WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 13 |
-- [ Страница 1 ] --

УДК 1/14 ББК 87.3 М 25 Марков Б. В. М 25 Человек, государство и Бог в философии Ницше.— СПб.: «Владимир Даль», 2005.— 788 с. ISBN 5 93615 031 3 В книге анализируются сочинения Ф. Ницше в контексте филосо фии

XIX в., осуществляется реконструкция, сравнение и анализ наи более интересных сочинений о Ницше, написанных в ХХ в., исследу ются перспективы использования проектов Ницше для сохранения жизнеспособности современного общества. УДК 1/14 ББК 87.3 Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 04 03 16116 д Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Санкт Петербурга ISBN 5 93615 031 3 ISBN 5 902565 09 X © Б. В. Марков, 2005 © Издательство «Владимир Даль», 2005 © Издательский Дом «Русский Остров», 2005 © П. Палей, оформление, 2005 ВВЕДЕНИЕ При жизни у Ницше почти не было последователей, зато после смерти появилось немало желающих воплотить его идеи в индивидуальных и социальных жизненных практи ках. Естественно, что при этом происходила предвзятая се лекция и интерпретация его идей. Трансформация ценно стных ориентаций необходимо происходит со сменой по колений, и поэтому невозможно запретить читать заново философов прошлого. Именно у Ницше следует учиться как критическому, так и уважительному отношению к про шлому. Как Чаадаев не унижал, а способствовал возрожде нию России, так и Ницше не только говорил о болезни Ев ропы и деградации христианства, но и указывал пути в луч шее будущее. И чтобы новая Европа при возрождении не повторила ошибок старой, следует прислушаться к его критике. Ницше озвучивал скрытые сомнения, именно поэтому его читали и проклинали одновременно. Хуже того, сами его сочинения были «прорежены» и превращены, говоря языком Фуко, в «диспозитивы власти». «Воля к власти», считающаяся главным сочинением Ницше, воплощением его философии, на самом деле является продуктом фаль сификации. Возникает вопрос, почему Ницше прочиты вался на фашистский манер. Важно понять, почему лишь немногие воспринимали его идеи как предостережение против опасных тенденций прикрытия зла лозунгами гу манизма и пацифизма. Многие современные философы с тревогой говорят о сложной взаимозависимости фашизма и демократии. Если бы защитники последней не замалчивали, а, наобо рот, широко обсуждали и решали поставленные Ницше вопросы, то почва для распространения фашистских идей была бы значительно меньше. И сегодня, если не обсуж дать таких последствий глобализации, как нарастание без домности и безродности, утрата культурного наследия, кризис национальных государств и вместе с ним семьи, образования и других институтов, то непременно найдутся решительные люди и спросят о судьбе нации, зададут са краментальный вопрос: «С кем вы, господа интеллиген ты?» Чтобы не оказаться в чрезвычайной ситуации, когда речь пойдет о спасении любой ценой, необходимо про явить предусмотрительность по части того, какую цену придется заплатить за реформу общества. Если что то от нимается или отмирает как устаревшее, не соответствую щее новым условиям жизни, то что то должно даваться взамен. Люди и народы в процессе развития стремятся со хранить свою идентичность. Поэтому в высоких культурах сохраняются традиции прошлого. Каждый человек и каж дый народ имеет право и просто обязан для самосохране ния заниматься не только критикой, но и самовосхвалени ем. Если кто то назовет это фашизмом, то будет неправ. Национализм, шовинизм, фашизм и нацизм — это угнете ние и даже уничтожение чужих, это ночные факельные шествия и истеричные речи, это война и террор. И они обусловлены вовсе не неким изначальным злом, прису щим «человеческой природе». Как незавершенное приро дой существо человек не добр и не зол от рождения. Доб рым и злым он становится как объект культуры и воспита ния. Поэтому и перечисленные формы восстания против культуры, гуманизма и самой человечности — это тоже продукты культуры. И, скорее всего, именно беспечное либеральное общество, порвавшее с традиционными свя зями людей, настолько ослабило социальную ткань, что для ее спасения в пожарном порядке понадобились фаши стские рецепты. Если мы не хотим повторения фашизма, то сами должны поставить вопрос о том, что значит жить вместе, какие связи объединяют автономных индивидов в единое целое. Очевидно, что одних разговоров о правах человека для этого недостаточно. Цивилизационный процесс, приняв ший сегодня форму глобализации, окончательно разрыва ет традиционные формы солидарности, и этим вызван протест Востока. Если не обсуждать вопрос о своих и чу жих (мигранты, евреи, американское кино, реклама, музы ка, еда, образ жизни в обществе и др.) то в конце концов сама объевшаяся чужой пищей масса восстанет против чу жого. Когда пали границы и барьеры, чужая культура обру шилась на нас, попирая традиционные формы жизни. Так возникает вопрос об идентичности. Оппозиция спекулиру ет на нем и использует внутренний протест народа в своих целях. Необходимо обсудить сами критерии идентичности и признаки ее кризиса. С одной стороны, все говорят о воз рождении или спасении России. С другой стороны, мечта ют о вхождении во всемирные организации. С одной стороны, дискутируют о путях построения гражданского общества, а с другой, призывают к усилению роли государ ства. С одной стороны, борются с фундаментализмом, а с другой, пытаются ввести изучение «закона Божия» в школе. Было бы неосмотрительно все это высмеивать только потому, что одно исключает другое. Жизнь проти воречива, и искусство жизни состоит в том, чтобы не стал кивать противоречия лбами. Сочинения Ницше учат нас, во первых, тому, что не одни возвышенные разговоры и идеи и, тем более, не солдаты и пушки, ведут к процвета нию нации;

а во вторых, тому, как сочетаются и дополня ют друг друга кажущиеся исключающими друг друга куль турные стратегии большой политики. То, что Ницше назы вал «большой политикой», не имеет ничего общего с общепринятым понятием политического. Он противопос тавлял свою точку зрения прежде всего тем методам, кото рые использовал Бисмарк для сборки немецкого рейха. Если бы к ней прислушались, возможно, Европа не пере жила бы две страшные мировые войны. Если учесть изменение техники и медиумов власти, то судьба философии в современном мире оказывается еще более плачевной, чем раньше, когда власть выступала в своем неприкрытом и неприглядном виде, когда она поль зовалась для оправдания своих интересов идеологией. В сущности, критиковать идеологию как форму ложного сознания гораздо легче, чем современную мифологию рек ламы и массмедиа, прибегающих не столько к интеллекту альным значениям, сколько к аудио визуальным знакам, воздействующим на поведение людей непосредственно магическим образом, минуя рефлексию. Но именно при менительно к этой «магнетопатической» форме коммуни кации стилистика Ницше оказывается весьма эффектив ной. Эмоциональная, прибегающая к телесно чувствен ным метафорам проза Ницше обращена не столько на кри тическую аргументацию и анализ тех или иных мораль но философских учений, сколько на дискредитацию поз, жестов и личин их создателей и потребителей. Вместо кри тики теорий осуществляется нечто вроде медицинского диагностирования их авторов. Этот распространенный прием Ницше не сводит к аргументу «сам дурак». Он пока зывает, как благородные и возвышенные теории иссушают и до неузнаваемости уродуют телесные, в том числе и внут ренние, органы их создателей. Расплатой за предательство жизни становится здоровье. Эта своеобразная антиреклама оказывается особенно действенной против таких знаков, которые обладают собственным обаянием, воздействуют своим видом помимо интеллигибельного значения и по этому не подвергаются критической проверке. В свете нашего опыта восприятия массмедиа, которые не просто информируют о тех или иных конкретных изде лиях, а навязывают вполне определенный образ жизни, можно лучше понять устойчивое обаяние некоторых идей. Вера в Бога, человеколюбие, гуманизм, пацифизм, права человека, цивилизационный процесс — все это бесспорно привлекательные ценности. Напротив, говорить и тем бо лее совершать зло — значит делать нечто ужасное, несущее погибель. Между тем бесстрастная статистика показывает, что вреда от гуманистических акций часто не меньше, а даже больше, чем от суровых действий, связанных с запре тами, нарушениями прав человека и насилием. Редко кто решается признать эту суровую правду и восстать против «кисло молочного» гуманизма. Когда жизнь подводит нас к последней черте, раскрывается невыносимо жестокая правда бытия к смерти, которая не признает никаких прав человека и отнимает все что есть. Но и в такие моменты, как показывает Толстой в «Смерти Ивана Ильича», мы не прозреваем, а, жалобно глядя в глаза окружающих, просим о помощи, которой они, даже если бы и хотели, не в силах нам дать. Кьеркегор в силу своей «смертельной болезни» — острого переживания одиночества,— а Ницше по причине физической боли, доставлявшей ему ужасные муки, попы тались основать один религию, а другой философию на на чалах, в число которых не входили гуманизм и мораль ность, истина и справедливость: Бог или жизнь могут дать или потребовать такого, что не вмещается в рамки расхо жих представлений о воздаянии. Так, жизнь и вера — это, несомненно, дар нежданный и негаданный;

даже тот или то, кто или что подарили нам это, сами не знают последст вий своего дара. К верующему может прийти ангел и сооб щить, что Бог требует от него ужасную жертву, например единственного сына. Но и тому, кто просто родился и жи вет без трансцендентной веры и цели, вскоре предстоит, например, служить в армии и тем самым воевать и даже быть убитым за Родину. Просто жизнь и без войны не ме нее сурова. Семейные драмы, служебные конфликты, бо лезни, старость — всему этому трудно подыскать ка кой либо смысл. Осознание, что жизнь не имеет смысла и цели,— это прямой путь к нигилизму, бациллы которого еще вернее, чем пребывающий в сладкой дремоте гума низм, разрушают общество и ведут к вырождению людей. Есть ли выход из этой ситуации и если есть, то какой? Нередко философию Ницше, как и романы Де Сада, пони мают как призыв к безумному пиру во время чумы. Дейст вительно, если ужасный конец неотвратим, то следует хладнокровно и эгоистично, не думая о страдании других, воспользоваться оставшимися возможностями для получе ния удовольствия. Но зачем тогда писать толстые книги, рассчитанные на то, что их будут читать другие. Мораль ный скептик не станет писать книг, никакими силами его нельзя оторвать от пива и пирогов, если именно в них он находит высшее удовольствие. Так называемые философы зла, пишущие книги, совершают нечто парадоксальное: вместо того чтобы творить насилие, поставить свою жизнь на карту, вступить в игру с другой силой и тем самым побе дить или погибнуть, они пишут книги и тем самым поддер живают то, что должны отвергать. Но они пишут странные книги, которые не признаются гуманными и даже объяв ляются «сатанинскими стихами», за которые приходится расплачиваться жизнью. Ницше хотел доказать право че ловека говорить и даже совершать зло. За криками осужде ния его произведений как то забылось, что главное — не некое сатанинское (изначальное или метафизическое) зло. Стратегии зла многообразны, настолько многообразны, что даже самые мягкие добряки не могут его избежать. Скорее всего, Ницше искал, так сказать, наименьшее зло. Задаваясь вопросом о смысле собственного бытия, не каждый интеллектуал спрашивал, зачем существует на све те весьма значительная часть людей, которые не только сами не создают никаких ценностей, но и мешают тем, кто работает на благо человечества. Постановка и обсуждение такого рода вопросов наталкивается как на внутреннее со противление, так и на внешнее осуждение. Во первых, та кая проблематизация антигуманна и безнравственна. Во вторых, она теоретически несостоятельна и не имеет перспектив однозначного решения: ответов на вопрос о «смысле существования» и «общем благе» не меньше, чем число живущих на свете людей. Во всяком случае, вопрос, что делать с теми, кто составляют самую никчемную часть человечества и даже представляют угрозу нормальной сво бодной жизни, не так уж прост. Возможно, с ними прихо дится мириться и как то терпеть, ибо они составляют не избежную часть «отходов» современной цивилизации. По жалуй, это самый серьезный аргумент против тех, кто от рицает смысл жизни большинства не занятых созидатель ным трудом людей. Неприятно удивляет, что антигуманистический расизм мало отличается от заботы моралистов и гуманистов о бла ге человека. Парадоксально, что позиции представляют собой самую непосредственную угрозу свободе. Такое со поставление прежде всего не в пользу гуманизма. Чтобы его спасти, необходимо принять во внимание критику со стороны так называемых имморалистов, которые указыва ли на деградацию людей в эпоху массовой демократии. «Общее вырождение человека,— писал Ницше,— вплоть до того „человека будущего“, в котором тупоумные и пустого ловые социалисты видят свой идеал — вырождение и из мельчание человека до совершенного стадного животного (или, как они говорят, до человека „свободного общест ва“), превращение человека в карликовое животное с рав ными правами и притязаниями возможно, в этом нет со мнения!»1 Но и попытки вернуть человечество к архаике не учитывают, что иерархическое общество, по сути, воспи тывало, с одной стороны, жестоких, не думающих об анти гуманности своих поступков господ, а с другой стороны, тупых забитых рабов. Поэтому, даже если понимать вопрос о ценности общепринятой морали не как призыв к уничто жению всех «ненужных» людей, а как попытку остановить человеческую деградацию, то и это не оправдывает необхо димости заботы об улучшении человеческого стада, о кото рой Платон писал как о первейшей заботе политика. Мыслители во все времена отмечали деградацию людей. Это оказалось притчей во языцех и в конце концов стало восприниматься с юмором. Люди продолжают жизнь, не смотря на горькие сентенции о том, что они вырождаются. Но, может быть, это как раз и опасно. Нельзя думать о том, что запас прочности человеческой породы неисчерпаем. Возможно, сегодня мы действительно находимся у опас ной черты, когда гуманное общество, в котором все нахо дят более или менее комфортное существование (инвали ды в больнице, а преступники в тюрьме), приводит к выро ждению человека как биологического вида. Но кто должен взять на себя груз работы по оздоровлению людей? Позд ний Платон настораживает тем, что у него заботу об улуч шении человеческого стада берет на себя политик. Конеч но, греческий полис — это не современное государство, однако далеко не бесспорна сама попытка узурпировать решение вопроса о том, кто вреден, а кто полезен общест ву. Интеллектуалы разоблачили ее как форму политиче ского воспитания, направленную на превращение людей в послушные детали государственной машины, которая обеспечивает власть сильных и богатых. Но как морали стические, так и имморалистические стратегии либераль ной демократии оказались неудачными в том отношении, что они также не привели к улучшению людей. Образ чело века, тот идеал, который моралисты или политики стреми лись воплотить в утопиях и реальных практиках воспита ния, сам нуждается в критической оценке. Поэтому Ниц ше и вел войну на два фронта. Он отвергал одновременно как государственную, так и религиозную практики воспи тания человека. Если кто то должен заботиться о человеке, то кого то должна заботить и сама забота о нем. Если люди не забо тятся сами о себе, почему политики и мыслители навязы вают ему свою опеку? На самом деле общество не оставля ет без присмотра своих граждан. Воспитание общественных добродетелей в первобытном коллективе осуществлялось пу тем передачи соответствующих обычаев и норм поведения. Отказ от традиционных форм контроля старших над млад шими, передача воспитательных функций специальным государственным учреждениям, с одной стороны, способ ствовали формированию бюрократии, опиравшейся не на личные симпатии, а на общие правила и требования, а с другой стороны, вели к распаду личных взаимосвязей и ус тановлению формальных связей между людьми. Выходом из кризиса современного общества, которое становится все более системным экономически и все более дезинтег рированным политически, мог бы стать синтез близких и дальних взаимодействий, баланс любви к ближнему и к дальнему. Не только войну, торговлю и политику, но и моральные стратегии Ницше считал «слишком человеческими». На стораживает жесткость и нарочитая жестокость некото рых его рецептов. Разумеется, не следует понимать и тем более принимать их буквально. Вместе с тем, следует серьезно отнестись к его критике гуманизма и к предло жению об оправдании некоторых форм зла, отвергаемых по моральным соображениям, но якобы необходимых для жизни. Ницше предостерегал прежде всего от абсолюти зации морали. И это предостережение особенно ценно для российских интеллигентов, которые традиционно тя готеют к моральной оценке искусства, науки, техники, политики, бизнеса и т. п. Мы ставим мораль на место идеологии, и это будет означать нарушение «автопойэзи са» общества, ибо диктат морали по своим последствиям ничуть не лучше тоталитаризма. Не мораль, права челове ка, общечеловеческие нормы или цивилизация должны быть масштабом оценки политики, а процветание жизни. Воля к власти, «окончательного» определения которой Ницше так и не дал, реализуется как открытая борьба раз нонаправленных сил и интересов людей. Ее выражением являются не только акции протеста и полицейские или военные операции против инакомыслящих, но и общест венные дискуссии о путях развития общества. Революци онные выступления, террор и войну Ницше предлагал за менить большой политикой, которую он определял в по нятиях культуры. Большая политика — это прежде всего культурная политика, в выборе которой важную роль иг рает философия. Искусство, и особенно музыка, обладает огромной пластифицирующей силой. Возможно, оно яв ляется наиболее эффективной символической антропо техникой современности. Не только духовные, но и те лесные практики определяют идентичность человека. Об разы и звуки являются наиважнейшими знаками челове ка. Каждый народ создает из них защитную оболочку. Родные лица и материнская речь — вот что определяет различие своего и чужого. Именно эти архетипы лежат в основе национального искусства, и утрата их — отказ от своей музыки, ритмов и образов, означает растворение себя в чужом. Если это так, то вовсе не геополитика, а именно философия, обсуждающая вопрос о критериях культурной идентичности, оказывается самым важным инструментом большой политики. Можно занимать шес тую часть суши и терять себя. Это мы знаем на примере отечественной истории. Самое страшное — это не утрата территории, а утрата себя, бездомность и безродность лю дей в эпоху глобализации. Индивидуализм, нигилизм и другие симптомы кризиса Европы в наше время лишь усилились. Жизнь стала комфортабельнее, но жилища ли шились архаичного теплового центра, и за железными дверями люди не чувствуют себя в безопасности. Пали границы и барьеры, коммуникации стали широкими и доступными, однако дружеское общение стремительно деградирует, и вместо задушевного общения с друзьями люди прибегают к помощи психоаналитика. Мы все жи вем в эпоху чрезвычайных ситуаций, и наша филосо фия — это философия не удивления и радости, а ужаса. Указывая на важную роль традиционных практик выжи вания, на необходимость сохранения архаичного тепла в холодных символических культурах, Ницше вовсе не при зывал «вперед в прошлое». Большая политика — это преж де всего творчество будущего. Критикуя рынок, демокра тию, политику, Ницше вовсе не призывал к восстанию против них, а хотел внести в эти процессы некий культур но символический раствор, цементирующий общество ав тономных индивидов в солидарное целое. То, что он пред лагал, ни в коем случае не похоже ни на ночные шествия с факелами, ни на истерические речи по радио, которые транслировались фашистами. Независимые личности, «свободные умы» — все эти ступени становления сверхче ловека как существа, полагающего самому себе границы своей свободы, составляют опору возрождения общества. Очевидно, что Ницше не мечтал о возвращении к сельской общине и, тем более, к фаланстеру социалистов. Он только хотел, чтобы автономные индивиды, испытывающие стресс в пустом и холодном безжизненном пространстве современного общества, нашли в себе силы восстановить человеческие взаимосвязи. Никакие рынок, демократия и даже Интернет не способны сами по себе восстановить прочную социальную ткань. Забота о себе, о своих близ ких, о месте своего обитания, сохранение материнского языка, восхваление родины, а не квасной патриотизм в его идеолого шовинистической форме — вот что придает че ловеку уверенность и избавляет его от стрессов одиночест ва и незащищенности. Ницше был одним из первых, кто забил тревогу по пово ду растраты самого ценного, человеческого, культурного капитала общества. Его превратили в мрачного, больного мизантропа, который объявил христианскую мораль бо лезнью Европы. Между тем он по немецки расчетливо указал на то обстоятельство, что экономисты и политики, подсчитывая рост национального дохода, повышение уровня жизни людей, не принимают во внимание их дегра дации, которая перечеркивает всю прибыль и на самом деле свидетельствует об отрицательном балансе развития. Было бы слишком упрощенным выводить философскую концепцию из той или иной исторической ситуации или телесного самочувствия. История и жизнь — источники постоянных страданий, однако люди упорно делятся на оптимистов и пессимистов, и при этом далеко не все из них известны как авторы соответствующих этим умонастрое ниям философских доктрин. Без учета собственной логики философского дискурса невозможно составить адекватное представление о том, как развиваются философские тео рии, и достигнуть баланса внешних — социокультурных — влияний и собственных внутренних стимулов развития философского знания. Ницше — сложный автор, и его мало просто читать. Па радокс состоит в том, что все написанное им сохранилось, но от этого проблем с интерпретацией его наследия, ка жется, не меньше, чем если бы его рукописи отсутствова ли. Не только в Германии, но и в России (Москве, Санкт Петербурге, Минске, Екатеринбурге) продолжают ся историко философские и филологические дискуссии о Ницше2. Возможно, в ходе их стоило бы более подробно осветить несовершенство старых переводов или подождать с выводами до тех пор, пока не будет переведено критиче ское издание. Не отрицая необходимости новых переводов и комментариев, поскольку они являются основой адек ватного философского анализа, хотелось бы отметить, что точно так же условием возможности адекватных переводов являются содержательные философские исследования. Поэтому необходимы творческие интерпретации, начатые В. А. Подорогой, Н. В. Мотрошиловой, А. В. Перцевым и др. Будущие переводчики и комментаторы Ницше могут их использовать, хотя бы в критическом плане. Возможно, предлагаемая вниманию читателей работа покажется спе циалистам недостаточно оснащенной ссылками и коммен тариями, но она не является результатом уединенного, ночного чтения Ницше. Автор обращался к работам, напи санным представителями различных направлений в фило софии ХХ в. Предлагаемая работа не только критическая, но и хвалебная. В ней раскрывается актуальность идей Ницше, охарактеризовано своеобразие его диагноза евро пейской культуры. Что же касается предлагаемых лекарств, главное — это избежать «передозировки».

Гл а в а ПО НАПРАВЛЕНИЮ К НИЦШЕ Как читать Ницше Ты противоречишь тому, чему учил вчера. Это потому, что вчера — не сегодня»,— отве чал Заратустра.

Интеллектуальную эволюцию Ницше определяют три периода: первый, когда написаны ранние, филологиче ские сочинения 1870–1876 гг. («Рождение трагедиии из духа музыки» и «Несвоевременные»);

второй, когда напи саны книги афоризмов 1876–1882 гг. («Человеческое слишком человеческое», «Утренняя заря», «Веселая нау ка»);

третий, когда написаны поздние сочинения (от «Так говорил Заратустра» до «Ecce Homo»). Задачу своего време ни Ницше усматривал в открытии принципов новой куль туры, которая стояла бы вровень с греческой. Условием этого в первом периоде он видел великого человека (das Grosse Individuum). Первыми представителями новой культуры Ницше считал Шопенгауэра и Вагнера. Метафи зику и искусство он называл главными двигателями куль туры. Во втором периоде Ницше акцентирует вопросы мо рали. В качестве инструментария критики моральных предрассудков он избирает науку, которую расценивает как методологическое основание новой культуры. Если рань ше, полагал Ницше, она строилась бессознательно, то те перь должна формироваться на научной основе. Наука должна создать условия для воспитания лучшего человека. Так от великих индивидов как творцов искусства Ницше приходит к «свободным умам». Конечно, наука определя ется им весьма специфически, как «радостная наука», иро низирующая по поводу моральных предрассудков. Она не отвергает, а «снимает» искусство. «К генеалогии морали» относится к третьему периоду развития взглядов Ницше, и началом его является «Так говорил Заратустра». В этом пе риоде основным становится понятие творчества. Творчест во — это деятельность, целью которой является достиже ние новых условий и возможностей жизни. Оно включает в себя познание, которое понимается как переоценка цен ностей. Заратустра — деятель, исследователь и основопо ложник новых ценностей. Философским понятием твор чества стала воля к власти, а его высшим выражением — законодатель, задающий новый масштаб любых действий, знаний и оценок своего времени. Главной мыслью Ницше к этому времени становится вечное возвращение. Формой мышления выбирается не наука, а философия, принимает ся ориентация не на отрицание, а на утверждение. При этом философское мышление обретает художественную форму. Под маской Заратустры Ницше несет свое собст венное мышление. Как поэзия его философия становится утверждающей. После «Заратустры» Ницше снова возвращается к науч ным по форме афоризмам. Начинается период большой войны против ранее установленных ценностей и задумы вается главное произведение — «Воля к власти». Любое со чинение после «Так говорил Заратустра» есть не что иное, как новый проект «Воли к власти». При этом они составля ют пары: «По ту сторону добра и зла» и «К генеалогии мо рали», «Сумерки богов» и «Казус Вагнер». «Антихрист» и «Ecce Homo» оказываются близнецами. «Ecce Homo» — интеллектуальная биография Ницше, история преодоления собственного декадентства путем познания условий его возможности. «Сумерки богов» и «Антихрист» — открывают новый проект критики метафи зики. Речь идет о преодолении евангелической практики, которая есть попытка лишить жизнь воли к власти. Ницше описывает «тип Иисуса» как неспособность что либо хо теть. Позиция бегства от страданий и непротивления — полная противоположность воли к власти, так как являет ся отрицанием творчества, утверждением которого был греческий бог Дионис. «Дионис» в третьем периоде твор чества Ницше становится центральным философским по нятием. Кажется невозможным по соображениям научности и моральности писать о Ницше по старым изданиям его со чинений. Дело даже не в недостатках переводов. Все равно аутентичный перевод невозможен1. К счастью, на русские переводы основных сочинений Ницше не повлияла «Воля к власти». Однако она продолжает влиять на наше понима ние его философии. Возможно, пока мы не имеем перево да на русский язык критического издания, выполненного Джорджо Коли и Маццино Монтинари, лучше всего вооб ще не принимать во внимание «Волю к власти», так как Ницше не является автором этой работы. Она является ис торическим продуктом, выполненным П. Гастом и Э. Ниц ше Фёрстер и должна изучаться самостоятельно. Вместо нее следует пользоваться расположенными во временном порядке фрагментами Критического издания2. Крупней шим издательским достижением Дж. Коли и М. Монтина ри стала подготовка и публикация философского наследия Ницше с 1869 по 1889 г., которое составило около 5000 страниц по сравнению с прежними 3500. Рукописное на следие Ницше, особенно его философский дневник, тре бует отдельного исследования. Ницше указывал, что он пишет не для читателя, а для самого себя. Если это так, то перед нами должен предстать подлинный Ницше. Чтобы снять то темное и злое, которое есть в его опубликованных работах, можно предположить, что, говоря зло, он эпати ровал публику, хотел пробудить ее от оптимистического сна. Своими текстами он хотел сказать: люди, проснитесь, оглянитесь, все произносят добрые, вежливые слова, а сколько фальши, злобы, ненависти вокруг! Если дневни ки — это заметки для себя, то в них не должно быть особого пафоса и игры на публику. Но можно ли писать только для самого себя? В дневниках Ницше нет ничего похожего на интимные признания Руссо. Они вообще не многим отли чаются от опубликованных работ, которые предельно серь езны и откровенны. Конечно, в них нет особого эпатажа, но сравнение дневниковых и опубликованных записей по казывает, что Ницше писал вполне искренне и никого не разыгрывал. И по дневникам видно, что он надевал маски, но не прятался под ними. Так что полного переворота в по нимании Ницше от изучения рукописного наследия ожи дать не следует. И при чтении опубликованных работ, и при чтении подготовительных набросков и дневниковых запи сей основная нагрузка ложится на читателя, ибо чтение — это и селекция и интерпретация. В конце концов «Воля к власти» — это и есть пример тому. То, что сегодня мы уже не согласны со старой репрезентацией Ницше,— это хоро ший симптом, свидетельствующий о выздоровлении са мой читательской публики. Она уже не заслуживает тех презрительных слов, которые произносил Ницше в отно шении «последнего человека». Если мы осознаем меру зла, сопровождающего нашу жизнь, и не скрываем его под мас кой гуманизма, ибо «нет прекрасной поверхности без ужасной глубины (внутренности)»3, а мужественно прини маем его и боремся с ним, то это и есть то выздоровление, которого так желал Ницше. Необходимо собрать и продумать отдельные советы Ницше, касающиеся чтения его сочинений. Поскольку он писал не систематически, то возникает соблазн читать те места, которые вызывают удовольствие. Это плохой спо соб чтения — он характерен для читающих бездельников. Не следует и быстро глотать все подряд в надежде схватить смысл целого и затем уже, исходя из него, растолковать от дельные положения. Ницше — учитель «медленного чте ния». Прежде всего он воздавал хвалу филологии: она учит читать медленно и глубоко, забегая вперед, возвращаться назад, учит читать между строк. Кроме искусства истолко вания необходимо сопереживание: стоит попытаться най ти исток мысли, испытать породившую ее страсть. Ницше советовал «читать хорошо, то есть медленно, всматриваясь в глубину смысла, следуя за связью мысли, улавливая на меки;

видя всю идею книги, как бы сквозь открытую дверь. <…> Мои терпеливые друзья! Эту книгу могут читать толь ко опытные читатели и филологи: выучитесь же хорошень ко читать!..»4 Важно понять, о какой «книге» говорит Ниц ше. Поскольку эта цитата из предисловия к «Утренней заре», ясно, что «медленному чтению» подлежит именно она. В «Предисловии» к ней говорится, что книга написана жителем подземелья, человеком, неторопливо изучающим глубины человеческого духа, а точнее, последствия его воз действия на человеческое тело. Отсюда можно сделать вы вод, что совет Ницше относится не столько к чтению книг, сколько к внимательному изучению жизни. Речь идет о «книге жизни», читать которую стремился автор. Отсюда искусство медленного чтения характеризует его собствен ную стилистику. В соответствии с пояснениями «Ecce Homo», книги Ницше нужно читать с учетом места, в кото ром они создавались. Но в таком случае возникает несоот ветствие. «Утренняя заря» написана в 1880–1881 гг. в Генуе, поэтому ведущим там является образ не подземелья, а мор ского путешествия. Ницше воображает себя Магелланом в океане духа, и Генуя навевает на него мысли о новых бере гах, об открытиях неизвестных земель. Отсюда метафора пересмотра курса, переориентации в морали. Аутентичным способом чтения является восприятие книг Ницше как музыкальных произведений. Он любил музыку и до такой степени стремился преодолеть Вагнера, что стал автором звучащей прозы, в которой найдена вер ная героическая тональность, превосходящая тоскливую романтику знаменитого музыканта. Успех, как письма, так и чтения, зависит от того, насколько точно взята первая нота, которая определяет тему сочинения. Если, как сказа но в «Предисловии», «Утренняя заря» — это книга лаби ринт, то она должна звучать тональностью, соответствую щей шуму подземных вод и тектоническим сдвигам пла стов земли. Звуки, образующие слова, должны быть похожи на сопение органа. Но если «Утренняя заря» — это книга о морских просторах и новых берегах, то ее текст должен звучать легко и радостно, как утренний бриз. В действительности, произведение Ницше напоминает симфонию;

дух и тело там примиряются не столько диа лектически, сколько музыкально5. Сочинения Ницше, написанные красивым, ясным и до ходчивым языком,— своего рода реквием тотальному ра ционализму, ужасным последствием которого стали миро вые войны. Нельзя забывать о том, что рационализм при шел на смену средневековому мировоззрению, в котором были и темные стороны, в частности эксцессы, порождае мые религиозным фанатизмом. По своему рациональный протест Лютера, продиктованный верой в разум и мораль ное совершенство человека, поставил на место фанатич ной религиозной веры и бюрократических институтов церкви моральность и гуманность. Безусловно, это было большим достижением. Упрекая эпоху разума за разработ ку новейших видов вооружения, нельзя забывать о том, что в эпохи религиозного чувства тоже велись фанатические войны. Во всяком случае, как общественная, так и частная жизнь людей оказывается более комфортабельной именно тогда, когда она строится на рациональных началах. Чтение философских книг, как известно, не служит фор мой отдыха. Не является исключением и проза Ницше, ко торая, правда, может вызывать эстетическое удовольствие, но от которой все таки ждут интеллектуальных открытий. Кто долго, внимательно и по несколько раз перечитывает Ницше, оказывается в довольно неприятном положении. Вместо удовлетворения, приходит разочарование. В целом тексты оказываются противоречивыми, в них содержится множество повторов, а, главное, мысль, запертая в лаби ринте различных смыслов, так и не находит выхода. Надо ли читать Ницше так, как читают, например, длинные фи лософские трактаты, требующие ясного сознания и пре дельной сосредоточенности на понимании? От них трещит голова, но в конце концов, когда читатель все же постигает мысль автора, недоумения рассеиваются. Ничего подобно го не получаешь при чтении Ницше. Его тексты очаровы вают. Наверное, на немецкоязычного читателя они оказы вают просто магнетопатическое воздействие. Их можно читать с любого места и везде найдешь то, что тебе близко. Даже если ты не согласен с грубыми выпадами против мо рали или религии, то нельзя не признать, что нечто подоб ное все же закрадывалось в голову. Ницше писал о самом важном, о чем предпочитают не говорить даже философы, хотя ставить радикальные вопросы о том, в чем никто не сомневается,— это их хлеб. Почему мы любим читать Ницше, если мы с ним не со гласны, и не можем согласиться? Постепенно опьянение текстом проходит, у серьезного, ищущего определенности читателя наступает нечто вроде разочарования от бессвяз ности, непоследовательности письма, а главное, от отсут ствия продвижения в его понимании. Да, тексты Ницше озаряют, но после их прочтения почти нечего сказать. Сто ит их отложить, и собственная мысль начинает двигаться совсем в ином направлении. Может быть, Ницше этого и добивался. Ведь в «Ecce Homo» он советовал читателям ис кать свои пути. Он, действительно, не классический писа тель, который делает читателя своим соучастником. Тем не менее многие воспринимают Ницше как классического писателя, только более сложного и трудного: каждый фи лософ такого ранга требует понимания, которое достигает ся прилежной внутренней работой читателя в контексте судьбы человеческого бытия, о которой размышлял и сам Ницше. Большинство пишущих о Ницше советует осуществлять селекцию и не принимать его экстремистских заблужде ний: как всякий страстно пишущий автор, он впадал в па фос. Первое и главное предостережение критиков: чита тель должен «стать выше» Ницше, который по причине своей тяжелой болезни временами впадал в черную мелан холию. Следует якобы простить его заблуждения. Таким способом критики вместо серьезного анализа ссылаются на болезнь и наличие ресентимента (ressentiment6). Не слишком ли легко такие комментаторы отделываются от Ницше? Это верно, что кругом хорошо не бывает, и мы вы нуждены прощать нашим звездам не совсем моральное по ведение. Но беспокоит вопрос о мере. Сколько зла мы мо жем простить гению? Ницше часто провоцировал читателя и елейными, и гру быми высказываниями относительно того, что стало при вычным и кажущимся естественным. Именно в ткани по вседневных истин он находит то устаревшие моральные стереотипы, то, напротив, следы былой грубоватой прямо ты, которая обеспечивает выживание людей. Таким прово цирующим приемом относительно ясности сознания, к которой всегда стремятся интеллектуалы, являются и ссылки на головную боль: Ницше предлагал писать не в минуты кайфа или ясности в голове, а в часы тупой боли и страдания. Но он не считал, что боль говорит злом. Наобо рот, боль делает чувствительным к страданиям других лю дей. Таким образом, критику морали и гуманизма едва ли следует объяснять ссылкой на недужность. Известно, что одни могут писать, а другие нет, и причи ной тому является не способность или неспособность к творчеству. Легко и красиво пишет тот, у кого радостно на душе. А как быть тому, кто чувствует отвращение к миру, какие слова он находит в минуты боли и отчаяния? Не сто ит торопиться с ответом и утверждать, будто здоровые фи зически и нравственно люди пишут гуманные тексты, а желчные авторы злую и черную прозу. Лишь тот, кто стра дал сам, способен сострадать боли других людей. Думается, что именно чувство сострадания и определяет критиче скую направленность сочинений Ницше. Он указывал на негативные последствия гуманистического и познаватель но оптимизма и считал пессимизм более реалистичным мировоззрением сильных натур, которые способны смот реть правде в глаза и бороться за жизнь. Мышление Ницше не систематично, и это общепри знанно, но оно и не афористично. Несмотря на то, что Ницше с большим пиететом относился к таким признан ным мастерам, как Ларошфуко и Монтень, стиль его фило софской прозы далек от их несколько меланхолической манеры письма. Ницше писал: «Афоризм, сентенция, в ко торых я первый из немцев являюсь мастером, суть формы „вечности“;

мое честолюбие заключается в том, чтобы ска зать в десяти предложениях то, что всякий другой говорит в целой книге»7. Молодых читателей, которые хотят не сентенций, а дела или хотя бы призывов к нему, привлекает интенсивность текста. Ницше тоже хотел переделать если не мир, как Маркс, то хотя бы человека. Он — родоначальник фило софской антропологии, проект которой не вполне понят. Человек был для него мерой всех вещей, но не застывшей в точке возвышенного, как греческая статуя, а подвижной. Такое флексибельное существо наделено возможностью оценивать мир с разных позиций. Жизнь — это борьба за признание нового описания мира. Хайдеггер разглядел опасность антропологического проекта в философии: если человек — абсолютный масштаб всего сущего, то как опре делить меру человека. Он отступил назад к бытию, которое сообщает нам, в чем состоит мера всех вещей. Но главным медиумом бытия, которое понимает самого себя, и для Хайдеггера является человек. Поэтому его онтологический проект, по сути, не отличается от антропологического. Если человек является медиумом бытия, то это предпола гает борьбу за власть, в форме притязания говорить от его имени. Так что Ницше оказался, пожалуй, более последо вательным и смело возложил на человека ответственность за все, что он делает или говорит. Присущая ему воля к вла сти проявляет свое позитивное значение не как мелкая возня за бенефиции, а как форма развития жизни. По Ниц ше, усилия, направленные на сохранение себя на основе разумных самоограничений, оказываются тщетными. Только веселые дионисийцы сливаются с бытием и с дру гими людьми. Трезвые индивидуалисты, пытаясь избежать горькой участи героев, делают ставку на разум и наивно полагают, будто гармоничное и упорядоченное бытие забо тится и защищает нас. Ницше понимает бытие как станов ление, а человека как силу, смело вступающую в игру с дру гими силами природы и общества. Мысль Ницше не ограничивалась тезисом о воле к вла сти. Точнее, сам этот тезис не следует толковать исключи тельно как политический. Можно говорить если не о по степенной трансформации воли к истине к воле к власти, то о переплетении этих стратегий во всех заметках послед него периода творчества Ницше. При этом власть исследу ется на уровне знания и ценностей, духа и тела, политики и повседневной жизни. Все это весьма важно для понимания стилистики. Ницше не был авангардным писателем, соз дающим новую манеру письма с целью продать его подо роже. Он не хотел быть и мэтром, навязывающим свое описание мира другим. Проза Ницше суггестивна, потому что он жизнью заплатил за свои истины. К его текстам не обходимо относиться с чрезвычайной серьезностью и ос торожностью. Недопустимым является использование его сочинений для составления неких «Дацибао» — сборников забойных лозунгов и изречений Мао для боевиков, смело разделяющих людей на «своих и чужих», на «плохих и хо роших». Сегодня Ницше стал рассматриваться как художник, ко торый презентировал различные идеи, но не нес за них личной ответственности. Маски масками, но философст вование для Ницше вовсе не является игрой, в которую се годня все азартнее стали играть писатели и художники. Стиля нет, но каждый изобретает и навязывает его другим. Афоризмы Ницше — это не собрание едких или меланхо лических сентенций, а нечто цельное и органичное. То, что объединяет различия и снимает логические противоре чия,— это собственная жизнь философа, который не про сто пишет крепкие в коммерческом отношении книги, а передает нам свои страдания и боль за все происходящее на этой земле. Точно так же можно говорить о философской системе, которая определяется не столько логикой, сколь ко целями и установками. Творение Ницше напоминало Ясперсу, «взорванный горный склон;

камни, уже более или менее обтесанные, указывают на нечто целое. Но строе ние, ради которого, судя по всему, осуществлен взрыв, не построено»8. Видя в сочинениях Ницше одни руины, со стоящие из драгоценных обломков, можно попытаться са мостоятельно возвести цельное здание, т. е. философскую систему, которая осталась незавершенной. Речь идет не столько об археологической реконструкции, ибо построй ки, строго говоря, не было, а о сотворчестве, о движении вслед за Ницше. Итак, ставится задача, самому пройти прерванный путь. Она особенно актуальна после того, как после войны с фа шизмом интеллектуалы остро ощутили темные и опасные глубины мысли Ницше. Он не написал ничего однознач ного. В силу незавершенности любого из его сочинений нельзя ни одно в отдельности брать за основу для система тизации. Если брать любой из афоризмов Ницше в контек сте его жизненного пути, то обнаружится реактивный ха рактер его письма, которое было ответом на конкретную ситуацию и поэтому всегда оставалось полемичным. Кри тика служила для опровержения не только чужих, но и соб ственных взглядов. Для понимания главной цели Ницше существенны не только законченные сочинения, но и мно гочисленные подготовительные заметки. На рубеже XX и XXI вв. снова вышло немало работ, по священных творчеству Ницше. Одни трактуют его как хо рошего филолога и плохого философа, другие, наоборот, считают его мыслителем поэтом. Формулируя проблему понимания в терминах герменевтики, можно указать на некоторые ошибки в интерпретациях Ницше. Первая ошибка состоит в попытке рациональной реконструкции и систематического представления его философии. Это до стигается ценой элиминации и игнорирования большей части его исследований, противоречащей тому, что выбра но в качестве главного. Следующая ошибка состоит в идеа лизации образа Ницше. Для одних он трагической судьбы индивидуум, для других — выражение кризиса Европы. Между тем Ницше не мыслил себя ни Богом, ни гениаль ным индивидом, который видит то, чего не видят другие. Можно возразить против чисто биографического и пси хологического подходов, где философия сводится к жизни. Хотя Ницше часто призывал к единству жизни и познания, герменевтический подход к его творчеству оказывается слишком прямолинейным. Он утверждал, что только такая философия является подлинной, полезной, которая выте кает из жизни мыслителя. Но это не означает сведения ее к автобиографии. В прояснении нуждается существо дела, а не психология мыслителя. Ницше прислушивался не к со стоянию своих внутренних органов, а к зову бытия, кото рое он понимал как вечное становление и борьбу сил. Ли тературное творчество и сама биография Ницше — ответ на кризис европейской культуры. Многие пишущие о Ницше понимали и понимают, что любая интерпретация является искаженной, в лучшем случае, односторонней. Особенно остро это чувство передал А. Белый. Подводя итоги своего очерка о Ницше, он писал: «Я желаю лишь подчеркнуть, что когда речь идет о воззрениях Ницше, то мы имеем дело: 1) с системой символов, захватывающих невыразимую глу бину нашей души;

2) с методологическим обоснованием этих символов в той или иной системе знания;

такое обос нование возможно, хотя и формально;

все же это „добрая“ ни к чему не обязывающая форма отношения к ницшеан ству благороднее, безобиднее хаотической метафизики по пуляризаторов, мнящих, будто они раскрыли невыразимое в Ницше;

3) кроме того, мы сталкиваемся с серией проти воречивых миросозерцаний у самого Ницше, если будем развертывать идеологии его афоризмов;

4) наконец, перед нами сводка хорошо известных идей о сверхчеловеке, лич ности и вечном возвращении, в оправе популяризаторов»9. А. Белый поставил своей задачей показать, что невырази мое Ницше предопределено развитием нашей культуры, что оно не только его, но и наше. Он провел аналогию меж ду Христом и Ницше. «Если Христос распят человечест вом, не услышавшим призыва к возрождению,— писал Бе лый,— в Ницше распято смертью само человечество, уст ремленное к будущему»10. «Заратустра» — продукт инспи рации, новое евангелие, возвещающее о необходимости переоценки ценностей. Именно так воспринимал ее и сам Ницше. Но то, что он постоянно дописывал ее, свидетель ствует не о богодухновенности, а об авторстве книги. В списке того, что недопустимо в интерпретации Ницше, Белый, разумеется, пропустил то, что проделал сам. Он превратил «Заратустру» в новое Евангелие и таким обра зом, став апостолом нового учения, предложил принять его на веру. К счастью, по врожденной деликатности объя вив его невыразимым, Белый остался единственным адеп том собственно понимания Ницше и не навязывал его ос тальным. Наверное, это и есть единственно правильная форма ницшеанства: прочитать, пережить то, о чем напи сано, и постараться идти своим путем. Ницше, как и До стоевский, писал книги, чтобы не сделать того, о чем напи сано. Ясперс, посвятивший Ницше весьма объемистое исследо вание, пришел к выводу, что стремление понять Ницше есть глупая и безрассудная спесь. Более того, попытка подражать, следовать по его пути в критике всех ценностей неизбежно наталкивается на внутренние противоречия. У Ницше эта критика выполнена столь пластично, что не сводится к од носторонним, вызывающим альтернативные ответы утвер ждениям. Парадокс в том, что она укрепляет позитивные ценности. Но как это возможно? Если критика укрепляет веру в то, что критикуется, то это означает несостоятель ность критики. Стало быть, этот ответ на тайну Ницше не может быть принят как верный и окончательный. Тайна Ницше не разгадана. Можно сформулировать несколько правил чтения Ниц ше. Возникает впечатление, что у него по любому вопросу было два мнения. Самопротиворечие составляет основную черту мышления Ницше, в котором видели своего идеоло га представители разных партий. Но не следует думать, будто Ницше эклектик. Противоречивость его суждений и оценок вовсе не случайна, ее истоком выступает сама жизнь. Вместо раздражения от бесконечных противоречий и повторений следует попытаться осмыслить реальную диалектику, которая открывается в многообразных воз можностях и перспективах процесса экзистенции. В текстах Ницше бросаются в глаза многочисленные по вторения. В этом проявляется бесконечная модификация, исключающая застой мышления. Целостность у Ницше не сфокусирована, ее субстанциальный центр не система, а сама страсть к исследованию, порыв к истине, реализую щийся в постоянном преодолении. Не принятие окончательных истолкований, а вечный поиск и напряжение в истолковании противоположных суждений — вот на что должен ориентироваться вдумчи вый читатель. Непозволительно вырывать отдельные вы сказывания на основе собственных предпочтений;

следует отбирать и систематизировать те или иные положения, опираясь на понимание целого;

необходимо учитывать не однозначность прозы Ницше. Вместе с тем многие стре мятся к тому, чтобы обнаружить в ней «субстанциальное», «упорядоченное», «иерархизированное». Например, Яс перс для выявления такого «объемлющего» предлагал, от влекаясь от временности процесса продумывания, выхо дить на целостность необходимых взаимосвязей. Он сове товал пренебречь тем, что тексты Ницше всего лишь отче ты о мышлении, лаборатория его мысли, и попытался са мостоятельно выстроить то существенное, к чему он якобы шел. В результате Ницше превратился в экзистирующего мыслителя, родоначальника философии жизни. Но не сомнительно ли такого рода допущение, ориенти рующее на поиск философской системы? Логичнее пред положить, что противоречивость, повторения относятся не к эмпирическому процессу продумывания, а к существу дела. Если Ницше уже не считал плодотворным метафизи ческий проект приписывания вневременного порядка ста новлению, то неверно толковать его тексты как запись эм пирического процесса осознания единства бытия. Выход состоит в том, чтобы признать эту «временность» сущест венной и принять самоотчеты Ницше как проявление вре менности процесса жизни. В этом случае развитие жизни, куда входит и болезнь, становится опорой понимания. Как соединить «биографический», т. е. исторический, и сис темный подходы? У Ницше есть ряд фундаментальных идей, которым он оставался верен всю жизнь. Они записа ны у него как повторения первоначальных прозрений, ин спираций. Наконец, есть мысли, которые приходят и ухо дят. Их следует понимать как этапы жизненного пути. В от рыве от мысли обращение к жизни теряет всякий смысл, превращается в психологическое любопытство, в увлече ние «слишком человеческим». Наоборот, идеи в отрыве от личной судьбы обретают статус либо глупостей, либо вне временных истин, к которым прикован мыслитель, жерт вующий ради них собственной жизнью. Мы любим читать Сенеку, Марка Аврелия, Ларошфуко, Монтеня и Лихтенберга, однако редкий философ берется возродить их стилистику. Упомянутые философы, хотя и писали от первого лица, настаивали на общезначимости своих размышлений о человеческой природе. Наоборот, современные авторы, пишущие признания о самих себе, не замечают, что пишут всегда для другого и тем самым пы таются повлиять на представления себя другими. Тут и не пахнет искренностью, даже если автор действительно пы тается рассказать о себе все, что он делал втайне от других. Можно спросить, а какой смысл имеют такие сентенции? Может быть, они как то утешают индивида: счастья нет, а есть горе и обиды;

но, что делать, таков мир, можно из него уйти или нужно смириться с ним. Старинные авторы брали сторону смирения: автономный индивид прощает мир и смиряется с ним. Но есть другая сторона: мир может про тивостоять человеку, причем в форме не только тонкого «отчуждения», но и грубого насилия. Тогда речь пойдет о боли и неслыханном терпении. Об этом заговорил Ницше. В юности он грезил о некоем бесстрастном существовании в соответствии с наставлениями древних мудрецов. В зре лые годы Ницше немало писал о роли ложного самопони мания и ложных самооценок. Он указывал на то, что как раз в силу данности душевной жизни мы не способны со ставить о себе адекватное представление. Таким образом, наши самооценки вовсе не опираются на самопознание. Мы оцениваем себя глазами другого. Писать о Ницше — значит так или иначе систематизиро вать, обобщать и упорядочивать его тексты, которые напи саны в форме отрывков и содержат множество вариаций и противоречий. Думается, что такая «рациональная рекон струкция» по отношению к Ницше может оказаться фор мой насилия. Ницше не просто критиковал метафизику. Он «преодолевал» ее тем, что писал по новому. «Реконст руировать» тексты Ницше — значит нейтрализовать его усилия, направленные против гипостазирования оторван ных от мира жизни чистых «истин в себе». Поскольку Ниц ше отдает приоритет не бытию, а становлению, постольку манера его письма максимально приближена и приспособ лена к выявлению тех последствий, которые кажутся мало значительными сингулярными событиями. Его интерес к повседневности вызван протестом против метафизических иллюзий. Следует соблюдать осторожность, чтобы не повторить гегелевскую реконструкцию истории философии. Изложе ние отличается от оценки предметной направленностью, отказом от презентации собственных взглядов, а от расска за — сущностным усмотрением. Согласно герменевтике, излагающее мышление представляет собой стремление по стоянно передавать себя мышлению другого человека, ко торое мыслит лишь для того, чтобы посредством собствен ного мышления дать появиться тому, что заключено в мышлении другого. После того, как такого рода обороты речи несколько «приелись» в процессе чтения Гадамера и их очарование уже прошло, возникает желание спросить, а как, собственно, была реализована эта герменевтическая установка на практике. Например, очевидно, что вопреки установке на признание другого Гадамер не смог принять Платона, особенно в тех пунктах, в которых он с ним рас ходился во взглядах. Таким образом, герменевтическая идиллия нарушалась даже ее создателем, а «добрая воля к пониманию» обернулась «доброй волей к власти». Удалось ли кому либо удержаться от манифестации себя при изложении Ницше? Ведь он является особенно несго ворчивым автором, который постоянно просит то не пу тать его с другими, то не принимать на веру всего сказан ного им. Интенции его философствования слишком резко отличаются от герменевтики. Но поскольку он уже выбран в качестве предмета герменевтического понимания, то, ка жется, остается одна возможность, а именно: осуществить селекцию его мыслей. Например, Ясперс уже на уровне принципов понимания закладывает и оправдывает ее не обходимость: не всякие духовные достижения нуждаются в изложении, а только те, которые продолжают жить, творя и созидая. Ницше нельзя изучать с целью получения ка ких либо исчерпывающих сведений, невозможна закон ченная картина его мышления, его нельзя понять как авто ра целостной системы. Фиксация его мыслей и фактов жизни не говорит о том, чем он был на самом деле. Лишь посредством самостоятельной работы и собственных со мнений каждый может произвести на свет то, чем для него является Ницше. Если понять написанное буквально, то получится полное несоответствие герменевтической кон цепции изложения, где всякая «отсебятина» исключается. Позиции герменевтики совпадают с установкой Ницше на диалог, в котором каждый имеет право заявлять и от стаивать свою позицию. Но единство спорящих достигает ся не на основе якобы обнаруживающейся «сути дела», а как результат равновесия сил: одна сила определяет другую силу, не вникая в «смысл» другой. По идее, исследователь Ницше должен бы был сформулировать модель полеми ческого разговора, в ходе которого позиции спорщиков укрепились и, возможно, не столько сблизились, сколь ко разошлись бы еще дальше, чем вначале. Читатель тек стов Ницше оказывается одновременно автором и интер претатором. Он должен проделать самостоятельный путь понимания, свободного как от полного согласия, так и от решительного отрицания. Можно надеяться на освобожде ние от «демонических чар» в процессе серьезной читатель ской работы. В отличие от гадамеровского искусства тол кования, благодаря которому интерпретатор способен по нять Ницше лучше, чем он сам понимал себя, следует признать границы нашего понимания. «Опыт неуловимо го» необходим для достижения истока и цели любой фило софии, которая не поддается логической реконструкции. Фигура автора у Ницше. Кто такой автор? Сегодня попу лярен тезис о «смерти автора», что означает отрицание важности вопроса о том, кто пишет. Пишущий человек — это бумажная фигура, наделенная, как заявил Ж. Делёз, «телом без органов». М. Фуко резюмировал четыре функ ции автора: как собственника дискурса, авторские права которого защищаются законом;

как индекс надежности (научности, литературности и т. п.);

как продукт сложных литературоведческих и искусствоведческих операций кон ституирования стиля, направления, школы и т. д.;

как фи гура дискурса (рассказчик — alter ego). Среди перечислен ных фигур нет «живого автора», обладающего гениальны ми творческими способностями, имеющего уникальный жизненный опыт, т. е. всем тем, что считается необходи мым для создания выдающихся произведений. Ницше по разному позиционировал себя на протяже нии своей жизни. Смолоду он не был чужд культа великих людей. И в последней работе он вводит себя как уникаль ное существо и просит не путать с другими. Однако при этом он отказывается от эстетики гения и описывает свою генеалогию, биографию, болезнь, а также время и место письма. Наряду с этим Ницше определяет автора как ме неджера и даже создателя рынка. Проблема не в том, чтобы рассказывать правду о самом себе, а в том, чтобы создать «брэнд», марку, благодаря которой начинает работать сим волический капитал. Кто такой Ницше, как мы понимаем его сочинения спустя столетие после его физической смерти? Почему этот ученый филолог, мастер тонких дистинкций стал дос тоянием вульгарной толпы. Был ли он родоначальником эры нарциссизма, прежде всего «восстания масс», предла гал ли диктатуру глобального рынка, или понимал «боль шую политику» как способ достижения коллективной со лидарности? Почему с ним закончилась эпоха академиче ской философии и началась история мышления в форме искусства? А может быть, событие Ницше — это прежде всего коммуникативная революция. Он стал новым еван гелистом, направившим свое послание всему человечеству. Ницше — этот автор для авторов — стал культовой фигу рой, дизайнером тренда. Случайное имя Ницше он превра тил в событие «Ницше». Его претензия состояла в том, что бы стать художником и даже больше чем художником. Речь идет о его понимании успеха, которое было вполне рыноч ным, ибо только рынок приносит успех произведению. Но при этом Ницше не придерживался стратегии авангарда, описанной в ставшей классической книге Б. Гройса11. Руко водитель рынка должен быть его создателем. Именно он должен предлагать то, из чего может выбирать публика. Ницше понимал, что идеи, определяющие будущее, выдви гаются отдельными людьми, которые понимают происхо дящее лучше, чем остальные. Таким образом, под субъекта ми истории Ницше имел в виду не обывателей, выше всего ценящих комфорт собственного существования. Это «по следние люди» на нашей земле. Его индивиды — это вели кие люди: свободные умы, которые живут рискованно. Ницше также очень хорошо понимал, что искусственно соз данная социальная система должна быть «автопойэтиче ской» системой. Не существует ни истин, ни фактов;

все — только интерпретации. Благодаря сверхчеловеческим уси лиям Ницше внес свое имя в списки классиков, оно стало маркой продукта, называемого «ницшеанский индивидуа лизм». Ницше, как автор и создатель «брэнда», соединил евангелическую риторику и рекламу. Шут, создатель тек стов, поэт — одно это словосочетание из самохарактеристи ки Ницше раскрывает всю глубину его понимания авторст ва в условиях современного рынка и массовой культуры. Ницше описал свое авторское сознание как смесь хва лебных и евангелических речей в первой части «Так гово рил Заратустра». Талант автора подобен свету солнца, ко торое отдает все, что у него есть, не ожидая ответного дара. Ницше все время писал о том, что у него мозоли на руках, натруженных дарением, которое есть не что иное, как imitation solis. Солнце светит от восхода до заката и в этом его героический подвиг. Только солнце не знает разницы между «давать» и «брать». И только оно не нуждается в ре цензиях. В этом отношении Ницше не вполне дорос до него, ибо обижался на отсутствие положительных отзывов. В интеллектуальной плоскости автор радикально бисек суален: как солнце равно дает и берет, так и автор не только имеет звучащий голос, но и ищет слушающее ухо. Лучшей иллюстрацией сути авторства является следующий отры вок из «Ecce Homo»: «…я ни в коем случае и не подозревал, что созревает во мне,— что все мои способности в один день распустились внезапно, зрелые в их последнем совер шенстве. Я не помню, чтобы мне когда нибудь пришлось стараться,— ни одной черты борьбы нельзя указать в моей жизни. Я составляю противоположность героической на туры. Чего нибудь „хотеть“ к чему нибудь „стремиться“, иметь в виду „цель“, „желание“ — ничего этого я не знаю из опыта. И в данное мгновение я смотрю на свое буду щее — широкое будущее! — как на гладкое море: ни одно желание не пенится в нем, я ничуть не хочу, чтобы что ли бо стало иным, нежели оно есть;

я сам не хочу стать иным… Но так жил я всегда. У меня не было ни одного желания. Едва ли кто другой на сорок пятом году жизни может ска зать, что он никогда не заботился о почестях, о женщинах, о деньгах!»12 Может быть, это еще лучше описано в «Зарату стре» — как состояние блаженного полуденного покоя. Быть в таком состоянии значит слышать, что есть автор. Для этого не требуется специального усилия, ибо автор есть просто счастливый человек и не более того. Греющийся в лучах своей поздней славы автор — бес спорно, смешная фигура. Конечно, это старческая идил лия. Если быть честным, все, созданное нами, стимулиро вано желаниями. Не случайно Ницше предостерегает: не вздумайте подозревать, будто я гонялся за славой, деньга ми и женщинами. Но если и не гонялся, то хотел. Более того, все это было и даже много. Разумеется, титанические усилия были потрачены не на прямое стяжание перечис ленных ценностей. Нет, каждый из нас просто страдал или был счастлив, думал или писал, мечтал или любил. Слава, женщины, деньги становятся доступными слишком позд но. О женщинах особый вопрос: мы не ценим тех, кто нас любит, и это необратимо. Ницше не только использует евангелическую технику для восхваления себя как автора, но и самовосхваление понима ет радикально по новому. Не следует считать, будто от вос хваления чужого Ницше переориентируется на самовосхва ление. Восхваление себя он посвящает восхвалению чужо го. Чуждость — нечто большее, чем другость, и она не преодолевается речевым общением и пониманием. Чуж дость есть такое наполненное культурой, языком, воспита нием, болезнями пространство, куда можно только проник нуть и внедриться. Полнота чуждости — это и есть мир. Все, что в нем есть великого, превращается в восхваление в себе чужого: как мой отец я уже умер, а как моя мать я все еще жив и говорю;

как мои будущие друзья я могу слушать. Ниц ше, таким образом, открыл нечто такое, что можно назвать гетеронарциссизмом: собственную самость он находит в чу жом, которое есть внутри его. Интерес Ницше лежит в сфе ре возможности излучения и проникновения одного в дру гое. Он есть резонирующее тело: то, что мы находим в себе, есть другое, проникшее в нас и слившееся с нами. Понима ние автора у Ницше не имеет ничего общего с философски ми галлюцинациями о «субъекте» или о тождестве людей, общающихся в диалогической форме. Тут годится рассказ о том, как Иона путешествовал в чреве китовом. В коммуни кации главное не обмен мнениями, а эманация. Ницше автор — это вершина развития немецкого языка. Как мыслитель певец он ощущал себя инструментом веч ности, звучащей в индивидууме. Как философ он попытал ся воплотить свои ощущения сопричастности к вечности в учении о воле к власти. Но именно это учение не было им исчерпывающе сформулировано и, естественно, было не адекватно истолковано. То, что названо волей к власти, есть лишь искусственный термин, обозначающий много образие сил, речей и их композиций в Я. Самопонимание Ницше весьма разнообразно. Поэтому Ясперс по своему прав, выводя его мышление из экзи стенции. Правда, в последнюю он включает лишь сущно стный опыт, а не повседневную жизнь и болезни. Но точно так же прав и Хайдеггер, считавший, что жизнь Ницше не является каким то отдельным «допредикативным» опы том, ибо была посвящена созданию текстов. Попытку вос становления права имени собственного предпринял Ж. Деррида. Его техника деконструкции направлена на преодоление резкого различия теории и жизни. Прежде всего он отмечает трудность определения жизни, которая не сталкивается непосредственно со своей противополож ностью — смертью. Жизнь инвестируется философским, идеологическим, политическим опытом. Ницше был од ним из немногих в философии, кто пытался говорить от собственного имени. Вместе с тем, на долю имени уже не приходится ничего, что можно назвать живым или жиз нью. Как входит жизнь в текст, как литература определяет жизнь? Была ли жизнь Ницше всего лишь экспериментом над самим собой, и как понимать этот по своему страш ный опыт самопожертвования? Все эти вопросы заставля ют не только противопоставить различные понимания Ницше автора, но и снова сопоставить их с его собствен ными позициями. В предисловии к «Ессе Номо» Ницше говорит о желании «свидетельствовать о себе». Он полага ет, что это необходимо не столько для доказательства «ав торских прав», сколько для оправдания будущей задачи. Ницше пишет: «В предвидении, что не далек тот день, ко гда я должен буду подвергнуть человечество испытанию более тяжкому, чем все те, каким оно подвергалось ко гда либо, я считаю необходимым сказать, кто я»13. Что это за будущая задача, не трудно догадаться. Гораздо важнее понять позиционирования себя как человека, готового взять ответственность за управление человечеством. Толь ко в этом случае мы перестанем воспринимать «Ессе Номо» как биографическую работу. В ней не описывается жизнь автора, а конструируется фигура, способная взять на себя выполнение ответственной миссии. Поскольку Бог умер, Ницше готов взять на себя управление человечест вом. Несмотря на свою добродетельную жизнь и неустанное письмо книг, которые Ницше издавал на собственные средства, его имя почти неизвестно. Хотя Ницше упрекает незамечающих его современников в ничтожестве, пробле ма состоит в величии задачи и полной неизвестности того, кто ее поставил. Отсюда естественным образом вытекает необходимость создать из себя такую личность, которая смеет обещать и которой можно доверять. Самохарактери стику Ницше начинает с того, что он не «пугало», не «мо ральное чудовище», но и не из тех, кого почитают как «доб родетельных». Он не претендует на то, чтобы «улучшить человечество», а говорит о необходимости «низвержения идолов». Эту задачу он поясняет как разоблачение идеалов.

Ницше пишет: «Ложь идеала была до сих пор проклятием, тяготевшим над реальностью»14. Именно она препятствует принятию ценностей, которые бы обеспечили право на лучшее будущее. Миссия, взятая Ницше, по сути аналогична божествен ной. Поэтому он вынужден воспользоваться евангеличе ской риторикой, если понимать ее как разновидность хва лебного дифирамба, прославляющего себя и обещающего светлое будущее. Ницше помещает себя между людьми и Дионисом, медиумом которого он становится, поскольку считает христианство ответственным за деградацию чело вечества. Позиционирование в свете новой задачи состоит в акцентировании автора не как тонкого гения, знающего то, чего не знают другие, а как чистоплотного в отношении самого себя человека. То, что Ницше вполне понимал эту задачу, свидетельствует его замечание: «Я живу на собст венный кредит». Собственное имя — марка, которая взята пока под собственный кредит. Он отличается от кредита, который открывают и оплачивают другие. Они не спешат это делать. Другое дело автор, который взял кредит у само го себя, т. е. посвятил свою жизнь творчеству. Сначала он делает имя: если товар не идет на рынке, нужна хорошая реклама. Но затем имя овладевает владельцем и заставляет его соответствовать марке. Хорошо, что слава приходит поздно, а живой классик — это исключение, подтверждаю щее правило: хороший автор — это умерший автор. Тезис о смерти автора является продуктом литературоведов. Автор убивает героя, чтобы закончить роман, а литературо вед комментатор дожидается смерти писателя, чтобы тот не смог опровергнуть своим дальнейшим творчеством дан ную ему литературным критиком интерпретацию. Ницше оперирует понятиями рыночной экономики «кредит», «процент» и определяет автора как создателя рынка куль турного капитала. И если иметь в виду способ присутствия имени Ницше в современной культуре, то можно утвер ждать, что его понимание автора как «брэнда», который сначала создается, затем присваивается и переприсваива ется, является наиболее реалистичным. Но было бы по спешно квалифицировать Ницше как «рыночника», пре взошедшего Маркса, который еще не решался применять экономические понятия к оценке произведений искусства. «Экономика» авторства в описании Ницше выглядит весь ма необычно и не вписывается в модель «буржуазного письма», где автор выступает не как медиум высшей ин станции, а как старательный ремесленник, создающий «крепкий роман». Во первых, Ницше определяет автора как предпринимателя, который не прибегает к могущест венным спонсорам, а берет кредит у самого себя, инвести руя в письмо собственную жизнь. Во вторых, автор, со гласно Ницше,— это тот, кто отдает, не получая взамен ни чего. Кажется, что тут Ницше слукавил. Сам то он ожидал ответного дара, и даже прибыли, от своей чудовищной ин вестиции. Вложив в письмо самого себя, он ожидал при знания. Однако эти надежды не сбылись. Ницше с горечью констатировал, что его имя никому не известно и его давно можно считать мертвым. Не дожив до своей славы, он не познал, что обретение имени означает смерть. Как автор в эстетике Бахтина убивает героя, чтобы завершить роман, так и слава, превращение имени в «брэнд» означают, что признанный автор уже не принадлежит самому себе, что как человек он отброшен в сторону, с ним никто не счита ется и, по сути, он уже мертв. Ницше мечтал создать себе имя, чтобы изменить челове чество. Однако он стал маркой, символом такого движе ния, которое бы ему не понравилось. Ницше связывали то с индивидуализмом, то с коллективизмом. Но его инди вид — это «свободный ум», «сверхчеловек», задающий выс шие цели культуры, а не городской эгоист, озабоченный повышением комфортабельности своей жизни. Точно так же та солидарность, возрождения которой он хотел, никак не согласуется ни с коллективным телом фашистов, ни с демократической массой. Между тем фашисты перепри своили марку «Ницше» для своих целей, а сегодня из него пытаются сделать «демократа». Это кажется ужасно не справедливым, и современные ницшеведы стараются бо роться с такими интерпретациями. Их попытки вписать Ницше в философское наследие завершились тем, что он стал классиком, создателем не просто оригинальной сис темы, а дискурсивности, которая определяет и жизнь и письмо. Безмерность. Поскольку Ницше относится к крупным мыслителям, нельзя умалчивать, что некоторые его выска зывания внушают ужас, а некоторые вызывают ощущение слабости. Таковы, например, его высказывания о женщи нах, которые под видом истины преподносят фантазмы. Ницше смело перемешивал трагический пафос с комиз мом. Поэтому его психологические наблюдения за слабым полом не следует воспринимать как объективные истины. Ницше хорошо понимал природу сладострастных садо ма зохистских отношений, связывающих мужчин и женщин. Он считал ошибочной «политику равенства» в их воспита нии. Методический «злобный взгляд» Ницше нацелен на слабые места инстинктов любви и брака, материнского долга и женской эмансипации. Вместе с тем взгляд на жен щин в мужской перспективе, редукция их природы к био логическому предназначению — это общий мужской шо винизм, присущий вильгельмовской эпохе. Суждения Ницше о женщинах — своеобразная компенсация собст венно мужской слабости. Возможно, поэтому его высказы вания часто понимаются буквально. Проблематизация ме тода у Ницше также вызвана его неспособностью сформу лировать общие принципы и построить систему. Он долго работал над «Волей к власти», но так и не смог изложить свое учение в системе «телесных понятий». Столь же смешными выглядят преувеличенные литера турные притязания Ницше. Кстати, он и сам знал о своих слабостях, но это не мешало чрезмерности высказываемых им утверждений. Например, Ницше писал, что в произве дениях французских моралистов больше «действительных мыслей», чем во всех книгах немецких философов. Столь же несерьезным является возвышение Бизе над Вагнером. Преувеличенными выглядят такие его определения, как «жить — это значит быть жестоким и беспощадным ко все му, что становится слабым»15. Явно риторическим является определение сверхчеловека как «белокурой бестии». Оче видно, понятийное описание не удовлетворяло Ницше. Он принял позу интеллектуального экстремиста, занимался самовозвеличиванием и, таким образом, сам нарушил ту дистанцию, о которой писал в «Человеческом». Было бы нормально, если бы Ницше ограничил притязания, не пре увеличивал силу влияния на людей своих сочинений и не противопоставлял афористичность систематичности. Ведь традиция афористического письма имеет прочные истори ческие корни, и не только во Франции, но также в Испа нии и в Германии. Ницше не любил ссылаться на источники. Между тем он много заимствовал из Библии, у немецких романтиков, у Шопенгауэра. Существенное воздействие на Ницше со стороны современных ему авторов открылось благодаря новому критическому изданию сочинений Коли и Монти нари. Ницше нередко просто переписывал понравившиеся ему мысли. Но это не умаляет его творчества, ибо он ис пользовал чужие мысли в собственном контексте и от это го идеи, выказанные ранее другими, существенно транс формировались. А без той тональности, которую они при обрели в контексте работ Ницше, они вообще остались бы навсегда забытыми. Подобное сочетание сильных и слабых сторон характерно для его интеллектуального соперниче ства. Ницше оставался гениальным дилетантом в филосо фии. Из за незнания систематической философии он не мог оценить отдельные высказывания тех или иных круп ных философов. Платон, каким мы его знаем по диалогам, и Платон на страницах сочинений Ницше — это подчас со вершенно разные фигуры. Но, может быть, в этой попытке оригинального прочтения великих философов тоже прояв ляется желание сохранить собственную индивидуаль ность? В конце концов, протест — тоже часть традиции. Более того, именно благодаря критическим возражениям Ницше, Кант и Гегель стали нам ближе, чем их современ никам. Не все то, что Ницше написал о необходимости борьбы, войны, героизма и господства, является ложным, есть нечто истинное в его указании на культивацию рабства и бести альности в эпоху просвещения. Возможно, его определение истории как попытки эстетизации дикого зверя, живущего внутри нас, есть не что иное, как способ принять реаль ность. Но как быть при этом с отрицанием сочувствия к че ловеку и с критикой гуманизма? Может быть, речь идет о преодолении устаревших представлений о человеческом и гуманном? В сочинениях Ницше много помпезного и теат рального. Если это только способ протеста против всеобще го опьянения идеалами, то к чему все его инсценировки, по чему он до конца своей разумной жизни так и оставался во власти безмерного? Совсем не обязательно давать ответы на все эти вопросы. Важно отметить присущую стилистике Ницше эскалацию использования энергетики языковых ре сурсов. Скорее всего, та чрезмерность, с которой Ницше выявлял те или иные возможности, есть не что иное, как ка рикатура на современность. Значение Ницше состоит в том, что он разоблачил ее смешные и опасные черты. Безбожие Ницше следует понимать как способ испыта ния на прочность теологии и философии. Отрицание Бога не является главной стратегией его философствования. Ницше полагал, что не только религия, но и все остальные формы мировоззрения, все истины и моральные ценности есть не что иное, как заблуждения. Христианство — рели гия неудачников, философия — постоянное заблуждение. Меру великого разрыва Ницше превзойти уже невозмож но, ибо он не оставил вне критики ни одного основания ев ропейской культуры. Ницше жил в этом разрыве, но его энергия была направлена на утверждение воли к власти, сверхчеловека и вечного возвращения. Понятые как пло ские определенности эти позитивности становятся баналь ными в своей сомнительности догмами. Но как пути пре одоления кризиса европейской культуры они заслуживают самого пристального внимания. Критика морали и рели гии, которую Ницше учинил в сонном царстве устаревших традиций, расчистила путь для современной философии. Кажется, он вообще не оставил утвердительных истин. То, что называют принципами философии — это не высказы вания о бытии. Он писал: «В моих сочинениях говорится только о моих преодолениях»16. Метод Ницше нередко квалифицируют как философию подозрения, для которой не существует ничего бесспорного. Ницше называл свои сочинения «школой подозрения». Его действительностью оказывается чистая иллюзорность. Этим Ницше опередил постмодернистскую теорию симулякров. Вопрос о бытии отменяется, остается вопрос об истине самого подозрения. Ницше характеризовал свою философию как экспери ментальную, опытную. Но под опытом он понимал проду мывание и опробование различных возможностей, а не от крытие чего либо абсолютно достоверного. Это напоми нает экзистенциальный опыт, который утрачивает опыт встречи с субстанцией и обрекает на одиночество и забро шенность. Ницше не просто открывает пропасти, он пры гает в них. Таким образом, он становится жертвой. Даже его безумие можно трактовать как мифический символ этой жертвы. Ницше не советовал другим следовать его пу тем. Вопрос о том, кто такой Ницше, остается открытым. Он писал: «Абсолютная негативность — в подозрении ли и в недоверии, в преодолении ли, или в противоречиях и со хранении противоречивости — это как бы страсть к Ничто, но именно в ней заключена идущая на все воля к подлин ному бытию, не могущая найти себе форму»17. В этом вы ражается пронизывающая все воля к утверждению, дости гающая своего пика в идее вечного возвращения и в amor fati. Тому, кто хотел бы дать краткое и точное определение сути философии Ницше, можно возразить: такое стремле ние уже есть начало неистины. Им предложено новое фи лософствование, которое не является чем то цельным. Оно подобно вечному начинанию, которое говорит, не указывая пути. Может быть, главным в освоении Ницше является не столько интерпретация его сочинений, сколь ко соприкосновение с его духом. Лучшие работы о нем уда лись тем, кто открыл нечто вроде «избирательного сродст ва». Нашими воспитателями являются те великие филосо фы, с которыми мы вступаем в коммуникацию. Но они ин тересны не тем, что сообщают некие истины, а тем, что ве дут к истоку, откуда мы обретаем себя. Такое самовоспита ние и происходит при изучении Ницше. Понимать Ницше значит не воспринимать его, а, скорее, создавать себя. Это подразумевает — никогда не создать себя окончательно. Исключительность Ницше, как кажется, исключает воз можность его понимания обычным человеком. Философ ствовать с Ницше — это значит постоянно утверждать себя в противовес ему. Ницше оказывается хорошим воспитате лем при условии, если читателю удается справиться с за блуждениям, к которым он склоняет. Эти заблуждения по добны Сократовым провокациям, заставляющим мыслить самостоятельно. Пути критики Ницше. Существует множество правил, ка сающихся того, как вести полемику. «Полемос» — это вой на и поэтому требует особых предосторожностей. Неодно значно и само отношение к полемике. Одни считают, что в спорах рождается истина. Другие же полагают, что спо рить — значит понапрасну терять силы и время. Одни ви дят в полемике диалог, в процессе которого выясняется суть дела, другие — просто дискуссию, в ходе которой каж дый выражает и защищает свое мнение. Третьи полагают, что окончательным аргументом спора является сила. Та ким образом, остается сомневаться в том, будто полемика является эффективной формой взаимного признания. Критикуя социализм, Ницше отмечал, что в ходе демокра тических переговоров и дискуссий проблемы не решаются, а тонут в бесконечных разговорах. Собственно, Ницше как раз и упрекал современную демократию в том, что вместо дела она занимается болтовней. Разумеется, Ницше понимал, что даже плохая дискуссия лучше «хорошей войны». То, что он называл свободной иг рой сил,— это и есть форма интеллектуального атлетизма, где побеждает тот, кто лучше владеет искусством спора. Яс перс отмечал, что именно в полемике Ницше видел крат чайший путь до другого, способ заставить его выслушать противника. Тот, кто подвергся в споре нападению, начи нает осознавать собственную значимость. Тот, кто начина ет полемику, уважает другого, требует равного по силе про тивника, а не сражается со слабыми и глупыми. Ницше часто и весьма злобно критиковал тех или иных мыслите лей и вместе с тем утверждал, что не критикует личностей. Действительно, при внимательном рассмотрении стано вится ясным, что главным его противником оказывается он сам. Самооценки Ницше поражают тем, что меняются от са мых высоких до самых низких. Их анализ показывает, что Ницше хорошо осознавал величие своей задачи, а колебал ся лишь в отношении исполнения. Он чувствовал себя призванным подготовить момент высшего самоосмысле ния человечества, так как был убежден, что стоит на пере ломном рубеже, у истока большой политики будущего. Временами его амбиции кажутся чудовищными. Напри мер, он утверждал: если я не дойду до того, чтобы целые тысячелетия клялись моим именем, то я ничего не достиг в собственных глазах. В этом и чувствуется некая маниа кальность, возможно, обеспечивающая способность сми рения и самоуничижения, но она не фундирована метафи зически: Ницше, как философ вечного возвращения, не считал себя медиумом бытия. Впрочем, может быть, это не психическая (говорят, в жизни Ницше был мягким и скромным человеком), а метафизическая и притом, если иметь в виду Гегеля и Хайдеггера, немецкая болезнь. Вера в избранность себя в качестве голоса бытия была присуща многим великим людям, особенно поэтам, независимо от принадлежности к той или иной национальной культуре. У Ницше есть и более спокойные суждения, если сравни вать их с используемыми в качестве самооценки воен но поджигательными метафорами «очищающего пламе ни», «разрушительного молота», «молнии», «пожара». На пример, он говорил: мне кажется, что я сам как целое слу чаюсь так же часто, как каракули, которые оставляет на бу маге неизвестная сила, пробуя новое перо. Можно обобщить многочисленные способы рецепции наследия Ницше, которые чаще всего, во всяком случае в философской среде, имеют форму критики. И это вызвано не только непоследовательностью, противоречивостью высказываний Ницше, но и тем, что среди них немало та ких, с которыми невозможно согласиться, по крайней мере, публично. Сам Ницше немало страдал от этого и призывал не путать его с другими и даже мечтал о том, что бы кто то защитил его от этой путаницы. Так сформулиро ван перформативный постулат доверия к говорящему, ко торый, в свою очередь, предполагает искренность. Судя по жалобам на непонимание и путаницу, Ницше считал, что требование искренности он выполнял, однако со стороны читателя не ощущал ответного доверия. Но ведь и сам Ницше не очень то доверял проповедникам добра, подо зревая их в немыслимых пороках. Очевидно, должна быть какая то грань между подозрением и подозрительностью, иначе воцарится всеобщее недоверие, жертвой которого становится и сам подозревающий. Он точно так же нахо дится под подозрением, как и те, кого он только что разо блачил. Логическая критика построена на выявлении внутрен них противоречий в сочинениях Ницше. Возникает во прос: является ли непротиворечивость критерием фило софствования? Противоречия в употреблении слов на са мом деле снимаются тем, что они всегда означают нечто разное, и это видно из контекста. Непоследовательность Ницше часто видят в постоянной смене настроений и оце нок, но она обусловлена экзистенцией, неподвластной формальной логике. Поэтому сама попытка писать о «по следних истинах» непротиворечиво и понятно несостоя тельна. Профессиональные философы полагают, что Ниц ше не хватало философской выучки на то, чтобы методиче ски прояснять трудности, вызванные подлинными проти воречиями. Логика недостаточна из за того, что она все разделяет, а диалектика — примиряет. Между тем Ницше, с одной стороны, держится рассудочной логики, а с другой, пренебрегая ею, делает множество противоречий, и отсут ствие общей формы философского мышления обрекает его на непонимание. Давайте задумаемся: если философия пытается сказать о невидимом и невыразимом, то вряд ли это может удовле творять критериям логичности и понятности. Тем не ме нее, философы говорят об этом уже более двух тысячеле тий. У них выработался некий вкус и такт, который, к со жалению, не формализуем — он приобретается лишь в ходе долгих систематических занятий философией. Это чувство такта подсказывает философам не давать прямые ответы на простые вопросы, а обходить их молчанием. Эта разум ная осторожность временами вызывает досаду и у самих философов. Ницше также был возмущен тем, что филосо фия оставляет без ответа самые главные вопросы. Обладая вкусом филолога, он остался гениальным дилетантом в философии, ибо позволял себе такую радикальную поста новку метафизических проблем, которой избегали про фессиональные мыслители. На самом деле, хотя все проти воречиво и спорно, в этом или с этим вполне можно жить, если не сталкивать противоречивые утверждения друг с другом и в одних условиях опираться на одни, а при изме нившихся обстоятельствах — на другие положения. Если вчитаться в Ницше, то и он поступал таким же об разом. Его «ошибка» состояла в том, что он ставил прямо и бескомпромиссно те или иные метафизические вопросы, а отвечал на них по разному, в зависимости от ситуации. Более того, его критика метафизики построена именно на преодолении трансцендентализма — крайней формы спе кулятивного радикализма, который в ходе размышлений утрачивает критерии здравого смысла. В сущности, при зыв Ницше вернуться на Землю можно понимать и как требование дать место земной логике. Это значит, что в ре шении вопроса о том, какое из двух противоречащих суж дений истинно, формальная непротиворечивость уступает место здравому смыслу, принимающему во внимание жиз ненные последствия тех или иных решений. Сбивающая с толку педантичного читателя внешняя непоследователь ность и противоречивость Ницшевых суждений оправды вается тем, что его мышление входит в контекст филосо фии не благодаря какому либо осознанному методу, но фактически только благодаря неслыханному инстинкту правдивости. В целях ухода от противоречия, например, добра и зла Ницше пытается использовать указание на позитивность некоторых форм так называемого зла. Рассудочная логика исходит из противоречия добра и зла, но при этом отдает предпочтение добру. Тот, кто говорит зло, подлежит осуж дению. Но, изгнав зло, добро вынуждено выполнять его функции. Точно так же во мраке абсолютного зла растворе ны и некоторые необходимые в жизни дозы насилия, бо лезни, страдания и неразумия. Попытки Ницше различать пассивный и активный нигилизм, формы декаданса, бо лезни и неразумия вызваны стремлением разрушить фун даментальную оппозицию добра и зла, которая является не только моральной, но и формально логической нормой и как таковая препятствует гибко мыслить пластику жизни. Расценивать Ницше как всего лишь гениального дилетан та — значит просто отделаться от него. Он работал с проти воречиями не только как с метафорами, а вполне техноло гично. Заслуживает внимания в качестве метода исполь зуемый им прием двойной оценки: то, что на одном уровне задается как антитеза или дилемма, на другом — оказыва ется ветвящимся деревом возможностей и даже лабирин том, в котором прежде разделенные понятия пересекаются и переплетаются. Например, господин и раб на уровне ан титетики заданы как парная противоположность. Но на другом уровне появляются господа с рабским сознанием и рабы, создающие позитивный капитал культуры. В жизни формальные противоположности реализуются в форме эк зистенциальных альтернатив. Религия, заявляющая о неза висимости от силы и власти, становится формой и страте гией господства слабых над сильными. Рабами овладевает чувство ресентимента, а господа начинают переживать комплекс вины. Человек — это не только логическая адская машина, но и устающее, страдающее живое существо. Устрашенный ужасными последствиями кажущейся безупречной в логи ческом и моральном отношении позиции, он впадает в другую крайность. Зная о последствиях таких претензий, мы имеем полное моральное право менять позицию, что и соответствует «духу Ницше». Содержательная критика ориентируется, во первых, на поиск фактических ошибок. Ницше и сам знал о недостат ках своего образования и пытался преодолеть их чтением специальной литературы. Возможно, он остался дилетан том не только в философии, но и в естествознании, при по мощи которого хотел подтвердить свои идеи, зато стал ро доначальником модного ныне междисциплинарного под хода. Именно благодаря разнообразным знаниям Ницше оказался в культурном отношении более проницательным, чем узкие специалисты. Он писал: «Мы являемся чем то иным, чем ученые;

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 13 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.