WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Martin Heidegger DER SATZ VOM GRUND Мартин Хайдеггер ПОЛОЖЕНИЕ ОБ ОСНОВАНИИ П е р е в о д с н е м е ц к о г о О. А. К о в а л ь GNTNER NESKE PFULLINGEN лаборатория метафизических исследований при

философском факультете СПбГУ издательство "АЛЕТЕЙЯ", Санкт-Петербург 20 00 ББК ЮЗ(4Г)6 УДК 1(43) Х16 М. Хайдеггер. X 16 Положение об основании. Статьи и фрагменты / Пер. с нем., глоссарий, послесловие О. А Коваль, предисловие Е. Ю. Сиверцева. — СПб.: Лаборатория метафизических исследований философского факультета СПбГУ;

Алетейя, 2000. — 290 с. — («Метафизические исследования. Приложение к альманаху») ISBN 5-89329-264-2 Цикл лекций, прочитанный Хайдеггером в 1955-56 годах, посвящен разбору простого и незначительного на первый взгляд положения об основании. Хайдеггер последовательно и убедительно доказывает, что это положение — «Ничего нет без основания» — является высочайшим основоположением всякого мышления и представления и предопределяет всю историю западноевропейской философии, а вместе с ней и пути развития технической цивилизации. Хайдеггер методично прослеживает трансформации, которые претерпевает это положение начиная с того, как в латентном виде оно было выдвинуто Аристотелем, до его ясной и категоричной формулировки, впервые осуществленной Лейбницем. Хайдеггер устанавливает, что, говоря об основании, это положение одновременно, хотя и неявным образом, но во всех без исключения случаях, говорит о бытии. Поэтому положение об основании приобретает большое значение для прояснения вопроса о бытии, всегда находившегося в центре внимания Хайдеггера, полагавшего, что этот вопрос представляет собой единственную, по сути дела, философскую тему, которая, однако, ускользнула из поля зрения традиционной метафизики и потому в наше время должна быть продумана заново. Сборник включает также небольшие тексты и фрагменты работ Хайдеггера, относящиеся к различным периодам его творчества. Книга адресована широкому кругу читателей, интересующихся как историей философии вообще, так и важнейшими направлениями и тенденциями философии XX века.

Содержание предисловие положение об основании первая лекция вторая лекция третья лекция четвертая лекция пятая лекция шестая лекция седьмая лекция восьмая лекция девятая лекция десятая лекция одиннадцатая лекция двенадцатая лекция тринадцатая лекция доклад глоссарий от переводчика статьи и фрагменты 7 17 20 32 44 57 67 80 94 107 119 131 145 159 173 1 91 214 224 229 231 239 251 256 ISBN 5-89329-078-Х »785893|| Verlag Gnther Neske in Pfullingen, 1957 r. лаборатория метафизических исследований при философском факультете СПбГУ, 1999г. Издательство «Алетейя» [СПб], 1999 г.

богиня "Истина" Парменид, I, 22-32 стихотворение отсутствие святых имен основные проблемы феноменологии что такое история философии?

Предисловие Данный сборник включает в себя работу Мартина Хайдеггера «Положение об основании», а также небольшие тексты и фрагменты работ Мартина Хайдеггера в разные времена опубликованные в альманахе «Метафизические исследования»1. Редколлегия сборника имела целью собрать под одной обложкой хайдеггеровские произведения, относящиеся ко всем основным периодам творчества философа. Выбор определялся и еще одним обстоятельством — а именно стремлением дать возможность познакомиться с хайдеггеровской мыслью читателю, еще только начинающему свой путь в философии, причем желающему освоить прежде всего идейные течения XX века. Именно такому читателю адресовано предисловие к сборнику, в котором мы пытаемся дать краткий очерк философских направлений, более всего повлиявших на становление мысли Мартина Хайдеггера. Из всего многообразия способов философствования трудно выделить направление, оказавшее на Хайдеггера наибольшее влияние. Сам по себе отбор этих направлений уже представляет серьезную научную проблему. Мы не будем пытаться ее решать и рассмотрим те философские течения, которые предлагает уже сложившееся «хайдеггероведение».

Работы, j>aHee опубликованные в альманахе, оставлены в оригинальной редакции переводчиков.

Предисловие Предисловие дентного относительно познания: «Мне не ясно, как познание может встретить транеценденцию... То, чего я хочу, 6 есть ясность, я хочу понять возможность этой встречи». Собственно, вопрос заключается в следующем — как встречаются само собой данное, имманентное, несомненное, то есть познающее сознание и нечто внесознательное. Вопрос этот, для философии далеко не новый, в работах Гуссерля приобретает не совсем традиционное звучание. Само познание не рассматривается как процесс получения новых сведений о некотором, внешнем познанию, бытии. Познание есть чистый феномен познания. Означает это не только отсутствие принципиального отличия познания от познаваемого, но и то, что познание есть событие, переживание познающего. Редукционный метод и осуществляется как очищение события познания. Гуссерль спрашивает: «...как могу я, этот человек, встретить в моих переживаниях (Erlebnissen) бытие в себе, около меня, снаружи меня, вне меня и т.п., на место этого, с самого начала многозначного и вследствие своей трансцендентной нагруженное™ разноцветного (schillerden) комплексного вопроса, выступает сейчас чистый основной вопрос: как может чистый феномен познания что-то встретить, что ему не имманентно, как может абсолютная самоданность познания касаться несамоданности и как следует это касание понимать?»7. Последовательно проведенная редукция (а именно о ней мы сейчас и говорим) должна, в результате, привести к чистому феномену, к чистой абсолютной данности сознания. «Каждому психическому переживанию соответствует, таким образом, на пути феноменологической редукции чистый феномен, его имманентная суть (взятая единично), выставленная как абсолютная данность». Идеей познания как события-переживания, в явном виде впервые сформулированной Гуссерлем, будет серьезно заниматься Хайдеггер. Но не только это заимствует хайдеггеровская онтология из феноменологии. Стремясь разработать всеохватывающее учение, Гуссерль приходит ' Ibid., S. 5-6. 7 Husserliana. Bd. П. S. 7.

Обычно речь идет о четырех «источниках» — это феноменология, неокантианство, академическая философия жизни и диалектическая теология. Основатель феноменологии как самостоятельного философского учения — немецкий мыслитель Эдмунд Гуссерль (1859-1938). Своей сверхзадачей Гуссерль считает придание философии статуса строгой науки. Он ищет путь, позволяющий объединить логичность и точность выводов науки со специфичностью философской мысли. Но это ни в коем случае не должно быть копированием естественнонаучных методов, «...философия лежит в совершенно новом измерении, она требует совершенно нового исходного пункта и совершенно нового метода, который прин2 ципиально отличает ее от любой «естественной» науки». Таким совершенно новым исходным пунктом становится чистое сознание, а новым методом — метод «освобождения» сознания от всего того, что, по мнению Гуссерля, сознанию не свойственно. «Трансцендентальное сознание является абсолютным бытием, по отношению к которому все остальное не более чем коррелят»3. И далее: ««Феноменологическо-кинетический метод исследования» позволяет показать, что различные регионы реальности (материальная вещь, тело, душа) коррелятивны основным видам апперцепции сознания» 4. Сознание должно исключить из себя все, являющееся, с точки зрения Гуссерля, трансцендентным сознанию. «Первая ступень ясности только такая: реально имманентное или, что здесь означает то же самое, адекватно само собой данное, есть несомненно то, что я должен употреблять. Трансцендентное (а не реально имманентное) я использовать не могу, таким образом, я должен осуществить феноменологическую «редукцию», и исключение всех трансцендентных осадков» 5. О редукции речь впереди, сейчас немного о способе бытия трансцен Husserl E. Die Idee der Phnomenologie. Fnf Vorlesungen i/ Husserliana. Bd. П. Haag, 1958. S. 24. 3 Философия Э. Гуссерля и ее критика. Реферативный сборник. 1983. ИНИОН, с. 103. 4 Там же. С.111. 5 Husserliana. Bd. П. S. 35.

Предисловие Предисловие к необходимости рассмотрения предметности с точки зрения единства прошлого и настоящего, единства изменения и сохранения. Здесь феноменологию интересует: что является определяющим — предметное изменяющееся или феномен изменения. «И снова разделяется здесь, с одной стороны, соответствующее предметное, которое есть и было, которое продолжается и изменяется, и с другой стороны, соответствующий феномен настоящего и прошлого, феномен длительности и изменения, который есть соответственно сейчас — и в своем отображении, которое его содержит, и в своем постоянном изменении, которое познает само сейчас, приводит к явлению и представлению временное бытие. Предметное не есть реальная часть феномена, в своей временности оно имеет нечто, что даже не позволяет найти себя и себя в этом растворить, и, однако, оно себя конституирует в феномене»8. Мы немного отвлеклись от разговора о редукции. Пора вернуться к этой теме. Основная задача феноменологической редукции — проникновение к «чистому» феномену, который представляет собой имманентную сознанию, непосредственную и абсолютно данную предметность, существующую до всякого восприятия. Состоит феноменологическая редукция в «вынесении за скобки» всего того, что вообще удается исключить, в определенном смысле проигнорировать, не получая в итоге «пустоты». В качестве предела феноменологической редукции Гуссерль признает «данные впечатления». В процессе осуществления феноменологической редукции «за скобками» остаются акт постижения, предпосылки, даже интенциональность сознания... Редукция затрагивает все содержание предметного мира, включая и «психическую природу». То есть и Я как личность, как «часть мира», как человеческого субъекта. Значит, остающееся в Я после редукции есть «абсолютное сознание, неотличимое... от его содержания;

сознание, для которого не имеет смысла различение возможного и действительного, настоящего, прошлого и будущего»9.

Husserliana. Bd. П. S. 68. ' Зотов А.Ф. Феноменология Э. Гуссерля \\ Зотов А.Ф., Мельвиль Ю.К. Западная философия XX века. М., 1994. С. 231-232.

Редукцией, и всем, с ней связанным, пытался заниматься и Хайдеггер. Получилось у него вот что. Если из сознания редукционным путем последовательно удалять конкретное содержание, то оно станет, скорее всего, бессодержательным, ничем. Но как это ничто может стать содержанием сознания? Стать оно должно, если пользоваться гуссерлевским термином, горизонтом. Горизонтом сознания, который только и делает сознание понимающим. То сеть Хайдеггер считает, что сознание, «оттолкнувшись» от ничто, поняв его как свой горизонт, должно «возвратиться» к себе — и любое самопонимание сознания возможно только на основе ничто10. Таким образом, Хайдеггер как бы «меняет направление» гуссерлевской мысли. Он идет не от понимающего сознания к бессодержательности, а наоборот, от ничего к понимающему сознанию. Еще одним философским направлением, знакомство с которым не прошло для Хайдеггера бесследно, было неокантианство, конкретно — неокантианство Фрайбургской школы (В. Виндельбандт (1848-1915), Г. Риккерт (18631936)). Основная проблематика фрайбуржцев — методология гуманитарных наук. Гуманитарные науки («науки о духе») принципиально отличаются от естествознания («наук о природе»). А различие методологий обусловлено тем, что человеческое мышление осуществляется в категориях общего и единичного, и ничего среднего, никакого перехода (тем более, сведения одного к другому) нет. Категория общего воплощается в естественно-научном мышлении, категория единичного — в гуманитарно-научном мышлении. Таким образом, любое историческое событие индивидуально, оно не может быть изучено путем подведения его под заранее открытые законы. Вообще индивидуальное событие должно не столько изучаться, сколько пониматься («переживаться»). Понять можно не само событие, а человека, действующего в этом событии. То есть исследова" См.: HeideggerM. Sein und Zeit. Tbingen, 1957, S. 260.

Предисловие Предисловие тель, претендующий на понимание человеческого бытия должен (по возможности) пережить чувства, настроения, цели человека, действующего определенным образом в определенной ситуации. Результат этого переживания должен быть выражен на общепонятном языке. Фрайбургское неокантианство пытается создать всеобщую методологию раскрывания индивидуального события, при этом используя терминологию и способы мышления, сложившиеся в традиционном европейском рационализме. Тем же путем пытается идти и так называемая «академическая философия жизни» — еще одно направление европейской мысли, которое серьезно повлияло на философию М. Хайдеггера. Если говорить о конкретных личностях, то здесь следует назвать такие имена: Вильгельм Дильтей (1833-1911), Георг Зиммель (1858-1918), Йорк фон Вартенгурт (граф Йорк (1850-1900)), Освальд Шпенглер (1880-1936), Людвиг Клагес (1872-1956). В принципиальных вопросах философия жизни во многом сходна с неокантианством — также считается, что в «науках о духе» невозможно применение объективирующих методов естественных наук, любое событие человеческой жизни не «объясняется», а «переживается» и тому подобное. Но трактовка «переживания» несколько отличается от неокантианской. Если для неокантианства анализ индивидуального события является актом осуществления объективного научного анализа, то для «философии жизни» сами эти акты (направленные прежде всего на события прошлого и на тексты, в прошлом созданные) являются моментами формирования и осуществления настоящего. То сеть анализ того, что было, является созиданием того, что есть (щюшлое как таковое все равно не реконструируешь, но нaтoятдeeJфop_миyетcя реконструированием прошлого). ~ — — Анализом-созиданием конституируется так называемый «внутренний опыт». Внутренний опыт не может быть постигнут рационально, он может быть только «понят». Понимание четко отделяется от объяснения. Объяснение приме няется в естественных науках и призвано ответить на вопрос «почему»,^какая причина». Объяснение,.—, процедура строго рациональная. Сам процесс объяснения, структура объяснения, закономерности объяснения также могут рационально осмысляться. Понимание ничего не объясняет. Понимание — это проникновение в духовный мир другого человека (в его надежды, желания, чаяния, страхи, смыслы и тому подобное). Прежде всего понимание должно дать возможность вчувствоваться, вжиться, «войти» в систему смыслов, носителями которых являются предметы, события, другие люди. Начинается понимание с акта переживания, которое развивается до ^осмысления. Смыслы и порождающие их переживания заставляют систематизировать получаемую информацию (по материальным отличиям, по ценностям, по иерархии). Систематизированная информация выражается в языке. В отличие от объяснения, понимание не может быть направлено на самое себя — понять понимание нельзя. Тем более нельзя понимание объяснить. Своей трактовкой понимания и его роли в бытии человека «академическая философия жизни» практически порывает с традицией европейского рационализма и открывает путь для введения в «философский оборот» категорий, которые ранее применялись в областях знания, с философией связанных, но все же, впрямую философией не являющихся. Речь идет о таких категориях как надежда, желание, вина, забота, отчаяние, страх, смерть и тому подобных. "^ ° Последние три категории были предметом пристального внимания еще одного примечательного направления европейской мысли — диалектической теологии. Историю диалектической теологии принято начинать с 1919 года, когда вышла программная работа Карла Барта «Послание к римлянам. Комментарий к посланию апостола Павла к римлянам». В 1932 году был создан печатный орган нового направления — журнал «Zwischen den leiten» («Между временами»). Просуществовал журнал десять лет — до 1933 года.

Предисловие Предисловие Почему теология диалектическая? В самом общем плане можно сказать, что Бог утверждается через отрицание. Отрицаний выделяется два — формальное и онтологическое. Формально отрицается Бог, присутствующий в религии — религия вообще порочна, ибо она стремится связать Бога, «не-наглядного» и «не-вещного» по своей природе, с миром человеческого интеллекта — и наглядного, и вещного. И потому религия — не связь с Богом, а создание мистифицированного образа человека. Онтологическое отрицание — это отрицание коммуникации Бога с чем-либо сущим, полагание абсолютной трансценденции божественного. Бог трансцендентен не в том смысле, что он есть бытие за пределами всего доступного мысли, а трансцендентен как отрицание всего, небытие всего: конкретной вещи, явления, человека, мира в целом. Восприятие Бога — это не наблюдение, не интуитивное чувство, а переживание предельного предела, абсолютного ничто, прекращения цепи превращений. Человек и верить начинает, только ощутив себя предстоящим перед абсолютным ничто. Теперь немного подробнее о конкретных личностях. Карл Барт (1886-1968) предполагает следующее. Бытие человека осуществляется в абсурдном и хаотичном мире. который не может дать никакой опоры. Человек пребывает в абсолютной власти произвола, он заброшен в мир хаоса и абсурда, туда, где все обречено на небытие: вещи, процессы, сам человек. И именно осознание этого небытия наводит человека на мысль об истинном бытии. Бог как небытие всех вещей оказывается их истинным бытием. Очевидно, здесь мы имеем дело с экстремализацией европейской традиции поиска предельного основания, вечного, безусловного и неизменного. Пределом безусловности и неизменности как раз и может являться ничто. Но «небытийность» человека не только приводит последнего к Богу, но и разделяет Бога и человека, полагает между ними непроходимую границу — человек не может выйти за пределы своей конечности и войти в пределы божественного бытия. Между Богом и человеком существует непре одолимая дистанция, определяемая смертностью человека. И коль скоро эта дистанция существует, — Бог не доказывает свое бытие при помощи рационально-логических методов — человек должен выбирать Бога. Выбирать, а не познавать, вычислять, обосновывать и тому подобное. Поэтому христианская вера «всегда заново есть скачок в неизвестное, в темное, в пустоту»11. В чем суть самой религиозной веры по Барту, мы разбирать не будем — ибо это уже тема специального исследования — а перейдем к идеям еще одного теоретика диалектической теологии — Р. Бультману (1884-1976). Эта личность тем более интересна, что в 20-х годах Бультман и Хайдеггер преподавали в Марбургском университете и имели возможность обмениваться идеями. Бультман, как и Барт, ищет новые пути истолкования бытия человека. Такой поиск приводит его к необходимости отказа от терминов «сущность», «природа»" и к принятию в качестве основных таких категорий как жизненная ситуация, выбор, возможность. Человек — «историческое существо», он постоянно находится в неповторимых жизненных ситуациях и осуществляет себя, выбирая самого себя как свою изначальную возможность. Ситуации, в которых осуществляется выбор, непредсказуемы, открыты. Но непредсказуемость и открытость как таковые не осознаются человеком до тех пор, пока он не возвратитася к своей изначальной сути. Но возвращение к ней происходит опять же «при помощи» непредсказуемости и открытости. Которые осознаются как беспокойство и тревога. Главным предметом, главной «целью» беспокойства и тревоги является конечное событие человеческой жизни смерть. И подлинное свое бытие осознается человеком при осознании им своей конечности. Бог живет лишь постольку, поскольку человек умирает. Конечность как таковая всегда представляла интерес для диалектической теологии. Ей уделяет много внимания последний персонаж нашего краткого очерка Пауль Тиллих » BarthK. Der Rmerbrief. Mnchen, 1922, S. 35. см.: Исаев С.А. Теология смерти. М., 1991. С. 172.

Предисловие Суть человеческого бытия, по Тиллиху, — существование на грани конечного и бесконечного. Предстоя небытию, человек испытывает страх. Но страх не эмоциональный, а экзистенциальный. Этот страх приводит к осознанию бесконечности и осознанию себя как предстоящего этой бесконечности. «Небытие угрожает бытийному самоутверждению человека относительным образом в форме судьбы, абсолютным в форме смерти. Небытие угрожает духовному самоутверждению человека относительным образом в форме пустоты, абсолютным в форме бессмысленности. Небытие угрожает моральному самоутверждению человека относительным образом в форме вины, абсолютным в форме осуждения ("проклятия"). Обнаружение этой троякой угрозы — страх»". Сущность человека двояка — предстояние бесконечности и заброшенность в выбор. Человеку предстоят утраты всего и вся, человек предстоит утратам всего и вся. Кроме того, человек обязан выбирать. Он «обречен» на выбор, «заброшен» в выбор. Человек живет, выбирая свои возможности и выбирая себя в них. Предстояние бесконечности и заброшенность в выбор суть источники экзистенциального страха. Этот же страх, со своей стороны, позволяет осознать их как таковые. Краткий обзор идейных течений, сформировавшихся на заре XX века не может служить исчерпывающим введением в философию Мартина Хайдеггера не столько в силу своей краткости, сколько в силу масштабности мысли фрайбургского профессора. Но, еще раз повторим, обзор адресован читателю, только начинающему свое знакомство с внерационалистической традицией в современной европейской философии. Надеемся, что внимательное чтение текстов Хайдеггера углубит интерес к экзистенциальному философствованию, к его истории и современному состоянию. Евгений Сиверцев, Мартин Хайдеггер ПОЛОЖЕНИЕ ОБ ОСНОВАНИИ Тиллих П. Теология культуры. М., 1995 С Содержащиеся здесь мысли, касающиеся положения об основании, входят в более широкий круг попыток, изображение которого требует иных форм. Текст лекций (прочитанных в течение зимнего семестра 1955-1956 гг. во Фрайбургском университете) сохранен без изменений с намерением повторить сам ход мысли. Доклад был сделан 25-го мая 1956 года в Клубе города Бремена, а затем, 24-го октября 1956 года в Венском университете. То, что не входило в доклад, и дополнительные указания заключены в квадратные скобки. Фрайбург-Брейсгау, март 1957 года Положение об основании Первая лекция Положение об основании гласит: Nihil est sine ratione. Это переводят так: «Ничего нет без основания». То, что высказывает это положение, очевидно. Очевидное понятно нам, и именно сразу. Наш рассудок обычно совсем не утруждает себя тем, чтобы понять положение об основании. На чем это покоится? На том, что сам человеческий рассудок везде и всегда, где он деятелен, тотчас высматривает основание, исходя из которого то, что встречается ему, таково, каково оно есть. Рассудок высматривает основание, поскольку сам он, именно ^рассудок, требует гпжвести ^снования. Рассудок настаивает на об^основании (Begrndung) своих высказываний и своих утверждений. Лишь обоснованные высказывания понятны и доступны рассудку. Между тем, рассудок не только требует оснований для своих высказываний, но и само человеческое представление уже высматривает основания, если оно занимается тем, о чем только впоследствии должны быть сделаны высказывания. Человеческое представление во всем том, чем оно окружено и чем затрагивается, стремится к основаниям, часто лишь к наиболее близким, порой к отстоящим несколько дальше, но, в конечном итоге, к первым и последним основаниям. Это стремление к основаниям наполняет человеческое представление еще до того, как оно начинает заниматься обосновыванием высказываний. Господствующее всюду стремление к основаниям требует проникновения в суть всего встречающегося. Любое проникновение-в-суть и об-основывание (in allem Er-grnden und Be-grnden) ведет нас к основанию. Не осоз навая того, мы всегда каким-либо образом обращены, призваны к тому, чтобы принимать во внимание основания и основание. Мы в нашем поведении и представлении оказываемся на пути к основанию, как будто это происходит само собой. Положение об основании словно бы постоянно звучит у нас в ушах: Nihil est sine ratione. «Ничего нет без основания». В нашем поведении всегда учитывается то, что говорит положение об основании. Тогда неудивительно и следующее: везде, где человеческое представление действует не только интуитивно, но и обдуманно, и ему со временем открывается тот факт, что оно следует за тем, что только позднее специально выскажет предполагаемое положение об основании. Это (то, что человек есть то, что он есть благодаря положению об основании) с трудом им осознается. Поскольку человеческое представление вспоминает о том, что оно тем или иным образом везде проникает в суть и все обосновывает, положение об основании звучит в нем как мотив его поведения. Мы осмотрительно говорим: «Положение об основании звучит». Оно высказывается совсем не так легко и само собой понятно, как это можно было бы предположить на основании его содержания. Даже там, где человеческое представление доходит до осмысления того, как оно само осуществляется, и поддерживает это осмысление, даже там, где это осмысление поднимается до того, что с давних пор называется греческим словом

Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании Философия, хотя и изменяясь, господствует на Западе уже с шестого столетия до Рождества Христова. Соответственно прошло две тысячи лет, прежде чем западноевропейское мышление смогло найти и выдвинуть простое положение об основании. Как странно, что такое понятное положение, которое невысказанным образом повсюду руководит всяким человеческим представлением и поведением, потребовало так много столетий для того, чтобы быть специально высказанным в этой формулировке в качестве положения. Но еще более странно то, что мы все еще не удивляемся тому, как медленно обнаруживается положение об основании. То длительное время, которое оно потребовало для этого, можно было бы назвать его инкубационным периодом: две тысячи триста лет для формулирования этого простого положения. Где так долго спало положение об основании и как ему могло присниться то, что еще не было продумано в нем самом? Сейчас еще не наступил нужный момент для того, чтобы задуматься над этим. По всей вероятности, сейчас и мы не до конца проснулись, чтобы быть готовыми к тому странному, что объявит о себе, когда мы впервые начнем как следует обращать внимание на необычайно долгий инкубационный период положения об основании. Прежде всего, мы не находим в этом ничего волнующего. Подобающая формулировка положения не могла быть найдена в течение долгого времени. А когда положение было высказано, в самом ходе мышления, по-видимому, не изменилось ничего существенного. Следовательно, к чему удивляться странной истории положения об основании? Не нужно обманывать себя. Положение об основании и его история совершенно не побуждают нас к тому, чтобы дольше на этом останавливаться. Для этого у нас есть много чего другого, что нас волнует, например, открытие новых элементов в естественных науках или изобретение часов новой конструкции, которые дадут возможность вычислить возраст Земли;

к примеру, книга «О богах, гробницах и ученых»;

или доклад о конструкции космического корабля.

Но положение об основании: это столь понятное высказывание и столь же понятная короткая формулировка — не могли быть найдены в течение столь долгого времени! Почему же нас совершенно не касается то, что нас сбивает с пути? Почему? Ответ: потому что наше отношение к понятному и наиболее близкому с давних пор является при *•"• ^ _ тупленным и смутным. Ведь путь к близкому для нас, людей^ в любые времена самый длинный и поэтому самый трудный. "' Потому-то мы едва ли догадываемся о том, как близко к нам находится то, о чем говорит положение об основании. Нет никакого чуда в том, что нас ничуть не касается то, что можно было бы назвать странной историей этого положения. Зачем мы тогда вообще должны заботиться о таких пустых положениях, как положение об основании? Ведь оно пустое, потому что в нем не существует ничего наглядного, того, что можно было бы увидеть, ничего, что можно было бы схватить рукой, и даже ничего, что можно было бы постичь рассудком. Мы перестаем иметь дело с положением об основании, едва услышав его. И все-таки, пожалуй, положение об основании — самое загадочное из всех положений, которые только возможны. Если это так, то было бы хорошо, если бы мы обращались с ним более внимательно, чем до сих пор. Если мы готовы к этому, то необходимо только один раз внимательно вслушаться в то, что говорит положение и в то, как оно говорит то, что высказывает. Nihil est sine ratione. «Ничего нет без основания». Ничего, т.е. здесь имеется в виду: ничто из всего того, что какимлибо образом существует, не существует без основания. В этой формулировке положения об основании сразу бросается в глаза то, что оно содержит два отрицания: Nihil — sine;

ничего — без. Двойное отрицание дает в итоге одно утверждение: ничто из того, что как-либо существует, не существует без основания. Это означает, что любое существующее, всякое как-либо сущее имеет основание. В латинской формулировке это звучит так: опте ens habet rationem.

Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании Обыкновенно мы как в том, что касается вещей, так и в отношении языка, предпочитаем утверждающую форму положения отрицающей. В здесь приведенной формулировке положения об основании дело обстоит иначе. Каким образом? Утверждающее высказывание «Всякое сущее имеет основание» звучит как констатация. Оно отмечает, что любое сущее снабжено основанием. Констатацию можно проверить при помощи того, соответствует ли действительности установленное и насколько. Можем ли мы теперь перепроверить, имеет ли основание любое сущее? Чтобы провести дополнительную проверку, мы должны были бы всякое сущее, которое когда-либо и где-либо есть, было и будет, поместить перед собой, чтобы затем посмотреть, каким образом оно имеет при себе основание для себя. Такая дополнительная проверка человеку не доступна. В любой момент нам известны лишь секторы различных сфер сущего, да и их-то мы знаем далеко не во всех отношениях, а только их отдельные слои и определенные уровни. Наша констатация «Любое сущее имеет основание» находится, так сказать, в шатком положении. Даже если мы допустим, что в состоянии проверить все действительно сущее на предмет того, имеет ли оно основание, то все еще остается открытым поле того, чего в действительности нет, и что все-таки, поскольку оно возможно, существует. Хотя это возможное, возможным образом сущее (dieses Mgliche, das mglicherweise Seiende) относится к сущему в более широком смысле и имеет некое основание своей возможности. Но кто может позволить себе хоть сколько-нибудь окинуть взглядом все то, что возможно и возможным образом действительно? Между тем, кто-нибудь вероятно уже сказал себе, что положение об основании в формулировке «Любое сущее имеет основание» вовсе не является лишь голой констатацией, а потому оно и не нуждается в том способе перепроверки, что обычная констатация. Если бы положение об основании было лишь констатирующим положением, то в уточненной формулировке оно должно было бы гласить: «Любое сущее, насколько оно до сих пор могло быть на блюдаемо, имеет основание». Однако же положение об основании значит больше, а именно то, что в общем, т.е. как правило, любое сущее имеет какое-либо основание для того, чтобы существовать и чтобы существовать так, как оно существует. Однако насколько действенно это правило? Действенность правила едва ли легче перепроверить, чем правильность констатации. Кроме того, бывают исключения из правил. Однако положение об основании просто говорит: «Любое сущее имеет основание». То, что устанавливает положение, оно устанавливает в качестве того, у чего не может быть исключений. Положение об основании не является ни констатацией, ни правилом. То, что оно устанавливает, оно устанавливает как нечто необходимое. Оно выговаривает это посредством двойного отрицания — «ничего... без» — в качестве чего-то не-избежного (Un-umgngliches). Отрицающая форма положения говорит более ясно, чем утверждающая. Надлежащим образом последняя должна гласить: «Любое сущее с необходимостью имеет основание». Однако какого рода эта необходимость? На чем она покоится? На чем основывается положение об основании? Вчем_само_. положение об основании имеет свое основание? Спрашивая таким образом, мы задеваем уже каверзность и необъяснимость этого положения. Правда, загадочность положения об основании можно, не встречая особого сопротивления, устранить одним ударом. Себя подстраховывают тем. что то, что высказывает положение, непосредственно очевидно;

оно вовсе не нуждается ни в дополнительной проверке, ни в доказательстве. Именно перед лицом таких положений философия наиболее охотно склонаехсд к тому^что_бы апеллировать к непосредственно очевидному. Однако же никто не отваживался утверждать, что положение об основании безоговорочно является непосредственно очевидным в том, что оно высказывает. Для того, чтобы нечто стало очевидным и, значит, засветилось, должен_прол1гть9J именно некий свет. Сияние этого света — решающее условие того, что сказанное в положении светится таким образом, что легко схватывается нами, становится для нас очевидным.

Мартин Хайдеггер Положение об основании Тогда в каком свете положение об основании является очевидным положением? Какой свет требуется положению. чтобы оно засветилось? Видим ли мы этот свет? И если мы его видим, то не опасно ли всегда видеть в свете? По-видимому, мы сможем найти свет, при котором положение об основании становится очевидным, лишь тогда, когда выясним, к какому роду положений относится это положение об основании? О положенческом характере положения об основании уже кое-что было упомянуто. Мы различили отрицающую и утверждающую формы его формулировки. Иные найдут, что мы уже достаточно говорили о форме этого положения, что, должно быть, настало время без дальнейших проволочек подробно остановиться на содержании положения об основании. Начнут утверждать, что рассмотрение формы положений принадлежит грамматике и логике. Эта точка зрения, вероятно, имеет право на существование. Она даже правомерна везде, где речь идет о высказываниях и положениях, в которых важно исключительно содержание положения, а прежде него то, к чему относится само содержание положения. Это имеет место во всех высказываниях, которые продиктованы нашими соображениями, планами, разбирательствами и расчетами. Тот же самый стиль высказываний обнаруживают и рассмотрение и исследование (das Betrachten und Forschen) наук. Они ссылаются непосредственно на данную предметную область. Даже там, где науки специально включают соответствующую отнесенность к своему предмету в научно-методические расчеты, отношение к предмету представляется как нечто непосредственно данное. Это имеет силу даже в таких сферах, где отношение познающего субъекта к объекту существенно изменяется, как, например, в современной атомной физике. Пока лишь мимоходом задевается тот факт, что в современной атомной физике готовится перемена, касающаяся отнесенности к предметам, перемена, которая в русле современной техники повлечет за собой изменения в целом в способе представления человека.

Однако и этот изменившийся род представления и подчиняющиеся ему высказывания все еще остаются разобщенными из-за некой пропасти в способе сказывания, который запирает в себе положение об основании. Это положение в отношении его характера ни разу не удалось вернуть на плоскость употребительных положений, или даже на плоскость научных положений. Правда, на первый взгляд и при первом прослушивании это положение ничем не отличается от всех других положений: «Любое сущее с необходимостью имеет основание». «У любого дерева есть корни». «Пять плюс семь равняется двенадцати». «Гете умер в 1832 году». «Перелетные птицы осенью отправляются на юг». Вышеуказанные положения в общих чертах грамматически выстроены одним и тем же способом. Это простые высказывания. В этом отношении мы прежде всего и услышали положение об основании. До тех пор, пока это отношение удерживается в качестве единственного, служащего мерилом отношения, мы не сможем освободить положение об основании из округи этой положенческой формы. Только то, что устанавливает положение об основании и как оно это устанавливает, способ, благодаря которому оно, мысля строго, и есть положение, не позволяет сравнивать его со всеми другими положениями. Мы утверждаем это. В случае, если это утверждение истинно, оно уже сейчас указывает на сомнение, касающееся того, является ли положение об основании вообще положением в смысле грамматически понятного высказывания. Предполагается, что то, что оно говорит и как оно это говорит, могло бы привести нас к совершенно другому способу сказывания. Поэтому мы уже сейчас, при первой зондирующей Попытке разобрать положение об основании, должны более отчетливо, хотя и все еще достаточно грубо, указать на его характерную особенность. Прежде это означало, что положение об основании не содержит в себе никакой голой констатации, что оно высказывает не только некое Правило, допускающее исключения. Положение говорит Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании нечто, что с необходимостью обстоит таким образом, как оно обстоит: «Любое и все сущее с необходимостью имеет основание». Положение говорит нечто такое, от чего мы не можем уклониться. Положение говорит нечто обязательное. Положение высказывает, как мы обычно говорим, нечто основополагающее (etwas Grundstzliches). Положение об основании есть основоположение. Пожалуй, мы могли бы зайти даже еще дальше в своем утверждении и сказать: «Положение об основании есть основоположение всех основоположений». Это указание едва заметным ударом отсылает нас к той загадочности, которая открывается в этом положении и, значит, в том, что оно говорит. Утверждение, касающееся того, что положение об основании является каким-то основоположением, предполагает прежде всего то, что положение об основании не является основоположением наряду с большинством других, и что оно, пожалуй, есть самое высшее, в соответствии с рангом — первое из всех основоположений. «Каких основоположений?» — хотели бы мы сразу спросить. Мы придерживаемся основоположений в различных сферах представления, воления и чувствования (Wollen und Fhlen). Если положение об основании должно быть высочайшим из всех основоположений, то под этим большинством основоположений мы подразумеваем те, самые первые основоположения, которые служат мерилом и являются направляющими для всякого человеческого представления. В качестве таких первых основоположений известны положение тождества, положение различия, положение противоречия, положение об исключенном третьем. К этим положениям идущая от Лейбница философская традиция недвусмысленным образом причисляет также и положение об основании. Однако это положение недействительно в качестве высочайшего основоположения (также и для самого Лейбница) и даже в качестве просто основоположения. Силу высочайшего из всех первых основоположений имеет положение тождества. Часто это положение выражают формулой: А = А. Но ра венство есть нечто иное, чем тождество. Ведь то, что собственно означает тождество, вовсе не определено ясно и однозначно. Тождество может означать, что нечто есть оно само, и ничто большее, чем оно само: оно само есть то же самое, то же самое относительно себя самого. Часто вместо этого неточно говорят, что «быть тождественным» означает «быть равным самому себе». Но равное существует только там, где есть большее. Но быть тем же самым относительно себя самого может любое отдельное само по себе, любое единичное. Другие определяют тождественность иначе. Тождественность означает взаимопринадлежность (Zusammengehrigkeit) чего-то различного в одном и том же, или, выражаясь яснее, взаимопринадлежность различного на основании одного и того же. На основании? «Одно и то же» вступает здесь в игру как основание взаимопринадлежности. В тождестве говорит характер основания как то, на чем и в чем (worauf und worin) покоится взаимопринадлежность различного. Уже исходя из этого мы видим, хотя и только приблизительно, что тождество в том, что оно есть, не обходится без основания. Но основание является темой положения об основании. Следовательно, положение тождества могло бы основываться на положении об основании. Таким образом не положение тождества, а положение об основании было бы высочайшим основоположением всех первых основоположений. Возможно также, что положение об основании — это только primus inter pares, первое среди первых основоположений, которые в сущности не отличаются друг от друга по рангу. Во всяком случае, утверждение, что положение об основании есть высочайшее основоположение, не целиком взято из воздуха. Впрочем, это утверждение противоречит традиционному учению об основоположениях. Ведь это учение в том, что касается его мнимой ясности и правомерности, также в большей степени обеспечивается простирающейся вспять привычкой представления, нежели зо Мартин Хайдеггер Положение об основании мышлением, чьим предприятием и местопребыванием является сомнительное, спорное, достойное вопрошания. Однако не нужно полагать, что найти это сомнительное мы можем, лишь только забредя в глубокие дебри мышления. Но, конечно, вопрос о высочайших основоположениях и об их иерархии будет блуждать в тумане до тех пор, пока не будет внесена ясность относительно того, что же такое основоположение. Ответ на этот вопрос требует, чтобы мы достаточно четко знали, во-первых, что такое основание, и во-вторых, что такое положение. Где и как мы можем получить надежные сведения о том, что такое основание? Предположительно, при помощи положения об основании. Однако примечательно, что темой положения об основании вовсе не является основание как таковое. Напротив, положение об основании гласит: «Любое сущее с необходимостью имеет основание». Положение об основании, со своей стороны, предполагает, что уже определено, что такое основание, что ясно, в чем покоится сущность основания. Положение об основании основывается на этой предпосылке. Но можно ли тогда всерьез рассматривать положение, которое предполагает нечто столь существенное, как основоположение, да еще и как высочайшее основоположение. Положение об основании не слишком помогает нам в попытке прояснить, в чем состоит сущность такой вещи, как основание. Здесь это однако необходимо, если мы при обсуждении основоположения не хотим утонуть в туманном представлении того, что такое осново-положение (ein Grund-Satz). Но равным образом необходимо прояснить и то, что же такое положение. Грамматика учит, что простое предложение (der einfache Satz) состоит из связи субъекта предложения с его предикатом. Этот последний, предикат, согласуется с субъектом, высказывается им. Однако что означает субъект? Латинское subjectum, греческое 'итюкег'цеуоу означает «лежащее в основании» (das zu Grande Liegende), то, что имеется в качестве основания, а именно в качестве основания для высказывания о том, основанием чего оно является. Следовательно, и то, что такое положение, можно прояснить лишь в том случае, если мы уже до этого выяснили, в чем покоится сущность основания. Что такое осново-положение, остается невыясненным. Что такое положение об основании как высочайшее основоположение по-прежнему находится под вопросом. Такое можно утверждать только при условии, что мы отучим себя от того, чтобы быстренько, словно бы на глазок, представлять себе то, что обсуждается под титулом «основоположение» для того, чтобы после заняться более важными вещами. Куда бы мы не бросили взгляд, обсуждение положения об основании с первых же шагов погружается во тьму. Тут уж ничего не поделаешь. Ведь мы хотели прояснить положение об основании. Между тем, ясное нуждается в темном, а свет — в тени, иначе нечего было бы прояснять. Гете однажды упоминает (Sprche in Prosa, ed. R. Steiner, S. 365) фразу Иоганна Георга Гамана, друга Гердера и Канта. Она гласит: «Ясность есть надлежащее распределение света и тени». И Гете добавляет коротко и емко: «Слушайте: это — Гаман!» Вторая лекция Было бы полезно, если бы мы уже с первых шагов, которых потребовал от нас путь размышлений этих лекций, обратили внимание на то, чем мы руководствуемся и в какие края ведет нас это движение. Этот путь направляется к положению об основании, к тому, что говорит это положение, о чем оно говорит и как оно это говорит. Положение об основании гласит: Nihil est sine ratione;

«Ничего нет без основания». Мы не останавливались подробно на содержании этого положения. Наш взгляд тотчас сворачивал с этого привычного направления пути. Напротив, мы вспомнили о том, к какому роду положений относится положение об основании. Философия причисляет его к высочайшим основоположениям, которые также называют принципами. Когда мы размышляем о положении об основании как об основоположении, та путеводная нить. которая подхватывается нами прежде всего, ведет нас словно бы снаружи, вдоль этого положения. Мы избегаем движения прямым путем к содержанию положения, к его глубинам. Поражает в этом положении то, что даже путь, не затрагивающий глубин, дает более чем достаточно поводов для размышлений. Позднее должно выясниться, правильно ли мы поступили, что избрали этот метод, т.е. насколько этот метод приближает нас к тому, что вмещает в себя положение об основании, и даже способствует этому в большей степени, чем если бы мы прямо сейчас попытались разобрать его содержание. Поэтому мы не хотели бы преждевременно отказываться от подхваченной в первой лекции путеводной нити. Она должна привести нас к месту, лишь оттолкнувшись от коI торого, мы достигнем когда-нибудь более подробного знаf- ния о том, как положение об обосновании выделяется на ' фоне всего западноевропейского мышления. Таким образом мы впервые знакомимся с положением об основании как с основоположением. Из этого знания возникает некое понимание нашего привычного отношения к положению об основании. Но одновременно с этим пониманием проливается свет и на нас самих и на обычный для нас способ мышления. Тогда могло бы оказаться, что положение об основании, продуманное таким образом, одновременно способствует некоторому CeraroHaiiieu соб^ даже тогда, когда мы сами собой не ственной занимаемся.. Независимо от того, знаем мы это или не знаем, обращаем ли внимание на это знание или не обращаем, повсюду наше местопребывание в мире, наше движение по земле есть путь к основаниям и к основанию. То, что встречает 'ся нам, мы часто исследуем очень поверхностно, иногда рискуем даже заглянуть на задний план, и лишь кр-айие-, редко отваживаемся подойти вплотную к самому краю бездны мышления. Однако мы требуем, чтобы приводимые нами высказывания о том, что нас окружает и чем мы затрагиваемся, были обоснованы. Проникновение в суть и обосновывание определяют наши действия и побуждения (unser Tun und Lassen). От чего зависит то, что дело с нами обстоит именно таким образом? Является ли это лишь фактом, с которым нам не обязательно считаться? Мир и жизнь идут своим чередом, и мы при этом не вспоминаем о положении об основании. Наши действия и побуждения однажды воодушевились тем, чтобы обосновать и проникнуть в суть всего каким-либо образом. Однако единственно и именно потому, что наши действия и побуждения таким образом воодушевились, мы можем также спросить следующее: на каком основании наши действия и побуждения являются обосновывающими и проникающими в суть? Ответ на этот вопрос содержит в себе положение об ос Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании нованип. Да, оно содержит ответ, но не дает, а утаивает его в том, о чем оно говорит. Положение об основании в краткой формулировке гласит: Nihil est sine ratione;

«Ничего нет без основания». В утверждающей формулировке это означает следующее: «Все, что каким-либо образом существует, с необходимостью имеет основание». То, что говорит это положение, понимается сразу. Мы согласны с его высказыванием;

однако отнюдь_не только потому, что полагаем, будто положение об основании до сих пор всюду себя оправдывало и впредь в любые времена также будет себя оправдывать. Мы согласны с положением об основании потому, что у нас, как говорится, есть верное чутье относительно того, что само положение должно быть правильным. Достаточно ли того, что мы таким довольно легкомысленным способом только признаем положение об основании? Или же это признание на самом деле является грубейшим пренебрежением самим положением? Ведь положение об основании в качестве некоего положения не есть ничто (ist nicht nichts). Само положение — это Нечто (selber Etwas). Поэтому оно есть нечто такое, что, согласно собственному высказыванию положения, должно иметь основание. Какое основание имеет положение об основании? Само положение взывает к нам в этом вопрошании. Однако с одной стороны, мы противимся тому, чтобы продолжать спрашивать в том же духе, потому что по отношению к простому положению об основании такой вопрос кажется провокационным и каверзным вопросом. С другой стороны, мы благодаря самому положению об основании обязаны спрашивать об основании и, сообразно, ему даже в отношении него самого. Как нам выбраться из этого затруднения? Мы стоим перед двумя возможностями, которые в равной мере возбуждают наше мышление. Либо: положение об основании является тем положением, вообще тем единственным Нечто, чего не касается то, о чем говорит положение: «Все, что каким-либо образом существует, с необходимостью имеет основание». В таком случае наиболь шей странностью оказалось бы то, что именно положение об основании — и оно единственное — не подпадает под область своей собственной действенности;

положение об основании осталось бы без основания. Либо: положение об основании также, и притом с необходимостью, имеет основание. Но это — тот случай, когда такое основание, по всей вероятности, не может быть также и только каким-либо одним основанием наряду со многими другими. Скорее, мы можем ожидать, что положение об основании, при условии, что оно говорит со всей своей значимостью, именно себе самому выдвинет высочайшее требование на обоснование. Основанием для положения об основании стало бы тогда основание, превосходящее все прочие, нечто такое, как основание основания. Но где мы очутились, когда поймали положение об основании на его собственном слове и таким образом дошли до основания основания? Не потребует ли основание основания сверх себя еще и основание основания основания? Если мы будем продолжать спрашивать в том же духе, то где же окажется остановка и откуда сможет открыться вид на основание? Если мышление пойдет к основанию этим путем, то неудержимо попадет в безосновательность (ins Grandlose). Таким образом, хотелось бы предостерегающе заметить: тот, кто идет к основанию таким путем, рискует при этом подвергнуть гибели свое мышление. Это предостережение может содержать в себе глубокую истину. Но оно также может оказаться лишь беспомощной обороной против требований мышления. В любом случае обнаруживается, что с положением об основании и его обоснованием, с этим положением как основоположением, дело обстоит особым образом. В одном отношении это положение понимают сразу и не подвергают его проверке. В другом оно, по-видимому, опрокидывает наше мышление в безосновательность, едва мы в отношении самого положения начинаем применять то, что оно само же н говорит. Итак, положение об основании есть то, что сразу же бросает странный свет на путь к основанию и тем самым по Мартин X а й д е г г е р Положение об основании казывает, что мы попали в удивительно сумеречный, чтобы не сказать, опасныйjcp_ai, копта^додусэдади основоположен1ш_л,_пщшципы. Этот край известен иным мыслителям, хотя они с полным правом говорят об этом лишь очень немногое. Нам, стоящим в самом начале пути к основоположению основания, нам, которые чужие в этом краю, могло бы помочь кое-что из того немногого. Тогда при разборе положения об основании мы остерегались бы как необдуманных и завышенных требований, так и невзыскательности одолеваемого усталостью мышления. Известно, что Декарт хотел привести все человеческое знание к незыблемому основанию (fundamentum inconcussum), что он прежде всего сомневался во всем и признавал в качестве надежного познания лишь то, что представляется ясным и отчетливым. В ответ на это Лейбниц замечает, что тот не дает решения относительно того, в чем же заключается ясность и отчетливость представления, ясность и отчетливость, которые имеют для Декарта силу ведущих принципов. Согласно Лейбницу, в этом пункте Декарт недостаточно сомневался. Поэтому в своем письме Иоганну Бернулли от 23-го августа 1696 года Лейбниц говорит: «sed ille dupliciter peccavit, nimis dubitando et nimis facile a dubitatione discedendo»;

«но тот (а именно Декарт) двойным образом ошибся: из-за того, что слишком сомневался и потому, что слишком воздерживался от сомнений». Чему учат нас слова Лейбница? Тому, что для пути к основанию и для местопребывания в краю основоположений и принципов нужно одновременно две составляющие: смелость мышления и сдержанность — но каждая в нужном месте. Поэтому уже Аристотель в четвертой главе четвертой книги «Метафизики», темой которой является то, что позднее было названо основоположением противоречия, и обоснование этого основоположения, замечает следующее: 's'ori уа'р 'алтбеит'а то' JITI' yiyvco'aKeiv ii'vrov 5si C,r\reiv 'ccJio'Ssi^iv кса' ti'vrov 'ou SEI («Метафизика», Г 4, ЮОба 6 sq). «Имеется именно недостаток в 7tai5ei'a, если не знают, для чего нужно искать доказательства, а для чего — не нужно». Греческое слово 7tai5ei/a, еще наполовину сохранившееся в нашем слове «педагогика», невозможно перевести. Под ним подразумевается деятельный и пригодный смысл для того, что так или иначе является подходящим и неподходящим (der wache und bereite Sinn fr das jeweils Geeignete. "mcTUngeeignete). / ' -. Чему учат нас слова Аристотеля? Тому, что TtcuSei'a необходима тому, кто отправляется в край основоположений, для того, чтобы не слишком завышать требования к основоположениям и не слишком их переоценивать. Или мы можем сказать иначе: TtmSsi'a — это дар распознавания того, что пристало делать при обычном обстоянии дел, а что — нет. Если мы хотим еще более осознанно продумать слова Лейбница и Аристотеля, мы должны свыкнуться с мыслью, что привычное мнение содержит в себе слишком много;

;

сгюрногр, отговариваясь тем, что первые основоположения и высочайшие принципы должны быть для мышления непосредственно очевидными,., абсолютно ясными и совершенно успокаивающими, w--'^,,.• ~>,••<,Новалис, поэт, который в то же время является и большим мыслителем, осознавал это иначе. В одном фрагменте он говорит (Minor III, S. 171;

Wasmuth III, n. 381):

Должен ли высочайший принцип содержать в своей задаче и высочайший парадокс? т.е. быть положением, которое решительно бы не давало покоя, которое всегда бы и притягивало, и отталкивало, всегда бы вновь становилось непонятным всякий раз, когда бы его понимали? Сделало ли оно нашу деятельность нескончаемо активной — чтобы она не была столь усталой, столь привычной? Согласно древним мистическим сагам, бог — это нечто подобное для духов. Чему учат нас слова Новалиса? Тому, что в краю высочайших принципов принцип, вероятно, выглядит совершенно иначе, чем хотело бы допустить общепринятое учение о непосредственной очевидности высочайших основоположений.

Мартин Хайдеггер Положение об основании Положение об основании всюду соблюдается и используется нами в качестве подпорки и костыля;

но в то же время, едва мы начинаем размышлять о нем в его же наиболее собственном смысле, как оно опрокидывает нас в безосновательность. Итак, над положением об основании уже достаточно сгустились тени. И они становятся все темнее, коль скоро мы констатируем, что положение об основании вовсе не является произвольным положением наряду со всеми прочими положениями. Оно обладает силой основоположения. Согласно нашему утверждению, оно должно быть положением всех положений. Говоря наиболее радикально, это означает, что положение основания есть основание положений. Положение основания — это основание положения. Раз уж мы достигли этого, давайте придерживаться некоторое время достигнутого: положение основания — это основание положения. Здесь нечто вращается в себе самом. Здесь нечто завивается в самом себе, впрочем не только запираясь, но одновременно и отпираясь. Здесь существует кольцо, живое кольцо, подобное змее. Здесь нечто ловит самого себя за свой собственный хвост. Здесь некое начало, которое уже есть завершение. Положение основания как основание положения — это странное отношение приводит в смущение наше привычное представление. Это не может не поразить, если предположить, что внезапно охватившее нас смущение имеет подлинный исток. Правда, в этом можно было бы усомниться и указать на то, что наше смущение возникло лишь потому, что мы играем словами «основание» и «положение», которые составляют название основоположения основания. Однако эта игра слов немедленно прекратится, когда мы сошлемся на латинскую формулировку положения об основании. Она гласит: Nihil est sine ratione. Но как звучит соответствующее латинское название? Лейбниц называет положение об основании principium rationis. То. что означает здесь principium, мы лучше всего узнаем из сжатой дефиниции, которую дает в своей онтологии Хри стиан Вольф, самый талантливый ученик Лейбница. Он говорит (§70): «principium dicitur id, quod in se continet rationem alterius». Согласно этому, principium является тем, что содержит в себе ratio для другого. Тем самым principium rationis представляет собой ничто иное, как ratio rationis: основание основания. Даже латинское название положения об основании повергает нас в то же смятение и вызывает то же затруднение: основание основания;

основание поворачивается назад к самому себе, как это возвещается в положении основания в качестве основания положения. Таким образом, дело заключается не в дословности названия положения, хоть на немецком, хоть на латыни, а в том, что мы не можем идти напрямик в положении об основании, а сразу оказываемся втянуты в круговое движение. Разве что стоит, пожалуй, обратить внимание на то, что немецкое название «положение об основании» абсолютно иное, нежели дословный перевод латинского: principium rationis, даже тогда, когда мы с большей точностью вместо «положение об основании» говорим «основоположение основания». Ведь ни слово «основание» не является буквальным переводом слова «ratio» («raison»), ни слово «основоположение» — переводом слова «principium». Как раз это и относится к загадочности положения об основании, а именно то, что положение и принцип смущают нас уже одним лишь названием, хотя мы еще совсем не начинали размышлять над его содержанием. Загадочность заключается не в названиях: как будто мы могли этими словами вести пустую игру. Загадочность положения об основании состоит в том. что разбираемое положение в качестве положения, которым оно является, обладает рангом и играет роль принципа. Перевод латинского «principium» новообразованным словом «основоположение» попадает в наше словоупотребление только в начале восемнадцатого века;

это кажется лишь неприметным событием в истории языка. Только в восемнадцатом веке были образованы такие привычные Для нас слова как «намерение» — для intentio. «выражение» — для expressio, «предмет» — для obiectum, «бытие» Мартин Хайдеггер Положение об основании — для praesentia. Кто рискнул бы оспаривать, что эти немецкие слова прекрасно сложены? Сегодня у нас больше ничего не слагается. Почему? Потому что отсутствуют возможности вдумчивого разговора с волнующей нас, способствующей этому традицией;

потому что вместо такого говорения (Sprechen) мы отдаем себя электронным мыслящим и вычислительным машинам;

это — процесс, который приведет современную технику и науку к абсолютно новому образу действий и небывалым результатам, вероятно, вытесняющим осмысленное мышление как нечто бесполезное и потому излишнее. > В значении латинского слова principium непосредственно не заключается ничего из того, что говорит наше слово «осново-положение» (Grund-Satz). Однако мы, как в философии, так и в науках, используем название «principium», принцип и основоположение, не делая различий в одном и том же значении. О нем можно сказать то же, что и о происходящем от греков названии «аксиома». Говорят, например, об аксиомах геометрии. Евклид в своих «Началах» составил группы 'оф го'цата. Аксиомой для него было, к примеру, положение «То, что равно чему-то одному, равно между собой». Греческие математики понимали аксиомы не как основоположения. В описательном изложении этого слова проявляется то, что они под ним подразумевали. 'a,ico'uata — это Koivai' 'e'vvoiai. Платон охотно использовал это слово;

оно означает: взгляд, ознакомление с чем-то, и именно духовным зрением (Einblick, Einblick nehmen und zwar mit dem geistigen Auge). Описательное изложение 'a^ico'ua-ca как Koivai' 'e'vvoiai обычно переводят так: «общепринятые представления». Еще Лейбниц некоторым образом придерживался этого истолкования того, что такое аксиома, правда с существенной поправкой, в соответствии с которой он определяет аксиому как положение: «Axiomata sunt propositiones, quae ab omnibus pro manifestis habentur», и добавляет: «et attente considerata ex Jermmis^constant» (Couturat, op. cit. p. 32);

«Аксиомы суть положения, которые всеми признаются очевидными и которые состоят — если присмотреться повнимательней — из *->• ^гюграничных понятий». Principium rationis, основоположение основания, является для Лейбница такой аксиомой. Обязательно нужно обратить внимание на следующее: принципы и аксиомы имеют характер положений. Они суть высочайшие положения, поскольку при выведении положений друг из друга, в доказательстве и заключении они каким-то образом оказываются на первом месте. Уже Аристотель знал о том, что относится к кругу аксиом. Но до сегодняшнего дня нам не удавалось в достаточной степени прояснить то более глубокое понимание сущности аксиом, которое, хотя и не непосредственно, а опосредованно, разворачивается Аристотелем, к примеру, в связи с уже упомянутой трактовкой положения о противоречии («Метафизика», ГЗ sqq.). О чем должно свидетельствовать указание на название «аксиома», «принцип», «основоположение»? Оно должно напомнить нам о том, что с давних пор и в философии, и в науках их использовали, выдавая одно за другое, несмотря на то, что каждое из этих названий происходит из тех или иных различных областей представления. Между тем, они все же, хотя и несколько искусственным способом, должны подразумевать под собой одно и то же, иначе они не могли бы переводиться на другой язык. Греческое 'оф/оцо. выводится из 'а^ю'сэ, «я чему-то отдаю должное» (wrdige etwas). Однако что означает «отдавать должное чему-то»? Мы, современные люди, быстро находим ответ, и сразу говорим: «отдавать должное», т.е. «ценить нечто», «признавать его ценность» (etwas werten, in seinem Wert schtzen). Но нам хотелось бы знать, что означает 'a,iouv как погречески понятое воздавание должного (Wrdigen). Нам нужно поразмыслить о том, что же могло означать по-гречески продуманное выражение «отдавать должное»;

ведь греки не имели представления об оценивании (die Vorstellung des Wartens) и не знали понятия ценности. Что значит «отдавать должное чему-то», а именно в смысле изначального греческого отношения человека к тому, что существует? «Отдавать должное» значит: выявить нечто в той видимости (Ansehen), в которой оно нахо Марти н Х а й д е г г е р Положение об основании дится, и сохранить его в ней. Аксиома показывает такое нечто, которое находится в высочайшей видимости и притом находится там не вследствие оценки (Schtzung), которая исходит от человека и им дается. То, что находится в высочайшей видимости (das im hchsten Ansehen Stehende), получает этот вид (Ansicht) из себя самого. Эта видимость покоится в его собственной наружности (Aussehen), То, что, исходя из себя самого, находится в высочайшей видимости (das von sich her im hchsten Ansehen Stehende), раскрывает перспективу (die Aussicht) в ту высь, исходя из внешнего вида которой все остальное принимает ту или иную наружность и обладает своей видимостью. Скрытый смысл того, к чему отсылает по-гречески продуманная аксиома, сам по себе прост. Правда, мы этот смысл можем постичь с трудом. Это прежде всего заключается в том, что мы с давних пор привыкли понимать аксиомы в смысле принципов и основоположений. Такому пониманию, помимо прочего, оказало содействие позднегреческое восприятие аксиом в качестве самих положений. Но, с другой стороны, и латинский principium непосредственно ничего не сообщает о том, что говорит в греческом слове 'сф'оца. Principium — id quod primum cepit, principium — это то, что постигается, схватывается первым и, следовательно, содержит первое (das Erste), и таким образом является тем, что стоит на первом месте в иерархии. С другой стороны, в латинском «principium» не сообщается ничего о том, что говорит немецкое слово «осново-положение». Если бы мы перевели это слово обратно на греческий, то греческим словом для «осново-положения» было бы слово 'ияо'Зеочс;

. Платон использовал это слово в неком существенном для всего его мышления смысле. Конечно, оно не означает того, что подразумевает под собой используемое в нашем языке слово «гипотеза», т.е. предположение, которое еще не доказано, 'ило'&еак;

означает то, что уже лежит в основании другого, и всегда посредством этого другого уже явлено, даже если мы, люди, не сразу и не всегда специально его замечаем. В том случае, если бы удалось услышать наше немецкое слово «осново-положение» как буквальное, чистое эхо платоновского слова 'ияо'-Весж;

, в названии «основоположение» появился бы другой тон и другой вес. Благодаря этому наш разбор основоположения основания в одно мгновение обрел бы иное основание и иную почву. [ecnq в платоновском 'ияо'Оестц, разумеется, должно мыслиться в греческом смысле;

ср. «Holzwege», 1950, S. 49, а также «Vortrge und Aufstze», 1954, S. 28, 49.] Положение об основании Третья лекция Nihil est sine ratione. «Ничего нет без основания», — говорит положение об основании. Ничего — а, следовательно, и этого положения об основании, и к нему это относится поистине в наибольшей степени. Допустим, что именно положение об основании и то, о чем оно говорит, и само это оказывание (dieses Sagen), не подпадают под область влияния положения об основании. Думать таким образом означает требовать чрезмерного. Это предполагает, коротко говоря, что положение об основании не имеет основания. Выражаясь еще точнее: «Ничего — без основания» — это, следовательно, «Нечто — без основания». Если дело обстоит таким образом, то мы оказываемся перед обстоянием дел, которое кажется в высшей степени странным, но лишь на мгновение;

ведь нам в таких случаях известен выход. Каков данный случай? «Ничего — без основания» само является безосновательным. Это явное противоречие. Однако того, что противоречиво в самом себе, быть не может. Это говорит основоположение противоречия. Вкратце оно гласит: «esse поп polest, quod implicat contradictionem»;

«Того, что заключает в себе противоречие, быть не может». Всегда, когда мы хотим достичь того, что может быть и есть действительно, мы должны избегать противоречий, т.е. следовать основоположению противоречия. Поэтому любые старания, прилагаемые для того, чтобы добиться гарантированного знания о том, что существует, посягают не только на то, чтобы избегать противоречий, но и на то, чтобы разрешить имеющиеся посредством новых, пригодных для этого предположений. Науки стремятся к тому, чтобы постепенно устранить всякий раз появляющиеся в теориях противоречия и избежать того, чтобы наблюдаемые факты оспаривали друг друга. Этот стиль представления определяет пафос современной науки. Основоположение противоречия, требование безусловного его соблюдения, это скрытый побудительный мотив современной науки. Но как обстоят дела в нашем случае, который мы могли бы свести к следующей формуле: «Высочайшее основоположение основания безосновательно»? Основоположение противоречия запрещает нам думать подобным образом. Однако можем ли мы в этом случае, когда речь идет о разборе одного высочайшего основоположения, опрометчиво привлечь другое, а именно основоположение противоречия, в качестве задающего меру осново-положения (als magebenden Grund-Satz)? Как обстоят дела со значимостью основоположения противоречия? Можем ли мы принять его за основоположение, не разбирая того, что такое основание и что такое положение? Постоянная ссылка на положение о противоречии претендует на то, чтобы стать для наук самой очевиднейшей вещью в мире. Но тот, кто знаком с историей положения о противоречии, должен признать, что даже толкование его содержания является весьма сомнительной вещью. Кроме того — и это имеет первоочередное значение — уж скоро сто пятьдесят лет, как существует «Наука логики» Гегеля. А она показывает, что противоречия и столкновения не являются основанием для того, чтобы нечто не существовало в действительности. Напротив, противоречие^— это внутренняя жизюь действительности действительного. Это толкование сущности и роли противоречия является ядром гегелевской метафизики. Начиная с гегелевской «Логики», ни в коем случае не является более несомненным положение, гласящее, что там, где имеется противоречие, не может быть действительным то, что само себе противоречит (Sichwidersprechende). Но то же необдуманное наступление продолжается по многим направлениям и в поле нашего рассуждения об основоположении основания, когда мы опрометчиво, не помня положения о противоречии, заявля Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании ем: «Положение об основании — без основания. Но ведь это противоречит самому себе, и поэтому невозможно». Разумеется. Но как тогда должны мы представлять себе такое состояние дел: положение об основании — без основания? Как только мы представляем себе именно нечто, мы представляем его как то или как это. Этим «как то, как это» мы размещаем представленное где-либо, словно бы укладывая его там, приводя таким образом к основанию. Наше представление всюду прибегает к помощи основания. «Положение об основании — без основания» — такое положение кажется нам непредставимым. Но непредставимое отнюдь не является также и немыслимым, если предположить, что мышление не исчерпывается представлением. Если мы все-таки придерживаемся того, что положение об основании — и именно оно прежде всякого другого — имеет основание, то перед нами встает вопрос: Каким является основание положения об основании? Какого рода это несомненно странное основание? Положение об основании имеет силу основоположения. Мы даже утверждаем, что оно является высочайшим основоположением: основанием всех положений, т.е. основанием положения как такового. В этом утверждении заключается следующее: положение об основании, т.е. то, о чем оно говорит, это основание того, чем является положение, чем является высказывание, того, чем является сказывание как таковое. То, о чем говорит положение об основании, является основанием сущности языка. Далеко идущая мысль. Поэтому, чтобы следовать за ней, мы должны начать с ближайшего. Если бы положение об основании было высочайшим из всех положений, то в каждом случае оно было бы в то же время и основанием положения. Положение основания — это основание положения. Здесь мы оказываемся в круговороте. Попали ли мы действительно уже внутрь этого круговорота? Или же, находясь снаружи, мы лишь констатируем: это, т.е. положение основания как основание положения, выглядит как круговорот? Было бы отрадно и способствовало бы делу, если бы мы смогли так быстро попасть в этот круговорот или даже в его центр.

Ведь в центральной области вихря, как говорят, должна царить тишина. Однако пока мы — чужаки в краю положения об основании, и поэтому плохо знаем, как продвигаться по этому краю. Мы заметили, что этот край лежит в тени и движение в нем затруднительно, ведь света для этого слишком мало. Но дело-то как раз в том, что положение об основании традиционно относят к ясным и очевидным положениям. Те положения, которые непосредственно очевидны, повсюду считаются основоположениями, которые называют также принципами или аксиомами. В конце концов обнаружилось, что этот удобный способ поверхностно, как бы спустя рукава, говорить об аксиомах, принципах и основоположениях, приравнивая их значения друг к другу, все же весьма сомнителен. Ведь эти три названия — греческое слово 'сф'оца, латинское principium и немецкое «основоположение» — говорят, исходя из совершенно различных областей представления. В этом, на первый взгляд, безобидном различии словесных значений скрывается основная черта истории западноевропейского мышления: истории не как чего-то прошедшего, а как до сих пор длящегося, современного нам, истории как чего-то, едва ли не определяющего судьбу. Между тем, уже не одно столетие назад люди сообща выработали и довели до совершенства некий способ мышления и речи. Аксиомы суть основоположения, прежде всех и наиболее высоко оцениваемые по отношению к другим, подчиненным им положениям. При этом не принимается во внимание то, насколько и в каком смысле аксиомы сами по себе являются воздаяниями должного (Wrdigungen), воздающими должное чему-либо без оглядки на производные положения, т.е., если придерживаться греческого понимания: насколько они позволяют чему-то находиться в его собственной видимости и насколько сохраняют ее. Principia же суть то, что стоит на первом месте, в самом первом ряду. Principia отнесены к очередности и порядку. «Осново-положения» уже самим своим именем говорят о том, что сфера порядка, о которой, согласно распространенному мне Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании нию, идет речь в аксиомах и принципах, представляет собой сферу положений. Мы считаем это само собой понятным, нисколько при этом не задумываясь. Лишь из этого понимания аксиом, ориентированного на понимание их в качестве положений, в новейшее время разворачивалось представление об аксиомах, согласно которому роль аксиом заключается в том, что они в качестве предпосылок и установлений обеспечивают построение лишенной противоречий системы положений. Аксиоматический характер аксиом состоит исключительно в том, что они выполняют задачу нейтрализации противоречий и защиты от них. А то, что могла бы аксиома, взятая сама по себе, высказать сверх этого, не имеет предметного значения. Беспредметная в этом смысле аксиоматическая форт научного мышления стоит сегодня перед необЪзримыми возможностями. Это~аксиоматическое мышление уже готово так изменить мышление человека, чтобы то приспособилось к^существу современной техники, хотя мы этого еще не замечаем и не ощущаем в полной мере значения этого. Тот, кто задумается над этим процессом, очень скоро поймет, что раздающиеся тут и там речи об освоении техники человеком обязаны своим происхождением тому способу представления, который движется пока только по окраинам области того, что сейчас существует. Поверхностным остается и утверждение, гласящее, что человек стал рабом машин и аппаратов. Ведь одно дело — констатировать это;

а совсем другое — продумать не только то, насколько человек нашей эпохи порабощен техникой, но и то, насколько он должен соответствовать существу техники и как в этом соответствии возвещают о себе более изначальные возможности свободного Dasein человека. Научно-техническое конструирование мира разворачивает свои собственные притязания на формирование облика всего, что только появляется на свет в таком мире. Поэтому то, что называют несообразным именем «абстрактное искусство», обладает своей лепггшшой^функцией в о'бТщсти^этого научно-техническ.оголшнЩу1-щования^ Для этого замечания~я~намеренно использовал слова иностранного происхождения, понят ные в любом уголке планеты. Если мы теперь укажем на уравнивающее использование аксиом, принципов и основоположений и при этом примем во внимание, что это использование служит аксиоматическому обеспечению исчисляющего мышления, то придвинемся вплотную к некоему осмыслению, в котором должно кое-что решиться. Было бы недальновидно и в то же время самонадеянно пренебрежительно судить о современном аксиоматическом мышлении. Но было бы также по-детски трогательно, если бы мы полагали, что это современное мышление можно вернуть обратно к тому великому и свободному истоку, каким является для него мышление греков. Существует только один плодотворный путь, который ведет сквозь современное аксиоматическое представление к его скрытым основаниям. Пока же в силе остается привычное представление об аксиомах, принципах, основоположениях и их роли. Мы размышляем о том, как мы соотносимся с высочайшими основоположениями. И оказывается, что мы соблюдаем их без всяких размышлений. У нас нет совершенно никаких мыслей по поводу того, где существует нечто такое, как аксиомы, принципы и основоположения, где находится их дом, откуда они происходят. Принципы — это, вероятно, некая вещь разума (eine Sache der Vernunft), a основоположения — нечто такое, что касается рассудка, то, что постоянно занимает наши мысли. Впрочем, хотя формулы этих основоположений, по-видимому, демонстрируют их всеобщую значимость, положения останутся пустыми до тех пор, пока мы не будем в состоянии мыслить их содержание, исходя из полноты существа того, о чем они говорят. О чем говорит основоположение основания? К чему оно относится? Откуда оно говорит? Эти вопросы вовсе не направляют по ложному пути, хотя создают видимость того, что их разбор мог бы в чемто способствовать подъему наук, что он якобы должен был даже философию склонить к тому, чтобы она помимо все 5O Мартин Хайдеггер Положение об основании го прочего занималась обдумыванием насущных нужд современной эпохи. Такие опасения вполне оправданы. Поэтому прежде, чем мы приступим к разбору положения об основании, необходимо дать последнюю из тех характеристик, которые словно бы вращаются вокруг положения, причем с внешней стороны. Последующее должно еще больше прояснить то, где же мы есть таковы, как мы есть, коль скоро мы приступаем к разбору положения об основании. Лейбниц называет положение об основании principium grande, могущественным принципом (gromchtiges Prinzip). То, что подразумевает это отличие могло бы стать ясным в своей полной значимости только в том случае, если бы мы уже были в состоянии вступить в мысленный диалог с Лейбницем. Но это будет оставаться для нас затруднительным до тех пор, пока мы в достаточной степени не разберем положение об основании. В первый, и именно метафизический, диалог с Лейбницем вступил Шеллинг, и этот диалог длился вплоть до ницшевского учения о воле к власти. Однако могущество положения об основании открывается нам уже тогда, когда мы обращаем внимание на формулировку principium rationis, нередко встречающуюся у Лейбница. Она гласит: nihil est sine ratione seu nullus eflectus sine causa. «Ничего нет без основания, или: не бывает следствия без причины». Положение, гласящее, что не бывает следствия без причины, называют также принципом причинности. В только что процитированной формуле Лейбниц явно отождествляет принцип основания и принцип причинности при помощи слова «sive» (или). В этом отождествлении пытаются отыскать недостатки, предлагая обдумать следующее: хотя всякая причина является неким видом основания, но не всякое основание демонстрирует характер причины, которая имеет своим результатом некий эффект. Давайте подумаем над приводимой выше аксиомой из «Начал» Евклида: «То, что равно чему-то одному, равно между собой». Эта аксиома может служить основанием, выступая в роли высшего положения для какого-либо заключения. Согласно этому основанию, две определенные величины оказываются равными друг другу. Однако эта аксиома не может повлиять на то, чтобы две определенные величины однажды стали равными друг другу, подобно тому, как дождь влияет на то, что крыша становится мокрой. Основание и результат не то же самое, что причина и следствие. Эти замечания в определенном отношении оправданы. Но поучать в этом Лейбница не рискуют. Такое поучение могло бы даже преградить нам путь к своеобразию лейбницевского мышления. Поэтому мы оставляем открытым вопрос об отношении между положением об основании и принципом причинности. Поскольку становится ясным, что принцип причинности принадлежит области, подвластной принципу основания. Итак, заключается ли могущество положения об основании в том, что оно включает также и принцип причинности? Указанием на это включение, которое часто выглядит как отождествление обоих принципов, мы определяем в лучшем случае лишь объем сферы, подвластной могущественному принципу. Но мы хотели бы знать, в чем заключается власть могущественного принципа. Мы бы хотели рассмотреть, что собственно властвует в этом принципе и как оно властвует. До сих пор всегда говорилось лишь о формулировке положения об основании, которую мы назвали краткой формулировкой. Эта формулировка является укороченной по сравнению с той, которую Лейбниц считал подлинной и строгой и потому единственно авторитетной. В одном из своих поздних трактатов (Specimen inventoram, Philos. Schriften ed. Gerhardt VII, 309) Лейбниц пишет: duo sunt prima principia omnium ratiocinationum, Principium nempe contradictionis... et principium reddendae rationis;

«Существует два высочайших принципа для всех видов доказательств, это — разумеется — принцип противоречия и принцип reddendae rationis». Второй принцип гласит, quod omnis veritatis reddi ratio polest (ib.), «что для любой истины (то есть, согласно Лейбницу, для любого истинного положения) основание может быть возмещено». Principium rationis для Лейбница, мысля строго, является Мартин Хайдеггер Положение об основании principium reddendae rationis. Rationem reddere значит: «возвращать основание обратно» (den Grund zurckgeben). Почему — обратно и куда —обратно? Потому что, когда в способах доказательств, вообще говоря, в познании речь идет о представлении предметов (das Korstellen der Gegenstnde), это «обратно» вступает в игру. Латинский язык философии высказывается еще более определенно: «Представление есть re-praesentatio». То, что встречается, ставится в настоящее (in eine Gegenwart) по отношению к представляющему Я, презентируясь обратно на него и навстречу ему. В соответствии с principium reddendae rationis представление, если оно является познающим, должно возвращать обратно (reddere) в представление, т.е. ему самому же, основание того, что встречается. В познающем представлении познающему Я до-ставляется (wird zugestellt) основание. Этого требует principium rationis. Поэтому для Лейбница положение об основании является основоположением основания, которое должно быть доставлено (der Grandsatz des zuzustellenden Grandes). При определении principium rationis как principium reddendae rationis Лейбниц замечает следующее: vel ut vulgo ajunt, quod nihil fit sine causa;

«или, как обычно говорят, ничего не происходит без причины». Лейбниц отделяет вульгарную формулировку principium rationis от философски осмысленной. Из этого и тому подобных мест выясняется, что строгая формулировка положения об основании достигается лишь тогда, когда положение представляется в качестве основоположения доказательства, т.е. в более -широком смысле, чем основоположение высказывания. Duobus utor in demonstrando principiis (ib., VII, 199);

«При доказательстве я использую два принципа». Лейбниц имеет в виду положение о противоречии и положение об основании. Для Лейбница положение об основании является принципом для положений и высказываний, в первую очередь для тех, которые использует философское и научное познание. Положение об основании есть основоположение в любое время возможной и необходимой доставки основания для какого-либо истинного положения. Положение об основании есть основоположение необходимого обоснования положений. Могущество принципа заключается в том, что он властвует над всем познанием, которое высказывается в положениях,что он несет и направляет его. Но теперь строгая формулировка principium rationis как principium reddendae rationis явно содержит в себе некое ограничение. Название principium reddendae rationis можно дополнить: cognitioni: принцип основания. Поскольку это основание должно быть возвращено обратно познанию, оно тем самым является обоснованным и таким образом истинным. Итак, principium reddendae rationis относится лишь к познанию, а не, как это может показаться, ко всему прочему, что так или иначе существует. Так что же, значимость principium reddendae rationis ограничивается познанием? Но этому противоречит то, что principium rationis в своей обычной формулировке может быть применен ко всему, что каким-либо образом существует. Однако principium rationis в форме principium reddendae rationis ни в коем случае не является ограничением принципа сферой познания. Очень важно ясно видеть это с самого начала. Так как только благодаря такой проницательности мы полностью поймем, в каком смысле principium rationis является principium grande, могущественным принципом. Только тогда, когда мы ухватим этот смысл, мы более ясно увидим, что является властвующим (das Machtende) в положении об основании. Познание считается неким родом представления. В этом установлении нечто, что нам встречается, приходит к стоянию, к статичности (kommt zum Stehen, zum Stand). Встречающееся, приведенное в представлении к статичности, есть предмет. Для Лейбница и для всего мышления Нового времени способ, каким сущее «есть», покоится в предметности предметов, т.е. на их противостоянии представлению. Для представления представленность предметов относится к предметности предмета. Но теперь principium rationis как principium reddendae rationis говорит: «Это представление и представленное в нем, т.е. предмет в его противостоянии (der Gegenstand in Мартин Хайдеггер Положение об основании seinem Gegenstehen), должен быть чем-то обоснованным». Однако противостояние предмета составляет тот способ, каким предмет стоит как таковой, т.е. есть. Тем самым строгая формулировка principium rationis как principium reddendae rationis вовсе не является ограничением положения об основании, напротив, principium reddendae rationis может быть применен ко всему, что является предметом, т.е. к тому, что в обозначенном смысле «есть». Согласно этому, строгая формулировка principium rationis как principium reddendae rationis содержит в себе определенно направленное и решающее истолкование того, что говорит неограниченное положение об основании: «Ничего нет без основания». Теперь оно говорит следующее: «Нечто «есть», т.е. засвидетельствовано в качестве сущего лишь тогда, когда оно высказано в положении, удовлетворяющем основоположению основания как основоположению обоснования». Могущество положения об основании разворачивает свою власть в том, что principium reddendae rationis — являющийся на первый взгляд лишь принципом познания — в то же время и именно в качестве основоположения познания становится принципом для всего, что есть. Лейбниц смог отдельно открыть положение об основании, которому следовали уже не одно столетие, в виду того, что тот постоянно напоминает о себе, именно потому, что должен был сказать о principium rationis как principium reddendae rationis;

мы говорим «должен был» и, конечно, не подразумеваем под этим непреодолимого слепого принуждения, которому подвергался Лейбниц. Мы полагаем под этим свободу, которая дала возможность Лейбницу в его время расслышать в уже звучащем речении (Spruch) положения об основании решающее требование (Anspruch) и привести его — в буквальном смысле — к языку, в котором выговорится содержание положения, еще не установленного в качестве основоположения. Это требование положения об основании говорит в слове reddere, «возвращать обратно», «приносить», «до-ставлять» (zu-stellen). В этом же смысле мы говорим о доставке почты. Ratio — это ratio reddenda. Это означает, что основание является тем, что должно быть доставлено представлякш^мл'^дцшающе""йдгттелевеку. Великое и постоянное в мышлении мыслителя заключается в том, чтобы умышленно дать слово тому, что всегда уже звучит. То, что движет мышление Лейбница, соответствующим образом проявилось во включении одного единственного, и притом привычного слова: principium rationis — это principium reddendae rationis. Reddendum, требование доставки основания есть то, что властвует в положении об основании как в могущественном принципе. Reddendum, требование доставки основания, обязательно и непрерывно звучало в течение всего Нового времени и продолжает звучать в наши дни. Reddendum, требование доставки основания, медленно протискивалось между мыслящим человеком и его миром, чтобы неким новым способом овладеть человеческим представлением. Ощутили ли мы уже, сущие здесь и теперь, это властвование могущественного положения об основании? Испытали ли его, отдавая себе в этом отчет, и обдумали ли его в достаточной степени? Если мы не хотим себя обманывать, то мы все должны признать: «Нет». Все, говорю я, а значит, и те, у которых время от времени уже возникали мысли о «сущности основания». Как же обстоит дело? Мы с большим усердием занимаемся изучением наук. Мы изучаем области их интересов вплоть до отдаленнейших закоулков и крошечных уголков. Мы упражняемся в научном способе действия. Мы много слышали об отдельных дисциплинах и при этом обращаем внимание на совокупность наук. Мы можем сказать о том, что царства природы и истории не так сильно и жестко отделены друг от друга, как это могло бы показаться при взгляде на разрозненность факультетов университета. Повсюду в изучении наук присутствует деятельный, радостный дух творчества. Но если мы на одно мгновение вспомним прежде поставленный вопрос, мы вынуждены будем сказать, что при всем своем усердии к наукам мы еще нигде и никогда не наталкивались на положение об основании. И все же без этого могущественного принципа не существовало бы ни одной современной науки, а Мартин Х а й д е г г е р хотя бы без одной такой науки не существовало бы и нынешнего университета. Он основывается на положении об основании. Как же мы должны себе это представлять: университет основан на неком положении? Сможем ли мы отважиться на такое утверждение?

Четвертая лекция Итак, мы слышим положение об основании: «Nihil est sine ratione». «Ничего нет без основания». Едва услышав, мы уже с ним согласны. Так как мы непосредственно не находим ничего, что могло бы говорить против этого положения. Но прежде всего мы не находим также и ничего, что говорило бы о том, что над этим положением нужно поразмыслить как-то по-особому. Таким образом это положение принадлежит к тому многому само собой понятному и безразличному нам, через что мы проходим ежедневно. Поэтому мы полагаем, что это положение всегда уже было известно. Это определенным образом соответствует действительности. Но то, каким образом положение об основании всегда уже звучит не только фактически, но и с необходимостью, и в каком смысле здесь говорится о необходимости, мы скоро узнаем точнее. Между тем, мы уже в самом начале нашего пути должны были приучить себя к тому, что положение об основании в качестве положения было открыто Лейбницем только в семнадцатом веке. Многие склоняются к тому, что дух семнадцатого века привел к открытию положения об основании в качестве принципа. Но с равным правом можно сказать, что только открытие principium rationis в качестве одной из первых аксиом всего представления и поведения определило дух семнадцатого века, как и всех последующих столетий вплоть до наших дней, а также течение нынешнего времени. Пожалуй, оба эти мнения справедливы. Однако ни одному из них не хватает спокойной осмотрительности, которая необходима для того, чтобы раскрыть Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании историю долгого отсутствия и внезапного проявления положения об основании. Во всяком случае установлено, что человек, открывший принцип основания, т.е. сам Лейбниц, закрепил за principium rationis отличие principium grande, могущественного принципа. При этом мы, оставаясь в рамках предварительного осмысления, хотели бы прояснить, насколько положение об основании является могущественным принципом. В каком отношении мы должны понимать его могущественность? Смысл его могущества был бы чересчур ограничен, если бы мы свели могущество principium rationis только к той роли, которую он исполняет внутри философии Лейбница, обладающей, как и любая дпугая философия Нового времени, характером системы даже тогда, когда эта система не подается как готовое мыслительное строение. Положение об основании служит задающим меру принципом внутри лейбницевской системы лишь потому, что этот принцип относится ко всему, что есть. Ведь формулировка, которую сам Лейбниц называл вульгарной, гласит: nihil fit sine causa. «Ничего не происходит без причины», т.е. ничто не становится чем-то сущим без причины. Вульгарная формулировка положения об основании не является ложной, однако она не точна в лейбницевском смысле. Principium rationis, который может быть применен ко всему, что каким-либо образом есть, управляет не только областью природных процессов, но также и областью, которую мы сегодня называем «историей». Более того, природа и история принадлежат к сущностной цельности сущего (das Wesensganze des Seienden), которую Лейбниц в соответствии с самым ранним словоупотреблением западноевропейского мышления называет «Natura». Это слово пишется с большой буквы. Один из самых глубоких в ряду поздних и трудных для понимания трактатов Лейбница соответственно начинается словами (Gerh. VII, 289 ff): Ratio est in Natura, cur aliquid potius existat quam nihil. «В Природе есть основание для того, почему скорее существует нечто, а не ничто». Под «Природой» здесь не подразумевается некая сфера сущего в отличие от какой-либо другой. «При рода» названа сейчас в том смысле, который мы мыслим, когда говорим о природе вещей: Natura, quam rebus tribuere solemus (Gerh. IV, 504 ff.);

«Природа, которой мы обычно наделяем вещи, приписываем ее им». Соответствующим основанию в понятой таким образом природе вещей является то, почему скорее существует нечто, а не ничто. Первое и решающее слово этого трактата, а именно слово Ratio, в рукописи подчеркнуто. В одном из следующих предложений Лейбниц говорит: Еа ratio debet esse in aliquo Ente Reali seu causa. «Это основание (в <природе> вещей, соответственно чему они как раз имеют такую склонность — скорее существовать, чем не существовать) должно каким-либо образом присутствовать в действительно сущем (Wirklichen Seienden) или в его причине». Должна существовать некая первая причина. В следующем предложении это существующее названо ultima ratio Rerum, предельным (высочайшим) образом сущим основанием всех вещей (der uerste (hchste) seiende Grund aller Dinge). И Лейбниц добавляет: et (а именно illud Ens necessarium) uno vocabulo solet appellari DEUS, «и (то сущее, которое необходимо в качестве высочайшего основания) обычно обозначается словом "Бог"-». Сущностная цельность сущего, даже сама prima causa, / Бог, управляется principium rationis. Область влияния положения об основании охватывает все сущее, включая и его первую сущую причину. Благодаря этому указанию могущество principium rationis становится еще очевиднее. Но, собственно говоря, это демонстрирует нам лишь объем его сферы влияния. Однако мы спрашиваем о том, что является властвующим в могущественном принципе. Это властвующее мы рассматриваем тогда, когда придерживаемся той формулировки principium rationis, которую Лейбниц в отличие от вульгарной считал строгой и единственно авторитетной. Эта строгая формулировка principium rationis проявляется в соответствующем уточненном названии. Оно гласит: principium reddendae rationis: основоположение основания, которое должно быть возвращено обратно (der Grundsatz des 6O Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании zurckzugebenden Grundes). Это означает, что в соответствии с положением об основании само основание ни где-либо, ни каким-либо образом не наличествует в неопределенном и безразличном нам. Основание как таковое требует своего возвращения обратно в качестве основания — обратно (ге) именно в направлении чего-то ре-презентирующего, т.е. в направлении представляющего субъекта и через него для него же. Основание требует своего проявления повсюду таким образом, что все в области этого требования кажется следствием, т.е. должно быть представлено как последовательность. Лишь то, что так изображается нашему представлению и так противо-стоит (be-gegnet) нам как установленное и поставленное на свое основание, признается надежно стоящим (sicher Stehendes), т.е. предметом. Лишь стоящее таким образом является тем, о чем мы с уверенностью можем сказать: «Оно есть». Лишь это в обоснованном представлении приведенное к стоянию нечто (das in einem begrndeten Vorstellen zum Stehen Gebrachte) может быть признано сущим. Но представление является обосновывающим тогда, когда то или иное основание в качестве обосновывающего доставляется представляющему субъекту. Поскольку это происходит, и только поэтому, представление удовлетворяет требованию обоснования. Но это требование говорит в самом основании, поскольку как таковое оно требует до-ставки (die Zu-stellung) во всяком представлении. Властвующим в положении об основании является требование доставки основания. Это требование, reddendum, властвует над всяким человеческим представлением. Однако несмотря на это principium reddendae rationis не является лишь принципом познания. Дело обстоит иначе: согласно ведущей мысли философии Нового времени, нечто «есть» лишь потому, что обоснованное представление обеспечило его для себя в качестве своего предмета;

поэтому principium reddendae rationis остается высочайшим основоположением не только познания, но в то же время и основоположением предметов познания. Все, что есть, есть в связи с..., являясь самим следствием основания, и таким образом есть вследствие и сообразно с требованием доставки основания, каковое требование и говорит в положении об основании как в principium reddendae rationis. Сказанное можно прояснить и одновременно подтвердить, если в процитированных предложениях Лейбница проследить его мысль в обратном направлении, дойдя до того, на чем они основываются, согласно собственным высказываниям Лейбница. В качестве ultima ratio природы, в качестве предельного, высочайшего и таким образом первого сущего основания для природы вещей можно установить то, что обычно называют словом «Бог». В природе вещей есть основание для того, что скорее нечто есть, чем для того, что ничего нет. Это основание зовется Богом как первейшей сущей причиной всего сущего. Однако чем ценно положение, гласящее: «Должно быть основание для того, что скорее есть нечто, чем для того, что ничего нет»? Этим положением Лейбниц начинает свой трактат. Стоит повторить его дословно: Ratio est in Natura, cur aliquid potius existat quam nihil. «В Природе есть основание для того, почему скорее существует нечто, а не ничто». Но теперь это передвинутое на первое место положение уже само является неким следствием, а именно следствием положения об основании. Непосредственно в связи с вышеназванным положением Лейбниц продолжает: Id consequens est magni illius principii, quod nihil fiat sine ratione. «Это — а именно то, что говорится в первом предложении, — является consequens, следствием того principium magnum, того великого основоположения, которое говорит, что ничего не появляется, т.е. ничего не попадает в бытие без основания». Если говорить наиболее радикально, это означает, что лишь постольку, поскольку положение об основании является действительным, существует Бог. Тотчас снова возникает вопрос: А насколько действительно положение об основании? Если положение об основании является принципом, обладающим могуществом, то в его властвовании (in seinem Machten) заключается некий род действия (eine Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании Art von Wirken). На самом деле, в упомянутом трактате (п. 2) Лейбниц говорит о том, что высочайшим положениям подобает некое действие, efficere. Однако всякое действие (согласно положению об основании) требует причины. Но первой причиной является Бог. Следовательно, положение об основании действительно лишь постольку, поскольку существует Бог. Однако Бог существует лишь постольку, поскольку положение об основании является действительным. Такое мышление движется по кругу. Правда, мы останемся далеко за рамками лейбницевского мышления, если предположим, что он успокоился, приняв это круговое отношение, которое легко можно продемонстрировать как не совсем правильное или же вовсе выдать за ошибочное. Никому из нас, пожалуй, эти процитированные предложения Лейбница не представляются абсолютно понятными. Прежде всего и единственно важно теперь быть проницательными: положение об основании постольку является властвующим над всем принципом, поскольку основание, согласно строгой формулировке основоположения, претендует на то, что все, что есть, есть вследствие, т.е. благодаря специально осуществленному выполнению требования основания. Впредь важно не терять из виду то. что в первой строгой формулировке положения об основании проявляется требовательный характер основания. Principium reddendae rationis требует, чтобы всякое представление предметов являлось неким обосновывающим себя представлением, а значит, чтобы и сам предмет в таком представлении так или иначе был обоснован, т.е. обеспечен Но теперь наука Нового времени понимается как превосходный способ обосновывающего представления предмета. Согласно этому, она покоится на основоположении основания, которое должно быть доставлено. Без науки Нового времени не было бы ни одного современного университета. Если мы признаем себя принадлежащими сенчас университету, то двигаемся по земле, на которой покоится сам университет. Это и есть положение об основании. Однако стоит удивляться тому, что мы еще никогда до сих пор не встречались здесь с положением об основа нии. И таким образом высказывание, заключающееся в том, что университет покоится на положении об основании, было бы преувеличенным и весьма странным утверждением. Если университет построен не на самом положении, то, возможно, на том, что говорит это положение? Мы слышали, что оно говорит о reddendum. В положении говорит требование доставки основания для всех высказываний, для любого сказывания. Откуда говорит это требование основанием своей доставки? Заключается ли это требование в сущности самого основания? Прежде чем зайти в своих вопросах так далеко, мы ограничивались тем, что справлялись, прежде всего у самих себя, слышим ли мы требование доставки основания. Мы должны были ответить: «Да» или «Нет». Да — если недавно у нас в ушах настойчиво звучало требование доставки основания. Нет — если мы едва ли могли расслышать это насущное требование. Где бы мы ни были, мы всегда двигаемся в области излучений требования доставки основания. И в то же время непривычно тяжело специально обращать внимание на это требование, чтобы расслышать в нем тот язык, на котором оно собственно говорит. Мы используем аппаратуру, чтобы устанавливать и контролировать радиоактивность атмосферы. Но не существует ни одного аппарата, который помог бы нам услышать требование, взывающее о доставке основания. Правда, самим своим наличием аппараты подтверждают и наличие того, что они регистрируют, т.е. того, что сейчас могущественное положение об основании разворачивает свое властвование способом, до сих пор несуществующим для слуха. Ибо человечество зашло сейчас так далеко, что даже ту эпоху, в которую вступило его историческое бытие, называет в соответствии с открытием ставшей ему доступной атомной энергии. Мы живем, как говорится, в атомный век. Мы вовсе не нуждаемся в разгадке того, о чем это говорит. Кому хочется брать на себя смелость совершить это разгадывание? Ведь сегодня мы можем делать нечто иное. Любой может пространно рассуждать о том тревожном.ж~~ Мартин Хайдеггер Положение об основании скрывается под, на первый взгляд, безобидным именем, присвоенным веку. Человек определяет эпоху своего исторического бытия, исходя из напора и расположения природной энергии. Dasein человека отчеканено атомом. Это слово называет сегодня то, что в настоящее время, пожалуй, доступно «мышлению» лишь незначительного числа людей. Между тем, характеристика эпохи в качестве атомного века отображает то, что есть. Ибо остальное, то, что существует и называется еще культурой: театр, искусство, кино и радио, но также литература и философия, даже вера и религия — все это, прихрамывая, только плетется за тем, что налагает на век отпечаток атомного века. Об этом может сообщаться различными способами, чем собственно и занимаются сегодня крайне ловко и услужливо «иллюстрированные газеты». Такой род «информации», разумеется, также лишь примета времени. «Информация», слово иностранного происхождения, здесь больше подходит, поскольку подразумевает непосредственное, единовременное сообщение и уведомление, принимая которое, читатель и слушатель ко всему прочему подвергает себя незаметной чеканке (Prgung) (формированию). Мы больше не позволим ускользнуть от нашего вдумчивого взгляда тому, что эпоха истории человечества отчеканена атомом. Однако атомный век не мог бы существовать без науки об атоме. Это, как обычно говорится, азбучная истина. И все же она содержит в себе нечто лишь наполовину продуманное (если нас это удовлетворит). Между тем, мы можем и даже должны спросить: «Откуда происходит наука об атоме?» Она управляется дисциплиной, которая зовется ядерной физикой, но сегодня уже более подобающим ей образом обозначается как физика элементарных частиц. Ведь до недавнего времени современная наука об атоме знала лишь протон и нейтрон в качестве таких частиц. А сегодня их известно уже более десяти. И наука уже вовлечена в то, чтобы перевести обратно это рассеянное многообразие в некое новое единство как нечто несущее (als das Tragende). Что означает эта вовлеченность, которая под талкивает науки к тому, чтобы всегда обеспечивать более соразмерное единство того, что предлагает себя ему в качестве представимого наличия (als vorstellbarer Bestand) теорий и наблюдаемых фактов? Уже упоминалось, что вопросы наук все снова и снова подстрекаются к тому, чтобы устранять возникающие противоречия. Это устранение происходит благодаря продвижению при разрешении противоречий в иском единстве, пригодном для того, чтобы удерживать это нечто, которое видимым образом противоречит себе, т.е. для того, чтобы давать ему некое основание. В вовлеченности представления и вопрошания помимо противоречий правит еще и требование доставки соответствующего основания. Мы сказали, что атомный век покоится на науке об атоме, и спросили, откуда происходит эта наука. Однако этот вопрос не желает заниматься выяснением хода событий истории возникновения и развития этой науки;

он хотел бы вспомнить о том, что же такое самый глубинный стимул самой этой науки, независимо от того, осознается он исследователями или нет. И обнаруживается, что этот стимул и вовлеченность в постоянное устранение противоречий внутри множественности спорящих друг с другом теорий и несовместимых фактов происходит от требования principium reddendae rationis. Это требование — нечто иное, нежели сама наука. Требование доставки основания является для наук тем элементом, в котором их представление двигается как рыба в воде или как птица в воздухе. Наука соответствует требованию ratio reddenda, и притом безоговорочно. В противном случае она не могла бы быть тем, чем она есть. Но соответствуя требованию reddendum, звучащему у нее в ушах, наука все же не слышит его так, чтобы быть способной размышлять о нем. Следовательно, если мы говорим «атомный век» (а мы больше не произносим это имя машинально), то обращаем внимание на то, что мы, живущие в этом веке, находимся в подчинении у требования могущественного principium reddendae rationis. Мы лишь потому являемся сегодня такими, какие мы суть, что над з Мартин Хайдеггер нами властвует великое требование доставки основания. Атомный век в качестве планетарной эпохи человечества отличается тем, что власть могущественного принципа, principium reddendae rationis, неким зловещим образом разворачивается в авторитетной области Dasein человека, если вовсе не высвобождается. То, что здесь употреблено слово «зловещий», не подразумевает под собой никакого плаксивого смысла. Здесь буквально и объективно должно мыслиться то, что единственное в своем роде высвобождение требования до-ставки основания грозит всему тому близкому, что окружает человека. Оно лишает его любого основания и почвы для оседлости, т.е. для всего того, из чего до сих пор вырастал всякий великий век человечества, всякий объясняющий мир дух, всякая чеканка человеческого образа. Так проявляется крайне странное состояние современного человека, состояние, противостоящее всякому обычному полаганию повседневных представлений (alles gewhnliche Meinen der Alltagsvorstellungen), в которых мы беспорядочно носимся как слепые и глухие: требование могущественного принципа об основании, которое необходимо доставить, отнимает у сегодняшнего человека оседлость. Чем решительней проводится охота по усмирению колоссальной энергии, благодаря чему потребность человека в энергии должна быть удовлетворена по всей земле и на все времена, тем скуднее становится способность человека строить и жить в области сущностного (im Bereich des Wesenhaften). Это и есть то загадочное противоречие между требованием доставки основания и лишением почвы. Важно увидеть то, как протекает эта высокая игра между доставкой и лишением. Важно продумать то. к чему приведет эта игра в будущем. Важно спросить, какое участие в этой игре принимает невидимое господство могущественного принципа основания. Важно заметить, в каком краю мы останавливаемся, когда, размышляя, продумываем положение об основании.

Пятая л е к ц и я Лейбниц рассматривал положение об основании как один из высочайших принципов. Для положения об основании: Nihil est sine ratione — «Ничего нет без основания» — Лейбниц нашел строгую формулировку principium reddendae rationis. B ratio reddenda основание обнаруживает себя в характере требования доставки. Мы говорим о строгой формулировке положения об основании, потому что она лучше всего приспосабливается к тому характеру основания, который впервые открылся мышлению Лейбница и его эпохе. Однако строгая формулировка principium rationis, прояснением которой мы до сих пор занимались, даже в смысле Лейбница еще не является всеобъемлющей формулировкой положения об основании. Первое обнародованное упоминание principium rationis мы находим у Лейбница в трактате «Theoria motus abstracti» (Gerh. Philos. IV, 232). Эта теория рассматривает те условия возможности движения, которые не зависят от чувственно воспринимаемых явлений. В 1671 году, когда Лейбницу исполнилось двадцать пять лет, он представил свой трактат на рассмотрение Парижской Академии наук. Ближе к концу этого трактата об одном из положений, касающемся абстрактно рассмотренного движения, Лейбниц говорит следующее: pendet ex nobilissimo illo (24) (нужно добавить principio) Nihil est sine ratione;

«оно (а именно рассматриваемое положение об абстрактном движении) зависит от самого известного и в то же время наиболее выдающегося принципа: "Ничего нет без основания"». Здесь Лейбниц приводит обычную формулировку положения об основа Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании нии в качестве общеизвестной и общепризнанной и в то же время приписывает положению об основании исключительно ведущую роль. Положение об основании является principium nobilissimum;

это благороднейший принцип. Шестью годами позднее (1677) Лейбниц пишет о principium rationis в своих «Примечаниях к записям ученика Спинозы». Возвращаясь в Германию из Лондона, Лейбниц посетил Спинозу в Амстердаме примерно между восемнадцатым и двадцать восьмым ноября 1676 года. В упомянутом выше месте (IV, 138) Лейбниц пишет: id, quod dicere soleo, nihil existere nisi cujus reddi potest ratio existentiae sufficiens, «(принцип), который я обычно высказываю (в форме): "Не существует ничего, чье достаточное основание для существования не может быть доставлено"». Основание, которое претендует на свою доставку, требует в то же время того, чтобы оно как основание было достаточным, т.е. полностью удовлетворяло требованиям, предъявляемым к основанию. Для чего? Для того, чтобы обеспечить предмет в его статичности. Задний план определения достаточности, «суфициенции» (от suffectio), составляет ведущее представление лейбницевского мышления, представление perfectio, т.е. полноты определений для стояния предмета (der Voll-stndigkeit der Bestimmungen fr das Stehen eines Gegenstandes). Только в полноте условий его возможности, только в полноте его оснований по всем направлениям в совершенстве обеспечивается (perfekt) постоянство (die Stndigkeit) предмета. Основание (ratio) в качестве причины (causa) отнесено к эффекту (efficere): само основание должно быть достаточным (sufficiens, sufficere). Эта достаточность требуется и определяется посредством perfectio (perficere) предмета. То, что язык в краю положения об основании как бы сам собой говорит о efficere, sufficere, perficere, т.е. о многообразном facere, «делать», о неком «со-ставлять» и «до-ставлять», определенно не случайно. Для Лейбница название строго и полностью продуманной формулировки положения об основании гласит: principium reddendae rationis sufficientis (ср. «Монадология» §32), основоположение достаточного основания, которое должно быть доставлено. Мы можем также сказать: положение надлежащего основания (der Satz zustndigen Grund). Там, где (как в случае лейбницевского открытия и определения положения о достаточном основании) раскрывается могущественный принцип, мышление и представление во всех существенных отношениях приводятся в движение некоего нового типа. Это образ мышления Нового времени, в котором мы сами ежедневно пребываем, притом еще не отмечая специально и не принимая во внимание того, что основание требует своей доставки во всяком представлении. В соответствии с этим Лейбниц — что скорее сокрыто в истории, нежели исторически очевидно — предрешает не только развитие современной логики в сторону логистики и создания мыслящих машин, не только предопределяет более радикальное истолкование субъективности субъекта внутри философии немецкого идеализма и ее последующих ответвлений. Мышление Лейбница несет и отчеканивает основную тенденцию того, что мы, достаточно продумав, можем назвать метафизикой современной эпохи. Поэтому имя Лейбница в наших размышлениях не является обозначением некой системы философии прошлого. Это имя называет настоящее еще не набравшего силу мышления, настоящее, которое нас еще только поджидает. Лишь оглянувшись назад, на то, что продумывал Лейбниц, мы сможем охарактеризовать настоящий век, который называют атомным, как тот век, в котором господствует власть principium reddendae rationis sufficientis. Требование доставки достаточного основания для всего, что представляется, говорит в том, что сегодня стало предметом, носящим имя «атом» и «атомная энергия». Однако, если рассуждать строго, оказывается, что мы едва ли можем еще говорить о предметах. Ведь мы, если присмотреться повнимательней, уже движемся в мире, где больше не существует предметов (Gegen-stnde). Но эта беспредметность (Gegen-standlose) еще не есть отсутствие статичности (Standlose). Напротив, в беспредметности восходит постоянство другого рода (eine anders geartete Stndigkeit). Principium grande, могущественный принцип, положение об 7O Мартин Хайдеггер Положение об основании основании отнюдь не теряет свою власть над миром, в котором предметное должно отступить перед чем-то постоянным иного рода. Власть надлежащего основания, которое должно быть доставлено для устойчивости (die Bestndigung) и обеспечения всего, сейчас, пожалуй, только начинает набирать силу, разворачиваясь до своих крайних пределов. То, что в такой век искусство становится беспредметным, подтверждает его историческую правомерность и прежде всего тогда, когда само это беспредметное искусство понимает, что его порождения больше не могут быть творениями, но являются чем-то таким, соответствующего слова для чего еще не найдено. Тот факт, что существуют выставки современного искусства, в намного большей степени, чем мы предполагаем, связан с могущественным положением об основании, об основании, которое должно быть доставлено. Новое время еще не закончилось. Сейчас только начинается его завершение, поскольку Новое время готовится к полной доставляемое™ всего, что есть и может быть. Ссылка на атомный век была необходима для того, чтобы мы заметили, что повсюду пребываем в области, где властвует могущественный принцип, и не упустили из виду того, насколько мы подвержены его власти. Эта ссылка должна указывать на край, из которого обращается к нам положение об основании, когда мы, вопрошая, направляемся в него. Если мы будем настаивать на этом ходе мышления, то скоро более отчетливо увидим нечто двойственное: во-первых, это то, что нашего привычного научно-технического представления недостаточно для того, чтобы попасть в край положения об основании и, даже очутившись там. увидеть хоть что-нибудь;

а во-вторых, то, что даже философское учение о высочайших основоположениях как непосредственно очевидных принципах избегает решающих вопросов мышления. Характерной чертой положения об основании является то, что это основоположение допускает две формулировки. До сих пор это подавалось так, что якобы, вульгарная и укороченная формулировки не при годны для того, чтобы приступить к плодотворному разбору положения об основании. По сравнению с ними в строгой формулировке мы достигаем уже важного понимания того, что основание имеет характер требования, понимания ratio в качестве ratio reddenda. Однако принадлежит ли этот характер просто к сущности основания или же затрагивает лишь тот способ, в котором сущность основания обнаруживает себя в определенную эпоху, — этот вопрос остается открытым. Ибо и строгая формулировка положения об основании допускает укороченную форму, так что вульгарная и строгая формулировки этого принципа внезапно проявляются как равнозначные. Кажущееся ясным положение об основании вновь становится смутным. Насколько — это еще нужно сейчас продумать, прежде чем мы приступим непосредственно к разбору положения об основании. Положение об основании, согласно строгому истолкованию, говорит следующее: «Нет ни одной истины (то есть, согласно Лейбницу, ни одного правильного положения) без основания, которое с необходимостью должно быть ему доставлено». Каким образом можно воспроизвести также и строгую формулировку положения об основании (формулировку principium reddendae rationis) в краткой форме? Если наше представление вынуждено так или иначе доставлять себе для того, что в нем представлено, основание. на котором и в котором это представленное надежно стоит в качестве предмета (als Gegenstand sicher steht), то представление высматривает основание, которое должно быть доставлено. Это происходит благодаря тощ, что представление спрашивает: «Почему представленное есть и почему оно есть так, как оно есть?» Вопросом «почему?» мы спрашиваем об основании. Поэтому строгая формулировка положения об основании — «Ничего нет без основания, которое должно быть доставлено» —может быть приведена к форме: «Ничего нет без «почему». Если мы сравним укороченные формы обеих формулировок, то заметим, что они приобретают своеобразную остроту, которая позволяет нам еще более отчетливо увидеть Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании положение об основании. Оно гласит: «Ничего нет без основания». Оно также гласит: «Ничего нет без "почему"». В противовес этому мы слышим теперь следующие слова: Die Ros ist ohn warum;

sie blhet, weil sie blhet, Sie acht nicht ihrer selbst, fragt nicht, ob man sie siehet Роза есть без «почему»;

она цветет, потому что она цветет, Не обращая на себя внимания, не спрашивая, видят ли ее. Эти стихи находятся в первой книге духовной поэзии Ангелуса Силезиуса, озаглавленной «Херувимский странник. Чувственное описание четырех последних вещей». Сочинение впервые было опубликовано в 1657 году. Эти стихи стоят под номером 289 и озаглавлены «Без "почему"». Ангелус Силезиус, в миру носивший имя Иоганн Шефлер, doctor philosophiae et medecinae, врач по профессии, жил в Силезии в 1624-1677 годах. Лейбниц (1646-1716) был современником Ангелуса Силезиуса и хорошо знал его произведение «Херувимский странник». В своих сочинениях и письмах Лейбниц часто говорит об Ангелусе Силезиусе. Так в письме к Нацию, датированном двадцать восьмым января 1695 года, читаем (Leibnitii opera ed. Dutens VI, р. 56): У иных мистиков есть чрезвычайно смелые места, полные сложных метафор и склоняющие чуть ли не к безбожию. Такие я иногда замечал в немецких — впрочем, прекрасных — стихах одного человека, который зовет себя Иоганном Ангелусом Силезиусом... А Гегель в своих «Лекциях по эстетике» (X, 477, Glockner XII, 493) говорит следующее: Пантеистическое единство, подчеркнутое по отношению к субъекту, который чувствует себя находящимся в этом единстве с божеством и божество — присутствующим в субъективном сознании, порождает мистику в том более субъективном ее виде, в каком она развилась в христианском мире. В качестве примера я укажу лишь на Ангелуса Силезиуса, который с величайшей смелостью и глубиной созерцания и чувства, с удивительной силой мистического изображения высказал мысль о субстанциальном существовании бога в вещах и о соединении своего самобытия с бо1 гом и бога с человеческой субъективностью. Суждения Лейбница и Гегеля об Ангелусе Силезиусе могли бы без излишних проволочек послужить свидетельством того, что процитированные слова о «Без "почему"» происходят из некоего источника, заслуживающего внимания. Но мы тотчас же возразим, что этот источник всетаки является мистикой и поэзией. Как одна, так и другая в равной степени мало касаются мышления. Несомненно, они не находятся в мышлении, но, пожалуй, расположены перед мышлением. Это подтверждают нам Лейбниц и Гегель, чье мышление трудно превзойти в рассудительности и строгости. Проследим же и мы, как обстоит дело с мистическим словом Ангелуса Силезиуса. Роза есть без «почему»;

она цветет, потому что она цветет, Не обращая на себя внимания, не спрашивая, видят ли ее. Прежде нужно напомнить краткую формулировку лейбницевского principium reddendae rationis. Она гласит: «Ничего нет без "почему"». Слова же Ангелуса Силезиуса говорят прямо противоположное: «Роза есть без "почему"». Роза здесь очевидным образом выступает в качестве примера для всего цветущего, для всех растений, для всякого роста. В этом поле, согласно слову поэта, положение об основании не имеет силы. Ботаника же, напротив, сравнительно легко укажет нам на цепь причин и условий для роста растений. Для доказательства того, что рост растений в противоположность сентенции Ангелуса Силезиуса имеет свое «почему», т.е. свои необходимые основания, мы не нуждаемся ни в какой науке. О необходимости оснований для роста и цветения говорит повседневный опыт. Однако излишним будет и специально предписывать 1 Перевод Б.Г.Столпнера. Цит. по изданию: Г.В.Ф.Гегель. Эстетика. Собрание сочинении в 4-х томах, т.2 М. Искусство, 1969. Под редакцией Мтх. Лифшица. (Прим.перев.) Мартин Хайдеггер Положение об основании поэту эту необходимость в основаниях, так как в тех же стихотворных строках он сам ее и подтверждает:

Роза есть без «почему»;

она цветет, потому что она цветет.

Потому? Не называет ли это слово отношение к некоему основанию, словно бы притягивая к себе это основание? Роза — без «почему», и все же не без «потому». Следовательно, поэт противоречит себе и смысл его речи темен. В этом ведь и заключается мистическое. Но поэт говорит ясно. «Почему» и «потому» означают различное. «Почему» является словом для вопроса об основании. «Потому» содержит ответ-указание на основание. «Почему» ищет основание. «Потому» приводит основание. В соответствии с этим различны и те роды, согласно которым представляется отношение к основанию. В «почему» отношение к основанию — это отношение разыскивания. А в «потому».— это отношение предъявления. Однако то, с чем так или иначе устанавливаются различные отношения, остается основанием и, по-видимому, тем же самым. Поскольку первая часть первой строки отрицает наличие основания, а вторая часть той же строки выразительно подтверждает его присутствие при помощи «потому», на лицо имеется противоречие, т.е. одновременное утверждение и отрицание одного и того же, а именно основания. Однако является ли основание, которое «почему» ищет, а «потому» приводит, тем же самым основанием? Ответ на этот вопрос дает нам вторая строка этой сентенции. Она содержит объяснение первой строки. Вся сентенция выстроена так поразительно ясно и кратко, что наводит на мысль о том, что подлинной и великой мистике принадлежит предельная острота и глубина мышления. Ведь это — тоже истина. И пример Майстера Экхарта подтверждает ее. Вторая строка сентенции Ангелуса Силезиуса гласит;

Не обращая на себя внимания, не спрашивая, видят ли ее.

роза без того, что она должна бы обращать внимание на саму себя. Ей не нужно нарочно привлекать к себе внимание. В том способе, согласно которому роза есть, не требуется специально обращать внимание на саму себя, т.е. на все то, что к ней принадлежит, определяя ее, т.е. обосновывая. Она цветет, потому что она цветет. Между ее цветением и основаниями цветения нет места для внимания к основаниям, благодаря чему основания только и могли бы так или иначе быть в качестве оснований. Ангелус Силезиус не хочет отрицать того, что цветение розы имеет какое-то основание. Она цветет, потому что — она цветет. По сравнению с этим человек, чтобы существовать в сущностных возможностях своего Dasein, должен обращать внимание на то, что для него суть определяющие основания и как они суть в качестве таковых. Однако сентенция Ангелуса Силезиуса не говорит об этом, и именно потому, что подразумевает нечто еще более сокрытое. Основания, которые сущностно о-пределяют (be-stimmen) человека как того, кому посылается судьба, происходят из сущности основания. Поэтому эти основания без-донны (abgrndig) (ср. то, что будет сказано в дальнейшем о другой тональности положения об основании). Но цветение розы происходит благодаря тому, что она в нем распускается, не обращая внимания на то, что только и могло бы в качестве чего-то иного, а именно в качестве причин и условий цветения, вызвать это цветение. Основание ее цветения не нуждается в том, чтобы прежде всего и нарочно быть ей доставленным. С человеком дело обстоит иначе. То, как он относится к основанию, проявляется во второй строке сентенции. Здесь о розе говорится таким образом:

Не обращая на себя внимания, не спрашивая, видят ли ее.

Первая часть второй строки говорит нам о том, как нужно понимать «без» в первой части первой строки: роза есть В отличие от розы человек зачастую живет, со стороны погладывая на то, как он действует в мире, и на то. что этот мир от него требует и что он от него получает. Но даже там, где такого поглядывания нет, мы, люди, не сможем Мартин Х а й д е г г е р Положение об основании быть теми существами, какими мы являемся, если не будем обращать внимание на мир, который нас определяет, причем одновременно обращая внимание и на самих себя. Роза в этом не нуждается. Если мыслить, исходя из позиции Лейбница, то это означает следующее: для того, чтобы роза цвела, ей не нужна доставка основания, на котором основывается ее цветение. Роза есть роза без того, чтобы reddere rationem, доставление основания (ein Zustellen des Grundes), должно было принадлежать к ее бытию-розой (Rose-sein). Однако роза никогда не существует без основания. Отношение розы к тому, что говорит положение об основании, по-видимому, остается двояким. Хотя роза есть без «почему», но все же — не без основания. «Без "почему"» и «без основания» — это не одно и то же. Только это прежде всего и должно было сделать для нас более ясной процитированную выше сентенцию. Роза, поскольку она есть нечто, не выпадает из области, в которой властвует могущественный принцип. Однако род ее принадлежности к этой области является своеобразным, я поэтому отличается от того, каким мы, люди, удерживаемся в области, где властвует положение об основании. Конечно, мы мыслили бы слишком узко, если бы полагали, что смысл сентенции Ангелуса Силезиуса восходит к тому, чтобы только назвать различие способов, согласно которым роза и человек суть то, что они суть. То, что не было сказано в сентенции, — и от чего все зависит — означает, пожалуй, что человек в самом сокровеннейшем основании своей сущности является истинным только тогда, когда своим способом существует так, как роза — т.е. без «почему». Мы не можем дальше заниматься здесь прояснением этой мысли. Сейчас мы обдумаем только слова: «Роза есть без "почему"»;

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.