WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Martin Heidegger DER SATZ VOM GRUND Мартин Хайдеггер ПОЛОЖЕНИЕ ОБ ОСНОВАНИИ П е р е в о д с н е м е ц к о г о О. А. К о в а л ь GNTNER NESKE PFULLINGEN лаборатория метафизических исследований при ...»

-- [ Страница 2 ] --

мы обдумаем их, принимая во внимание краткую строгую формулировку положения об основании: «Ничего нет без "почему"». Что здесь перед нами открылось? То, что к розе и ко всему, что есть, согласно своему способу, нельзя применить principium reddendae rationis. Роза существует без ищущего, оглядывающегося вокруг себя доставления оснований, на основании которых она и цветет. [Основание, исходя из которого цветет роза, не обладает для розы характером требования, которое от ее имени для нее требует доставки основания. Если бы все на самом деле обстояло так, то это означало бы, что к цветению розы принадлежит доставление оснований цветения в качестве тех оснований, которые здесь господствуют. Но роза цветет, потому что она цветет. Ее цветение является простым из-себя-распусканием (einfaches aus-sich-Auf gehen).] B то же время мы с полным правом можем утверждать, что principium reddendae rationis может быть применен также и к розе. Это именно так, поскольку роза становится предметом нашего представления, и мы вправе требовать дать нам справку о том, каким образом, т.е. исходя из каких оснований и причин, при каких условиях роза может быть тем, что она есть. Итак, как обстоят дела здесь с principium reddendae rationis? Он может быть применен к розе, но не для розы;

применим к розе — поскольку она является предметом нашего представления;

но не для розы — поскольку, находясь в самой себе, она является просто розой. Мы видим, что оказались поставлены перед странным обстоянием дел: нечто, к примеру, роза, существует, хотя и не без основания, но все же без «почему». Нечто подпадает под область влияния вульгарно понятого положения об основании. То же самое нечто выпадает из-под области влияния строго понятого положения об основании. Но Лейбницем и всем представлением Нового времени, как мы видели на прошлых лекциях, область влияния строго продуманного положения об основании понимается настолько же широко, т.е. неограниченно, что и область влияния вульгарно продуманного положения об основании. Для Лейбница положение «Ничего нет без основания» говорит так же много, как и положение «Ничего нет без «почему». Согласно сентенции Ангелуса Силезиуса, это отождествление недействительно. Таким образом положение об основании благодаря осмыслению сентенции Ангелуса Силезиуса становится лишь еще более непрозрачным. Край, которому оно принадле Мартин Хайдеггер Положение об основании жит, окутан туманом. Даже наша попытка придерживаться строгой формулировки положения об основании, как сейчас оказалось, не привела к ясности. При этом мы отказались от вопроса о том, не играет ли строгая формулировка (в лейбницевском смысле) роль основополагающей формулировки основоположения основания, или даже вовсе, не является ли она абсолютно истинной. Конечно, ссылка на лейбницевскую форму положения об основании показала нам, что характер требования доставки, reddendum, относится к основанию. Однако в то же время мы вынуждены задать вопрос: «Откуда происходит это требование основания? Кто или что выдвигает требование доставки оснований во всяком представлении и для всякого представления?» Являемся ли мы, люди, теми существами, которые выдвигают своему собственному представлению требование. заключающееся в том, чтобы основание так или иначе доставлялось? Или же само основание в качестве основания, исходя из себя самого, выдвигает такое требование нашему представлению? Но как может основание выдвигать требование? Очевидно, на этот вопрос можно ответить лишь в том случае, если мы в достаточной мере точно знаем, в чем состоит сущность основания, и если мы до сего момента уже спросили о сущности основания для того, чтобы на этом пути услышать, чем же является то, что называют основанием и ratio. Ведь самую точную и все разъясняющую справку об этом должно дать положение об основании. Почему мы сразу не осведомились у положения об основании о том, что же оно позволяет нам узнать об основании? Почему мы предпочли куда более окружные пути прямому близлежащему пути? Ответ: потому что благодаря окружным путям мы смогли приобрести различные точки зрения на положение об основании, так что сейчас и в последующем мы всегда сможем как бы оглядываться на положение об основании. Ведь этим ретроспективным взглядом на положение об основании как основоположение и принцип мы достигнем ошеломляющего прозрения.

Положение об основании ничего не высказывает об основании. Положение об основании никоим образом не является непосредственным высказыванием о сущности основания. Это состояние дел должно было открыться нам на уже пройденных путях, водящих нас вокруг этого положения. Пожалуй, нужно отметить, что положение об основании говорит именно об основании и, однако же, не является высказыванием об основании как основании. Что говорится о положении об основании? Ответ мы получим лишь тогда, когда услышим положение об основании. Для этого необходимо обратить внимание на тон, в котором оно говорит. Это положение звучит именно в двух различных тональностях. И в обоих оно говорит различное. До сих пор мы больше слышали положение об основании в некой неопределенной тональности. Это позволяло мыслить положение об основании в различных формулировках, не задумываясь над тем, почему это так происходит. Положение об основании гласит: Nihil est sine ratione. «Ничего нет без основания». Мы слышали его уже довольно часто, почти что до пресыщения. Однако сейчас мы должны услышать, как в этом одинаково звучащем при его произношении положении раздаются две различные тональности. Мы можем сказать: Nihil est sine ratione. «Ничего нет без основания». В утверждающей форме это будут означать: «Все имеет основание». Однако мы также можем поставить ударение следующим образом: Nihil est sine ratione. «Ничто не есть без основания». В утверждающей форме это будет означать: «Всякое сущее (как сущее) имеет основание». Итак, о чем же говорит положение об основании?

Положение об основании Шестая лекция Ссылка на положение об основании, которую привел прежний ход нашего осмысления, ставит это положение в тот горизонт, который открылся благодаря мышлению Лейбница и с его же помощью получил набросок. В конце концов мы поместили обычную и строгую формулировки положения об основании в укороченную форму: «Ничего нет без основания» и «Ничего нет без "почему"». Сентенция Ангелуса Силезиуса дала нам опору для того, чтобы показать, что положение об основании в своей строгой формулировке не везде действительно. Ведь в противовес «Ничего нет без "почему"» эта сентенция говорит:

Роза есть без «почему»;

она цветет, потому что она цветет, Не обращая на себя внимания, не спрашивая, видят ли ее.

Это «без "почему"» говорит, грубо выражаясь, о том, что роза не имеет никакого основания. «Потому» же в самом стихе, наоборот, если так же грубо выражаться, говорит о том, что роза имеет некое основание. В соответствии с этим может существовать такое нечто, которое подобно розе в одно и то же время есть и с основанием, и без основания. Правда, в предыдущей лекции мы сказали об этом несколько точнее: «Роза есть именно без "почему", но — принимая во внимание "потому" — все же не без основания». Благодаря этому удерживается прежде всего то, что собственно говорит о розе непосредственно услышанный текст: некое «без "почему"» и некое «потому». Прежде всего давайте выясним вообще, не принимая во внимание сентенцию Ангелуса Силезиуса, что же подразумевается под этими «почему» и «потому». «Почему» и «потому» говорят о неком так или иначе различном отношении нашего представления к основанию. В «почему» мы, спрашивая, занимаемся выяснением основания. В «потому» мы, отвечая, приводим основание. Согласно этому, в «почему» мы, по-видимому, приводим основание в ближайшее отношение к себе, в то время как в «потому» словно бы отдаляем его от себя. Однако если присмотреться повнимательнее, то мы увидим, что дело обстоит совершенно наоборот. В «почему» мы устанавливаем основание для того, чтобы оно давало нам объяснение и держало ответ. В «потому» мы, напротив, выпускаем наше представление прямо по направлению к основанию и к обоснованной им вещи. В «потому» мы предоставляем себя обоснованной вещи;

мы предоставляем вещь самой себе и тому способу, каким основание, обосновывая ее, позволяет ей быть просто вещью, какая она есть. Выражаясь грубо, положение «Роза есть без "почему"» говорит то же самое, что и положение «Роза не имеет никакого основания». Выражаясь точно, «без "почему"» означает так же много, как и «без отношения к основанию». Ведь исключительно «потому» называет отношение к основанию. Несомненно. Только мы должны подумать также и о том, что то, что мы мимоходом назвали отношением, является одной из самых каверзных вещей, тем более что, имея их в виду, мы придерживаемся односторонних мнений. Для любого отношения мерилом всегда остается то, в какой области оно имеет силу. К примеру, тот, кто находится на чужбине, утрачивает отношение к родине, характерное для того, кто на ней живет. Отсутствует отношение проживания на родине (das Wohnen in der Heimat). Но отсутствие отношения само является некой своеобразной глубиной этого отношения, а именно тоской по родине. Отношение может существовать таким образом именно благодаря своему отсутствию. В первом приближении мы говорим об отношении к основанию с определенной монотонностью. В «без "почему"» отношение к основанию отрицается, в «потому» — подтверждается. Это верно, но Мартин Хайдеггер Положение об основании и поверхностно. Поэтому мы спрашиваем: Что отрицает «без» по сравнению с «потому»? Оно отрицает не просто отношение к основанию, а прежде всего то, что роза остается без вопрошающего отношения к основанию, без отношения, которое специально представляет основание. Нам же, людям, привычно как раз представляющее отношение к основанию. Все это пока демонстрирует лишь то, что основание может находиться с нами как представляющими существами в разнообразных отношениях. Но не являются ли животные и даже растения также представляющими существами? Несомненно. Опытоснования (die Grund-erfahning) лейбницевского мышления заходит даже так далеко, что заявляет, что и то, что мы обычно называем безжизненной материей, является представляющим. Согласно Лейбницу, любое существо является живым существом и в качестве такового — представляющим и стремящимся к чему-то. Конечно, только человек является таким живым существом, которое в своем представлении может привести для себя основание в качестве основания (ср. «Монадология» § 29 sqq). Согласно традиционному определению, человек есть animal rationale. Поэтому человек живет в представляющем отношении к ratio как к основанию. Или же мы должны сказать обратное: человек находится в представляющем отношении к ratio. благодаря чему он и является animal rationale? Или даже этого недостаточно? В любом случае человек живет, обладая способностью представлять основание в качестве основания. Другие живые существа на земле живут, хотя и благодаря основаниям и причинам, но никогда не согласно основаниям. Итак, можно было бы попытаться разместить здесь и объяснить вторую часть первой строки: «она цветет, потому что она цветет»: роза живет не согласно основанию, она живет без «почему», но она живет благодаря основанию. Между тем, словами «она цветет, потому что она цветет» Ангелус Силезиус хотел сказать нечто совсем другое. Если бы он хотел только подчеркнуть различие между розой и человеком, то мог бы сказать следующее: «Роза цветет, потому что светит солнце и потому что многое другое окружает и определяет ее». Однако Ангелус Силезиус говорит: «она цветет, потому что она цветет». Это ничего собственно не говорит;

ведь «потому» свойственно приводить нечто другое, то, что понимается нами как основание для того, что должно быть обосновано. Но это на первый взгляд ничего не говорящее «она цветет, потому что она цветет» говорит собственно все, а именно все. что должно быть здесь сказано, свойственным ему способом ничегонесказывания (das Nichtsagen). Это «потому» кажется не говорящим ничего. пустым, однако оно проговаривает полноту того, что может быть сказано об основании и о «почему» на уровне мышления этого поэта. Между тем, пройденный нами до сих пор путь еще не достиг этого уровня. Кроме того, на этом пути незаметно образовалось одно препятствие, о которое мы еще часто будем спотыкаться. Мы противопоставили друг другу две сокращенные формулировки положения об основании: «Ничего не существует без основания» — «Ничего не существует без "почему"». Сравнивая оба положения, мы обратили внимание на то, что основание иногда, и притом с необходимостью, является каким-то так или иначе представляемым основанием. Нас это озадачивает и мы хотели бы спросить: «Может ли вообще существовать какое-либо основание, которое, будучи оторванным от всякого "почему" и "потому", все еще остается основанием? Не должно ли нечто такое, как "основание", исходя из себя самого, и поэтому необходимым образом, нести в самом себе отношение к нам как к мыслящим существам?» Ответ на эти вопросы и даже рассуждение о том, вправе ли мы спрашивать таким образом, зависят от того, как мы определяем то, что теперь постоянно называется основанием и ratio. От этого определения вообще зависит то, как мы должны ориентироваться во всем том непрозрачном, что, несмотря на полученные знания, сгруппировалось сейчас вокруг положения об основании. Однако эта замутненная перспектива положения об основании оставляет без внимания нечто другое. А именно власть, благодаря которой господствует prmcipium magnum, Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании grande et nobilissimum. Ведь его властвование пронизывает и определяет то, что мы можем назвать духом Нового времени, духом его предполагаемого завершения, духом атомного века. Мыслимый Лейбницем principium rationis по роду своего требования не только в целом определяет нововременное представление, но и решающим образом пронизывает то мышление, которое мы знаем как мышление мыслителей, как философию. В связи с тем, что, насколько я вижу, на него во всей его значимости еще не обращалось внимание, следует, пожалуй, дать одно указание, которым мы прервем, но ни в коем случае не завершим дальнейшее подробное рассмотрение мышления Лейбница;

ведь завершение должно было бы по крайней мере включать в себя указание на наиболее скрытые глубины лейбницевского мышления. Глубокие мысли сияют лишь посреди тьмы. В этом отношении мы легко впадаем в заблуждение. Мы часто полагаем, что также увидели то, что мысленно увидел Лейбниц, когда мы придерживаемся обоих его сочинений, в которых он, как обычно говорят, в обобщенном виде выразил свои главные мысли. Оба эти сочинения были написаны Лейбницем незадолго до его смерти и не были им опубликованы. Одно состоит из 18 более-менее длинных параграфов;

другое из 90 более коротких;

последнее известно под не принадлежащим Лейбницу заглавием «Монадология». Ее параграфы еще многому научат размышляющих. И все же отношение этих параграфов к самому сокровенному движению лейбницевского мышления, которое проявляется в некоторых его письмах, подобно тому отношению, которое имело бы место в том случае, если бы Гельдерлин оставил нам после себя только один поэтический гимн, состоящий из двадцати параграфов. Это остается в силе еще и сегодня, когда мы можем по рукописям обоих сочинений проследить беспокойное движение лейбницевской мысли, что стало доступным лишь в прошлом году благодаря выдающемуся изданию Андре Робине (Presses Universitaires de France, Paris 1954). Первое издание оригинального французского текста «Монадологии» увидело светлишь спустя сто тридцать лет после смерти Лейбница. За это следует благодарить ученика Гегеля И. Э. Эрдманна (Leibnizii opera philosophica. Berlin 1840). Если мы оглянемся на пройденный путь, то окажется, что в том случае, когда нами уже расставлены ударения в положении об основании, мы больше придерживались с самого начала заданной тональности, что не случайно. Ведь мы следовали прежде всего тем привычным представлениям, векторам вопрошания и отношениям, в которых философия — в том числе и лейбницевская — трактует положение об основании. Но сейчас, когда мы вытребовали у положения об основании справку о сущности основания, мы должны только спросить: «О чем же высказывается положение об основании?» В соответствии с этим мы ищем то, что, мысля грамматически, является в этом предложении-высказывании субъектом предложения, а что предикатом. В ответе на этот вопрос нам окажет помощь тональность, названная второй по счету. Поэтому она также остается влиятельной: Nihil est sine ratione. «Ничто не есть без основания.» «Всякое сущее имеет основание.» Субъектом предложения, в котором высказывается положение об основании, является отнюдь не основание, а «всякое сущее»;

предикатом же считается «иметь основание». Положение об основании, согласно привычному способу понимания, является не высказыванием об основании, а высказыванием о сущем, поскольку оно так или иначе есть какое-либо сущее. Иные из слушателей сейчас про себя подумают: «Почему же это очевидное содержание положения об основании не было названо нами сразу? Почему же мы вместо этого часами бродим окольными путями вокруг этого положения?» Ответ дать легко: «Потому что проводившееся до сих пор обсуждение положения об основании брало его, да и сейчас берет, в качестве положения, точнее, в качестве основоположения и принципа». Основоположение основания, хотя и представляет основание в некой существенном отношении, высказывается в этом отношении все же о суЩем, а не об основании. Не определяемое далее представление основания содействует, однако, положению об ос Мартин Хайдеггер Положение об основании новании в его роли ведущего положения для выведения и обоснования положений. Таким образом, с этой точки зрения, ведущее представление основания, со своей стороны, получает ярлык невыводимости. Хотя положение об основании, исходя лишь из отношения к основанию, устанавливает то, что оно устанавливает, и не является непосредственным высказыванием об основании, предыдущее обсуждение principium rationis все же продолжает иметь величайшее значение не только относительно своего содержания, но и в качестве традиции. Когда мы пытаемся разбирать положение об основании, то эта попытка, как и любая другая, возможна только в качестве диалога внутри традиции и с традицией. Однако традиция прежнего мышления и того, что в нем мыслилось, не является всего лишь хаотичной мешаниной уже неактуальных философских воззрений. Традиция — это настоящее, предполагающее, что мы отыскиваем традиционное мышление в том месте, в котором оно берет начало, перенося нас через самих себя настолько далеко, насколько это возможно, и таким образом специально включая нас в традицию. Поэтому и только поэтому мы ходим окружными путями вокруг положения об основании. Однако если мы сейчас подробно остановимся непосредственно на положении об основании и обнаружим при этом, что оно вовсе не соответствует тому, в чем убеждает нас его название, то этой констатацией будет сделан как раз очень важный шаг;

и все же это еще отнюдь не гарантирует того, что этот шаг выведет разбор положения об основании на многообещающий путь. Поэтому разбор положения об основании ищет такое место, откуда открывался бы вид на то, что, хотя и высказано в положении об основании, но не договорено до конца. Однако перспектива, которую мы сейчас пытаемся отыскать для нашего мышления, — это та перспектива, в которой уже движется наше прежнее мышление, перспектива, которую для нас расчищает только традиция, когда мы всматриваемся в то, что она нам преподносит. Но эта перспектива до сих пор остается недоступной нашему взгляду и словно бы закрытой на засов. Таким засовом является положение об основании, которое как горная цепь заслоняет эту перспективу;

как горная цепь, кажущаяся непреодолимой;

ведь положение об основании является в качестве высочайшего основоположения чем-то невыводимым, таким, что кладет конец мышлению. Осознание того факта, что положение об основании не высказывается непосредственно об основании, а высказывается о сущем, является весьма рискованным шагом. Он ведет в критическую зону мышления. Потому что наше мышление, даже если оно соответствующим образом тренировано, зачастую остается беспомощным в самых решающих местах, и мы нуждаемся в том, чтобы время от времени нам оказывалась определенная поддержка. К этой поддержке относится то осмысление, предметом которого является сам ход нашего мышления. Мы называем зону, в которую мы сейчас вступили, критической потому, что здесь, несмотря на то, что нам открывается то, о чем высказывается положение об основании, все последующие шаги его разбора все еще могут вести к ошибкам. Это относится и к моему трактату «О сущности основания», который впервые был опубликован в 1929 году в качестве доклада в сборнике, посвященном юбилею Гуссерля. В первом же абзаце этого доклада сказано следующее: «Положение (имеется в виду положение об основании) высказывается о сущем, принимая во внимание нечто такое, как "основание". Однако то, что составляет сущность основания, не определено в этом положении. В этом положении оно предполагается как некое само собой разумеющееся "представление"». Эти установления остаются верными. Однако они ведут к ошибкам. Во-первых, относительно возможных путей, которые предлагает положение об основании для особого вопроса о сущности основания;

а во-вторых, и это прежде всего, относительно того осмысления, которым освещается все мышление, и на службу которому пытался " Поставить себя вышеназванный трактат. В чем же в данном случае заключается дезориентация? Как вообще воз Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании можна эта дезориентация, появляющаяся вопреки правильным установлениям? Простым и потому еще более сбивающим с толку способом. Он достаточно часто застигает мышление. Поэтому тот ошибочный путь, который бросается нам в глаза, многому может научить нас, как только мы специально обратим на него внимание. Кажется, мы ясно видим некое обстояние дел. И все же в том, что находится у нас перед глазами, мы не усматриваем ближайшего. Видеть нечто и специально рас-сматривать увиденное — не одно и то же. «Рас-сматривать» означает здесь: вглядываться в то, что собственно глядит на нас из увиденного, т.е. из самого его существа. Мы многое видим, но немногое можем рассмотреть. Даже тогда, когда мы рас-смотрели увиденное, мы редко бываем в состоянии выдержать взгляд этого рассмотренного и сохранить в своем поле зрения это рассмотренное. Ведь для смертных истинное сохранение чего-либо нуждается в постоянно возобновляющемся, т.е. всегда в неком более изначальном овладении им. Если мышление не рассматривает в увиденном его наиболее подлинное и собственное существо, то оно ошибается относительно имеющегося в наличии. Опасность того, что мышление ошибается, зачастую усиливается благодаря ему самому, а именно посредством того, что мышление слишком поспешно настаивает на ложной основательности (Grndlichkeit). Такое настаивание может особенно пагубно сказаться на разборе положения об основании. Обратимся же теперь к тому, что уже вкратце говорилось о зрении, рассматривании и заблуждении (ber Sehen. Erblicken und Sich-versehen), на примере трактата, в котором речь идет «о сущности основания». Для этого трактата совершенно очевидно, что положение «Ничего нет без основания» высказывает нечто о сущем и никак не проясняет того, что же означает «основание». Но это смотрение на имеющееся в наличии содержание положения не достигает проникновения в близлежащее. Вместо этого оно позволяет себя увлечь неким шагом, который является почти неизбежным. Мы можем изобразить этот шаг в такой последовательности:

Положение об основании является высказыванием о сущем. Поэтому оно не дает никаких справок о сущности основания. Следовательно, положение об основании, особенно в его традиционной формулировке, не может служить нам путеводной нитью для разбора того, в чем заключается для нас смысл, когда мы размышляем о сущности основания. Мы видим, что положение об основании говорит нечто о сущем. Но чему мы не позволяем попасть в поле нашего зрения, если довольствуемся прежней установкой? Что еще может быть рассмотрено в увиденном? Мы ближе подойдем к тому, что может быть рассмотрено, как только еще явственнее услышим и сохраним в поле своего внимания те ударения в формулировке положения об основании, которые мы, забегая вперед, назвали задающими меру: Nihil est sine ratione. «Ничто не есть без основания». Ударения позволяют нам услышать созвучие слов «есть» и «основание», est и ratio. Мы уже слышали это созвучие, еще прежде, чем установили, что положение об основании высказывается о сущем, о том, что оно имеет какое-либо основание. Теперь наше мышление должно рассмотреть то, что собственно слышится в этом ударении. Мышление должно рассмотреть слышимое. При этом оно рас-сматривает нечто до сих пор не-услышанное. Мышление есть слушание (ein Erhren), которое рассматривает. В мышлении для нас пропадают обычные слух и зрение потому, что мышление переносит нас в некое слушание и рассматривание (in ein Erhren und Erblicken). Это удивительные и все же очень старые установления. Если Платон называет то, что составляет в сущем его самое подлинное, идеей (Ч8е'а), т.е. лицом сущего и тем, что нами в нем зримо, а Гераклит еще раньше назвал его Хо'уо<;

, т.е. речением сущего, которому мы, слушая, соответствуем, то оба эти свидетельства дают нам понять, что мышление является неким слухом и неким зрением. Однако мы сразу же должны объясниться: слух и зрение можно называть мышлением лишь в переносном смысле. На самом деле. Услышанное и рассмотренное в мышлении невозможно ни услышать ушами, ни увидеть глаза 9O Мартин Хайдеггер Положение об основании ми. Оно не воспринимается нашими органами чувств. Когда мы понимаем мышление как некий род слуха и зрения, тогда чувственный слух и чувственное зрение переносятся в область не-чувственной способности слышать, т.е. мышления. Такое перенесение по-гречески зовется цетафе'реьу. Язык ученых называет такой перенос метафорой. Поэтому мышление может называться слухом и слушанием (ein Hren und Erhren), смотрением и рассматриванием (ein Blicken und Erblicken) только в метафорическом, переносном смысле. Но кто здесь говорит: «может»? Тот, кто утверждает, что слух с помощью ушей и зрение с помощью глаз — это подлинные слух и зрение. Способ, каким мы воспринимаем нечто слухом и зрением, совершается посредством чувства, т.е. является чувственным. Эта констатация правильна. Однако она неистинна, потому что упускает нечто существенное. И хотя мы слушаем фуги Баха ушами, однако, если бы услышанное оставалось лишь тем, что в качестве звуковых волн ударяется о наши барабанные перепонки, мы никогда бы не смогли услышать фуги Баха. Слышим мы, а не ухо. Конечно, мы слышим через уши, но не с помощью ушей, если это «с помощью» говорит здесь о том, что ухо как орган чувств является тем, что обнаруживает для нас услышанное. Поэтому, когда человеческий слух притупляется, т.е. человеческое ухо становится глухим, то вполне возможно, что человек все-таки еще слышит, как показывает случай Бетховена, и слышит, пожалуй, даже еще лучше и нечто более великое, чем прежде. Кроме того, нужно отметить, что слово «глухой», tumb, означает то же, что и «притупленный», поэтому можно перевести его обратно на греческий словом tuquo't;

, т.е. притупленный в отношении зрения, а следовательно, слепой. Так или иначе услышанное нами ни в коем случае не исчерпывается тем, что воспринимает наше ухо как некий обособленный определенным образом орган чувств. Выражаясь точнее, когда мы слушаем, не только что-то присоединяется к тому, что воспринимает наше ухо, но и то, что слышит ухо, и то, как оно слышит, настраивается и опре деляется благодаря тому, что мы слушаем, независимо от того, слушаем ли мы синицу, малиновку или жаворонка. Наш орган слуха является, хотя и необходимым в определенном отношении, но ни в коем случае не достаточным условием для нашей способности слышать, т.е. тем, что подает и предоставляет нам то, что собственно должно быть услышано. В равной мере это действительно и для нашего глаза и нашего зрения. Если бы человеческое зрение ограничивалось только тем, что в качестве ощущений направляется на сетчатку нашего глаза, то, к примеру, греки никогда бы не смогли увидеть Аполлона в статуе, изображающей юношу, а лучше сказать, в Аполлоне и с его помощью не смогли бы увидеть изваяние. Древнегреческим мыслителям была близка мысль, которую крайне грубо изображают следующим образом: «Подобное познается только подобным». Здесь подразумевается, что то, что обращается к нам, становится слышным только благодаря нашему соответствованию. Наша способность слышать является по своей сути неким соответствованием. Гете во введении к своему «Учению о цветах» ссылается на эту же греческую мысль и пытается выразить ее в немецких стихах следующим образом:

War nicht das Auge sonnenhaft, Wie knnten wir das Licht erblicken? Lebt nicht in uns des Gottes eigne Kraft, Wie knnt uns Gttliches entzcken? Не будь у глаза своей солнечности, как могли бы мы видеть свет? Не живи в нас самобытная сила Бога, как могло бы нас восхищать Божественное? Кажется, мы до сего дня еще не продумали в достаточной степени, в чем же состоит солнечность глаза и на чем покоится живущая в нас самобытная сила Бога;

насколько они связаны друг с другом и каким образом они указывают на некое более глубоко сокрытое бытие человека, 'Цит. по изданию: В. О. Лихтендштадг. Гете. (Борьба за реалистическое мировоззрение) // Государственное издательство. Петербург. 1920, под. ред. А.Богданова. (Прим, перевод.) Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании который представляет собой мыслящее существо. Здесь, однако, достаточно следующего соображения. Поскольку наш слух и наше зрение никогда не являются только лишь неким чувственным восприниманием (ein blo sinnliches Aufnehmen), было бы несообразно утверждать, что мышление в качестве рас-слышивания и рас-сматривания (Er-hren und Er-blicken) должно пониматься только как перенесение, а именно как перенесение чего-то предположительно чувственного на нечто нечувственное. Представление о «перенесении» и о метафоре зиждется на различении, если даже не на отрыве друг от друга, чувственного и нечувственного как двух областей, существующих каждая сама по себе. Установление этого разрыва между чувственным и нечувственным, между физическим и нефизическим и составляет основную черту того, что называется метафизикой, и решающим образом определяет западноевропейское мышление. С уразумением того, что указанное различение чувственного и нечувственного остается недостаточным, метафизика теряет статус задающего меру способа мышления. С пониманием ограниченности метафизики ветшает также и служащее мерилом представление о «метафоре». т.е. оно задает масштаб нашему представлению о сущности языка. Поэтому метафора служит многофункциональным вспомогательным средством при истолковании творений поэтов и художественных образов вообще. Метафорическое же имеет место только внутри метафизики. Что могут дать нам эти указания, которые выглядят как отступление. Их цель — привести нас к осмотрительности, чтобы мы не восприняли поспешно слова о мышлении как о некоем рас-слышивании и рас-сматривании всего лишь как метафору, и чтобы таким образом не поняли их слишком поверхностно. Если подлинная сущность нашего слуха, слуха смертных людей, заключается не в одном лишь чувственном ощущении, то вовсе не так уж невероятно, что слышимое может в то же время быть и рассматриваемым, когда мышление смотрит, слушая, и слушает, глядя. Но такое происходит, когда в ударении, сделанном при формулировании положения об основании («Ничто не есть без основания»),мы усматриваем ближайшее, слыша в содержании данного высказывания положения об основании созвучие «есть» и «основания». Что же мы усматриваем, когда обдумываем положение об основании в указанной тональности? «Ничто не есть...». Что говорит «есть»? Из грамматики мы знаем: «есть» представляет собой форму, образованную спряжением вспомогательного глагола «быть». Однако не стоит искать убежища в грамматике. Само содержание положения предоставляет достаточные сведения на этот счет. «Ничто», т.е. никакое сущее не «есть без основания». «Есть» называет, хотя и не определяет в полной мере, бытие всякого сущего. Положение об основании, которое теперь существует в виде высказывания о сущем, гласит: «К бытию сущего принадлежит нечто такое, как основание». Тем самым положение об основании оказывается не только высказыванием о сущем. Скорее, мы усматриваем следующее: положение об основании говорит о бытии сущего. Что говорит положение? Положение об основании говорит: «К бытию принадлежит нечто такое, как основание. Бытие послушно основанию, основательно». Положение «Бытие основательно» говорит нечто совершенно иное, чем высказывание «У сущего имеется некое основание». «Бытие основательно» ни в коем случае не подразумевает: «У бытия имеется некое основание», но говорит: «.Бытие бытийствует в себе самом как основывающее». Конечно, положение об основании не высказывает этого прямо. То, что оно говорит, непосредственно внятное содержание положения оставляет невысказанным. То, о чем говорит положение об основании, не приходит к языку, а именно к тому языку, который соответствует тому, о чем говорит положение об основании. Положение об основании есть оказывание о бытии. Оно говорит, но говорит, скрывая. Скрытым остается не только то, о чем оно говорит, но скрытым остается и тот факт, что оно говорит о бытии.

Положение об основании С е д ь м а ял е к ц и я Теперь, т.е. в последующих лекциях, все будет зависеть от того, останемся ли мы сосредоточенными на том. о чем невысказанным образом говорит положение об основании, или нет. Если мы останемся на пути такой сосредоточенности, то сможем услышать собственно положение. Положение об основании является одним из тех положений, которые умалчивают свою подлинную сущность. Умалчиваемое — это то, что не сообщается. Для того, чтобы услышать беззвучное, требуется слух, которым обладает каждый из нас и который никто не использует правильно. Этот слух связан не только с ухом, но одновременно и с принадлежностью человека к тому, на что настроено его существо. А человек остается на-строен (ge-stimmt) на то, исходя из чего о-пределяется (be-stimmt) его существо. В этом о-пределении (Ве-Stimmung) человек затронут и окликнут неким голосом (Stimme), который в зависимости от того, чем чище тон он издает, тем беззвучнее раздается чем-то звучащим. «Ничего нет без основания», — гласит положение об основании. Nihil est sine ratione. Эту формулировку положения мы называем обычной. Именно она является причиной того, что раньше, и долгое время нигде, это положение не выделялось как некое более особое положение. То, что оно высказывает, остается в обиходе человеческого представления в качестве чего-то незаметно привычного. Лейбниц же, напротив, вырвал положение об основании из его безразличного состояния и возвысил до высочайшего основоположения. Он же и поместил это основопо ложение в строгую формулировку principium reddendae rationis sufficientis. B соответствии с ней положение об основании гласит: «Ничего нет без достаточного основания, которое выдвигает требование своей доставки». В утверждающей форме это звучит так: «Всякое сущее имеет свое достаточное основание, которое должно быть доставлено». Говоря кратко: «Ничего нет без основания». Но наконец мы услышали положение об основании в другой тональности. Теперь вместо «Ничего нет без основания» оно гласит: «Ничто не есть без основания». Ударение переносится с «ничего» на «есть» и с «без» на «основание». Слово «есть» каким-то образом всегда называет бытие. Перенесение ударения позволяет нам услышать созвучие бытия и основания. Положение об основании, услышанное в новой тональности, говорит следующее: «К бытию относится нечто такое, как основание». Положение говорит теперь о бытии. Правда, то, о чем теперь говорит положение, легко истолковать превратно. «К бытию относится основание» — это ведь можно понять и в таком смысле: «Бытие имеет основание, т.е. бытие основано». В обычном же понимании в качестве общепринятого principium rationis никогда не говорит об этом. Согласно положению об основании, так или иначе основано лишь сущее. Положение же «К бытию относится основание», напротив, говорит столько же, сколько и положение «Бытие является основывающим в качестве бытия». Следовательно, только сущее всегда имеет свое основание. Новая тональность открывает положение об основании в качестве некоего положения о бытии. В соответствии с этим мы, если сейчас мы разбираем положение в новой тональности, двигаемся в области того, чему можно дать общее название «Вопрос о бытии». Если же мы понимаем положение об основании как некое положение о бытии, то, по-видимому, отказываемся от вопроса о сущности основания. Однако дело обстоит с точностью до наоборот. Разбор сущности основания благодаря иному ударению в положении об основании попадает в надлежащую ему область. Теперь нужно рассмотреть тот факт, что нечто та Мартин Хайдеггер Положение об основании кое, как основание, принадлежит к сущности бытия, и то, в каком смысле оно к нему принадлежит. Бытие и основание принадлежат друг другу. Из взаимопринадлежности основания и бытия как бытия основание получает свою сущность. Или наоборот, исходя из сущности основания, бытие господствует как бытие. Основание и бытие («суть») то же самое, но не равное, на что указывает уже различие имен: «бытие» и «основание». Бытие в сущности «есть» основание. Поэтому бытие никогда не может обладать уже неким основанием, которое должно было бы его обосновывать. В соответствии с этим основание бытия отсутствует. Основание отпадает от бытия (der Grund bleibt ab vom Sein). В смысле такого от-падения основания бытия (das Abbleiben des Grundes vom Sein) бытие является без-дной (AbGrand). Поскольку бытие как таковое в самом себе является основывающим, само оно остается безосновательным. Под ту область, где властвует положение об основании, подпадает не «бытие», а лишь сущее. Если мы обратим пристальное внимание на язык, на котором мы высказываем то. что говорит положение об основании как положение о бытии, то окажется, что мы говорим о бытии странным, поистине невозможным способом. Мы говорим: «Бытие и основание "суть" то же самое» (das Selbe). Бытие «есть» без-дна». Если мы говорим о каком-либо нечто: «Оно есть» и «Оно есть то-то и то-то», то в таком оказывании оно представляется как сущее. «Есть» только сущее, только оно само «есть», «бытие» же не «есть». Эта стена, находящаяся перед Вами, есть позади меня. Она показывает себя нам непосредственно как нечто присутствующее (etwas Anwesendes). Но где есть ее «есть»? Где мы должны искать присутствие стены. Вероятно, эти вопросы уже ведут по ложному пути. И все же стена «есть». Таким образом этому «есть» и «бытию» присуще особое свойство. Чтобы соответствовать ему, мы высказываем то, что говорит положение об основании как положение о бытии, таким образом: «Бытие и основание: то же самое. Бытие: без-дна». Итак, мы отметили, что говорить: «Бытие» «есть» основание» — недопустимо. Этот прежде неизбежный способ говорить не имеет отношения к «бытию», он не достигает бытия в его подлинной сущности. Во-первых, мы сказали: «Бытие и основание: то же самое». Во-вторых, мы сказали: «Бытие: без-дна». Важно мыслить единогласие обоих «положений», положений, которые больше не являются «положениями». Для этого потребуется ничуть не меньше, как преобразовать способ нашего мышления, преобразовать так, чтобы соответствовать тому состоянию дел, о котором говорит положение об основании как положение о бытии. Такого преображения мышления мы не достигнем ни с помощью взыскательной теории, ни с помощью какого-нибудь колдовства. Это станет возможным лишь в том случае, когда мы отправимся в путь, прокладывая дорогу, которая приведет нас в окрестности обрисованного выше обстояния дел. При этом обнаруживается, что к такому обстоянию дел относятся и сами эти пути. Чем ближе мы подходим к сущности дела, тем значимее становится путь. Поэтому, когда в последующем изложении речь зачастую будет идти о пути, то в этом проявится то, что данная сущность будет приходить к языку. Разборы пути ни в коем случае не являются просто-напросто размышлениями о методе, всего лишь затачиванием карандаша, при помощи которого никогда не приступят к начертанию изображения. Важно попасть в область состояния дел, о которой говорит положение об основании как положение о бытии. Это задача последующих лекций. Тем самым нам предоставляется случай самим испытать и взвесить, что же означают положения: «Бытие и основание: то же самое» и «Бытие: без-дна». 'Когда мы разбираем положение об основании как положение о бытии, мы следуем за ним туда, куда оно, если размышлять по существу, нас перемещает. Однако прежде, чем мы попытаемся разобрать положение об основании как положение о бытии, давайте вспомним на одно мгновение начало первой лекции нашего лекционного курса. Она начинается словами: «Положение об основании гласит: Nib.il est sine ratione. Это переводят так: "Ничего нет без основания". То, что Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании высказывает это положение, очевидно.» С той точки, которой мы сейчас достигли на нашем пути, мы можем по этому поводу констатировать следующее: «В начале лекционного курса положение об основании было высказано в привычной тональности». В соответствии с ней это положение гласит: «Все имеет некое основание». Но после того, как оказалось, что положение об основании допускает, и даже требует изменения тональности, мы не можем дольше воздерживаться от вопроса: Почему же изменение тональности не было введено сразу, в начале нашего лекционного курса? Почему положение об основании не сразу продумывалось исключительно в новой тональности? Ведь в таком случае положение об основании с самого начала проявилось бы в качестве положения о бытии. Мы обошлись бы без всего вышеизложенного в предыдущих лекциях, если только все зависит от того, чтобы продумать положение об основании как положение о бытии. Эти размышления в некотором смысле справедливы;

но они не дают нам право считать до сих пор пройденный путь бесполезным. Каким образом мы смогли бы уже в самом начале лекционного курса, кратко приведя положение об основании в его обычной тональности, сразу же переместить его в другую тональность? Ведь вторая тональность не выводится из первой. Вторая тональность звучит сама по себе, исходя из самой себя, не опираясь на первую. Изменение тональности происходит внезапно. За изменением тональности скрывается некий прыжок мышления. Этот прыжок, минуя мосты, т.е. минуя непрерывность поступательного движения, приводит мышление в другую область и к иному способу оказывания. Тем самым мы признаем, что ход мысли, которым мы руководствовались до сих пор в наших лекциях, ни в коем случае не представляет собой переход из области положения об основании в область некоего положения о бытии. Мы ходили, что уже часто и намеренно отмечалось, окольными путями вокруг положения об основании. Однако эти окружные пути ближе подвели нас к прыжку.

Конечно, такие пути не могут ни заменить, ни тем более осуществить прыжок. Но в некотором отношении, а именно в качестве подготовки такого прыжка, они выполняют свою задачу. Поэтому сейчас мы кратко напомним те главные вещи, которые мы обнаружили, блуждая окольными путями вокруг положения об основании. По счету их всего пять. Однако это напоминание о пяти главных вещах должно быть чем-то большим, нежели только сообщением об уже сказанном. С его помощью хотелось бы показать внутреннюю взаимосвязь пяти главных вещей. Эта внутренняя взаимосвязь обнаруживает нечто единое и единственное в своем роде, о чем мы должны помнить (an das denken) также и после прыжка. Более того, только благодаря прыжку мы и попадаем в такое воспоминание (in ein solches Andenken). B то же время теперь станет заметно яснее, насколько пройденное до сих пор подготовило этот прыжок из положения об основании в положение о бытии. Путь предыдущих лекций вел нас через то поле для отталкивания, в котором нуждается прыжок. Сам прыжок повисает в воздухе. В каком воздухе, в каком эфире? Это мы узнаем лишь посредством самого прыжка. Положение об основании является не только положением, понимаемым как высочайшее основоположение. Положение об основании — это «положение» в том исключительном смысле, что оно является неким прыжком. Наш язык допускает такой оборот речи: «Одним скачком он оказался за дверью» (Er war mit einem Satz zur Tr hinaus), т.е. одним внезапным прыжком. Ксли иметь в виду такое значение слова Satz, то положение об основании можно понять как некий скачок (ein Satz) в сущность бытия. Мы собственно более не можем говорить, что положение об основании является неким положением о бытии, но мы должны сказать: «Положение об основании (der Satz vom Grund) является неким скачком в бытие (ein Satz in das Sein) как бытие, т.е. в бытие как основание». Первая из пяти главных вещей затрагивалась мимоходом, когда речь шла об инкубационном периоде положения об основании. То, что высказывает положение об основании в своей обычной формулировке, каким-то образом зву 10O Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании чит в западноевропейском мышлении, причем с давних пор. Однако потребовалось, считая исторически, две тысячи триста лет, пока не стало возможным следующее: специально выявить и установить положение об основании в качестве основоположения. Наше указание на необычайно долгий инкубационный период положения об основании включало в себя следующий вопрос: «Где так долго спало положение об основании и как ему могло присниться то, что еще не было продумано в нем самом?» Мы оставили этот вопрос без ответа. Но сейчас мы уже видим, хотя еще и недостаточно ясно, то направление, откуда может прийти ответ на него. Ибо если положение об основании является неким положением о бытии, то инкубационный период положения об основании связан с тем фактом, что то, о чем на самом деле говорит это положение, т.е. бытие, собственно еще спит. Этим мы отнюдь не хотим сказать, что бытия не имеется во время инкубационного периода положения об основании. История античной и средневековой метафизики свидетельствует о том, что в вопрошании о сущем как таковом всегда уже проявляется бытие. Говоря о сне бытия, мы хотели бы сказать, что Бытие как таковое еще не проснулось, чтобы взглянуть на нас из своей бодрствующей сущности. -ЛЩа_су-ЩНасть бытия уклоняется от нас, мы также не сможем рассмотреть и то, что ему приснилось;

"однако когда мы поймем положение об основании в смысле1жачка в бытие как таковое, тогда нам откроется другая перспектива. То, что мы называли инкубационным периодом положения об основании, раскрывается теперь как эпоха, в которой бытие уклоняется в качестве бытия. В этом уклонении скрывается сущность бытия. Это отнюдь не означает, что бытие остается совершенно сокрытым. Ибо как только сущее как таковое проявляется в своем бытии, при этом проявлении сущего в игру вступает зримая явленность бытия. Это может объяснить любой повседневный опыт, и не нужно искать каких-либо особых случаев. Например, если весной зеленеют луга, то в явлении зеленых лугов, т.е. в явлении этого сущего, становятся видимыми энергия и господ ство природы. Однако когда мы бродим по зеленеющим лугам, то природа не обнаруживает себя именно в качестве природы. И даже если мы при этом догадываемся о сущности природы, и заключаем то, о чем мы догадались, в определяющее представление или даже в понятие, сущность природы в качестве бытия все еще остается скрытой. Однако в то же время именно самоскрывание (das Sichverbergen) сущности бытия остается тем способом, каким бытие обращается к нам в сущем, каким оно посылает себя нам (sich zuschickt). Из этого посылания (Schickung) происходит посыл судьбы (das Geschick), в силу которого и имеет место инкубация положения об основании. Вторая из пяти главных вещей была названа тогда, когда мы продемонстрировали тот факт, что Лейбниц привел положение об основании к строгой формулировке principium reddendae rationis sufficientis, a также показали то, как он это сделал. В результате отчетливого возвышения положения об основании до некоего высочайшего основоположения это положение впервые проявляется и словно бы вспыхивает как положение об определенного рода принципе. Тем самым заканчивается инкубационный период положения об основании. Инкубация положения об основании происходит в силу посыла судьбы бытия, в каковом посыле судьбы бытие как таковое уклоняется от нас. Если же с установлением положения об основании в качестве высочайшего основоположения инкубация положения об основании заканчивается, то это окончание инкубации должно покоиться на том, что посыл судьбы бытия тем временем переменился, причем, вероятно, в том смысле, что бытие как таковое пробудилось и показалось на свет. Однако u в конце инкубационного периода положения об основании до этого дело не доходит. Хотя в посыле судьбы бытия нечто и изменилось, но в совершенно другом смысле. Благодаря тому, что положение об основании вступает в правление именно в качестве высочайшего основоположения, подлинная власть положения об основании высвобождается в первую очередь как principium ratioms. Теперь только и начинается правление положения об осно Мартин Хайдеггер Положение об основании вании в том очевидном смысле, что всякое представление соответствует требованию безусловной доставки достаточного основания для любого сущего вообще. Однако в результате этого возможность того, чтобы положение об основании проявлялось как скачок в бытие, на долгое время совершенно исчезает из виду. В соответствии с этим мы должны предположить, что тем временем бытие как бытие еще более решительно уклоняется от нас по сравнению с вышеуказанным инкубационным периодом положения об основании. Но, как мы уже слышали, уклонение бытия господствует только таким образом, что то или иное самоуклоняющееся (das Sichentziehende) в то же время, и притом непременно, остается в области зримого. Это происходи! посредством того, что сущее как таковое появляется неким новым способом, согласно которому оно навязывает и л/?0»шв0поставляет себя представлению. Сущее является в качестве предмета. Бытие обнаруживается как предметность предметов. Предметность предметов, объективность объектов, состоит во взаимном отношении с субъективностью субъекта. Бытие как предметность предметов ставится в определенное отношение к представлению субъекта. Это отношение между субъектом и объектом отныне считается областью, где выкосятся решения лишь о сущем относительно его бытия, о бытии только как о предметности предметов, но ни в коем случае о бытии как таковом. Поскольку бытие является в предметности предметов, оно передает свою определяемость представлению, понимаемому как рефлектирующая репрезентация, которая доставляет сущее в качестве предмета представлению. Тем самым впервые открывается область специально подготовленной доставляемости оснований сущего. Таким образом впервые возникает возможность того, что мы называем современным естествознанием и современной техникой. Многократно вспыхивавший в последнее время спор о роде и широте охвата значимости принципа причинности имеет основание и почву только благодаря тому, что все спорящие находятся в подчинении у одного и того же требования доставки достаточного основания для представления.

Процесс, заключающийся в том, что бытие посылает себя в предметность предметов, уклоняясь при этом от нас именно в своей сущности как бытие, определяет некую новую эпоху уклонения. Эта эпоха характеризует глубочайшую сущность того века, который мы называем Новым временем. Таким образом мы должны сказать: «Хотя с окончанием инкубационного периода положения об основании, с окончанием, которое осуществилось благодаря лейбницевскому мышлению, и прекратилась инкубация того, что стало известным как положение об основании, но отнюдь не закончилась инкубация положения об основании как некоего положения о бытии». Напротив, инкубация положения благодаря тому, что положение об основании как основоположение, как principium reddendae rationis sufficientis вступает в правление, словно бы погружается в еще более глубокий сон и в еще более решительное уклонение бытия как такового. Сегодня уклонение сущности бытия, кажется, завершилось. Мы говорим «сегодня» и подразумеваем под этим начинающийся атомный век, которым, вероятно, завершается Новое время, поскольку первоначальное основное движение этой эпохи разворачивается полностью и до конца. Третья из пяти главных вещей была названа тогда, когда мы истолковали principium reddendae rationis sufficientis как principium grande, magnutn et nobilissimum, как могущественный, обладающий властью и выдающийся принцип. При этом важно было показать, что требование основанием своей доставки не исчерпывается тем, чтобы пониматься как абстрактное правило мышления. Это требование властвует таким тревожным образом, что природные энергии и способ их выработки и использования определяют историческое Dasein человека на земле. То, что являет природа в своих энергиях, означает, что природа стала предметом, а именно предметом представления, которое выставляет и обеспечивает ее процессы в качестве поддающегося исчислению наличия. '\ К указанию на то, что властвует в положении об основании, мы добавляем вопрос:

Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании Откуда говорит требование основанием своей доставки? Заключается ли это требование в сущности самого основания? Отныне нам указан путь также и для ответа на этот вопрос. А именно: если положение об основании на самом деле является неким положением о бытии, если основание и бытие говорят одно и то же, то в нарочито властвующем требовании основанием своей доставки неким до сих пор не существовавшим для слуха способом господствует посыл судьбы бытия. В этом и заключается гарантия того, что мышление усматривает сущность бытия только в самом предельном уклонении бытия. Вероятно, это совершенно в порядке вещей для существа человека, коль уж мы таковы, что только в потере потерянного нам открывается ;

то, что нам принадлежало. ',. Согласно ранее изложенному, рассматривать сущность бытия означает: мыслить в единстве сущность основания и бытие как таковое. Руководствуясь таким замыслом, уже в самом начале подготовки его осуществления необходимо обратить внимание на то, что то, что называется «основанием», может находиться в разнообразных отношениях с тем, что основывается основанием и с тем, как оно им обосновывается. Четвертая из пяти главных вещей была названа тогда, когда мы обдумывали сентенцию Ангелуса Силезиуса, младшего современника Лейбница. Роза есть без «почему», но не без основания. «Почему» называет основание, которое всегда основывает таким образом, что оно одновременно и представляется в качестве основания. Между тем, для того, чтобы быть розой, т.е. для того, чтобы цвести, розе не нужно специально представлять основание своего цветения. И все же роза, которая «цветет, потому что она цветет», не существует без основания. «Потому» называет основание, но некое редкое и, по-видимому, исключительное основание. Что же это означает: «Роза цветет, потому что она цветет»? «Потому» не ведет здесь, как это обыкновенно бывает, к чему-то иному, что не является цветением, и что должно было бы обо сковывать это цветение, исходя из чего-то еще. «Потому» этой сентенции просто отсылает цветение к нему же самому. Цветение основывает в себе самом, оно имеет свое основание при себе самом и в себе самом. Цветение есть чистое распускание из себя самого, чистое сияние. «Но то, что прекрасно, блаженно светит в нем самом», — говорит Мерике в заключительной строфе своего стихотворения «К лампе». В соответствии с этим красота не является какимлибо свойством, которое словно приданое придавалось бы сущему. Красота — это высочайший способ бытия, т.е. здесь: чистое из-себя-распускание и сияние (das reine aussich-Aufgehen und Schemen). Древнейшие из греческих мыслителей говорили Фи'спс;

, слово, которое мы в своей речи безнадежно испортили, переводя его как «природа». «Потому» называет основание, но основанием в этой сентенции является простое цветение розы, ее бытие-розой. Положение об основании не отрицается сентенцией «Роза есть без "почему"». Напротив, положение об основании некоторым образом звучит так, что при этом в определенном отношении становится зримым основание как бытие и бытие как основание. Однако это звучание нельзя специально услышать и тем более обдумать в области того рода мышления, к которому принадлежит данная сентенция. Более того, это звучание основания как бытия незаметно умолкает, уступая место требованию principium grande. Однако это умолкание связано с тем, что мы называем посылом судьбы бытия, каковой посыл господствует таким способом, что в нем бытие как таковое все решительнее уклоняется, и уклоняется именно в пользу того приоритета, который, по-видимому, заключается исключительно в суЩем как в чем-то предметном. Пятая из пяти главных вещей была названа тогда, когда мы высказали положение об основании в другой тональности и указали при этом на возможную различенность тонов в этом положении. Многие высказываемые нами положения зачастую можно изменять, делая различное ударение на отдельных словах. В данном случае изменение тональности отнюдь не является произвольной вещью, оно 1O Мартин Хайдеггер остается главной вещью, более того, той главной вещью, которая определяет весь последующий путь. Ибо благодаря ныне услышанному изменению тональности положение об основании становится совершенно другим положением, иным не только в отношении того, о чем говорит это положение как положение о бытии, но также и относительно того способа, каким оно высказывает то, что оно говорит, способа, каким оно еще является здесь «положением». Учитывая способ сказывания, мы оказываемся поставленными перед вопросом: «Является ли положение о бытии вообще еще неким предложением в смысле грамматики и логики?» Обратим же более пристальное внимание на то. в какой формулировке мы высказываем и записываем положение о бытии. Итак, мы напомнили пять главных вещей: 1. Инкубация положения об основании. 2. Установка положения об основании в качестве высочайшего основоположения. 3. Требование положения об основании как могущественного принципа, который определяет наш век. 4. Основание в качестве «почему» и в качестве «потому». 5. Изменение тональности в положении об основании. Это напоминание сосредотачивает наш взгляд на простом обстоянии дел, о единстве и исключительности которого мы задумываемся только тогда, когда мыслим положение об основании как скачок в бытие как таковое, т.е. когда осуществляем этот «скачок».

Восьмая лекция Положение об основании, услышанное в другой тональности, говорит в качестве положения о бытии следующее: «Бытие и основание: то же самое;

бытие: без-дна». Из-за этого положения мы, как нам кажется, впадаем в беспочвенность. Однако происходит нечто иное. Положение о бытии поражает нас, и именно с той стороны, о существовании которой мы не подозревали. Чтобы приостановить приближающееся замешательство, необходимо рассмотреть в неком собирающем единстве все то, что мы увидели в предыдущих лекциях. Положение об основании в качестве принципа, в качестве высочайшего основоположения является всеобщим положением. Что обычно остается непостижимым в отношении всеобщих положений, так это то, что мы не предпринимаем попыток применить их. Применение обращается к отдельным случаям, которые в последствии в качестве примеров, взятых из непосредственно наглядного, отдают нам то, о чем такое положение говорит всеобщим образом, словно бы ни на что не опираясь. Но мы применяем положение об основании чаще, чем мы можем это предположить. Мы повсюду находим нечто обоснованное и то, что его обосновывает, пусть даже это происходит лишь в виде занимающей господствующее положение причинности. Все действительное является для нас чем-то вызывающим действие и результатом действия, обосновывающим и обоснованным. Формой «Nihil est sine causa» положение об основании высказывает то, что в нем понятно само собой. Увиденное таким образом положение об основании не содержит в себе ничего непостижимого. Это непостижимое встречается нам только тогда, когда мы продумываем положение об основании словно бы в обрат 1O Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании ном направлении, не в направлении поля и сферы его применения, а в направлении его собственного происхождения, т.е. того, исходя откуда говорит само положение. То, что непостижимо в положении об основании, заключается теперь не в недостаточном его применении нами, а в том, что требование этого положения обращается к нам. То, исходя откуда говорит требование положения, мы называем местом положения об основании. Путь, который ведет к этому месту и который сперва необходимо разведать, мы называем разбором положения об основании. Все заключается в самом пути. Сказанное подразумевает нечто двойственное. Во-первых, то, что все зависит от пути, от того, чтобы найти его и остаться на нем, что собственно означает: продержаться «в дороге». Мыслительные пути этого разбора обладают тем своеобразием, что, будучи в дороге, на таких путях мы ближе к месту, чем тогда, когда внушаем себе, что уже прибыли на место с целью поселиться там;

ибо место является совсем иной сущностью, нежели просто неким пунктом или площадью в пространстве. То, что мы называем местом, а здесь — местом положения об основании, является тем, что собирает в себе само существо дела. «Все заключается в самом пути» — ко всему прочему, это говорит и о том, что все то, что важно рассмотреть, когда-нибудь покажет себя только в продвижении по этому пути. То, что должно быть рассмотрено, заключается в самом пути. В том поле обозрения, которое открывает этот путь и благодаря которому он ведет куда-то, собирается то, что так или иначе доступно рассмотрению, осуществляющемуся с этого пути. Однако для того, чтобы очутиться на пути разбора положения об основании, мы должны совершить прыжок. Этот прыжок возвещает о себе тем, что мы следуем изменению тональности в положении об основании. То, почему здесь невозможен постепенный переход от одной тональности к другой, притом, что прыжок необходим, будет объясняться ниже. То, каким образом нечто расположено между тем, что подразумевается в понимаемом в обычном смысле положении об основании, и тем, о чем говорит положение об основании как положение о бытии, остается вопросом, который одновременно задается и о том, что же такое это «между» (dieses Zwischen), которое мы некоторым образом перепрыгиваем в прыжке или, лучше сказать, через которое мы перепрыгиваем как через пламя. Однако прежде нужно продумать кое-что иное, а именно то, благодаря чему мы удерживаем в поле нашего зрения путь этого разбора во всей его протяженности. Прыжок в той или иной степени является отталкиванием. То, от чего отталкивается прыжок мышления, отнюдь не отбрасывается в таком прыжке, наоборот, область отталкивания, только исходя из самого прыжка, хотя и другим способом, нежели прежде, становится доступной обозрению. Прыжок мышления не оставляет то, от чего он отталкивается, позади себя, а присваивает его себе неким более изначальным способом. В соответствии с этим отношением мышление в прыжке становится воспоминанием, но воспоминанием не о том, что прошло (an Vergangenes), а о том, что было (das Gewesene). Под этим мы подразумеваем собрание того, что как раз не проходит, а бытийствует, т.е. того, что продлевается (whrt), предоставляя (gewhrt) воспоминанию новые горизонты. Во всем, что было, скрывается некое предоставление (ein Gewhren), хранящее в себе сокровища, которые часто в течение долгого времени остаются невостребованными, и, однако, эти сокровища снова и снова представляют в распоряжение воспоминания некий неисчерпаемый источник. Величие эпохи, продуманное в соответствии с посылом судьбы, соразмеряется не с Тем, что в ней проходит и что остается, а с тем, что в самом себе является преходящим (vergnglich), как, например, все, что только еще планируется, и с тем, что, напротив, исходя из себя же, еще прежде, чем оно осуществится, принадлежит к тому, что было, поскольку оно является чем-то продлившимся (ein Gewhrtes). Лишь такое продлившееся имеет в себе самом гарантию (die Gewhr) собственного продлевания. Но под «продлевать» здесь подразумевается «оставаться в качестве продлившегося», а не «продолжаться только как что-то переходное в пустоте прохождения 11O Мартин Хайдеггер Положение об основании (Vergehen)». Неисчислимо проходящее и прошедшее (das Vergehende und Vergangene), редким же является нечто бывшее, еще более редким — его предоставление. Ссылка на пять главных вещей должна вернуть нас обратно на путь, ведущий через некую область, которую мы теперь узнали как область отталкивания для прыжка. Этот прыжок перемещает мышление из области положения об основании как высочайшего основоположения, минуя сущее, в некое оказывание, которое говорит о бытии как таковом. Та главная вещь, которая процитирована пятой, называет изменение тональности в положении об основании, таким образом уже отсылая к прыжку. Четыре главные вещи, названные до нее, напротив, характеризуют область отталкивания, и хотя лишь в некоторых отношениях, но в то же время как нечто целое. В какой мере? В той, в которой при этом речь вновь и вновь заходила о посыле судьбы и об уклонении бытия, а точнее, о том, что, уклоняясь, бытие посылает себя нам. Это звучит не только удивительно, но и вообще непонятно, потому что противоречит всем привычкам нашего представления. И все-таки ссылка на посыл судьбы бытия была выдвинута при цитировании первых четырех главных вещей намеренно. То, что было названо посылом судьбы бытия, характеризует существовавшую до сих пор историю западноевропейского мышления, поскольку именно из самого прыжка мы оглядываемся на нее и всматриваемся в нее. Мы не сможем вспомнить о том, что же означает посыл судьбы бытия, до тех пор, пока не осуществим прыжок. Прыжок является скачком из основоположения об основании как некоего положения о сущем в оказывание бытия как бытия. И хотя воспоминание о посыле судьбы бытия возможно лишь из самого прыжка, бытийно-исторический опыт существовавшей до сих пор истории западноевропейского мышления не может быть чем-то совершенно из ряда вон выходящим, или даже вовсе чем-то покоящимся на некой произвольной конструкции истории. Следовательно, история западноевропейского мышления, со своей стороны, должна подавать знаки, которые, в том случае, если мы последуем им, позволят нам рассмотреть кое-что (пускай и скрытое покровом) из того, что здесь названо бытийной историей (Seinsgeschichte). Бытийная история является посылом судьбы бытия, бытия, которое посылает себя нам,.уклоняясь в своей сущности. По поводу употребления выражения «посыл судьбы» при обсуждении посыла судьбы бытия следует отметить следующее: Обычно под «посылом судьбы» мы понимаем то, что определено и предназначено судьбой (das Schicksal): печальный жребий, злой и благий рок. Это значение является неким производным значением. Ведь «посылать» («schicken») изначально означает: приготовлять, приводить в порядок, доставлять всякое нечто туда, куда полагается, посему также и: предоставлять место (einrumen), и направлять;

«вести домашнее хозяйство», «заставлять кладовую» (ein Haus, eine Kammer beschicken) означает: держать в полном порядке, убранным и прибранным. Так Стефан Георге в одном из своих самых красивых поздних стихотворений «Морская песнь» («Seelied») опять услышал старое звучание слов «schicken» («посылать») и «beschicken» («содержать», «убираться», «отправлять») (Das Neue Reich 1919, S. 130 f.). Эти стихи начинаются словами:

Wenn an der kimm in sachtem fll Eintaucht der feurig rote ball: Когда на горизонте, медленно падая, В воду опускается пылающий красный шар А предпоследняя строфа звучит так:

Mein herd ist gut, mein dach ist dicht, Doch eine freude wohnt dort nicht Die netze hab ich all geflickt Und kch und katnmer sind beschickt. Горит мой очаг, а крыша не протекает, И все-таки радость не живет здесь. Я все латал и латал свои сети, А кладовая с кухней были далеко.

Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании Когда мы говорим в отношении бытия «посыл судьбы», мы подразумеваем, что бытие обращается к нам и просветляется, а просветляясь, предоставляет пространственновременной зазор (den Zeit-Spiel-Raum einrumt), в котором может являться сущее. В посыле судьбы бытия история бытия мыслится не из какого-то события, характеризующегося протеканием и процессом. А, напротив, сущность истории определяется из посыла судьбы бытия, из бытия как посыла судьбы, из того, что, уклоняясь, посылает себя нам. Они — посылание-себя и самоуклонение (Sichzuschicken und Sichentziehen) — суть одно и то же, а не что-то различное. В них обоих различными способами господствует выше уже упоминаемое предоставление (Gewhren), в обоих, т.е. также и в уклонении, и в нем даже более существенно. Все сказанное о посыле судьбы бытия является отнюдь не ответом, а неким вопросом, и, между прочим, вопросом о сущности истории, поскольку мы мыслим историю как бытие, а ее сущность, исходя из бытия. Судьбоносный характер бытия, помимо постоянно возникающих по ходу дела трудностей, поражает нас прежде всего и сильнее всего тем. что мы, хотя и сразу понимаем речь о бытии и разбираемся в неопределенном, но в то же время беспомощны перед тем, что же, если мыслить строго, означает «бытие». Однако если истина бытия заключается в том, что оно так или иначе посылает себя нам, предоставляет себя нам как таковое и являет собой судьбу, то из этого следует, что «бытие» в одну эпоху своего посыла судьбы говорит одно, а в другую — другое. И все же в целостности бытийного посыла судьбы господствует нечто то же самое, что, правда, нельзя представить посредством какого-либо всеобщего понятия или выделить как основную черту многообразного хода истории. Однако тем, что поражает прежде всего, остается следующее: бытие посылает себя нам, одновременно уклоняясь в своей сущности, скрывая эту сущность в уклонении. Между тем, именно этот самый поразительный характер бытия уже очень рано заявил о себе в истории западноевропейского мышления. Он возвестил о себе тогда, когда раннее мышление греков в пору своего завершения, т.е.

у Платона и Аристотеля, специально обратило внимание на то обстояние дел, которое последующее мышление, хотя и удерживало в поле своего зрения, но все же не оценило в его полной значимости. Для того, чтобы рассмотреть это обстояние дел во всей его существенности и в то же время предельно коротко, выберем из многих одно выдающееся свидетельство. Оно находится в самом начале первой главы первой книги «Физики» Аристотеля. «Физика» представляет собой некий лекционный курс, в котором Аристотель пытался определить некое из-себя-сущее (von-sichher-Seiende), та' cpu'crei 'о'ута, относительно его бытия. Аристотелевская «Физика» отличается от того, что мы сегодня понимаем под этим названием, не только постольку, поскольку она принадлежит античности, а физикалистская наука, напротив, Новому времени, но прежде всего потому, что «Физика» Аристотеля — это философия, а физика Нового времени — позитивная наука, которая предполагает некую философию. «Физика» Аристотеля остается основной книгой того, что позднее назовут «метафизикой». Она определяет строение всего западноевропейского мышления даже там, где оно, как кажется, в качестве мышления Нового времени мыслит противоположно античному. Однако противоборство всегда заключает в себе некую решающую, и зачастую даже опасную, зависимость. Без «Физики» Аристотеля не было бы Галилея. Аристотель начинает свой лекционный курс, обдумывая тот путь, на котором мышление достигнет того, что точно определит из-себя-сущее, та' cpu'aei 'о'ута, относительно его бытия и это бытие как сри'стц. «Путь» по-гречески означает 'oSo'q;

ЦЕШ' означает «за»;

це'Эо5о<;

— это путь, которым мы следуем за некой вещью: т.е. метод. Важно следовать за бытием сущего. Бытие чего-то из-себя-распускающегося и из-себя-присутствующего (das Sein des vonsich-her-Aufgehenden und -Anwesenden) означает сри'очс;

. Но как тогда обстоит дело с путем мышления, который ведет по дороге к фи'ац? Путь туда получает свой собственный характер из того способа, каким бытие сущего очевидно Для познающего человека. Итак, повсюду легко обнару Мартин Хайдеггер Положение об основании живается, что то или иное сущее, например, земля, море, горы, растения и животные, в любое время очевидным образом расположены напротив нас. Поэтому-то это сущее близко нам и непосредственно доступно. Напротив, то. благодаря чему все это из-себя-присутствующее распускается и присутствует присущим ему способом, никогда не бывает расположено напротив нас как нечто тут и там так или иначе присутствующее. Бытие отнюдь не является таким непосредственно близким и очевидным нам, как то или иное сущее. Не то чтобы бытие целиком скрывало себя. Если бы это было так, сущее никогда бы не смогло стать близким нам или расположенным напротив нас. Бытие должно даже светить из себя самого, и еще прежде, чем с его помощью сможет явиться то или иное сущее. Если бы бытие не светилось, то не существовало бы такого края, в котором только и могло бы поселиться некое «напротив» (ет Gegenber). Исходя из этого, мы видим, что по сравнению с непосредственно доступным сущим для бытия характерно удерживаться в себе самом, т.е. определенным образом скрываться. В соответствии с этой основной чертой бытия определяется природа пути, который должен привести к определению бытия сущего. Для характеристики пути, который ведет мышление в край бытия сущего, в начале лекционного курса о физике Аристотель говорит следующее:

ле'сроке 5s' 'ек trav уу<вр1цсотб'ршу 'T||J.W 'ц 'обо'д коп/ стасрестте'рюу 'етп' та' аасре'стгера тг| (po'crsi Kai' yvcopinco'tspa (184al6 sqq.).

В переводе, ставящем своей целью объяснение, это означает:

Но существует путь (к бытию сущего) и он таков по своей сути, что ведет от чего-то более близкого нам, потому что оно именно для нас более явное, к тому, что (потому что оно распускается из себя самого) является чем-то самим по себе более явным ив таком смысле чем-то уже прежде доверенным нам.

Здесь мы должны отказаться от некоего общего истолкования этого положения, словесное построение которого подобно композиции прекрасных греческих росписей на вазах. Истолкование этого положения требует определенного углубления в первую главу первой книги «Физики» Аристотеля. Эта короткая глава представляет собой классическое введение в философию. Даже сегодня она делает излишними целые библиотеки философской литературы. Тот, кто понял эту главу, может отважиться на первые шаги в мышлении. В приведенном выше положении Аристотель отличает lv ш' 't|H crotcpe'atspa от та' аасре'сттера тт| cpu'aei. Всякий раз речь идет о то' стоссре';

;

: о явном. Точнее говоря, Аристотель различает одно более явное, поскольку оно видится нами, принимая во внимание наше восприятие;

и другое более явное такого рода, что открывается и объявляет о себе из себя самого. Это последнее, а именно то, о чем говорит имя сри'ок;

, и есть бытие. А то более явное, которое названо первым, т.е. более доступное для нас, есть то или иное сущее. Путь философии, согласно аристотелевскому положению, ведет от чего-то более явного для нас к чему-то самому по себе из-себя-распускающемуся (auf das an ihm selbst von-sich-her-Aufgehende). Поэтому мы никогда не можем рассматривать бытие непосредственно. Это происходит потому, что наши глаза не годятся для того, чтобы сразу усматривать бытие, а, следовательно, отнюдь не потому, что бытие уклоняется. Положение Аристотеля, скорее, говорит совершенно обратное тому, что оно должно было бы подтвердить нам, раз уж мы его цитируем, а именно то, что бытие само уклоняется. Аристотель говорит: «сро'ац и то, что к ней относится, является та' 'атсХта? аафе'атера». Бытие — это что-то более явное из себя самого (das von sich her Offenkundigere). Вне зависимости от того, рассматривается ли оно нами специально или не рассматривается, оно уже светится;

ведь оно светится уже даже тогда, когда мы испытываем то, что является только для нас более явным, т.е. то или иное сущее, каковое показывает себя только в свете бытия. Между тем, мы поступили бы слишком опрометчиво и Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании совершенно обошли бы своим вниманием нечто решающее, если бы ограничились только что достигнутой констатацией, которая говорит, что бытие есть нечто более явное из себя самого и как раз не уклоняется. Ибо здесь возникает вопрос: «Просветляет ли бытие уже в вышеназванном само-не-уклонении также и свою собственную сущность и ее происхождение?» И мы вынуждены ответить: «Нет». Следовательно, в из-себя-распускании, в фи'ак;

, все же господствует некое самоуклонение, и притом настолько решающим образом, что без него не смогло бы господствовать это из-себя-распускание. Еще до Платона и Аристотеля один ранний греческий мыслитель Гераклит сказал: сри'сгк;

кри'тгтеа&си cpiXei (Фрагмент 123): «Бытие любит прятаться». Однако что же такое, мысля по-гречески, это cpiA,siv, «любить»? Оно означает: принадлежать друг другу в том же самом (zusammengehren im Selben). Гераклит хочет сказать: «Бытию принадлежит некое самоскрывание (ein Sichverbergen)». Тем самым он отнюдь не говорит, что бытие не представляет собой ничего иного, кроме самоскрывания;

он говорит, что бытие бытийствует именно как сри'очс;

, как самораскрывание (als Sichentbergen), как более явное из себя самого, к которому, однако, принадлежит и некое самоскрывание. Если бы сокрытие (die Verbergung) не имело места, то как тогда должно было бы совершаться раскрытие (Entbergung)? Сегодня мы говорим: «Бытие посылает себя нам, но таким образом, что одновременно уже уклоняется в своей сущности». Это и подразумевает название «бытийная история». Под этим именем не измышляется произвольно нечто, а лишь более решительно вспоминается то, что уже было продуманно. В таком воспоминании о едва усматриваемой бытийной истории она только и проявляется как таковая. Если мы говорим: «Бытие посылает себя нам, одновременно уже уклоняясь как таковое в своей сущности», то, конечно, это означает еще и что-то другое, кроме того, что называют изречение Гераклита и положения Аристотеля. Но прежде всего важно, чтобы мы сознавали, насколько бытие как бытийный посыл судьбы становится просматриваемым, исходя из воспоминания об истории западноевропейского мышления. Речь об инкубации бытия звучит теперь куда менее удивительно. Ведь слово «инкубация» является лишь какимто другим именем для самоуклонения бытия в сокрытие, каковое сокрытие остается источником всякого раскрытия. Тогда, когда исчезают последние следы сокрытия бытия, что произошло в метафизике немецкого идеализма в абсолютном знании Абсолютным духом самого себя, завершается раскрытие сущего относительно его бытия, т.е. метафизика, и заканчивается философия. Из инкубации бытия и эпох этой инкубации берет начало и инкубационный период положения об основании, если только это положение на самом деле является неким положением о бытии и в качестве такого положения определяется относительно способа своего сказывают, исходя из бытийного посыла судьбы. Однако вместе с окончанием инкубационного периода положения об основании ни в коем случае не наступает конец инкубации бытия как такового. Благодаря ему, скорее, происходит то, что положение об основании выявляется в качестве высочайшего основоположения и таким образом его требование впервые разворачивается во всем своем могуществе, а также выступает на передний план тот тревожный факт, что бытие как таковое все решительнее уклоняется. Этому отнюдь не противоречит то, что вместе со все возрастающим требованием положения об основании как некоего высочайшего основоположения мышления и познания разворачивается и новое истолкование бытия сущего. В последствии бытие обнаруживается для сознания как предметность, а это в то же время означает, что бытие раскрывается как воля. Задача показать, каким образом формирование бытия в качестве предметности и в качестве воли говорит то же самое, была бы странной и еще довольно тяжелой для сегодняшнего представления задачей, которую еще необходимо постичь. Решающий шаг в оформлении бытия как предметности и как воли совершает после того, как почва Мартин Хайдеггер была подготовлена Декартом, Спинозой и Лейбницем, только философия Канта. Когда мы слышим положение об основании во второй тональности, тогда положение об основании говорит как положение о бытии. Все возрастающее притязание на господство положения об основании означает, следовательно, что бытие — а именно в качестве предметности (воли) — все более решительно начинает господствовать. Рассматривая это обстояние дел, мы получаем более широкий обзор для бытийного посыла судьбы, и притом именно сейчас, из той эпохи, которую, согласно исторической периодизации, называют Новым временем. Так как и в отношении к тому, что было разобрано до сих пор, и в перспективе последующего хода мысли очень важно основательно и достаточно точно продумать то, что же означает бытийный посыл судьбы, нам следует дать и вторую характеристику бытийной истории. Она, если смотреть с точки зрения истории мышления Нового времени, затрагивает отношение, существующее между Кантом к Лейбницем. Благодаря Лейбницу положение об основании обретает ранг высочайшего основоположения. Однако то, что властвует в principium rationis, в гораздо меньшей мере настаивает на его непосредственном применении, чем на том, что он является правилом мышления, которому надлежит следовать. Властвующее требование principium rationis, скорее, заключается в том, что не только наука Нового времени в образе математической физики, но прежде всего и мышление философии подчиняется приказанию, говорящему из требования доставки достаточного основания.

Девятая лекция Сегодня исполняется двести лет со дня рождения Вольфганга Амадея Моцарта. Я не беру на себя смелость говорить о его творчестве и о его жизни или о их взаимопроникновении. Скорее, слово самого Моцарта способно дать нам в данный момент намек, касающийся нашего пути. В одном из писем Моцарт пишет (ср. «Auszge aus Mozartbriefen», Das Musikleben, I. Jahrgang, l. Heft, Mainz 1948):

Например, во время поездки в экипаже или после хорошего обеда, на прогулке или ночью, когда я не могу уснуть, именно тогда-то подобно потоку обрушиваются на меня мысли. Мысли, которые меня впечатляют, которые я запоминаю и которые переплетены с теми мыслями, что я слышал от других. И если я удерживаю себя в таком состоянии, то за одним вскоре приходит и другое, согласно контрапункту, согласно звучанию различных инструментов и т. д., ведь можно использовать даже крошку, чтобы изготовить из нее пирог. Это состояние согревает мне душу, но только если я им не обеспокоен;

оно становится все больше и я сам продлеваю его, усиливая и делая все ярче, а вещь в голове поистине становится почти готовой во всей своей продолжительности так, что я затем окидываю ее одним духовным взором словно прекрасную картину или красивого человека и слышу ее в воображении вовсе не последовательно, как это должно произойти потом, а как будто всю вместе. Это какое-то пиршество! Теперь все, что я нахожу и делаю, происходит со мной как в прекрасном и захватывающем сне. Но что может быть лучше, чем услышать все это вместе.

Я привел эти слова затем, чтобы Вы вспомнили кое-что из сказанного ранее. Слух есть некое смотрение. Это «оки 12O Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании нуть» целое «одним взором» и «услышать все это вместе» суть одно и то же. Скрытое единство этого рас-сматривания и рас-слышивания определяет сущность мышления, которое доверено нам, людям, как мыслящим существам. Мы бы слишком поверхностно и неправильно поняли процитированное место из письма Моцарта, если бы, истолковав психологически, приняли его лишь за свидетельство описания создания художественного произведения. Это место говорит нам о том, что Моцарт был и остается среди слышащих самым слышащим, т.е. он бытийствует, а следовательно, он еще есть. На то, что же является сущностью и сердцем Моцарта, нам может по-своему намекнуть уже однажды упоминавшийся Ангелус Силезиус, использующий одну древнюю мысль. Изречение 366 из «Херувимского странника» (кн.4) гласит:

То сердце, в коем Бог вкушает свой покой, — Послушная псалтырь под Божьею рукой Это изречение озаглавлено: «Божья псалтырь». И это — Моцарт.

Мы можем услышать положение об основании двояко: во-первых, как высочайшее основоположение о сущем, а во-вторых, как положение о бытии. Во втором случае мы должны мыслить основание как бытие, а бытие как основание. Поэтому сначала мы попытаемся мыслить бытие как бытие. Это означает: не объяснять больше бытие при помощи чего-то сущего. Насколько далекоидущим окажется это начинание и до какого рубежа оно дойдет, сможет показать лишь попытка говорить о бытии как бытии. Но путь к такому мышлению — это путь, на котором мы способны будем услышать положение об основании как по'Цит. по: А. Силезский. Херувимский странник (Остроумные речения и вирши) Перевод Гучинской И. О. / / Наука. СПб., ложение о бытии. На таком пути мы можем очутиться, конечно, только при помощи некоего прыжка. Этот прыжок отталкивается от и совершается из некой области отталкивания. Прыжок покидает эту область и все же не оставляет ее позади себя. Благодаря такому покиданию прыжок каким-то новым способом возвращает себе обратно область отталкивания, и притом не просто между делом, а необходимым образом. Такой прыжок по своей сущности является оглядывающимся прыжком. Все то, что мы рассмотрели в ретроспективном обзоре пяти главных вещей, мы попытаемся удерживать вместе, давая характеристику основной черты области отталкивания. Эта область обнаружилась для нас как история западноевропейского мышления. С учетом этого и шла речь о бытийном посыле судьбы. То, что важно услышать во второй тональности положения об основании как положения о бытии, ни в коем случае не является тем, чего еще вообще не было бы у нас на слуху. Пожалуй, оно таково, что требует нас в нашей сущности (особо отмечаем: в нашей сущности). Это означает, что требование бытия впервые помещает человека в его сущность. В посыле судьбы бытия и исходя из него мы только и суть те, кому посылается судьба, и как существа, которым посылается судьба, мы озабочены тем, чтобы найти послание, а значит, одновременно мы всегда обречены на то, что разминемся с этим посланием. Однако всякое мышление, принимая во внимание то, что собственно заставляет задуматься, должно оставаться сведущим в том опыте, который никогда не является лишь опытом кого-то одного и который кратко можно высказать следующим образом: достаточно редко мы обнаруживаем, что к нам специально обращается то, что требует нас в нашей сущности, а значит, нуждается в нас. В этом требовании бытие посылает себя нам. В качестве такого посылания-себя (Sichzuschicken) оно длится тем способом, что одновременно уклоняется от нас в своей сущности. Уклонение является основной чертой посыла судьбы в том смысле, который был объяснен выше. Если говорится о «бытийной истории», то это обладает смыслом только тогда, ког Мартин Хайдеггер Положение об основании да мы мыслим историю, исходя из посыла судьбы как уклонения, а не тогда, когда, наоборот, по привычке представляем посыл судьбы, исходя из истории как некоего совершения (Geschehen), являющегося по роду своему постоянно протекающим процессом. Однако не менее значимым, чем такой первый взгляд на историю бытия как посыл судьбы, является и нечто другое. Важно именно заранее иметь в виду, что в истории западноевропейского мышления уже обнаружилось то, что мы называем посылом судьбы бытия, а также то, каким образом это произошло. Чтобы увидеть это более отчетливо и надежнее усвоить на будущее, мы попытаемся подхватить два намека из истории западноевропейского мышления. Первый мы позаимствуем из лекционного курса Аристотеля о «фюзис». В «Физике» Аристотеля указывается на сущностное происхождение того, что, если продумать это философски, является метафизикой и остается таковой на протяжении всех последующих изменений. В самом начале своего лекционного курса, посвященного физике, Аристотель высказывает некоторые положения о бытии сущего, которые показывают, что бытие является сри'сгк;

, чемто из себя явным. Это означает, что самораскрывание является основной чертой бытия. Но даже это положение, когда мы высказываем его напрямую, всегда остается вызывающим недоразумения у нашего обычного слуха и способа изъясняться. Самораскрывание является основной чертой бытия. В этом слышится следующее: «Существует бытие и это бытие, кроме прочего, обладает еще и тем качеством, что раскрывается». Но бытие не наделено качеством, благодаря которому оно себя раскрывает, ведь это самораскрывание принадлежит к подлинной сущности бытия. Подлинная сущность бытия — в самораскрывании. Бытие не есть сперва нечто для себя, которое затем только совершает некое самораскрывание. Самораскрывание ни в коем случае не является качеством бытия, но: самораскрывание принадлежит к свойствам бытия. Мы используем здесь слово «свойства» во множественном числе, как, к примеру, в слове «сведения». Ведь под «свойствами» под разумевается то, в чем «бытие» хранит собственную сущность как свою собственность. Самораскрывание принадлежит к свойствам бытия. Однако даже и это еще не совсем верно. Если мыслить строго, то мы должны сказать, что бытие принадлежит к свойствам самораскрывання. Из него, из самораскрывания, и в качестве него же к нам обращается то, что зовется «бытием». Мы сами по себе не можем произвольно решить, что же означает слово «бытие», и безапелляционно это констатировать. То, что означает слово «бытие», остается сокрытым в том приказании, которое говорит ведущими слов греческого мышления. То, что говорит это приказание, мы никогда не сможем доказать научным образом, да и не хотим доказывать. Мы можем слышать его или не слышать. Мы можем подготовиться для того, чтобы его услышать, или обойти своим внимание такую подготовку. Аристотель говорит: «Бытие есть нечто из себя более явное». Но это из себя самого более явное в то же время менее явно для нас, рассматривающих его, согласно роду и направлению нашей привычной способности слышать. Более явным для нас является то или иное сущее. Исходя из этого, можно было бы предположить, что только от нас, людей, зависит то, что бытие, т.е. нечто из себя более явное, для нас является менее явным, и именно таким образом, что преимущество отдается сущему. То. что бытие является менее явным, происходит (по крайней мере, такой вывод можно было бы сделать) по нашей вине, по вине людей (zulasten von uns Menschen). Но это на первый взгляд правильное соображение недостаточно. Что означает тогда здесь «по нашей вине, по вине людей», если сущность человека покоится в том, что она требуется бытием? То, что для нас то или иное сущее является более явным, а бытие — менее явным, может зависеть лишь от сущности бытия, а не от нас, и это «от нас» подразумевает то, что мы сами себя и как будто ради себя же поставили в пустоту и безотносительность. Однако вне требования бытия мы никогда не являемся теми, какие мы суть. Соответственно это не какое-нибудь качество человека, представляемого ант Мартин Хайдеггер Положение об основании ропологически, т.е. качество, которое являлось бы причиной того, что бытие для нас менее явно, чем то или иное сущее. Напротив, это заключается именно в сущности бытия, которое в качестве самораскрывания раскрывает себя таким образом, что к этому раскрыванию принадлежит и некое самоскрывание и, следовательно, самоуклонение. Об этом и говорит изречение Гераклита (фрагмент 123 DK): Фи'стц кри'тстестЭш cpilei. «К самораскрыванию принадлежит некое скрывание». Бытие как просветляющее посылание-себя одновременно является уклонением. К посылу судьбы бытия принадлежит уклонение. Второе указание на историю западноевропейского мышления должно более подробно ознакомить нас с тем. каким образом в истории этого мышления господствует посыл судьбы бытия как уклонение. Но не так часто перед нашим внутренним взором могло предстать то, что собственно означает здесь уклонение. Столь же мало, как о самораскрытии, можно сказать и о уклонении и самоуклонении: они — это всего лишь привходящие качества обычно уже каким-либо образом существующего «бытия». Если бы это было так, то это означало бы, что из-за уклонения бытие просто отсутствует. Тогда вследствие таким образом понятого уклонения не имелось бы никакого бытия. Уклонение понимали бы здесь в том смысле, который подразумевает под собой некое действие, совершением которого, к примеру, вино лишают кислого вкуса, благодаря чему у него его больше нет. Но бытие ни в коем случае не является вещью, которую кто-нибудь у нас отнимает или забирает. Самоуклонение же — это тот способ, каким бытие бытийствует, т.е. посылает себя как при-сутствие. Уклонение не уводит бытие в сторону, но самоуклонение в качестве самоскрывания принадлежит к свойствам бытия. Бытие хранит свою подлинную сущность в самораскрывании, поскольку оно как таковое одновременно скрывает себя. Самоскрывание, уклонение — это тот способ, каким бытие длится как бытие, т.е. посылает себя, а значит, предоставляет себя. Для того, чтобы получить более четкое представление о бытии сущего как посыле судьбы, мы должны в самой истории западноевропейского мышления обратить внимание на отношение между Лейбницем и Кантом. Поневоле это указание остается ограниченным тем горизонтом, который открылся на пути нашего лекционного курса. Лейбниц выдвинул и установил положение об основании в качестве высочайшего основоположения. Лейбницевское мышление, пробудившее и вобравшее в себя неким новым способом традицию западноевропейского мышления, открывает требованию положения об основании, требованию высочайшего основоположения прямую дорогу, чем собственно приводится в действие скрывающееся в этом требовании властвование. Однако что же является властвующим в требовании основания, если положение об основании является неким положением о бытии, в соответствии с чем бытие и основание «суть» то же самое? Во властвовании требования основания бытие господствует как посыл судьбы — а если как посыл судьбы, значит способом уклонения. Сейчас важно попытаться ознакомиться с той эпохой бытийного посыла судьбы, которая определяет сущность Нового времени. Хотя мышление Лейбница и Канта, согласно исторической периодизации, расположено к нам гораздо ближе, чем мышление древних греков, нововременное мышление в своих основных чертах доступно с гораздо большим трудом;

ибо сочинения и труды мыслителей Нового времени построены иначе, более многослойны, пронизаны традицией и повсюду вступают в полемику с христианством. Принимая во внимание эту запутанную ситуацию, следующая ниже ссылка на Канта всегда будет оставаться Неким единичным, слабым лучом света. Этот луч должен помочь нам рассмотреть лишь немногое из того господства бытийного посыла судьбы, которое осуществляется внутри мышления Нового времени. При этом мы должны принять к сведению следующие основные мысли: Чем значительнее работа мысли какого-нибудь мыслителя, что, впрочем, никоим образом не совпадает с объемом и количеством написанных им сочинений, тем богаче Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании то, что в этой работе мысли непродуманно, т.е. то, что всплывает в качестве чего-то еще-не-продуманного только и единственно благодаря этой работе мысли. Это непродуманное, конечно, не относится к тому, что мыслитель пропустил или с чем он не справился, т.е. к тому, что затем только должны будут наверстать всезнающие потомки. Лейбниц определил привычное представление, сводящееся к тому, что все имеет некое основание, а любое действие — какую-либо причину, как principium reddendae rationis sufficientis, как основоположение доставки достаточного основания. Но ratio sufficiens, достаточное основание, в смысле Лейбница отнюдь не является тем основанием, которого хватало бы как раз на то, чтобы удерживать нечто как сущее таким образом, чтобы оно тотчас не распадалось в ничто. Достаточным основанием является то основание, которое подает и подносит сущему то, что дает ему возможность исполнить всю свою сущность полностью, т.е. perfectio. Поэтому ratio sufficiens означает у Лейбница также и summa ratio, самое высшее основание. Здесь мы вынуждены довольствоваться замечанием о том. что достаточным основанием для Лейбница всегда является максимально простирающееся и таким образом все превосходящее основание. Благодаря строгой формулировке положения об основании как principium reddendae rationis sufficientis мышление Нового времени впервые обнаружило свое глубинное течение. В истории этого мышления труд Канта занимает свое, подобающее ему, высокое место. Названия всех трех его главных сочинений начинаются словом «критика»: «Критика чистого разума». «Критика практического разума», «Критика способности суждения». В третьей «Критике» речь идет о способности судить. Чистый, т.е. не определенный чувственностью разум, кактеоретический, так и практический, — это способность выносить суждения a priori, согласно принципам. Поэтому к полной критике чистого (и теоретического, и практического) разума принадлежит критика способности суждения. И в третьей «Критике» подлинной темой также является разум. Но разум по-латыни — ratio. Каким образом латинское слово ratio, счет и разум, достигает значения «основание» (положение об основании = principium rationis), мы скоро услышим. Мышление Канта является критикой чистого разума, ratio pura. Разум, согласно Канту, — это способность принципов, т.е. основоположений, способность давать основание. Уже после этих указаний в глаза бросается то, что положение об основании, principium rationis, господствует в мышлении Канта неким исключительным способом. Именно это и является основанием для того, что Кант крайне редко говорит о положении об основании. Критика чистого разума нигде здесь не подразумевает значения «критиковать» в смысле «находить недостатки». Она также не является лишь испытанием и проверкой. Критика не только устанавливает рамки для разума. Скорее, критика вводит разум в его границы. Рамки и границы — это не одно и то же. Обычно мы полагаем, что границы суть то, около чего нечто прекращается. Но границы — согласно древнегреческому смыслу — всегда обладают характером собирания, а не отрезания. Граница является тем, исходя откуда и в чем нечто начинается, распускается в качестве того, что оно есть. Тот, кому такой смысл границы остается чуждым, никогда не будет способен рассматривать греческий храм, греческую статую, греческую вазу в их присутствии. В кантовском использовании названия «Критика» еще пробивается греческий смысл Kpi'veiv: различать, однако, различать способом некоего выделения, благодаря чему выхватывается то, что является важным. Граница не отвергает, она выдвигает облик в свет присутствия и несет его. Кант знал об этом высоком смысле критики. Все его три «Критики» нацелены на то, что он называет «условиями возможности a priori». Выражение «условия возможности a priori» является лейтмотивом, который звучит, проходя сквозь весь труд Канта. Поворот к «a priori» — «от более раннего» — это некий более поздний отголосок того, что Аристотель называл Jtpo'tepov тт) cpu'asi, тем, что относительно самораскрывания является более ранним, предшествуя всему в качестве Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании чего-то из себя более явного. В этом смысле для Канта «условия возможности» суть таковы a priori. «Возможность» («Mglichkeit») означает здесь то же, что и осуществление (Ermglichung). К чему относятся условия осуществления а priori? Как раз к тому, к чему уже для Аристотеля относится Jtpo'tspov щ сри'аеи а именно к та' аасре'атера тгро'с 'т|иа<;

: к тому, что по отношению к нам и для нас является чем-то прежде всего явным по сравнению с сри'стк;

, бытием. Это сущее. Под названием «условия возможности а priori» Кант мыслил осуществление того, исходя из чего сущее как таковое в целом определено для нас. Исходя из чего это происходит? Очевидно, исходя из тех сфер сущего, в которые мы поставлены как люди. Человек есть animal rationale. Он как природное существо принадлежит к области природы, а как существо разумное — к царству разума, т.е. к царству воли и тем самым свободы. В соответствии с этим «Критика чистого разума» должна определять разум в его отношении к природе и в его отношении к воле, а значит, к причинности воли, т.е. к свободе. Вопрос критики — это вопрос об условиях возможности a priori природы и свободы. Условия возможности a priori задают то или иное основание, которое устанавливает границы для природы и свободы в их сущности и таким образом подносит и подает их нам в полноте их определений. За формулой «условия возможности а priori» скрывается доставка достаточного основания, ratio sufficiens, которая в качестве ratio является чистым разумом. Согласно Канту, только в обратном отношении к разуму (ratio) можно определить нечто в том, что оно есть, и в том, каким образом оно для разумного живого существа, т.е. для «человека», является неким сущим. Но теперь это означает не только то, что сущее в смысле нововременного мышления всегда есть лишь в качестве объекта, а объект всегда — лишь объект для некоего субъекта, но становится очевидным также и то, что этот субъект, т.е. разум, ratio, т.е. собирание условий возможности a priori для природы и свободы, является таким собиранием лишь в качестве доставки достаточного основания.

В таком в корне изменившемся облике теперь раскрывается то, что собственно говорит одно изречение раннего греческого мышления:

"со' уос'р 'осито' vosiv 'ecm'v те Kai' 'sivai Ведь одно и то же как восприятие, так и бытие.

Если продумать это в соответствии с Новым временем, то сказанное будет означать, что восприятие, разум (ratio) и бытие взаимосвязаны, причем таким образом, что чистый разум, ratio, есть теперь ничто иное, как полагание, т.е. доставление достаточного основания для всего, принимая во внимание то, как оно проявляется в качестве сущего, т.е. каким образом оно может представляться и передаваться, подвергаться воздействию и истолкованию. Ничто не запрещает нам (чем собственно мы и довольствуемся) толковать название «Критика чистого разума» как историческое название первого основного труда Канта. Но мы можем также поразмыслить и о том, насколько мышление Канта вообще подчинено этому названию как некоему требованию. Ибо чистый разум, и теоретический, и практический, обнаруживается в качестве ratio pura в том смысле, что он является полаганием основания, т.е. основанием всякого обоснования: тем, что определяет все условия возможности сущего в их единстве. Критика чистого разума придает основанию всякого обоснования четко очерченный облик. Поскольку благодаря Канту мышление становится критикой чистого разума, оно соответствует требованию principium rationis sufficientis. Кантовское мышление с помощью этого соответствия раскрывает требование principium rationis во всей его широте, и притом таким образом, что ratio является основанием лишь как ratio в смысле разума как способности основоположений. Это указание на то, что скрывается под названием «Критика чистого разума», все же непременно будет оставаться недостаточным до тех пор, пока мы наглядно не представим себе целостность всех трех «Критик» Канта. Если смотреть со стороны, то эти три сочинения как три 13O ничем не связанных огромных глыбы расположены друг подле друга. Хотя сам Кант снова и снова пытался с помощью более внешней архитектоники сделать очевидным то внутреннее единство, которое он определенно видел. II все же Кант знал больше, чем смог изобразить с помощью этой архитектоники своих сочинений. Однако тем, что прежде всего мешает нам ознакомиться с сущностью того, что в истории западноевропейского мышления посылает себя нам под названием «Критика чистого разума», остается тот факт, что мы еще недостаточно продумали, каким же образом задающие меру горизонты кантовской постановки вопроса смогли открыться благодаря Лейбницу только в свете строгой и полной формулировки положения об основании. Правда, с другой стороны, самое глубинное движение лейбницевского мышления благодаря философии Канта, а точнее, благодаря тому способу, каким она действовала, было задвинуто в тень, где лейбницевское мышление находится вплоть до сегодняшнего дня. Но здесь следует заметить, что сам Кант с величайшим почтением относился ко всем известным в его время сочинениям «господина Лейбница».

Десятая лекция «Ничего нет без основания». Если перефразировать эту обычную формулировку положения об основании, то она будет гласить: «Всякое сущее имеет некое основание». При этом основание, которое имеет всякое сущее, само представляется как нечто сущее. Приводимая ранее ссылка на один из текстов Лейбница должна была это показать. Положение об основании является неким высказыванием о сущем. В другой тональности оно звучит следующим образом: «Ничто не есть без основания». Если перефразировать его, то оно будет звучать так: «К бытию принадлежит основание». Или же: «Бытие и основание — то же самое». Услышанное таким образом положение говорит о бытии. Переход из первой тональности во вторую — это некий прыжок. Но этот прыжок является оглядывающимся прыжком. Он оглядывается назад на область отталкивания, чтобы удерживать ее в поле своего зрения. Область отталкивания является тем полем, в котором положение об основании, хотя и не всегда называется принципом, но часто именуется все же более или менее ясно понятой ведущей мыслью. Областью отталкивания, которую мы имеем в виду, согласно привычному представлению, является история западноевропейского мышления. В этом мышлении всегда и всюду в разнообразно варьируемых понятиях и именах суЩее, имеющееся в многообразном опыте, опрашивается относительно своего бытия. Итак, в истории этого мышления и для нее же некоторым образом обнаруживается бытие, а именно как бытие сущего. Однако это обнаружение намекает и на бытие как таковое. Этот намек приносит Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании весть о бытии, согласно которой оно никогда не полагается только посредством человеческого представления. Бытие посылает себя человеку тем. что, просветляясь, предоставляет пространственно-временной зазор сущему как таковому. Бытие бытийствует как такой посыл судьбы, как самораскрывание, которое одновременно длится как самоскрывание. История западноевропейского мышления покоится в посыле судьбы бытия. То, что же означает эта «упокоенность», конечно, нуждается в более точном определении. Необходимо придерживаться того, чтобы такое неизбежно многозначное название, как «посыл судьбы бытия» мыслить весьма однозначно в смысле бытия как обещающего-себя, просветляющего предоставления пространственно-временного зазора для чего-то когда-либо так или иначе являющегося, для сущего (Sein als sich-zusagendes, lichtendes Einrumen des Zeit-Spiel-Raumes fr das je so oder so Erscheinende, das Seiende). Для того, чтобы обезопасить себя в ходе размышления, теперь стоит заметить лишь следующее: Указанием на посыл судьбы бытия история мышления отнюдь не сдвигается куда-то вниз как некий более глубокий пласт, так, что как бы между прочим, словно благодаря переключению рычага, впредь вместо «философия» можно было бы говорить «бытийная история». Посыл судьбы бытия прежде всего потому остается столь трудным для нашего опыта, что даже изображение истории мышления передается и объясняется нам с абсолютно разных точек зрения. Результатом этого является почти ужасающая путаница представлений и мнений об истории философии. Если оценивать, исходя из только что сказанного, то любое истолкование исторически передаваемой философии кажется односторонним. Гегель с полным правом говорит о том, что доморощенный рассудок праздно шатается только в такой односторонности и поэтому лишь вращается вокруг сути дела. Привычное представление не способно рассмотреть то простое и всегда то же самое, что в свое время ставится на обсуждение и относительно чего выносится решение о том, есть ли нечто в таком истолкование или же нет. Об этом никогда нельзя судить, ограничиваясь полем зрения случайно воспринятых представлений. Нечто, задающее меру для истолкования, приходит из той широты вопрошания, в которой оно из-меряет то, откуда будет обращено его вопрошание. Вышесказанное применимо к обоим ссылкам на историю мышления, с помощью которых мы пытались в предыдущих лекциях, принимая во внимание Аристотеля и Канта, следовать намеку на посыл судьбы бытия. Кантовское мышление в своей самой глубокой и предельной сущности является критикой чистого разума, причем мы мыслим это название во всей его полноте и широте. Разум означает и есть ratio, т.е. способность основоположений, т.е. основания. Разум — это основывающее основание. Основание существует только в качестве разумного основания чистого разума. Когда Кант, повинующийся лейтмотиву своего мышления, размышляет об условиях возможности a priori для природы и свободы, тогда это мышление в качестве разумного представления есть доставление достаточного основания для того, что может являться человеку как сущее, и для того, что не может, а также для того способа, каким нечто являющееся может являться, и для того, каким не может. Насколько краткое указание на внутреннюю историческую взаимосвязь между principium reddendae rationis sufficientis и критикой чистого разума способствует нашему ознакомлению с нововременной эпохой бытийного посыла судьбы? Как бытие посылает себя в округе кантовского мышления? Одновременно этот вопрос спрашивает и о том, как бытие уклоняется в этом посылании. При ответе на этот вопрос мы должны ограничится одной единственной, но решающей чертой кантовского мышления. Она проявляется в том, что Кант впервые со времен философии греков снова набрасывает вопрос о бытии сущего как вопрос, который должен быть развернут. Этим вопросом в качестве вопроса и с его помощью Кант намеренно размышляет о пути исследования сущего относительно его бытия, т.е. о методе. Все это, разумеется, происходит в совершенно ином направлении, потому что осуществляется Мартин Хайдеггер Положение об основании в другом измерении, чем у греческих мыслителей. Направление пути и область пути кантовского вопрошания характеризуется Ratio: Ratio в двойном смысле — в качестве разума и в качестве основания. В соответствии с основной чертой нововременного мышления, двигающегося в области разума, Кант также мыслит в измерении разума и исходя из этого измерения. Разум в качестве способности основоположений в целом является способностью представлять нечто как нечто. «Я представляю себе нечто как нечто» — строгая формулировка ego cogito Декарта, строгая формулировка «я мыслю». Таким образом измерение критики теоретического, практического и технического разума является «яйностью Я» (die Ichheit des Ich): субъективностью субъекта. В отношении к Я как к субъекту сущее, поставленное в представлении перед Я, обладает характером объекта для субъекта. Сущее является сущим в качестве предмета для некоего сознания. Благодаря тому, что сознание позволяет предмету принадлежать себе, оно таким образом вместе с ним представляет и себя самое и является самосознанием. Но потому, что теперь область субъективности как область Ratio в смысле разума является в себе самой областью principium rationis, т.е. Ratio в смысле основания, критика чистого разума исследует достаточное основание для предметов, т.е. для предметов как предметов субъекта, сознательно представляющего себя самого. Вопрос критики о достаточном основании для предметов превращается в вопрос об априорных условиях возможности имеющегося в опыте представления предметов. Здесь не стоит объяснять. в чем состоят эти условия и каким образом они, согласно Канту, делают возможным представление. Сейчас важно нечто другое. Основание, которое подает (zureicht) предмету его возможность быть предметом, передает то, что мы называем предметностью предметов. Предметность — это по-кантовски понятое бытие сущего, доступного опыту. Предметность предмета, очевидно, является самой подлинной сущностью предмета. Однако предметность не пристает к пред мету и не застревает в предмете как какое-нибудь из его качеств. Напротив, предметность присваивает себе предмет, однако не задним числом, а прежде, чем он является в качестве предмета, с тем, чтобы он мог явиться как таковой. Поэтому критическое установление границ предметности предмета превышает предмет. Однако это превышение предмета (das Hinausgehen ber den Gegenstand) является ничем иным, как вхождением (das Hineingehen) в область основывающих основоположений, вхождением в субъективность разума. Переход к предметности через преодоление предмета (der berstieg ber den Gegenstand zur Gegenstndigkeit) — это вход (der Einstieg) в разум, обнаруживающийся при этом только в своей осново-полагающей сущности. Это намеренно входящее в субъективность преодоление предмета (dieses in die Subjektivitt eigens einsteigende Obersteigen des Gegenstandes) по латыни именуется transcendere. Поэтому Кант называет свой критический подход, который исследует априорные условия возможности предметов, превосходящим (berstieghaft), трансцендентальным методом. При той путанице, которая происходит сегодня с названиями «трансценденция», «трансцендентный» и «трансцендентальный», эти понятия необходимо четко различать. Даже тот, кто полагает, что разбирается в том, что Кант понимал под трансцендентальным методом, должен всякий раз заново осваивать то, что было продумано Кантом. Почему? Потому что трансцендентальный метод отнюдь не является тем действием, совершая которое, двигаются лишь по поверхности вокруг того, чем занимаются. Кант называет свой метод «критикой», т.е. устанавливающей границы доставкой достаточного основания, умышленно используя слово «трансцендентальный», а не «трансцендентный»;

ведь «трансцендентным» Кант называл то, что находится за границами человеческого опыта, поскольку не преодолевает (bersteigt) предметы, двигаясь по направлению к их предметности, а перешагивает предметы вместе с их предметностью, и притом делает это без достаточ Мартин Хайдеггер Положение об основании ных полномочий, потому что не обладает возможностью обоснования. Трансцендентным, согласно Канту, является то представление, которое присваивает себе право познавать предметы, недоступные опыту. Трансцендентальный метод, напротив, движется именно к достаточному основанию предметов опыта и тем самым к достаточному основанию самого опыта. Трансцендентальный метод двигается внутри округи оснований, которые обосновывают предмет опыта в его возможности. Трансцендентальный метод устанавливает границы округи вступающих в игру, обосновывающих оснований. Трансцендентальный метод удерживает себя в этой округе и внутри того, что он ограничивает. Потому что, оставаясь в кругу достаточного основания для возможности опыта, т.е. внутри сущности опыта, этот таким образом остающийся-в- трансцендентальный метод (die also inbleibende transzendentale Methode) является имманентным. Но все же метод называется трансцендентальным, потому что относится к трансцендентному, критически ограничивая это трансцендентное в его полномочиях. Трансцендентальный метод проходит сквозь имманентность субъективности, т.е. сквозь то представление, в котором предметы как предметы представления пребывают в качестве своего достаточного основания. Это и есть их предметность, бытие сущего. То, что живо в кантовском трансцендентальном методе и что в измененном виде проскальзывает в слове «трансцендентальный», мы увидим только тогда, когда продумаем слово «трансцендентальный» в широком временном диапазоне, обращенном как назад, к тому, что уже было, так и вперед, к тому, что только еще должно наступить (in einem weiten Bogen rckwrts in das Gewesene und vorwrts in das inzwischen Ankommende). Для того, чтобы нам стало ясно, насколько объяснение «трансцендентального» принадлежит к нашему пути, а точнее сказать, к подготовке прыжка из одной тональности положения об основании в другую, стоит коротко напомнить о следующем. По-кантовски понятое «трансцендентальное» касается перехода от предмета, т.е. от полу чаемого в опыте сущего, к предметности, т.е. к бытию. Но прыжок является прыжком из положения об основании как положения о сущем в положение как оказывание о бытии как бытии. Прыжок перепрыгивает область, расположенную между сущим и бытием. Трансцендентальное, переход и прыжок, хотя и не являются чем-то равным, но суть то же самое, поскольку принадлежат друг другу в отношении отличия сущего и бытия. Если мы продумаем слово «трансцендентальный» и то, что в нем названо, в обратном направлении к тому, что уже было, то получим в итоге два момента, которые следовало бы кратко отметить. Обозначение «трансцендентальный» в обычном употреблении этого слова происходит из схоластики средневековья. Оно относится к transcendens, которым обозначается некий modus, какой-то способ и какая-то мера, с помощью которых измеряется omne ens qua ens;

к примеру: omne ens est unum. «Всякое сущее есть одно сущее и как таковое не является каким-либо другим.» Точнее, этот modus сущего определяется как modus generaliter consequens omne ens. Consequens здесь мыслится как определение, обратное antecedens. Это важно принимать во внимание. Самые общие определения всякого сущего как такового следуют за сущим и вытекают из него. В таком смысле они пересекают, перешагивают (transcendere) то, что принадлежит к любому сущему;

поэтому они называются «трансценденталиями». Но для Канта то, выяснением чего занимается трансцендентальный метод, не есть нечто такое, что в отношении к сущему в смысле предмета опыта является consequens. Напротив, предметность, которая подает предмету основание его возможности, является antecedens, предшествующим (das Vorhergehende), чем-то a priori. Средневеково-схоластическое определение ens qua ens происходит от Аристотеля, и именно из начала четвертой книги «Метафизики». То, что мы знаем под этим названием, т.е. под «Метафизикой» Аристотеля», является не «сочинением», а неким выполненным не Аристотелем подбором трактатов, вопросы которых затрагивают те или иные совершенно различные сферы и направления.

Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании «Метафизика» Аристотеля с литературной точки зрения ни в коей мере не представляет собой цельного произведения. Что же касается содержания, то следует отметить, что в каждой части «Метафизики» вопросы ставятся различными способами. Первое предложение первой главы четвертой книги гласит:

'E'cruv 'етпатт)'цт] тц 'т\' Seeopei то' 'o'v 'т| 'o'v кои' та' тои'тоз 'ияа'рхоута ка9' 'сшто'.

В переводе, ставящем своей целью объяснение, это означает:

Существует такое нечто, как понимание, которое принимает в поле своего зрения присутствующее в качестве присутствующего, и тем самым в этом присутствующем (принимает в поле своего зрения) то, что есть в распоряжении присутствия, предлагая себя, исходя из себя самого.

Здесь речь идет не о трансцендентальном, которое в кантовском смысле определяет сущее как предмет в его предметности, но также и не о неком modus entis generaliter consequens omne ens. И это на том простом основании, что мыслится по-гречески, и соответственно речь идет об 'o'v 'o'v — это cpu'cric;

tiq, такого же рода, как и некое из-себяраспускание (ein von-sich-her-Aufgehen). 'o'v — это не ens в смысле ens creatum средневековой схоластики, т.е. сущее как нечто сотворенное Богом. Но 'o'v также и не ЯВЛЯЕТСЯ предметом относительно его предметности. То, что в аристотелевском смысле определяет сущее относительно его бытия, и то, как это происходит, испытывается иначе, чем в средневековом учении об ens qua ens. Однако глупо было бы говорить, что средневековые теологи неправильно понимали Аристотеля;

скорее, они понимали его иначе, соответствуя тому способу, каким бытие посылало себя им. В свою очередь и для Канта посыл судьбы бытия является другим. Иное понимание становится неверным пониманием только там, где оно раздувается до единственно возможной истины и одновременно низвергается до ранга того, что должно быть понято обязательно. Лишь для Канта метод, в котором мышление занимается выяснением бытия сущего, становится трансцендентальным методом. То, что отличает трансцендентальное определение сущего как такового, отнюдь не исчерпывается исключительно тем, что теперь сущее испытывается в опыте как предмет свойственного Я субъективного разума. Напротив, то, что отличает трансцендентальный метод, заключается в том, что он в качестве определения предметности предметов принадлежит к самой предметности. Доставка достаточного основания для предметов является тем представлением, которое первоначально выдвигает и обеспечивает предметность предметов и поэтому принадлежит к предметности, т.е. к самому бытию получаемого в опыте сущего. Трансцендентальный метод соответствует требованию положения об основании. Благодаря трансцендентальному методу господствующий в Ratio (разуме) principium rationis sufficientis выступает на простор и свет своего властвования. Тот новый способ, каким бытие посылает себя, заключается не только в том, что теперь бытие обнаруживается (zum Vorschein kommt) в качестве предметности, но и в том, что эта обнаруживаемость (dieses zum-Vorschein-Kommen) демонстрирует такую решительность, в результате которой бытие определяется в области субъективности разума и только в ней. Решительность этого посыла судьбы бытия означает следующее: любое другое основывание (Grndung) бытия сущего, вне измерения трансцендентального разума, исключено;

ибо априорные условия возможности предметов, их достаточное основание, ratio sufficiens является Ratio, самим разумом. Приводя это к формуле, можно сказать и таким образом: «Всякая предметность предметов, т.е. всякая объективность объектов покоится в субъективности». Однако эта формула говорит нечто только тогда, когда мы принимаем во внимание следующее: Субъективность не есть нечто субъективное в том смысле, что под этим, как правило, подразумевается лишь то, что ограничивается одним единственным человеком, чтото случайное в своей особости и произвольности. Субъек Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании тивность — это сущностная законность оснований, каковые доставляют (zz

, как чистое распускание (als reines Aufgehen), позволяет проявляться сущему из него самого? Не знало ли уже и греческое мышление сущее в качестве предмета и, более того, только таким образом? Обратим внимание, к примеру, хотя бы на греческие скульптуры. Для того, чтобы внести ясность в этот вопрос, важно уметь исторически различать. Как уже ранее отмечалось, слово «предмет» — это перевод латинского obiectum. Ни кто иной, как сам Лессинг уберег себя в свое время от этого перевода. Лессинг переводил obiectum как «Gegenwurf» (букв.: «бросок напротив»). В самом деле, этот перевод не только буквален, но и более красноречив. Ведь он говорит о том, что нечто бросается навстречу (etwas entgegengeworfen wird), и как раз навстречу представляющему субъекту, и именно благодаря его наличию. «Бросок напротив» точно достигает того смысла слова obiectum, который оно имело уже в средневековье. Неким obiectum является, к примеру, золотая гора, именно потому, что она, как мы сказали бы сегодня, существует не объективно, а бросается (zugeworfen wird) представляющему Я лишь посредством воображающего представления. Но в нововременном значении объекта одновременно заключается и то, что чтолибо брошенное, что-либо полученное в распоряжение при помощи старания исследующего рас-смотрения, отнюдь не Мартин Хайдеггер Положение об основании является только воображением, а доставляет представляющему Я нечто, присутствующее из себя самого. Но теперь способ присутствия определяется посредством подавания основания чему-то стоящему напротив (das Zureichen des Grandes des Gegenstehenden), т.е. посредством предметности, мысля по-кантовски — посредством основоположений рассудка как принципов разума. И поскольку объект таким образом отнюдь не является просто представлением субъекта, ибо, наоборот, именно в объекте навстречу представляющему субъекту бросается и подносится нечто, что одновременно стоит в себе самом (in sich stehen), то и перевод obiectum словом «Gegenstand» («предмет») имеет право на существование. Однако мы не можем оставить без внимания то различение, которое сейчас обнаружилось. Оглядываясь на только что замеченное, можно было бы упорствовать в том, что уже и для греков сущее проявляло себя в характере предмета. Однако полагать так было бы ошибкой. Для греков нечто присутствующее раскрывается, хотя и в характере такого «напротив» (Gegenber), но никогда не в характере предмета, если воспринимать теперь это слово в понятом строго нововременном смысле объекта. «Напротив» и предмет не равны друг другу. В предмете (im Gegenstand) это «против» (das Gegen) определяется благодаря субъекту, исходя из представляющего «броска навстречу». В «напротив» такое «против» обнаруживает себя в том, что собственно проходит через внимающего, обладающего слухом и зрением человека (ber den vernehmenden, blickend-hrenden Menschen kommt), в том, что охватывает (berkommt) человека, того, который никогда не постигал себя в качестве субъекта для объекта. В соответствии с этим присутствующее — это не то, что какойлибо субъект бросает себе в качестве объекта, а то, что подходит способности слышать, и то, что человеческое зрение и слух о-свещает и из-ображает как через них прошедшее (was auf das Vernehmen zukommt und was das menschliche Blicken und Hren als ber es Gekommenes hin- und dar-stellt). Греческое изваяние (Stand-bild) — это внешний вид чего-то стоящего (der Anblick eines Stehenden), чья статичность (Stand) не имеет ничего общего с предметом в смысле объекта. Греческое 'avTiKEi'jasvov, «напротив», точнее, что-либо лежащее-перед в таком «напротив» (das im Gegenber Vorliegende) — это нечто совершенно другое, нежели предмет в смысле объекта. В смотрящем на них присутствии богов греки имели опыт самого тревожного и самого чарующего «напротив»: то' sivo'v. Но они не ведали о предметах в смысле объектов. «Против» и «противо-стоять» (das Gegen und Be-gegnen) имеют здесь другой смысл. Следовательно, если уж размышлять (как это теперь часто случается) о феномене противостояния (Begegnung), то при этом необходимо соблюдаться условие чистоты этого намерения. Должна царить ясность в том, устанавливается ли феномен противостояния в сфере субъект-объект-отношения и представляется нововременным способом, исходя из субъекта как персоны, или же противостояние отыскивается в области «напротив». Пройти, мысля, все устройство этой области — дело гораздо более трудное и едва начатое. Гете, написавший в 1792 году трактат под названием «Опыт как посредник между объектом и субъектом» («Der Versuch als Vermittler von Objekt und Subjekt»), часто и охотно использовал слово «предмет»;

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.