. Разумное, рациональное представление следует за principium rationis. Положение об основании является высочайшим основоположением разума, поскольку благодаря ему разум в качестве разума впервые достигает полного развертывания своей сущности. Положение об основании является основоположением разумного представления в смысле обеспечивающего счета. Так говорят об основаниях разума. Благодаря тому, что Лейбниц привел это незначительное, едва ли специально продумываемое положение «Nihil sine ratione» — «Ничего — без основания» — в полную и строгую формулировку могущественного основоположения, инкубационный период положения об основании в каком-то отношении закончился. С тех пор требование, господствующее в основоположении, разворачивает некую прежде не подозревавшуюся у него власть. Она осуществляет ничуть не меньше, чем самую глубинную, но одновременно сокровеннейшую чеканку эпохи западноевропейской истории, эпохи, которую мы называем Новым временем. Власть могущественного основоположения становится в истории человечества тем могущественнее, чем более всеобще, само собой понятно, и вследствие этого, чем более незаметно положение об основании определяет всякое представление и поведение. Так обстоит дело сегодня. Поэтому мы, нынешние, должны спросить, слышим ли мы и как мы слышим требование, которое говорит из великого основоположения всякого представления? Ощущаем ли мы могущество этого требования? Да. Человек Нового времени, конечно, слышит это требование. Он слышит его необычайно решительным образом, и именно так, что все исключительнее, все быстрее становится зависимым от могущества этого основоположения. Более того, современный человек рискует сравнивать величину всего великого лишь с масштабом власти principium rationis. Сегод 2OO Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании ня мы знаем, уже по-настоящему этого не понимая, что современная техника неудержимо толкает к тому, чтобы довести свое оборудование и свои изделия до всеобъемлющего, максимально возможного совершенства. Это совершенство заключается в полноте поддающегося исчислению обеспечения предметов, расчета, производимого с ними, и обеспечения гарантии исчисляемости возможностей учета. Совершенство техники является лишь эхом требования perfectio, т.е. полноты обоснования. Это требование говорит, исходя из principium reddendae rationis sufficientis, основоположения достаточного основания, которое необходимо доставить. Кратко повторим предпринятые здесь мыслительные шаги в качестве перехода к последующему: Современная техника понуждает к максимально возможному совершенствованию. Это совершенствование покоится на всеобщей исчисляемости предметов. Исчисляемость предметов предполагает неограничиваемую значимость principium rationis. Следовательно, охарактеризованная здесь власть положения об основании определяет сущность современного технического века. И сегодня человечество дошло до того, чтобы последовать вовлеченности в нечто, чего до сих пор не могло возникнуть в его истории. Человечество вступает в век, которому оно дало имя «атомный век». Недавно вышедшая из печати и рассчитанная на широкую аудиторию книга носит такое название: «Мы будем жить благодаря атому». Эта книга снабжена напутственным словом лауреата Нобелевской премии Отто Хана и предисловием нынешнего министра обороны Франца Йозефа Штрауса. Заключая свое введение авторы пишут: Итак, атомный век может быть полным надежд, цветущим, счастливым веком, веком, в котором мы будем жить благодаря атому. Это зависит от нас! Конечно, это зависит от нас;

это зависит от нас и коечего другого, а именно от того, размышляем ли мы еще, хотим и можем ли мы вообще еще размышлять. Между тем. если мы должны достичь пути осмысления, то прежде всего нужно научиться распознавать различие между только считающим и осмысляющим мышлением. Благодаря тому, что мы видим это различие, мы предпринимаем сейчас попытку осмысления, имея в виду положение об основании. Мы начнем с того, что, во-первых, лишь обратим наше внимание на то, что же скрывается в том, на первый взгляд, безобидном именовании, которое называет некое время «атомным веком». Что же в этом особенного? Впервые в истории человек объясняет эпоху своего исторического Dasein, исходя из напора и выработки природной энергии. А это выглядит так, словно уже не хватает масштабов и силы размышления, чтобы в достаточной мере испытывать нечто странное и тревожащее в таком истолковании нынешнего века, благодаря чему мы беспрерывно и все более решающим образом оказываемся этим затронутыми. Dasein человека запечатлено атомной энергией! Используется ли атомная энергия в мирных целях или мобилизуется для военных, поддерживает ли и вызывает ли одно другое — все это остается вопросами второго порядка. Ибо прежде всего и раньше всего мы должны спросить: «Что же означает то, что некая эпоха истории запечатлевается атомной энергией и ее освобождением?» У кого-то, пожалуй, уже готов ответ. Он рассуждает так: «Атомный век означает власть материализма. Вот почему важно спасать старые духовные ценности от напора материального». Этот ответ, между тем, стоил бы слишком недорого. Ведь материализм совершенно не представляет собой ничего материального. Он сам есть некий образ духа. И над Западом он веет не менее сильно, чем над Востоком. В американском журнале «Перспективы», чье немецкое издание осуществляется издательством С. Фишера, можно прочесть следующее (Макс Лернер, «Универсальная технология и нейтральные техники», тетрадь 14, 1956, стр. 145): Потеря некоторых старых ценностей могла бы, пожалуй, повлиять на состояние культуры в течении долгих периодов времени;

но тем, что важно для ее связей с непосредственно идущими вслед поколениями, является то, что люди имеют — или полагают, что имеют — нечто, что навязыва Мартин Хайдеггер Положение об основании ется им в качестве ценности. Ценности дохода, потребления, социального статуса н массовой культуры отличаются от ценностей, которые можно описать как землевладение, ремесло и владение небольшой фабрикой. И в этом смысле основной тон американской культуры полностью изменился под влиянием великой технологии. Ведь сами машины отняли американских рабочих, служащих и людей свободных профессий от машин и перенесли их интересы и энергию с производства товаров на зарабатывание денег, чтобы была возможность покупать эти товары и пользоваться ими.

На примере этих нескольких предложений становится очевидным, что материализм — это самый опасный образ духа, потому что мы самым легким способом и на самое продолжительное время впадаем в заблуждение относительно того неуловимого рода, к которому принадлежит осуществляемое им насилие. Поэтому мы снова спрашиваем: «Что же означает то. что некая эпоха мировой истории запечатлевается атомной энергией и ее освобождением?» Это означает ничто другое, как то, что атомный век подвластен тому могуществу требования, которое грозит взять верх над нами посредством принципа достаточного основания, которое необходимо доставить. Как мы должны это понимать? Атомная энергия в гигантском количестве освобождается посредством расщепления атомного ядра. Освобождение этой природной энергии происходит благодаря работе самого современного естествознания, которое все отчетливее обнаруживает себя как некая задающая меру функция и форма сущности современной техники. Еще до недавнего времени наука знала из частиц атома лишь протон и нейтрон. Сегодня их известно уже более десяти. На примере этих фактов видно, что исследование стремится к тому, чтобы снова перевести рассеянное многообразие элементарных частиц в некое новое единство. Важно устранить противоречия, которые постоянно выступают на передний план в наблюдаемых фактах и в выстраиваемых для их объяснения теориях. Это происходит благодаря тому, что противоречащие друг другу суждения приводятся к некоему единогласию. Для этого требуется единство, связующее что-либо противоречивое. Однако тем, что несет и определяет' связь представлений в суждениях, является так или иначе доставленное достаточное основание. Из этого становится очевидным, что побуждение к вопрошанию о лишенном противоречий единстве суждений и вовлеченность в соответствующее обеспечение этого единства берет свое начало в могуществе требования доставки достаточного основания для всякого представления. Власть могущественного основоположения основания является той стихией, в которой науки чувствуют себя как рыба в воде. Обо всем этом наилучшим образом нам сказал Гете в двух последних строках одного из поздних стихотворений («Китайско-немецкие времена года и дня» X):

Однако исследование всеми силами стремится, никогда не уставая, К закону, основанию, к «Почему?» и «Как?» Doch Forschung strebt und ringt, ermdend nie, Nach dem Gesetzt, dem Grand, Warum und Wie. Пожалуй, Гете догадывался о том, как нечто неутомимое, присущее исследованию, в случае, если такое исследование только слепо следует своей вовлеченности, утомляет человека и землю в их самой глубокой сущности. Между тем, Гете не мог предположить того, куда же приведет эта неутомимость нововременного исследования, когда такое исследование безоговорочно вручит себя как единственной мере власти могущественного основоположения достаточного основания, которое необходимо доставить. Куда же это привело? К изменению научного представления, только благодаря каковому изменению, однако, завершается то, что было заложено в сущности науки Нового времени. Благодаря освобождению гигантской атомной энергии управляемая современной техникой наука теперь избавлена от обязанности исследовать новые источники энергии. Но это избавление тотчас же оборачивается неким 2O Мартин Хайдеггер Положение об основании еще более могущественным сковыванием в требовании основоположения основания. Именно теперь исследованию совершенно необходимо по-новому устремиться к тому, чтобы укротить освободившуюся природную энергию. Что это означает? Это означает: обеспечить пригодность атомной энергии и прежде всего ее исчисляемость таким способом, чтобы это обеспечение, со своей стороны, постоянно вызывало подключение новых гарантий. Благодаря этому неизмеримо возрастает могущество требования доставки достаточного основания. Находясь под властью такого могущества требования, укрепляется основное движение сегодняшнего человеческого Dasein, которое повсюду работает на безопасность. (Между прочим, Лейбниц, открыватель основоположения достаточного основания, является также изобретателем «страхования жизни»). Однако работа по обеспечению жизни сама должна постоянно обеспечиваться по-новому. Ведущее слово для такой основной установки сегодняшнего Dasein —это слово «информация». Мы часто можем слышать это слово в англо-американском разговоре. Информация в первую очередь означает уведомление, которое по возможности быстро, по возможности обширно, по возможности ясно, по возможности исчерпывающе осведомляет сегодняшнего человека об обеспечении его потребностей, порождаемого ими спроса и удовлетворения этого спроса. В соответствии с этим во все более увеличивающемся масштабе одерживает верх представление о языке человека как о неком инструменте информации. Ведь определение языка как информации в первую очередь добывает достаточное основание для построения мыслительных машин и для построения устройств, предназначенных для великого сосчитывания. Однако благодаря тому, что информация ин-формирует, т.е. уведомляет, она в то же время формирует, т.е. устраивает и выравнивает. В качестве уведомления информация уже является неким устройством, которое устанавливает людей, все предметы и состояния в такую форму, которая является достаточной для того, чтобы обеспечить власть человека над Землей и даже над тем, что находится за пределами этой планеты. В облике информации могущественный принцип достаточного основания, которое необходимо доставить, властвует над всяким представлением и, следовательно, определяет современную мировую эпоху как такую, в которой все зависит от доставки атомной энергии. Чтобы вступить в некое осмысленное мышление, мы спрашивали о том, слышит ли человек Нового времени и сегодняшний человек то требование, которое говорит, исходя из могущественного основоположения всякого представления. Мы ответили: «Да» и показали — как. Сегодняшний человек постоянно слышит основоположение основания, все более становясь зависимым от этого положения. Но если предположить, что такая зависимость не является единственным и подлинным способом нашего слуха, то мы еще раз обязаны задать вопрос: «Слышим ли мы требование положения об основании?» Но теперь мы обратим внимание на то, что действительно слышим это требование только тогда, когда соответствуем тому, что оно собственно нам присуждает. Говорит ли в требовании положения об основании некое обращение? И слышим ли мы то, откуда говорит могущественное основоположение? Мы вынуждены признать: «Нет»! Но каким образом «нет»? Постольку, поскольку мы недостаточно четко и определенно слышим и обдумываем то, о чем собственно говорит положение об основании. В общеизвестной формулировке положение об основании гласит: Nihil est sine ratione. «Ничего нет без основания». Обычно мы не обращаем внимание на то, что в привычном высказывании этого положения пропускаем мимо ушей маленькое словечко «есть» как нечто само собой разумеющееся. Почему мы должны слышать это «есть»? Основоположение основания гласит: «Всякое сущее имеет некое основание». Положение — это некое высказывание о сущем. Однако сущее мы узнаем как сущее только тогда, когда обращаем внимание на то, что оно есть и как оно есть. Следовательно, чтобы услышать собственно положение о сущем, мы должны направить наш разум на то, 2O Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании 2О что в положении «Ничего нет без основания» это «есть» задает некий все настраивающий тон. Когда мы вслушаемся, т.е. освободимся для того, что собственно говорит в этом положении, то само положение внезапно прозвучит по-другому. Больше не «.Ничего нет без основания», а «Ничто не есть без основания». Словечко «есть», так или иначе говоря о сущем, называет бытие сущего. В то же время, когда теперь это «есть» (хочется сказать: «Бытие») задает в положении тон, одновременно вместе с ним под ударение попадает и основание: «Ничто не есть без основания». Теперь бытие и основание звучат одним созвучием. В этом звучании раздается то, что бытие и основание взаимопринадлежат в чем-то одном. Звучащее отныне подругому положение об основании теперь говорит следующее: «К бытию принадлежит основание». Положение об основании не говорит больше как высочайшее основоположение всякого представления о сущем, что все имеет некое основание. Положение об основании говорит теперь как слово бытия. Это слово является ответом на вопрос: «Что же означает бытие?» Ответ: «Бытие означает основание». Между тем, положение об основании в качестве слова бытия не может сказать большего: «Бытие имеет некое основание». Если бы мы понимали слово бытия в этом смысле, бытие представлялось бы как некое сущее. Только сущее, и притом с необходимостью, имеет некое основание. Оно есть лишь в качестве основанного. Однако бытие, так как оно само является основанием, остается без основания. Поскольку бытие основывает, само являясь основанием, оно позволяет сущему быть так или иначе неким сущим. [Однако поскольку Лейбниц и вся метафизика придерживаются положения об основании как некоего основоположения о сущем, метафизическое мышление в соответствии с этим основоположением требует для бытия первого основания: в неком сущем, и причем, сущем из сущего (in dem Seiendesten);

ср. Лейбниц VII, 289 sqq.] Итак, всякое сущее, поскольку дано бытием как основанием в бытии, неизбежно обладает приданным ему неким основанием. Ибо в противном случае оно не было бы сущим. Тем самым положение об основании, понятое как основоположение достаточного основания, которое необходимо доставить, является истинным только потому, что в нем говорит слово бытия, которое гласит: «Бытие и основание: то же самое». Это слово бытия, согласно выдвинутому ранее утверждению, должно давать ответ, и именно на вопрос: «Что же такое бытие?» Однако является ли это ответом, когда нам говорится: «Бытие означает основание»? Вместо того, чтобы получить таким образом ответ, мы снова наталкиваемся на какой-то вопрос. Ибо мы тотчас же спрашиваем: «Что же такое основание?» Сейчас на это существует только такой ответ: «Основание означает бытие». Бытие означает основание — основание означает бытие: здесь все вертится по кругу. Нас охватывает головокружение. Мышление оказывается в растерянности. Ведь мы не знаем наверняка ни того, что означает «бытие», ни того, что означает «основание». Но если предположить, что слово бытия в качестве основания отвечало на вопрос о смысле бытия, то этот ответ остается для нас закрытым, как и прежде. Не хватает ключа, чтобы отпереть его, что дало бы нам возможность ознакомиться с тем, что говорит слово бытия. Здесь, в этом докладе, это тяжело сделать и потребовалось бы достаточно много слов только для поисков недостающего ключа. Поэтому мы выбрали иной путь, чтобы отпереть, по крайней мере, некую предваряющую дверь. Сопровождать нас на этом пути мог бы поэт, чьи стихи описывают то представление, которое находится под властью могущества основоположения достаточного основания, которое необходимо доставить. О науке Нового времени Гете сказал:

Однако исследование всеми силами стремится, никогда не уставая, К закону, основанию, к «Почему?» и «Как?» Это «однако» в самом начале первой строки выделяет исследование по сравнению с неким иным подходом и позицией, которые больше не стремятся без устали к основа 2O Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании Was auch sich spiegeln mag von Grund zu Grnden, Er wandelt unaufhaltsam fort zu Tale. Поток со скал бросается и мчится Навстречу океану, увлекая В долины неизведанного края 1 Все то, что жаждет в безднах отразиться.

нию для сущего. Всегда, когда мы подстерегаем основания сущего, мы спрашиваем: «Почему?» Это вопросительное слово гонит представление от одного основания к другому. «Почему» никак не допускает покоя, не знает остановки, не делает никаких перерывов. «Почему» — это слово, обозначающее вовлеченность в некое неутомимое итак-далее, которое движет исследование, когда оно только слепо утомляет самое себя, так, что однажды вместе с ним можно будет зайти слишком далеко. Слово бытия как основания говорит следующее: «Бытие — само являясь основанием — остается без основания», т.е. теперь — без «почему». Если мы попытаемся помыслить бытие как основание, мы должны сделать шаг назад из вопроса: «Почему?». Но чего же мы тогда еще должны придерживаться? В «Собрании изречений», датированном 1815 годом, Гете говорит:

Как? Когда? Где? — Боги остаются безмолвны! Придерживайся «Потому» и не спрашивай «Почему?» Wie? Wann? und Wo? — Die Gtter bleiben stumm! Du halte dich ans Weil und frage nicht Warum?

Основание есть то, на чем покоится все, что предлежит всякому сущему в качестве того, что его несет. «Потому» называет это несущее предлежание, перед которым мы просто останавливаемся. «Потому» указывает на сущность основания. Однако если слово бытия как основания является неким истинным словом, то «потому» одновременно указывает и на сущность бытия. Однако что же собственно означает «потому» («weil»)? Это — укороченное слово, обозначающее «пока» («dieweilen»). Старая поговорка гласит:

Следует ковать железо, потому что оно теплое Man mu das Eisen schmieden, weil es warm ist.

«Почему» разворачивается в вопросы: «Как? Когда? Где?» Оно спрашивает о законе, о времени, о месте того, что совершается. Это вопрошание о пространственно-временно-закономерно приведенных в порядок течениях движения есть тот способ, в котором исследование подстерегает «почему» сущего. Но Гете говорит:

Придерживайся «Потому» и не спрашивай «Почему?» Под «потому» здесь ни в коем случае не подразумевается: поэтому — потому что, но «потому» означает: пока (dieweilen), т.е. до тех пор, пока — в то время, как — железо является теплым. Немецкий глагол weilen (находиться, проводить время) означает: длиться, оставаться тихим, погрузиться в себя, а именно: пребывать в покое. В одном прекрасном стихотворении Гете говорит:

Запинается скрипка, замирает танцор. Die Fiedel stock, der Tanzer weilt.

О чем говорит «потому»? Оно предотвращает исследование «почему», а следовательно, исследование обоснования. Оно отказывает в обосновывании и проникновении в суть. Так как «потому» есть без «почему», не имеет никакого основания, оно само является основанием. Слово «основание» означает нечто глубоко лежащее, к примеру, морское дно, дно долины, глубину души. Ср. Гете, Сонеты, «Потрясение» («Mchtiges berraschen»):

Однако «находиться», «длиться», «пребывать постоянно» — это старый смысл слова «быть». «Потому», которое предотвращает всякое обоснование и любое «почему», называет простое, скромное, без каких-либо «почему» предлежание, в котором все заключается, на котором все покоится. «Потому» называет основание. Но одновременно 'Цит. по изданию: И. В. Гете. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 1, М.. Художественная литература, 1975.

21O Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании «потому» в качестве некоего «пока» называет доение: бытие. «Потому» сразу называет и бытие, и основание, называет доение, бытие как основание. Бытие и основание — в этом «потому» — то же самое. Они оба принадлежат друг другу. Не слишком значительное положение об основании: «Ничто не есть без основания» говорит как великое основоположение, principium grande. Положение является великим благодаря власти своего требования надо всяким представлением. Не слишком значительное положение об основании «Ничто не есть без основания» одновременно говорит как слово бытия и называет бытие в качестве основания. Однако только потому, что слово бытия является истинным, имеет силу и основоположение представления. Положение об основании как слово бытия впервые дает основоположению представления основание. Слово бытия как основания делает возможным такое основывание. В силу такой способности слово бытия является неким мощным словом. Оно велико, но в совершенно другом смысле, чем величие могущества основоположения. Положение об основании как слово бытия является великим в смысле чего-то, обладающего великим влиянием, великой возможностью, чего-то могущественного. Оно не говорит о власти требования «почему». Могущественное слово — это некое слово, лишенное власти. Оно просто передает нам смысл «бытия». Между тем, мы должны спросить: «Почему?» Ведь мы не можем выпрыгнуть из настоящего века, над которым властвует основоположение достаточного основания, которое должно быть доставлено. Но одновременно мы не можем отказаться от того, чтобы придерживаться этого «потому», по той причине, что мы послушны слову бытия как основания. Мы должны делать одно: следовать силе основоположения доя всякого представления. Мы не можем позволить себе другого: размышлять о могуществе слова бытия. Положение об основании говорит: «Ничего нет без основания». Отныне каждое слово положения говорит своим способом. В положении об основании говорит требование основоположения. В положении об основании говорит обращение слова бытия. Однако это обращение является намного более древним, чем требование. Ведь в течение необычайно долгого инкубационного периода положения об основании к западноевропейскому человеку всегда уже было обращено слово бытия как основания. Без этого обращения не существовало бы мышления в облике философии. А без философии не существовало бы также никакой западноевропейской науки, никакого освобождения атомной энергии. Однако обращение в слове бытия как основания остается безмолвным в отличие от основоположения, громко заявляющего о себе в ныне шумящей, бьющей во все колокола силе своего требования. Раз это так, то в этом шуме больше всего и упорнее всего еще и сегодня пропускают мимо ушей обращение, которое пробивается сквозь положение об основании. «Это зависит от нас», — так было сказано. Однако не от того, живем ли мы благодаря атому, а от того, можем ли мы, смертные, какие мы суть, быть именно теми, которые стоят в обращении бытия. Только такие существа способны умирать, т.е. принимать смерть как смерть. От этого зависит, суть ли мы те, кто ждет и бдит, кто бодрствует для того, чтобы тишина обращения в слове бытия одержала верх над звучанием в требовании principium rationis как основоположении для всякого представления. От этого зависит то, покорится ли сила требования «почему» обладающему великим влиянием обращению «потому».

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.