WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«выпуск 98 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма R.D. Laing Self and Others Penguin Books London New York Рональд Д. Лэйнг “Я” и Другие Перевод с английского Е. Загородной ...»

-- [ Страница 2 ] --

Ей казалось, что ее кожа покрыта смертельной бледностью. Ее руки каза лись ей неестественно синими, почти черными. Сердце готово было оста новиться в любую минуту. Кости казались какими то выкрученными.

Плоть разлагалась. Уже возвратившись из мира смерти в мир жизни, с того света на этот свет, она описала некоторые события, явившиеся началом ее возвращения:

“Однажды — это было примерно в середине марта — я стала осознавать ужасный холод в ногах, но в то же время заметила, что ступни моих ног были теплыми. Это никак не укладывалось в мою собственную теорию и заставило меня призадуматься. В го лову, однако, ничего не приходило, но через несколько дней, ког да я сидела, ни о чем особенно не думая, мне вдруг явилась мысль, что любая болезнь, достаточно серьезная для того, чтобы заставить кого либо “начать” умирать, прежде всего должна была бы сломить волю человека, невзирая на то, сколь велика сила его воли. Эта идея сильно меня встряхнула, но все же мне требова лось подтверждение врача, что это было правильное соображе ние, и за этим все таки не последовало реального улучшения, так как в моем сознании было все еще слишком много того, что нейт рализовало действие этой идеи, и я была еще не способна задер живаться на каких либо мыслях долгое время. Вскоре после это го я увидела всю нелепость моей идеи состояния, при котором “начинается умирание”, и осознала, что я говорила о состоянии умирания как о синониме того, что перестала реагировать на вы сокую температуру, результатом которой должна была бы явить ся смерть в течение нескольких часов (так я предполагала). Я все еще чувствовала себя очень плохо, как если бы у меня было воспаление легких и мне приходилось переносить его на ногах, в особенности когда нужно было выйти на улицу. Я ощущала, что пульс у меня очень слаб, дыхание очень поверхностное, а руки все время синеют, если их не засовывать в воду. Я была в неко тором возбуждении и чувствовала, что сбита с толку, и однажды ночью в постели мне внезапно явилась мысль, что на самом деле я нахожусь в состоянии нереальности и что я на грани того, что 68 “Я” и Другие бы выйти из него;

и я запаниковала при мысли о выходе из него, — чувствуя свою беспомощность и слабость. Я сжалась в комок, полная решимости крепко держаться за него, и это чув ство прошло.

Вскоре я нашла психологическое объяснение синеве моих рук, а неделей позже поняла, зачем я плещу на руки водой, чтобы выз вать синеву, и что означает эта необходимость создавать мыль ную пену. После этого ночью мне было совсем хорошо, я могла глубоко дышать, чувствовала, что полностью согрелась и что у меня хороший пульс. На следующее утро я была счастлива в предвкушении нового дня и не помышляла о возможности, что он принесет мне смерть, однако у меня были приступы боли по всему телу, особенно в запястьях и голове. На следующий день я опять вернулась в исходное состояние, испытывала все те же симптомы еще более остро и полностью утвердилась в мысли, что мой собственный диагноз был верен. Это продолжалось неде лю, в течение которой мои попытки доказать врачам свою право ту были настойчивы как никогда. В конце этой недели я отпра вилась на первый уик энд, не потому что чувствовала себя сколько нибудь лучше, а потому что не могла больше отказы ваться от приглашений своей подруги, была сыта по горло своим пребыванием в больнице и чувствовала, что хуже быть уже не может. На воле я обнаружила, что чувствую себя нормально с людьми, не ощущаю больше барьера между мной и ними, и опять не могла согласовать этот факт со своей теорией о том, что я на хожусь в состоянии умирания.

Тем не менее я все еще чувствовала постоянную близость смерти и провела остаток недели в попытках доказать свою точку зре ния. Я решила отправиться на следующий уик энд, потому что мне жутко надоело больничное окружение и психиатры, жизнь больничной палаты раздражала и пугала меня, и я хотела сбе жать от всего этого. В течение этого уик энда мне удавалось уго варивать себя всякий раз, когда внутри меня поднималась пани ка, все аргументы против моей собственной гипотезы разом вставали передо мной, и я чувствовала, что то объяснение, кото рое я дала синеве моих рук, было действительно правильным и точным.

Поэтому, возвратившись в больницу и получив от врача предло жение перейти на амбулаторный режим, я очень обрадовалась, хотя и испытывала еще все симптомы, за исключением холода в ногах, и была приятно удивлена, обнаружив, что способна на та Холод смерти кую эмоцию, как удовольствие. У меня появилось мощное побуж дение бежать от однообразия моего окружения в больнице: осоз навая непредсказуемость поведения пациентов, я чувствовала, что мне очень не по себе [sic] в палате. Даже если я в самом деле чувствую себя очень плохо, подумала я, то все же лучше нахо диться в более приятной обстановке, в жилом доме с нормальны ми людьми.

Я обнаружила, что музыка вызывает во мне отклик, что я способ на воспринимать не только медицинские статьи, но также комик сы и любое юмористическое и развлекательное чтение — я обре ла, без сомнения, позитивный настрой ума. Все же у меня еще часто возникали приступы паники, во время которых я была не способна воспринимать что либо, помимо сиюминутных ощуще ний, которые были ощущениями смертного ужаса и неминуемой гибели, но когда мне пришлось поехать в больницу без сопро вождающих, я вверила себя Богу, укрепилась верой психиатра в мою способность совершить это и была тверда в том, чтобы не подвести его и саму себя. Я становилась все более оптимистич ной, и вот однажды утром у меня возникло мгновенное озарение, что врач способен диагностировать состояние умирания незави симо от того, что его вызвало. Вместе с этим явилось отчетливое понимание, что я заблуждалась и что этого больше не будет. С тех пор каждый день приносил улучшение, апатия проходила, я стала стремиться домой, чтобы увидеть детей и мужа. Я потеряла всякий интерес к своим симптомам и могла с совершенной от четливостью видеть, что со мной приключилось и как это все происходило”.

“Психологическое” истолкование ее иссиня черных рук произошло как озарение. Руки женщины были ее вторым ребенком, его иссиня черное ли чико она поливала холодной водой, когда у него был сильнейший астмати ческий приступ.

Теперь у нее были многократные “озарения”, когда она на короткое время вырывалась из того, что сама назвала “полотном символов”, которым было окутано все ее тело. Как то ночью, лежа без сна, тревожно прислушиваясь к каждому удару сердца, она осознала внезапно, что ее сердце — это ее третий ребенок, когда он находился в утробе и у него плохо прослушива лось сердцебиение;

в течение следующего месяца она поняла, что окосте невший язык — это язык ее отца, которого разбил паралич;

что кожа и грудь — это кожа и грудь ее брата, когда она видела его умирающим от ту беркулеза. Эти “вспышки” вырвали ее из “состояния нереальности”, но время от времени, вопреки себе, она возвращалась в него. Иногда, как па 70 “Я” и Другие циентка говорила выше, она цеплялась за свою “нереальность”, и реальная жизнь ускользала. У нее была серия снов, как нам представляется, имею щих отношение к этой теме.

В первом из снов ее загнал в угол какой то мужчина и собирался напасть на нее. Казалось, выхода нет. Она совсем потеряла голову, когда, все еще во сне, попыталась сбежать в бодрствующее состояние, но осталась все в том же углу. Это фактически было теперь еще хуже, потому что это было реально, и тогда она убежала обратно, в сон, так как “это, по крайней мере, был только сон”.

В другом своем сне она находилась внутри темного дома и выглядывала наружу через дверной проем, поперек которого лежал черный зонтик. Во сне она чувствовала, что внутри была нереальность, а снаружи — реаль ность, но зонтик служил преградой на пути ее выхода наружу.

Третий сон, который приснился пациентке как раз после того, как она окончательно вышла из состояния “холода смерти”, включал в себя следу ющие элементы: она смотрела на большой самолет снаружи;

в дверном проеме этого самолета стоял врач, воплощавший в себе черты различных людей, в том числе и мои. В тот момент она знала, что снаружи — реаль ность, а внутри — нереальность. Она хотела вовнутрь, в нереальность, но врач преграждал ей дорогу. Пять месяцев своего состояния умирания она подытожила следующей фразой: “Я жила в метафорическом состоянии. Я соткала картинку из символов и поселилась внутри нее”.

После выхода из метафорической формы существования, в которой женщи на была ни жива, ни мертва, она ощущала жизнь гораздо острее, чем когда либо раньше. Пять лет спустя она продолжала чувствовать себя хорошо и родила еще одного ребенка без каких либо осложнений.

Почему люди приходят в состояния этого рода, нам неизвестно. Ключевым моментом состояния пациентки был “холод смерти”. Она никогда в дей ствительности не переступала порога, чтобы почувствовать, что была мер твой. Она была “не такой”, она была “далеко”, она “ушла в какой то другой мир”. Этот мир свелся к тому свету. Ее кожа, язык, руки, легкие, сердце, мочевой пузырь, кишки, кровь, кости — все было втянуто в орбиту смерти.

Мир живых открылся ей вновь во вспышках внезапного понимания. После самой холодной зимы ее жизни опять наступила весна.

Но возвращение принесло ей свободу не только от смертного плена после дних нескольких месяцев. Внезапные вспышки понимания высветили сле дующую картину: в ее тело вселились тела умерших (единственным ис ключением было ее сердце, которое действительно, по ощущению пациент Холод смерти ки, перестало биться, когда на мгновение она подумала, что ее малютка умер). Женщина поняла, что все это было еще до того, как она начала ощу щать холод смерти;

и почувствовала, что, заново открывая свое собствен ное тело, которое сделалось чем то вроде кладбища, где похоронены части ее отца, брата и матери, она в некотором смысле воскресла из мертвых.

Она вернулась к жизни из царства мертвых.

Я уже делал где то намек на возможность того, что так называемый психоз может иногда быть естественным процессом исцеления (точка зрения, на которую я не заявляю приоритета).

Применительно к опыту этой женщины клиническая психиатрическая терминология и в своем описательном, и в теоретическом аспекте оказы вается почти полностью неадекватной. Не способные описать, не можем и объяснить.

Здесь сквозит обнаженная и неприглаженная действительность опыта, со всей его сложностью и запутанностью, в котором те из нас, кто не отрица ет того, чего они не способны объяснить или даже просто описать, имеют шанс разобраться. Теория может иметь законное основание, если она бази руется на опыте, а не создана для того, чтобы отрицать опыт, который не вписывается в теорию. Следующие наброски есть только первый шаг фено менологического анализа.

Привычное для миссис А. переживание мужа, детей, друзей разом поблек ло, и его место занял новый образ переживания. Она вышла из этого мира в какой то другой мир, где ее обволакивал кокон из символов. То, что мы считаем “реальным”, для нее перестало что либо значить. Однако тогда ее переживания не ощущались ею как нереальные. Тогда, пребывая в холоде смерти, она не жаловалась на то, что переживает свое тело или других лю дей каким либо нереальным образом. И только при выходе из того, в чем она была, оглядываясь назад, она осознала как “реальность”, что жила, по ее выражению, в состоянии “нереальности”.

Наше привычное ощущение какой то связанности с другими, “связности” нашего собственного существования, того, что мы реальные и живые, часто поддерживается посредством модальности фантазии, о которой мы ничего не знаем. Фантазия обычно не переживается как нечто нереальное. “Ре альное” и живое, в противоположность “нереальному” и мертвому, больше являются качествами фантазии, чем воображением. Влюбленность — это переживание часто почти целиком “в” фантазии, но, как ничто другое, ре альное и живое.

Отправившись в путь, который вел ее в “холод смерти”, миссис А. переста ла чувствовать какую то личную связь между собой теперешней и своим прежним миром. Она разошлась с этим миром, в котором, как она могла ви 72 “Я” и Другие деть, все еще пребывали ее муж, дети, друзья. Эта отрешенность, сколько я знаю, не была с ее стороны намеренной. Имей миссис А. даже сознатель ное намерение исчезнуть из этого мира, то как бы ей это удалось, когда большинство людей, стремящихся изо всех сил уйти от самих себя и от мира, не могут достигнуть этого?

В приводимых ниже колонках перечисляются некоторые соотношения, ус тановленные ею благодаря “вспышкам” внезапного понимания. Миссис А.

установила их сама. Для меня они были такой же неожиданностью, как для нее. Никто не делал даже намека на толкование, хотя бы отчасти напоми навшее эти соотношения.

В холоде смерти не было ничего реальнее ее предсмертного состояния и того, что она должна умереть, подобно ее отцу, матери и брату. И наименее реальной была какая то связь между набором ее симптомов и ее отцом, ма терью, братом или ребенком1.

Ее язык, ощущавшийся как был языком ее отца, перенесшего не сведенный, но выглядевший сколько инсультов подряд и скон нормальным, чавшегося в результате этого.

Ее грудь, в которой ощуща были грудью и кожей ее брата, когда он лась какая то пустота, и ее лежал на смертном одре.

кожа, которая казалась ей по желтевшей, Ее рука, которую она видела была головкой2 ее ребенка во время аст иссиня черной, матического приступа.

Ее сердце было ее ребенком, во время ее последней беременности, когда по его поводу существовали какие то опасения.

Ее кости были костями ее матери, которая потеря ла трудоспособность на почве рев матоидного артрита, когда пациент ка была еще совсем маленькой.

Экстремальный опыт вместе с множеством из второй колонки был отобра жен3 на части ее тела. Посредством такой операции интроективной иден тификации определенные части ее тела приобрели значение. Она воспри нимала их с точки зрения их значения, не осознавая, что ее переживание их есть продукт операции отображения. Как ей удалось проделать эту опе рацию, а потом удерживаться в этом состоянии и посредством какой после дующей операции она смогла исключить предыдущую из своего опыта, я не знаю.

Часть II ФОРМЫ МЕЖЛИЧНОСТНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ Глава КОМПЛЕМЕНТАРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ Рабби Кабиа (в неволе у римлян) — своему любимому учени ку, Симону бен Йохай1: “Сын мой, теленок жаждет сосать, но еще сильнее корова жаждет кормить”.

Описывая переживание и действие, которые происходят в воображении, во сне или в фантазии, мы непременно должны включать в наше описание весь “узел” других, воображаемых, снящихся, фантазируемых или “реаль ных”. Я попытаюсь придать более рельефные очертания зависимости меж ду этими другими и “я”.

Наиболее значительный шаг в теории и методологии психиатрии за после дние два десятилетия заключается, на мой взгляд, в растущей неудовлетво ренности любой теорией или исследованием отдельного индивидуума, изо лирующими этого индивидуума от его контекста. Чтобы исправить такое положение, были предприняты усилия с самых разных сторон. Однако лег ко заметить, что и здесь существуют свои весьма опасные ловушки. Систе ма воззрений может накладывать на реальность неправомерную схему дробления. Следует проводить различия между фрагментацией, идущей на перекор персональной рельности, и вполне оправданным анализом одного за другим каждого отдельного аспекта ситуации. Мы не хотим разобщать “разум” и “тело”, “психическое” и “физическое”. Мы не должны подходить к “личности” как к “животному” или “вещи”, но было бы неразумным пы таться оторвать человека от его отношения к другим существам и от той живой ткани, которая является его жизненной средой. Особая трудность заключается в том, чтобы невольно не подвергнуть нашу человеческую рельность концептуальному искажению, в котором по ходу дела была бы утрачена первоначальная данность.

76 “Я” и Другие В итоге мы просто не можем дать неискаженного описания “личности”, если не дадим описания ее отношений с другими. Даже описывая отдель ного человека, мы не можем позволить себе забыть, что любой человек по стоянно действует на других и подвергается действию с их стороны.

Другие всегда присутствуют. Нет никого, кто бы действовал или пережи вал в вакууме. Личность, которую мы описываем, и относительно которой строим теории, не единственная действующая сила в своем “мире”. Как она воспринимает других и действует по отношению к ним, как они вос принимают ее и действуют по отношению к ней, как она воспринимает их в качестве воспринимающих ее, как они воспринимают ее в качестве вос принимающей их — все это разные аспекты одной “ситуации”. И все они прямо относятся к делу, если мы хотим разобраться, как отдельная лич ность присутствует в ней.

КОМПЛЕМЕНТАРНОСТЬ Женщина не может быть матерью без ребенка. Ей нужен ребенок, чтобы идентифицировать себя как мать. Мужчине нужна жена, чтобы быть му жем. Влюбленный без объекта любви — это всего лишь мнимый влюблен ный, трагедия или комедия, в зависимости от точки зрения. Любая иден тичность требует существования другого: некой другой стороны в отноше ниях и некого другого, посредством отношений с которым самоидентифи кация становится действительной. Другой своими действиями может навя зать “я” совсем нежеланную идентичность. Муж рогоносец может нести на себе эту идентичность, хотя и возложенную на него вопреки его собствен ной воле.

Комплементарностью2 я называю такую функцию человеческих отноше ний, посредством которой другой позволяет осуществиться “я” или прида ет ему определенную цельность. Один человек бывает комплементарен другому в самых разных смыслах. С одной стороны, эта функция биологи чески детерминирована, а с другой — является делом в высшей степени индивидуального выбора. Комплементарность более или менее оформлена, в зависимости от культурных норм. Обычно о ней говорят, используя кате горию роли.

Говорят о поступке, действии, чувстве, потребности, роли или идентичнос ти, дополнительных соответствующему поступку, действию, чувству, по требности, роли или идентичности другого.

Ребенок может быть счастливым даром своим родителям, позволяя осуще ствиться им в их отцовстве и материнстве. Такая комплементарность спо Комплементарная идентичность собна быть искренней или фальшивой. Вспоминаю случай Стефана, кото рый рассказывал, что его мать была настолько самодостаточна, что все, что бы он ни делал, казалось, не имело для нее никакого значения. И все же она в нем нуждалась. Он не имел ни малейшего шанса быть великодуш ным, тогда как она была великодушна всегда. Однако в конце концов он открыл один способ “достать” ее, а именно отказаться принять ее велико душие. Ее самоидентичность зависела от негласного сговора с другими, по которому она была бы дающей стороной, а они — получающей. Получаю щая сторона была обречена на постоянный конфликт между завистью и благодарностью. Уже ребенком Стефан почувствовал, что это то слабое ме сто, которое позволит ему отыграться за навязанную ему позицию.

Одаривать и выражать благодарность — истоком этих действий и душев ных движений является кормление грудью. Здесь может быть подлинная взаимность. Потребность ребенка в груди и потребность груди в ребенке изначально сосуществуют. Мать получает от ребенка, а ребенок одновре менно получает от матери. “Хорошая грудь” — это грудь, способная полу чать в той же мере, в какой и давать. Брать и давать — эти действия могут сопровождать друг друга, брать будет одновременно давать и давать будет одновременно брать.

С этой точки зрения пустота — не обязательно пустой желудок. Ощущение физической пустоты возникает, когда ты не вкладываешь себя в то, что де лаешь, или когда то, во что ты вкладываешь себя, ощущается, по сути, бес смысленным для тебя. Но ощущение пустоты и тщетности может возник нуть, когда ты вкладываешь себя в свои действия, даже когда эти действия, кажется, обладают осмысленностью, если ты не получаешь никакого при знания другого и если ты чувствуешь, что не способен для кого нибудь что нибудь значить. Именно на этом основании, реальном в воображении или фантазии, раздраженные нападки в фантазии на самодостаточно “хо рошую” грудь разрастаются до зависти и злобы. В фантазии уничтожают то, что ненавидят, и ненавидят то, чем не могут обладать после того, как уничтожили его. Невосприимчивый или недоступный другой вызывает чувство пустоты и бессилия. Уничтожение в фантазии другого запускает порочный круг. “Я” получает и дает. Другой необходим, чтобы давать и по лучать. Чем больше “я” получает, тем больше нуждается в том, чтобы да вать. Чем более другой не способен получать, тем больше “я” нуждается в том, чтобы уничтожать. Чем больше “я” уничтожает другого, тем более пу стым оно становится. Чем больше пустота, тем больше зависть, чем больше зависть, тем больше разрушительная сила.

Прототип другого как дающего, но не способного получать, невосприимчи вого или недоступного, имеет тенденцию вырабатывать в “я” чувство по 78 “Я” и Другие ражения. Можно добиться успеха на разных жизненных поприщах, но по стоянно испытывать такое чувство: “Мне на самом деле нечего дать. Все, что я могу, — это брать. Да и как бы там ни было, мне все равно!” Такой человек может чувствовать, что его жизнь только тогда обладает смыслом, когда она небезразлична другим, ибо единственное, что важно, — это “ос тавить свой след”. Он может быть в сексуальном смысле вполне “нормаль ным”, но чувствует, что по настоящему никогда “не доходит до сути”, ис пытывая постоянное разочарование в самый острый момент сексуального наслаждения. Быть небезразличным другому — это победа. Позволить другому быть небезразличным ему — поражение. Неспособный к настоя щей взаимности, он никогда ее не находит. Он боится всех и каждого, как бы они не стали небезразличны ему. Если другой дарует ему любовь, он надменно отклоняет ее, если чувствует, что ему что то дают;

и ни во что не ставит ее, если чувствует, что другой от него зависит. В итоге он утра чивает и ощущение того, что сам способен давать, и ощущение того, что “другой” способен что либо получать.

Рассмотрим это в отношении к сексу. Две основные интенции в сексуаль ном общении — это приятная разрядка напряжения и некий взаимообмен с другим. Секс может быть пустым и бессодержательным, если другой не дает ни малейшего резонанса. Чистое самоуслаждение посредством подъе ма и падения напряжения может быть более чем фрустрирующим. Любая теория сексуальности, которая ставит целью сексуального инстинкта до стижение самого по себе состояния оргазма, предполагая, что другой, хотя и тщательно выбранный, является всего лишь объектом, средством для дос тижения этой цели, не принимает в расчет эротического желания быть не безразличным другому. Когда Уильям Блейк бросил фразу, что самое необ ходимое — “черты удовлетворенной страсти” в другом, он хотел указать на то, что одно из самых убийственных переживаний — это полная раз рядка энергии или либидо, пусть и приятная, но при полном безразличии другого.

Фригидность у женщин — это часто отказ мужчине в триумфе победителя, то есть того, кто “дает” удовлетворение. Ее фригидность — это триумф и способ досадить. “У тебя может быть твой пенис, твоя эрекция, твой оргазм, а мне все это совершенно безразлично!” Действительно, эрекция и оргазм — весьма ограниченные аспекты потенции: потенции, бессильной что нибудь значить для другого. Импотентность у мужчин, аналогично фригидности у женщин, часто определяется тем, чтобы не дать женщине удовольствия доставить ему удовольствие.

У Джека нормальная потенция. Джилл фригидна. Джек не желает эякули ровать в одиночестве. Это лишено для него смысла. Или, правильнее ска Комплементарная идентичность зать, он чувствует себя отверженным. Ему хочется дать ей оргазм. Ей не хочется быть фригидной, потому что ей хотелось бы дать ему свой оргазм, это было бы нечто вроде подарка. Но если Джек принуждает Джилл к тому, чтобы у нее был оргазм, то это уже представляется не подарком, а проигрышем. Он одержал бы победу, а она потерпела бы поражение. Одна ко Джилл была бы не прочь потерпеть поражение, но Джек, похоже, не тот, кто способен взять над ней верх. Между тем, если она собирается продол жать в том же духе, то будь он проклят, если не отплатит ей тем же, и вот он становится импотентом. Обычно требуется несколько лет брака, чтобы дойти до этого положения, однако встречаются люди, которые могут про делать указанные ходы буквально в считанные месяцы.

Фрустрация перерастает в отчаяние, когда человек начинает сомневаться в собственной способности для кого нибудь что нибудь “значить”.

Требуемые “знаки” комплементарности можно получить за деньги у про ститутки. Если таких “знаков” невозможно добиться от Джилл, Джек начи нает отчаиваться в том, что ему под силу быть кому нибудь небезразлич ным, но может решить вопрос хорошей подделкой. Возможно, Джилл и сама будет готова играть роль проститутки. Тогда сор, так сказать, не выно сится из избы.

Любые отношения между людьми неявно содержат определение “я” другим и другого — “я”. Такая комплементарность может быть центральной или периферической, может усиливаться или ослабляться по значимости в раз личные периоды жизни отдельного человека. В определенный период ре бенок бунтует против того узла отношений, который привязывает его именно к этим родителям, а также братьям и сестрам, которых он не выби рал;

он не желает, чтобы его определяли и идентифицировали в качестве сына его отца или брата его сестры. Эти люди могут казаться ему чужими.

Ему, конечно, ближе родители, которые лучше, мудрее, выше. Но в то же время этот узел комплементарных связей есть та надежная опора, по кото рой тоскуют другие. У сирот и приемных детей иногда развивается чрез вычайной силы стремление выяснить, “кто же они такие”, разыскав родных отца или мать. Они чувствуют собственную ущербность из за отсутствия матери или отца, в их представлении о себе остается какая то недосказан ность. Чего нибудь осязаемого, даже надгробного камня, может оказаться достаточно. Это, как представляется, позволяет “закрыть вопрос”.

“Собственная” идентичность отдельного человека не может быть рассмот рена отвлеченно, полностью абстрагирована от его идентичности для дру гих. Его идентичность для себя самого;

идентичность, приписанная ему другими;

идентичности, которые он приписывает другим;

идентичность 80 “Я” и Другие или же идентичности, которые, как он думает, они приписывают ему;

что он думает, они думают, он думает, они думают...

“Идентичность” — это то, посредством чего ты чувствуешь, что ты тот же самый, независимо от места и времени, прошлого или будущего;

это то, по средством чего происходит идентификация. Мне кажется, что большая часть людей склонны к прочному ощущению, что они те же самые неиз менные существа от утробы матери и до могилы. И эта “идентичность” от стаивается тем более решительно, чем более она является фантазией.

“Идентичность” нередко становится “объектом”, который теряется или считается потеряным и который начинают искать. Многие первобытные фантазии вращаются вокруг идентичности и “ее” овеществления. Неодно кратно описанные в наше время поиски “идентичности” становятся еще одним сценарием для фантазии.

Сильнейшую фрустрацию вызывает неудача в поисках того другого, кото рый нужен для создания удовлетворительной “идентичности”.

Другие люди становятся своего рода инструментом для идентичности, с помощью которого можно собрать по кусочкам картину себя самого. Ты узнаешь себя самого в этой привычной улыбке узнавания, которой встре чает тебя этот давний друг.

Если человек обнаруживает, что он обречен на идентичность, дополняю щую кого то другого, которую он не признает, но от которой не может от казаться, возникает, по видимому, не чувство вины, а скорее чувство сты да. Как можно образовать непротиворечивую идентичность — то есть ви деть себя последовательно одним и тем же образом, — если другие опреде ляют тебя непоследовательно или взаимоисключающе? Другой может оп ределять “я” одновременно несовместимыми способами. Двое и более дру гих могут идентифицировать “я” вразнобой. Приспособить друг к другу все эти идентичности или отказаться от них от всех может быть просто неосуществимым. Отсюда — мистификация, путаница и конфликт.

Противоречивые или парадоксальные идентичности, сообщенные открыто или косвенным образом, посредством атрибуций, предписаний или других средств (см. главу 10), могут не признаваться как таковые ни другими, ни самим “я”. Одно предписание, например, настаивает на негласной догово ренности, несмотря на то, что негласная договоренность неосуществима.

Негласная договоренность может заключаться в том, чтобы не признавать, что существует предписание негласной договоренности, и не признавать, что предписанная негласная договоренность неосуществима. В такой ситу ации человек оказывается не просто в конфликтном состоянии, но в состо янии такой путаницы, что он находится в неведении, по поводу чего эта Комплементарная идентичность путаница, и не осознает, что он не осознает, что он сбит с толку. Путаница и неясность могут порождаться другими, предлагающими идентичности, комплеметарные своим идентичностям, пригодные, если их распределить между несколькими людьми, но несовместимые в одном человеке. Брайан не мог быть сыном своего отца и сыном своей матери одновременно (см.

ниже). Другое дело, если бы у них было два сына. С такой подорванной в основе своей идентичностью он чувствует себя вынужденным контролиро вать любые возможные попытки как то его определить. “Я” в таком случае отвергает все элементы идентичности, которые ему навязаны, — биологи ческие и социальные. Я — это тот, кем я выбираю быть. Если я выбираю быть женщиной, я и есть женщина. Если я выбираю быть в Сан Франциско, я — в Сан Франциско. Этот “способ выхода из игры”, относимый обычно к категории маниакального, есть безумный способ освободиться от нестер пимого диссонанса взаимоисключающих идентичностей, отображенных на “я” самим “я” и другими.

Что может сделать человек, чтобы приспособить друг к другу два диссони рующих определения, кроме как выработать внутренне несообразное пове дение и тем самым одновременно быть и той и другой идентичностью?

Или, не зная сам почему, он испытывает удушье, чувство подавленности, угнетенности, стесненности со всех сторон. Или находит тот самый маниа кальный выход. Щелчок пальцами, и он обретает ту ипостась, то место, то время, которые сам для себя избрал;

и может любого другого превратить точно так же в кого угодно.

Следующие две истории наглядно показывают, что человек может даже со всем потерять рассудок, если комплементарная другим идентичность, та кая как сын или дочь такого то отца и такой то матери, поставлена под вопрос или зиждется на призрачном основании. И тот, и другой находи лись в больнице в течение нескольких месяцев.

БРАЙАН В возрасте двадцати девяти лет Брайан был помещен в психиатрическую лечебницу в состоянии полного помрачения ума и отчаяния, в котором он оказался после десяти лет, казалось бы, счастливого брака. Он начал жес токо избивать свою жену веревкой, завязанной узлами, и пристрастился к спиртному. Брайан твердил, что он испорченный, злой человек, “потому что не может быть большего зла, чем причинять незаслуженные страдания хорошему человеку, который любит тебя и которого любишь ты”.

До четырех лет он жил со своей матерью и был убежден, что отец его умер. Мать в его памяти сохранилась доброй, милой, ласковой и просто 82 “Я” и Другие душной. Когда ему было четыре года, мать, как он вспоминает, взяла его с собой в дальнее путешествие. Они оказались в незнакомом доме, где он встретился с незнакомыми мужчиной и женщиной. Его мать разрыдалась, поцеловала его и выбежала вон из дома. Больше он никогда не видел ее и ничего не слышал о ней. Незнакомые мужчина и женщина обратились к нему по имени и сказали ему, что они его мама и папа. Брайан помнит, что он был в полном недоумении. Это недоумение заслонило все его осталь ные чувства, включая тоску по матери. Он вспоминает, что все его силы уходили на отчаянные попытки осмыслить, что же произошло, и их уже не хватало на то, чтобы оплакивать потерю матери. “Родители” ничего не говорили. Его мучили два вопроса: “Кто моя мама?” и “Кто я?” Чтобы отве тить на второй, ему необходимо было ответить на первый. Потеряв свою “прежнюю” мать, он потерял свое “прежнее” “я”. Неожиданная потеря идентичности (“я — сын моей мамы”) и назначение ему новой двумя не знакомцами (“ты — наш сын”) означало: его прежняя мама сбыла его с рук, потому что он плохой. Эта мысль была для него единственным, за что он мог ухватиться. В ней для него было все. Она стала для него единствен ным несомненным фактом. Он не знал, кто он был, но он точно знал, ка кой он был. И если он был отвратительным, тогда ему следует быть отвра тительным.

Он помнит, что пришел к такому решению как раз накануне своего пятиле тия. Он не знал за собой никаких ужасающих преступлений, ему не в чем было себя винить, но он знал, что он отвратительный. И поскольку он был отвратительным, он должен был делать отвратительные вещи. С тех пор как такая идентичность окончательно устоялась, первейшей его задачей стало вести себя отвратительно.

У “родителей” было двое своих детей — сын Джек и дочь Бетти — на восемнадцать и шестнадцать лет его старше соответственно. С ним обра щались как с младшим братом. Брайан помнит, что брат пытался с ним подружиться, но он слишком замкнулся в своих переживаниях, чтобы от ветить ему взаимностью. Позже, когда он был уже чуть постарше, брат уехал в Канаду.

Брайан стал совсем непослушным, и ему начали говорить, что он плохой мальчик и из него ничего не выйдет. Каждый раз, когда ему удавалось спровоцировать кого нибудь на такое замечание, он ликовал. В школе Брайан издевался над девочкой, которая сидела перед ним и которую он считал “доброй, милой, ласковой и простодушной”. Связь между его “соб ственной” мамой и этой девочкой позднее стала для него очевидной. Он начал вынашивать мысли о причинении всевозможных мучений всякой де вочке или женщине, “доброй, милой, ласковой и простодушной”. Это было Комплементарная идентичность высшей степенью отвратительности, и позволять себе это в мечтах было главной и самой тайной усладой.

Когда Брайану было девять, произошло событие, которое многое решило.

Без ведома “родителей” он обнаружил документы о своем усыновлении и узнал, что он не имеет к “ним” отношения. Он утаил от всех свое открытие и преисполнился презрения к своим приемным родителям. Какое жалкое лицемерие, какой обман и какое малодушие! Эти люди рассчитывали, что Брайан поверит в их росказни, будто бы он один из “них”, просто на том основании, что они так сказали! Каждый раз, когда он не слушался и они сгоряча говорили, что из него не выйдет проку, он укреплялся в своей уве ренности, что их “любовь” к нему всего лишь обман и лицемерие, и что на самом деле он для них ничего не значит. “Они просто завели себе мальчи ка вместо собаки на старости лет”. Однако Брайан думал: “Я пока поиграю в их игру”. Неприкрытая злоба просто была бы им на руку.

За год до этого он пришел к убеждению, что они пытаются подтолкнуть его к тому, чтобы он был плохим, говоря ему, что он плохой. Брайан чув ствовал, если он ничего не достигнет, то просто доставит им удовольствие.

Если в будущем ему уготовано стать ничтожеством, то лучший способ до садить им, разрушить их планы — это стать кем то. В соответствии с этим решением фаза трудного мальчика “психопата” закончилась, он начал де лать успехи в школе и в целом вести себя хорошо, таким образом заставляя “родителей” блефовать, вызывая у них лицемерные проявления удоволь ствия по поводу его достижений. В подростковом возрасте Брайан достиг уровня притворства чрезвычайной сложности. В шестнадцать лет родители сообщили ему, что он был усыновлен, будучи в полной уверенности, что он считает себя членом их семьи и забыл свою мать. Брайан сделал вид, что расстроен этим открытием, в то время как внутренне кипел ненавис тью и презрением к этим глупцам, которые думали так легко превратить его в негодяя.

Окончив школу, он пошел в бизнес. Его подстегивало желание отомстить, наперекор всем чего то достигнуть, и он стал преуспевающим бизне сменом.

С тех пор как в школе Брайан издевался над маленькой девочкой, больше такого не повторялось, и он не пытался исполнить свои мечты о мучении девочек. Он считал себя тихим, робким и обаятельным с женщинами. В свое время, когда ему исполнилось двадцать с небольшим, он женился на девушке своей мечты, “доброй, милой, ласковой и простодушной”. Брак был счастливым, у них родился сын. А потом он начал ругаться с женой без всякого повода и не мог ничего с этим поделать. Брайан сильно запил.

Раздобыв толстую веревку и завязав ее узлами, он стал избивать свою 84 “Я” и Другие жену этой веревкой, пока она не сбежала к своим родителям, в полном ужасе и недоумении по поводу происходящего. Их сыну было четыре года.

Он довел свою жену до того, что она ушла, когда их сыну было столько же лет, сколько было ему, когда его бросила мать. Достижение сыном этого возраста пробудило в отце исходный кризис, когда вместе с утратой мате ри он утратил свою первоначальную идентичность. Напомним: его мать не просто ушла. Та женщина, которая ушла, не была его матерью. Так кто же был он, которого бросили?

Запои и избиение жены обнажили давно скрываемую инфраструктуру фантазии, которую он так хорошо упрятал, что даже сам уже не подозре вал о ней. Коэффициент реальности, если так можно выразиться, при иден тификации личности его жены резко упал.

К двум катастрофам в его жизни — потере прежней идентичности и от крытию, что новая идентичность является ложной, — должна была присое диниться еще одна. Это, видимо, оказалось последним, решающим факто ром. Как раз перед тем, как у Брайана начались нарушения поведения, он вновь побывал “дома” на Рождество. Он почти расстался с ожесточенно стью, со своей женой он впервые в жизни нашел, как ему казалось, истин ное счастье. После стольких лет он наконец примирился с тем фактом, что был усыновлен, то есть с тем, что он не родной. Он смог “понять”, что его “родители” “думали сделать как лучше”, когда обманывали его. Будучи “дома”, он беседовал как то с сестрой и впервые хоть немного смог гово рить о тех переживаниях, которые держал в тайне всю свою жизнь. Однако было очень печально, что ему никогда не узнать, кто же его отец.

“Так ты не знаешь? — спросила сестра. — Я думала, родители говорили тебе. Джек был твоим отцом”.

Джек, тот самый “брат”, который как то особенно старался, чтобы они ста ли “друзьями”, когда мать оставила его в этой семье, недавно умер в Кана де. Это был уже явный перебор, нечто совсем нешуточное. Самое ценное тайное достояние Брайана заключалось в том, что он знал: он не “один из них”. Смысловая структура его жизни была уничтожена. Он сам был разо дран на куски. Он был одурачен полностью. Не подозревая того, он вырос там, где и было его родовое гнездо. Какая глупость, какая бессмыслица! И он вернулся в исходное состояние, к несомненности, которую никто не способен был бы отнять у него. Он должен был удостовериться, что он плохой. Он — испорченный и отвратительный. У него не должно было быть и тени сомнения на сей счет. Он стал пить до полного одурения и из бивать жену, пока она не ушла, а его не пришлось увезти в больницу.

Комплементарная идентичность Когда жена ушла от него, Брайан только наполовину осознавал, что сам ее к этому вынудил. Отчасти он был застигнут врасплох. Он лелеял надежду, что жена настолько “добра, мила, ласкова и простодушна”, что никогда не покинет его, как бы ни был он плох и что бы ни делал. Брайан тайно хра нил в себе “мать”, безропотно выносящую все истязания, не помышляю щую о наказании или о том, чтобы бросить его. Он смешивал свою “мать” со своей женой. Когда жена ушла от него, она обнаружила тем самым, что она ничуть не лучше, чем он, так как ее любовь не была безусловной. Он придумал, как можно добиться окончательного реванша, чтобы в одно и то же время “отплатить ей сполна” и сделать обязанной себе навсегда. Он должен покончить с собой, а она должна получить его деньги в наследство.

Тогда она никогда не сможет его покинуть, потому что никогда не сможет себя простить.

Жизнь Брайана настолько насыщена нелепыми ситуациями и комически ми эффектами, что производит впечатление какой то почти дьявольской шутки. Его история исключительна, но именно в силу этого мы получаем возможность с особенной ясностью увидеть некоторые основополагаю щие истины.

Трудно заранее предсказать, что за идентичность изберет для себя чело век. Называя ее осевой, я имею в виду, что вся иерархия целей и планов на будущее, все и вся, что он любит, ненавидит, чего боится, его понимание успеха и неудачи — вращается вокруг этой идентичности. И лишь некое, может быть, незначительное по видимости событие высвечивает ее осевой характер.

Что то случается, несовместимое с этой осевой идентичностью, пусть и скрытой, но определяющей всю его смысловую систему. Кто то выдергива ет ось, которая соединяла в одно целое весь мир. Реальность перестает быть осмысленной. Выбивается почва из под ног. Причастность к миру, та кие понятия, как “связь с реальностью” и “ощущение реальности”, стано вятся пустым звуком. Ситуация жесточайшего кризиса несомненна. Или он целиком пересматривает “реальность” своего взгляда на мир и других лю дей, а также “реальность” собственного самоопределения;

или он игнори рует расхождение между тем, каково положение дел, и тем, что он знает как положение дел, предпочитая оставаться при том, что он знает. Нет ни чего более реального и несомненного, чем чистая фантазия;

ничего более очевидного;

ничего, что было бы так бесспорно и так легко доказуемо.

Самоидентичность — это история, которую он рассказывает сам себе, о том, кто он такой. Его потребность верить этой истории часто напоминает 86 “Я” и Другие желание сбросить со счетов другую историю, более простую и более страшную. Необходимость помещать в центр своей жизни комплементар ную идентичность (я — сын своего отца, жена своего мужа) намекает на страх фантазии и неприятие существующего.

Иисус говорил о том, чтобы оставить своих родителей. Может быть, он имел в виду, наряду с другими вещами, что нет мудрости в том, чтобы для максимальной безопасности держаться их системы координат, что это не тот путь, которым можно найти самого себя.

Смысл, извлеченный Брайаном из ситуации внезапного и необъяснимого ухода матери, заключался вот в чем: это потому, что я плохой. Быть пло хим стало его кредо. Он жил этим. Это был фундамент, на котором он стро ил свою жизнь. “Раз я плохой, ничего не остается, кроме как быть пло хим”. В восемь лет он утвердился в своей сатанинской ненависти и пре зрении, притворившись добрым, милым, ласковым, простодушным, а также преуспевающим. Быть плохим, притворившись, что ты хороший, — этот просто еще один оборот вокруг центральной оси, которая остается по пре жнему неизменной. Он “знал”, что не был их ребенком. Он “знал”, что по существу он плохой. Он “знал”, что они не знают, что он “знает” правду.

На этом он продолжал основывать самого себя. Слова сестры: “Разве ты не знаешь, что Джек был твоим отцом?” — возымели такое действие, как буд то кто то выдернул ось, скреплявшую воедино весь мир. Когда обнаружи лась иллюзорность его утраты иллюзий, то соломинкой, за которую он ухватился, чтобы его не засосало в бездну, было все то же: “Я плохой”. И еще: “Я забылся немного, но я наверстаю упущенное”.

В фантазии “Я плохой” содержится не столько комплементарная идентич ность, сколько идентичность посредством интроективной идентификации, то есть смешение себя самого с “плохой матерью”. Нападения на жену зак лючали в себе нападения “в фантазии” на ре проекцию этой “плохой мате ри”, а также на проекцию своей собственной “невинности”. Брайан ощу щал их как проявления абсолютной “плохости”, направленные на абсолют ную “хорошесть”. Он полностью был внутри фантазии и, следовательно, не мог видеть ее как таковую. Она была “бессознательна”. Его абсолютно плохая и абсолютно хорошая мать беспорядочно перепутывались друг с другом внутри него самого, а также в соотношении “он — и его жена”. Его полнейшая бессознательность относительно этого является для меня инди катором того, что с тех пор, как Брайана бросила мать, он утратил себя и больше уже не находил, несмотря на то, что со стороны выглядел совер шенно нормальным, вплоть до того момента, когда на него внезапно “сва лилось с неба” то самое “помрачение”.

Комплементарная идентичность Кто ты такой, тебе говорят другие. Вслед за этим ты либо подписываешься под данным определением, либо пытаешься от него избавиться. Просто не принимать в расчет то, что они говорят, практически невозможно. Можно пытаться не быть тем, кто, как ты “знаешь”, ты есть в самой своей основе.

Можно пытаться вырвать из своего “я” эту “чуждую” идентичность, кото рой ты наделен или, может быть, заклеймен, и собственными усилиями со здать для себя свою идентичность, которую ты попытаешься заставить дру гих принять. Но какие бы превращения ни постигли ее в дальнейшем, пер вая идентичность социального толка присваивается другими. Нам говорят, кто мы такие, и мы учимся этим быть.

Когда тебе ничего не известно о своих настоящих родителях или, став взрослым, ты обнаруживаешь, что люди, считавшиеся твоими родителями, не являются ими, возникает вопрос: чувствовать ли себя лишенным тако вой идентичности или радоваться, что счастливо от нее отделался. Чаще всего такие люди чувствуют неодолимую тягу узнать что нибудь о своих родителях, особенно о своей матери. Мотивы здесь самые разнообразные, в том числе месть и ненависть, но, по видимому, всегда присутствует допу щение, что посредством установления своего биологического происхожде ния можно по настоящему понять, кто ты есть на самом деле. Или, по край ней мере, обратное: если тебе не известны твои родители, ты не можешь знать самого себя. Один человек сказал: “Я книга, которая не имеет нача ла...” И все таки изыскания на предмет того, кто же были твои родители, хотя и вполне понятны, но вряд ли способны как таковые привести тебя к тебе самому.

В “семейном мифе” заключена мечта о том, чтобы поменять других, тех, кто определяет “я”, так чтобы идентичность “я” можно было самоопреде лить, пере определив других. Это попытка устроить так, чтобы чувство вать гордость вместо стыда, будучи сыном или дочерью этой матери или этого отца.

ДЖОН Джон был сыном проститутки и морского офицера. Он жил с матерью, пока ему не исполнилось шесть лет, после чего был переведен под опе ку отца. Он попал в совершенно другой мир. Его отец, который не был женат, отдал его в школу, и дела Джона шли вполне успешно до тех са мых пор, пока совершенно неожиданно он не завалил вступительный эк замен в университет. Вслед за этим его призвали на флот, но офицером он стать не смог. Отец, человек очень требовательный, был крайне рас строен тем, что сын потерпел неудачу при поступлении в университет, 88 “Я” и Другие но еще больше его расстроила неудача Джона на офицерском поприще, и у него вырвалось замечание, что он просто не представляет, как у него вообще может быть такой сын. Когда в течение следующих нескольких месяцев Джон опозорился в качестве моряка, отец сказал ему прямо, что Джон ему больше не сын и теперь он понял, что никогда им и не был.

Отец официально отказался от него.

В первые месяцы, как Джон оказался на флоте, он был замечен в том, что время от времени на него нападает тревожность, и в офицеры его не взяли как раз на том основании, что он страдает неврозом тревожности. Однако впоследствии его поведение получило название “психопатической делинк вентности”, и это никак не вязалось с его “характером”, как он проявлялся до сих пор. Когда от него отказался отец, отклонение поведения переросло в то, чему дали название острый маниакальный психоз. Все его поведение выводилось из следующей посылки: он может быть кем угодно, по соб ственному желанию, достаточно щелкнуть пальцами.

Метод отцовского наказания сводился к тому, чтобы уничтожить его иден тичность в качестве сына. Отец своего добился. То, что его “не признают своим”, этот Дамоклов меч, который висел над Джоном, в итоге обрушился на него. Ситуация Джона была такова, что вместо того, чтобы чувствовать:

“Я сын моего отца, неважно, что я при этом делаю и нравится это ему или мне или нет”, — он рос с совершенно другим чувством: “Только тогда я буду сыном моего отца, если я преуспею в определенных вещах”. Джон должен был доказать, что он сын своего отца. Не имея другого твердого основания, он опирался на то, что нам заблагорассудилось называть бре дом, на то, что он может быть тем, кем захочет. Однако посылка его отца только на первый взгляд кажется более здравой.

Вот что втолковывал ему отец: “Ты мой сын, если я говорю, что ты мой сын, и ты мне не сын, если я говорю, что ты мне не сын”. Джон заменил это следующим: “Я — это тот и только тот, кто, я говорю, я есть”.

Когда у него начался психоз, он еще не вполне пришел к пониманию, что истина где то рядом. Но он приблизился к истине на один шаг по сравне нию с прежним состоянием. Джону следовало еще понять, что он в лож ной4 позиции, помещенный туда отцом, и эта позиция стала безвыигрыш ной5. Когда он был в состоянии принять как реальность тот факт, что кто он такой, не зависит от слов отца, он прекращал подставлять на место это го понимания некий самообман. Он осознавал, что вводил себя в заблужде ние точно таким же образом, как это проделывал с ним отец.

Коренная ошибка его психоза вырастает из допущений, принятых им в допсихотический период. Его психоз представляется не столько reductio ad Комплементарная идентичность absurdum допсихотических допущений, сколько магическим заклинанием уже существующего абсурда, а именно, что “он есть тот, кто, его отец гово рит, он есть”. Он отрицал это следующим образом: “Нет, я есть тот, кто, я говорю, я есть”. Но истинное здравомыслие лежит с совершенно другого бока: отрицание психотического отрицания ложной первоначальной по сылки. Я есть не тот, кто они говорят, я есть, и не тот, кто я говорю, я есть.

Бинсвангер назвал маниакальное состояние мошенничеством, имея в виду, что здесь существует двойной обман. Тебя обманом лишают того, что тебе по праву принадлежит, внушая тебе, что ты нищий и попрошайка, а ты со вершаешь ответный трюк, делая вид, что на самом деле ты не нищий, а принц. К счастью, другие не верят ни первому, ни второму.

Глава ПОДТВЕРЖДЕНИЕ И НЕПОДТВЕРЖДЕНИЕ В человеческом обществе, на всех его уровнях и во всех слоях, люди на практике повседневной жизни в той или иной степени подтверждают друг друга в личных качествах и способностях, и общество может определяться как челове ческое лишь в той мере, в какой его члены подтверждают друг друга.

Основа человеческой жизни среди людей двуедина — это же лание каждого человека быть подтвержденным другими людьми таким, как он есть, и даже каким он способен стать;

а также естественная способность каждого человека подтверж дать подобных себе в этом же отношении. То, что эта способ ность остается в огромной мере неразвитой, составляет поис тине слабость и сомнительность человечества: действительно человеческое существует только там, где эта способность раскрыта. С другой стороны, конечно, пустая претензия на подтверждение, лишенная искренней приверженности тому, чтобы быть и становиться, вновь и вновь искажает правду жизни в отношениях между людьми.

Людям необходимо, и им это дано, подтверждать друг другу их личное бытие посредством подлинных соприкосновений;

но сверх этого людям необходимо, и им это дано, прозре вать другим, собратьям истину, которую душа обретает в борьбе, осветившуюся по другому, и даже так быть подтвер жденными.

Мартин Бубер Полное подтверждение одного человека другим есть редко реализуемая идеальная возможность. На практике, как утверждает Бубер, подтвержде Подтверждение и неподтверждение ние всегда существует “в той или иной степени”. Любое взаимодействие между людьми предполагает определенную степень подтверждения, по меньшей мере в том, что касается физических тел участников, даже если один человек убивает другого. Малейший знак узнавания со стороны дру гого уже подтверждает твое присутствие в его мире. “Нельзя изобрести более жестокого наказания, — писал Уильям Джеймс, — будь такая вещь возможна физически, чем выпустить кого либо в общество и оставить аб солютно незамеченным всеми членами оного”.

Таким образом, мы можем считать подтверждение не только частичным и различающимся по способу, но и всеобщим и абсолютным. Результаты дей ствия или взаимодействия можно рассматривать с точки зрения подтверж дения или неподтверждения. Подтверждение может варьировать по интен сивности и широте охвата, количественным и качественным характеристи кам. Поддерживая одни проявления другого, мы не поддерживаем другие, реагируя на них равнодушно, поверхностно, невнимательно и т.п.

Модальности подтверждения или неподтверждения могут разниться, на пример, подтверждение через ответную улыбку (визуальное), через руко пожатие (тактильное), через словесное выражение симпатии (аудиальное).

Ответ, содержащий в себе подтверждение, релевантен инициирующему действию, он указывает на признание этого действия и соглашается с его важностью, по крайней мере, для самого инициатора. Реакция подтвержде ния — это прямой ответ, ответ “по существу дела” или “в том же разрезе”, что и инициирующее действие. Ответ, подтверждающий отчасти, не обяза тельно состоит в согласии, стремлении угодить или доставить удоволь ствие. И отказ может служить подтверждением, если он прямой, а не кос венный, признает инициирующее действие как факт, соглашаясь с его зна чимостью и правом на существование.

Существуют разные уровни подтверждения и неподтверждения. Действие может подтверждаться на одном уровне и не подтверждаться на другом.

Некоторые формы “отвержения” предполагают ограниченное подтвержде ние — понимание того, что отвергается, и желание откликнуться на то, что отвергается. “Отвергаемое” действие воспринято, и такое восприятие пока зывает, что оно учитывается как факт. Прямое “отвержение” — это не пе ревод разговора на другую тему, высмеивание или лишение силы еще ка ким либо способом. Оно не нуждается ни в том, чтобы недооценивать, ни в том, чтобы преувеличивать первоначальное действие. Оно не равняется безразличию или глухоте.

Некоторые стороны бытия отдельного человека в большей мере взывают о подтверждении, чем другие. Некоторые формы неподтверждения ока 92 “Я” и Другие зываются более губительными для развития “я”, чем другие. Можно обо значить их как шизогенные. Онтогенез подтверждения и неподтвержде ния только начал изучаться. Степень отзывчивости к проявлениям друго го, адекватная, если мы имеем дело с младенцем, будет неуместна при взаимодействии с ребенком старшего возраста или взрослым. Некоторые периоды жизни могут быть отмечены переживанием большего подтверж дения или неподтверждения, чем другие периоды. Совершенно разные качества и способности могут подтверждаться или не подтверждаться ма терью, отцом, братьями, сестрами, друзьями. Одна и та же черта человека, отрицаемая одними, может поддерживаться кем то другим. Некая часть или черта его “я”, “ложная” или та, которую он считает ложной, может активно и настойчиво подтверждаться одним или обоими родителями и даже всеми значимыми другими одновременно. Фактическая или пережи ваемая потребность в подтверждении/неподтверждении в различные пе риоды жизни варьирует, как в смысле определенных сторон бытия чело века, так и в смысле модальности подтверждения/неподтверждения опре деленных сторон.

В настоящее время исследовано много семей (и не только тех, где один из членов признан психически больным), в которых есть недостаток на стоящего подтверждения между родителями, а также ребенка родителя ми, по отдельности или вместе. При всей внешней неочевидности такое явление поддается объективному изучению. Обнаруживаются взаимодей ствия, характеризующиеся псевдоподтверждением, поведением, симули рующим подтверждение1. Притворное подтверждение работает на вне шних признаках подтверждения. Отсутствие подлинного подтверждения, или псевдоподтверждение, может облекаться в такую форму, что вместо действительного ребенка, который не получает признания, родители под тверждают какую то фикцию или выдумку, которую они считают своим ребенком. Специфическая семейная структура, выявленная в исследова ниях семей шизофреников, включает в себя ребенка, не то чтобы совер шенно заброшенного или даже явно травмированного, но ребенка, кото рый, как правило, непреднамеренно подвергался весьма утонченному, но стойкому и упорному неподтверждению. Многолетнее отсутствие под линного подтверждения облекается в форму активного подтверждения ложного “я”, так что тем самым человек, чье ложное “я” подтверждается, а реальное не подтверждается, помещается в ложную позицию. Человеку в ложной позиции неудобно, стыдно или страшно не быть фальшивым.

Подтверждение ложного “я” происходит при том, что никто в семье не имеет ясного понимания настоящего положения дел. Шизогенный потен циал ситуации коренится, как кажется, в первую очередь в том, что она Подтверждение и неподтверждение остается никем не признанной;

и если мать, отец, какой то другой член семьи или друг дома понимает происходящее, то об этом не говорится открыто и не делается попыток вмешаться — даже если такое вмеша тельство является всего лишь простой констатацией факта.

Давайте рассмотрим ряд ситуаций, содержащих подтверждение или непод тверждение, не вынося предварительного суждения, являются ли они ши зогенными и до какой степени.

Бывает, что человека не признают как действующую силу. Атрибуция че ловеческим существам свойства быть источником действия представляет собой тот способ, с помощью которого мы отличаем людей от предметов, приводимых в движение силами, внешними по отношению к ним самим. У некоторых людей это качество бытия человека, посредством которого дос тигается ощущение, что ты имеешь полное право на собственные действия, в детстве не подтверждалось значимыми другими. Поучительно сопоста вить наблюдения относительно того, каким образом родители обращаются с ребенком с “бредовыми высказываниями”, которые демонстрирует боль ной ребенок или же взрослый.

Джулия говорила, что она “колокол, в который звонят” (“tolled bell”, что звучит похоже на “told belle” — куколка, которой приказывают), что она “сделанный на заказ хлеб” (“tailored bread”, звучит как “bred” — порода, порождение). Наблюдая взаимодействие между Джулией и ее матерью, легко было заметить, что ее мать не подтверждала или не могла подтверж дать активность со стороны Джулии. Она не способна была отвечать на спонтанные проявления и вступала во взаимодействие с Джулией, только если она, мать, могла инициировать взаимодействие. Мать посещала боль ницу ежедневно. И каждый день вы могли наблюдать Джулию, сидящую в полной пассивности, в то время как мать причесывала ей волосы, прилажи вала бантики и заколки, пудрила ей лицо, подкрашивала губы помадой, на кладывала тени, так что в конце концов перед вами представало нечто, больше всего похожее на красивую, в натуральный рост, но лишенную вся кой жизни куклу, которой распоряжается (“told” — “tolled”) мать. Джулия, очевидно, была для своей матери “промежуточным объектом”, если исполь зовать терминологию Винникотта. Кто нибудь мог бы сказать: “Что же еще, кроме этого, делать матери, если ее дочь находится в кататонии?” Однако самое важное и примечательное, что именно эту пассивную, апатичную “вещь” мать и считала нормальной. Она реагировала на спонтанные дей ствия со стороны Джулии с явной тревогой и считала их проявлением или дурного нрава, или безумия. Быть хорошей — это значило делать то, что тебе говорят (Laing, 1960,).

94 “Я” и Другие ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПРИМЕРЫ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ И НЕПОДТВЕРЖДЕНИЯ 1. Во время прямого наблюдения взаимодействий между матерью и ее шес тимесячным младенцем фиксировались все случаи, в которых проявлялась улыбка. Прежде всего было отмечено, что мать и ребенок улыбаются друг другу довольно часто. Далее было отмечено, что мать в течение всего пе риода наблюдения ни разу не улыбнулась в ответ, когда первым улыбался ребенок. Тем не менее она вызывала у ребенка улыбку, улыбаясь ему сама, тормоша его и играя с ним. Если ей удавалось инициировать у ребенка улыбку, то она улыбалась ему в ответ, но если инициатором был ребенок, она отвечала скучным и хмурым взглядом (Brodey, 1959).

2. Маленький мальчик лет пяти бежит к своей матери, в руке у него боль шой жирный червяк, он говорит: “Мама, смотри, какой у меня огромный жирный червяк”. Она говорит: “Ты измазался, а ну, иди и немедленно при веди себя в порядок”. Этот ответ матери — яркий пример того, что Руэш (1958) называл соскальзывающим ответом.

Руэш писал:

“Критерии, определяющие соскальзывающий ответ, могут быть сведены к следующему:

Ответ звучит невпопад начальному сообщению.

Ответ обладает фрустрирующим воздействием.

Ответ не учитывает намерения, стоящего за первоначальным сообщением, как его можно понять из слов, действий и целост ного контекста ситуации. Ответ подчеркивает аспект ситуа ции, являющийся побочным” (Ruesch, 1958).

С точки зрения того, что чувствует мальчик, ответ матери, так сказать, зву чит “ни к селу, ни к городу”. Она не говорит: “О, какой замечательный чер вяк”. Она не говорит: “Какой грязный червяк, нельзя брать в руки таких червяков, выброси его”. Она не выражает ни удовольствия, ни отвращения, ни одобрения, ни осуждения по поводу червяка, но ответ ее сосредоточен на чем то, что мальчик совсем не имеет в виду и что не составляет для него сиюминутной важности, а именно, грязный ли он или чистый. Она могла хотя бы сказать: “Я не буду смотреть на твоего червяка, пока ты не умоешься”, или: “Меня не волнует, есть у тебя червяк или нет, мне важно, чистый ты или грязный, и ты мне нравишься, только когда ты чистый”. С точки зрения развития можно сказать, что мать игнорирует генитальный Подтверждение и неподтверждение уровень, символизируемый большим толстым червем, и признает только анальный — чистоту или грязь.

В этом “соскальзывающем” ответе нет подтверждения того, что мальчик делает с его точки зрения, а именно, показывает маме червя. “Мальчик с червем” есть идентичность, которая может в дальнейшем облегчить воз никновение идентичности “мужчина с пенисом”. Упорное отсутствие под тверждающего ответа по отношению к “мальчику с червем” может заста вить мальчика сделать значительный крюк, прежде чем он дойдет до “муж чины с пенисом”. Может быть, он решит собирать червей. Может быть, он будет чувствовать, что вправе собирать червей, только если содержит себя в чистоте или только пока его мать ничего об этом не знает. Или он будет чувствовать, что самое важное — чистота и одобрение матери и что соби рание червей совсем не имеет значения. Может быть, у него обнаружится боязнь червей. Как бы то ни было, можно представить, что хотя мать и не выразила явного неодобрения его обладанию червем, ее безразличие спро воцировало как минимум временное замешательство, тревогу и чувство вины у мальчика, и если такой ответ отражает стиль общения между ним и матерью в этот период его развития, то нет никаких сомнений, что стесни тельность, чувство вины и тревоги, потребность вести себя вызывающе бу дут преградой между ним и истинным пониманием многих сторон бытия “мальчика с червем”, а также “мужчины с пенисом”.

Кроме того, поскольку в тех рамках, в которых воспринимает его мать, об суждаются только вопросы грязного чистого, плохого хорошего и чистый приравнивается к хорошему, а грязный — к плохому, ему в какой то мо мент придется ответить себе, являются ли эти вопросы решающими для него и есть ли необходимость такого приравнивания. Если он грязный, до него может дойти, что хотя мать говорила ему, что он плохой, он не чув ствует за собой ничего плохого;

и наоборот, что если он чистый, он не яв ляется неизбежно хорошим: он вполне может быть хорошим и в то же вре мя грязным, или плохим и в то же время чистым, или даже не мучиться больше над этой головоломкой, комбинируя грязного чистого плохого хо рошего. Может случиться, что через эти определения и уравнения он бу дет себя идентифицировать и станет хорошим чистым или плохим гряз ным мальчиком, а затем мужчиной, игнорируя как прямо не относящиеся к делу все те аспекты и стороны своей жизни, которые не укладываются в данные категории.

3. Я начал сеанс с двадцатипятилетней женщиной, страдающей шизофре нией. Она сидела на стуле на некотором расстоянии от меня, я же сидел на другом стуле вполоборота к ней. Примерно минут через десять, в течение которых она не двинулась и не произнесла ни слова, я начал уже забывать 96 “Я” и Другие о ее присутствии и погрузился в себя. И вдруг я услышал, как она говорит очень тихим голосом: “О, пожалуйста, не уходите так далеко от меня”.

Психотерапевтическая работа с настоящими, “патентованными” шизофре никами — это отдельный предмет, и далее я предлагаю лишь несколько на блюдений по поводу подтверждения или неподтверждения в терапии.

Когда клиентка это сказала, я мог бы ответить по разному. “Вы чувствуете, что я от Вас отдалился”, — прокомментировал бы кто то из психотерапев тов. Этим не подтверждается и не отрицается достоверность ее “ощуще ния”, что я уже больше не “с” ней, но подтверждается факт того, что она переживает меня как отсутствующего. Признание самого “ощущения” не дает никакого определенного ответа относительно достоверности этого ощущения, а именно, отдалился ли я от нее действительно или нет. Другая возможность — это “интерпретировать”, почему она так пугается моего от сутствия, указав на ее потребность в том, чтобы я оставался “с” ней, как на защиту от собственного раздражения по поводу моего ухода. Можно истол ковать ее просьбу как выражение потребности заполнить ее пустоту моим присутствием или использовать меня как “промежуточный объект” и т.п.

По моему мнению, важнее всего мне было безоговорочно подтвердить тот факт, что она совершенно верно заметила то, что я перестал “присутство вать”. Многие пациенты весьма восприимчивы к таким “уходам”, но они не уверены в надежности и тем более в полной здравости собственного чу тья. Они недоверчивы к другим, но точно так же не могут довериться и собственному недоверию. Джилл, например, терзается тем, что она не зна ет, то ли это всего лишь “чувство”, что Джек полностью поглощен собой, делая в то же время вид, что он чрезвычайно внимателен и заботлив, то ли ей следует “доверять” своим ощущениям в том, что касается происходяще го между ней и Джеком. Поэтому один из наиболее важных вопросов со стоит в том, не возникает ли подобное недоверие к своим “ощущениям”, а также к свидетельствам других из постоянных противоречий внутри пер вичного узла (между эмпатической очевидностью ее атрибуций и свиде тельством других относительно их чувств, между тем, как она переживает саму себя, и теми конструкциями, которые они подставляют на место ее переживания и ее намерений относительно них и т.п.), так что она оказы вается попросту неспособной докопаться до чего нибудь верного в себе хоть в каком либо отношении.

Следовательно, единственное, что я мог сказать моей пациентке, это “Про шу прощения”.

4. Медицинскую сестру пригласили ухаживать за пациентом, страдающим гебефренной формой шизофрении с легкими проявлениями кататонии.

Подтверждение и неподтверждение Вскоре после их встречи сестра подала пациенту чашку чаю. И этот хрони ческий больной, взяв чашку чаю, сказал: “Впервые в жизни мне наконец то дали чашку чаю”. В последующем общении с пациентом наметился ряд до казательств сущей правды этого утверждения2.

Не так то просто одному человеку дать чашку чаю другому. Если какая то дама наливает мне чашку чаю, то это, возможно, лишь демонстрация ново го чайника или сервиза, или попытка меня задобрить, чтобы что нибудь от меня получить, или стремление произвести хорошее впечатление, или, быть может, желание заполучить во мне союзника в каких то своих интри гах против других. Она может ткнуть в мою сторону чашкой с блюдцем, после чего я должен схватить их, не мешкая ни секунды, пока у нее не от валилась рука. Действие может быть механическим, в котором мое присут ствие в нем остается инкогнито. Чашка чаю может быть подана мне без того, чтобы мне подали чашку чаю.

Наша чайная церемония заключает в себе простейшую и самую трудную вещь на свете — одному человеку, искренне оставаясь самим собой, дать на самом деле, а не по видимости, другому человеку, взятому в его соб ственном бытии, чашку чаю— действительно, а не по видимости. Этот больной хотел сказать, что в течение его жизни множество чашек чаю пе реходили из рук других в его руки, но, однако, в его жизни не было чашки чаю, которую бы ему действительно дали.

Некоторые люди более восприимчивы, чем другие, к тому, что кто то не видит в них человека. Если кто либо очень чувствителен в этом смысле, у него весьма серьезные шансы получить диагноз “шизофрения”. Фрейд го ворил об истериках, как позже Фромм Райхман о шизофрениках, что они хотят получать и давать больше любви, чем большинство людей. Можно сделать обратное заключение: если ты хочешь получать и давать слишком много “любви”3, ты рискуешь подпасть под диагноз “шизофрения”. Этот диагноз приписывает тебе неспособность давать или получать “любовь” так, как это делают взрослые люди. Если ты улыбнешься подобной мысли, это можно будет рассматривать как подтверждение диагноза, поскольку ты страдаешь “неадекватным аффектом”.

Глава НЕГЛАСНАЯ ДОГОВОРЕННОСТЬ Термин “collusion” (негласная договоренность, сговор), имеет родство со словами de lusion (бред, заблуждение), il lusion (иллюзия, обман чувств) и e lusion (уклонение, увертка). “Lusion” происходит от слова “ludere”, зна чение которого варьирует в классической и современной латыни. Оно мо жет означать “играть, резвиться”, “играть во что то” или “потешаться, за бавляться”, “разыгрывать, насмехаться, пародировать”, “обманывать”.

Бред (delusion) предполагает тотальный самообман. Иллюзия (illusion), как этот термин часто используется в психоанализе, предполагает самообман под воздействием страсти, но не включает в свою компетенцию столь пол ного самообмана, как бред (delusion).

Негласная договоренность (collusion) по смыслу перекликается с “игрой во что то”, а также с “обманом”. Это “игра”, разыгрываемая двумя или боль шим количеством людей, посредством которой они обманывают самих себя. Весь “фокус” этой игры состоит в совместном и взаимозависимом са мообмане. В то время как бред, уклонение и иллюзия могут вполне отно ситься и к одному человеку, негласная договоренность — это игра, как ми нимум, для двоих. Каждый участвует в игре другого, хотя и не обязательно до конца понимает свою роль. Существенная особенность этой игры состо ит в том, чтобы ни под каким видом не признавать, что это игра. Когда один человек — преимущественно пассивная “жертва” интриги, обмана, манипуляции (его могут сделать “жертвой” за то, что он не играет “жерт ву”), такие отношения нельзя назвать “негласной договоренностью”. На практике не так то просто определить, являются ли отношения “негласной договоренностью” и в какой мере. Однако попытки теоретического разли чения выглядят еще более безнадежными. Раб может как бы договориться с хозяином о том, что он раб, чтобы спасти свою жизнь, вплоть до того, что Негласная договоренность будет делать то, что ему приказывают, даже если это губительно для него самого.

В отношениях между двумя людьми может существовать подтверждение или подлинное дополнение одного другим. И все же открыться другому тя жело, не имея доверия к самому себе и упования на другого. Оба жаждут признания со стороны другого, но оба мечутся между доверием и недове рием, надеждой и безнадежностью, и оба довольствуются в итоге мнимыми актами подтверждения, основанными на притворстве. Для этого оба долж ны играть в игру “негласной договоренности”.

Вот ситуация, которую предлагает нам рассмотреть Мартин Бубер (1957б):

“...Представьте, что двое людей, в жизни которых господствуют видимости, сидят и разговаривают между собой. Назовем их Пи тер [я] и Пол [д]1. Давайте составим перечень различных конфи гураций, которые можно отсюда извлечь. Во первых, здесь мы имеем Питера, каким он хочет выглядеть перед Полом [я —— > (д —— > я)], и Пола, каким он хочет выглядеть перед Питером [д —— > д)]. Затем здесь присутствует Питер, каким он на > (я —— самом деле выглядит перед Полом, то есть представление Пола о Питере [д —— > (д —— > я: я —— > я)], которое чаще всего нисколь ко не совпадает с тем, что Питер хотел бы представить Полу;

а также обратная ситуация [я —— > (я —— > д: д —— > д)]. Далее, мы находим Питера, как он видится самому себе [я —— > я], а также Пола, как он видится самому себе [д —— > д]. Наконец, здесь при сутствуют Питер и Пол во плоти, два живых существа, а вместе с ними шесть призраков, которые создают настоящую мешанину, когда эти двое беседуют между собой. И где же здесь может быть место для живого общения между людьми?” Посмотрим на эти отношения как на игру в имитацию отношений. Здесь может присутствовать попытка со стороны Питера или Пола образовать свою собственную идентичность путем достижения определенной иден тичности для другого. Питер считает, что Полу необходимо видеть его в определенном свете, для того чтобы он, Питер, чувствовал себя тем чело веком, каким ему хочется быть. Питер нуждается в том, чтобы Пол был ка ким то определенным человеком, для того чтобы Питер был тем, кем он желает быть. Чтобы Питер мог видеть в себе определенного человека, Пол должен видеть в нем этого человека. Если Питеру нужно, чтобы его цени ли, то Пол должен казаться тем, кто его ценит. Если Пол не выглядит тем, кто его ценит, Питер делает вывод, что Пол не способен его оценить. Если Питеру нужно быть благородным и великодушным, Пол должен безогово рочно признавать благородство и великодушие Питера. Если Пол, вместо 100 “Я” и Другие того чтобы быть благодарным Питеру за то, что Питер делает для него, го ворит, что Питер просто хочет продемонстрировать свое превосходство тем, что он человек, который способен что то давать или что он пытается вымогать благодарность у Пола, Питер может порвать отношения с Полом или сделать открытие, что Пол не может позволить себе принять чью либо помощь. Пол может видеть Питера или Питер — Пола более реалистично, чем тот способен видеть себя. Потребность в таких видимостях порождена фантазиями каждого из них двоих. Эта потребность в видимостях предпо лагает не то, что оба скрывают свое настоящее “я”, которое им втайне из вестно, но то, что ни Питер, ни Пол не обладают каким либо истинным по ниманием ни себя, ни своего собрата.

Существуют различные реакции, до сих пор относительно неиссследован ные систематическим образом в психологии межличностного общения, на то, что другой видит тебя не так, как ты видишь себя сам. При расхожде нии между собственной идентичностью Питера, я —— > я, и его идентично стью для Пола, д —— > я, можно вполне ожидать такой реакции Питера, как раздражение, гнев, тревога, чувство вины, отчаяние, полная безучастность.

Подобное расхождение служит подпиткой для некоторых отношений или цементом, как бы скрепляющим некоторых людей друг с другом. В таких отношениях это “больной вопрос”, который они постоянно решают друг с другом, будучи не в силах остановиться. Другие люди, напротив, разрыва ют отношения при малейшем намеке на подобное расхождение.

Такого рода больной вопрос характерен для ситуации, когда существует несовместимость между тем “дополнением”, которым Питер хотел бы быть для Пола, и тем “дополнением”, которым Пол хотел бы быть для Питера.

Мужчина хочет, чтобы его жена относилась к нему как к сыну, а она, в свою очередь, хочет, чтобы он о ней по матерински заботился. Их желания не стыкуются, они, так сказать, не “скроены” друг под друга. Они ненави дят друг друга или же презирают друг друга, или терпят слабость другого, а может быть, они признают потребность другого, не удовлетворяя ее. Од нако если Джек упрямо настаивает на том, чтобы видеть в Джилл свою мать, и ведет себя с ней соответственно, оставаясь глухим к тому, что она ощущает себя маленькой девочкой, расхождение между его концепцией Джилл и ее самопереживанием может разверзнуться пропасть полной не совместимости, через которую окажется не способна перебросить мост ни какая негласная договоренность.

Здесь мы имеем нечто иное, чем то, что обозначается психоаналитическим термином “проекция”. Один человек не использует здесь другого лишь как крючок для навешивания проекции. Он старается сделать все, чтобы найти в другом (или же индуцировать в нем) настоящее воплощение этой проек Негласная договоренность ции. Негласная договоренность с другим человеком необходима для “до полнения” идентичности, которую “я” чувствует настоятельную потреб ность поддерживать. Тут может переживаться своеобразное чувство вины, характерное, как я думаю, для этого расхождения. Отвергая негласную до говоренность, человек испытывает чувство вины за то, что он не становит ся воплощением того, что требуется другому, в качестве дополнения к его идентичности. Однако, если он все же уступит, даст себя заманить, то ока жется отчужденным от себя самого и, следовательно, виновным в преда тельстве себя самого.

Если он не поддается страху, испытывая на себе постоянный нажим дру гого, если он возмущен, что его “используют” и каким либо образом про тестует против негласной договоренности, то под гнетом ложной вины он может стать, по его собственному ощущению, невольным соучастни ком или жертвой другого, хотя “быть жертвой” тоже может являться ак том негласной договоренности. Однако его могут склонять и к принятию того ложного “я”, которое в нем самом страстно стремится к жизни и ко торое он воплотил бы с великой радостью, особенно если другой отвеча ет взаимностью и становится воплощением желаемой фикции. Мы отло жим на время более детальный анализ различных форм и приемов при влечения и принуждения, открытых или подспудных, согласующихся вза имным образом или взаимонесовместимых, которые один человек приме няет к другому, а также широкого спектра возможных форм ответного переживания и поведения.

Заключение негласной договоренности происходит всегда, когда “я” обна руживает в другом (а другой обнаруживает в “я”) того, кто готов подтвер ждать “я” в его ложном “я”, претендующем на реальность. Тогда образуется прочное основание для совместного бегства от правды и истинной полно ты жизни, которое может длиться довольно долго. Каждый из них находит себе другого для того, чтобы подкреплять собственный ложный взгляд на себя самого и придавать этой видимости некое сходство с реальностью.

Если же существует третья сторона, она всегда представляет угрозу не гласной договоренности двоих. Сартр с геометрической точностью, напо минающей самого Спинозу, изобразил в пьесе “При закрытых дверях” (1946) адский круговорот негласно договорных пар в неком неразреши мом треугольнике. Пьеса “При закрытых дверях” в обнаженном виде пока зывает мучительную безысходность попыток сохранить идентичность, ког да вся твоя жизнь строится таким образом, что сколько нибудь приемлемая идентичность для себя самого нуждается в негласной договоренности.

Трое умерших, две женщины и мужчина, оказываются вместе в одной ком нате. Мужчина — трус, одна из женщин — типичная самка, другая — ум 102 “Я” и Другие ная лесбиянка. Мужчина боится, что он трус и что другие мужчины не бу дут его уважать. Гетеросексуальная женщина боится, что она недостаточно привлекательна для мужчин. Лесбиянка боится, что женщины ее не полю бят. Мужчине нужен другой мужчина или, что даже лучше, интеллигент ная женщина, чтобы она видела в нем смельчака и тогда он мог бы обма нывать себя в том, что он смелый. Он готов, насколько может, быть кем угодно для каждой из этих женщин, лишь бы только они пошли с ним на “сговор”, заверяя его, что он смелый. Однако первая женщина способна ви деть в нем лишь сексуальный объект. Другая же, лесбиянка, ничего от него не хочет, кроме одного — чтобы он был трусом, потому что именно так ей нужно видеть мужчин, чтобы иметь себе оправдание. Обе женщины также ни с кем не могут образовать устойчивой негласной договоренности: лес биянка — потому, что она находится в обществе мужчины и гетеросексу альной женщины, гетеросексуальная женщина — потому, что она не спо собна быть гетеросексуальной женщиной без того, чтобы что либо “зна чить” для какого нибудь мужчины. Но этому мужчине не до того. Каждый из них не может поддерживать эту свою “игру”, лишенный негласной дого воренности, и ему остается мучиться и терзаться собственными тревогой и безысходностью. При таком положении дел “l’enfer, c’est les autres”2.

Жан Женэ (1957б) в пьесе “Балкон” обращается к теме фальши человечес ких отношений, основанных на негласно договорном и комплементарном совпадении идентичности для себя и идентичности для другого. Большая часть действия разворачивается в борделе. Девушки в борделе являются проститутками (pro stitute — за, вместо поставленный) в буквальном смысле этого слова. Они работают символом того, что требуется клиенту, чтобы сам клиент хоть на время мог стать тем, кем он желает быть. Три та ких идентичности, нуждающихся в негласной договоренности с проститут ками, представлены Генералом, Епископом и Судьей. Епископ нуждается в кающемся, чтобы его осуждать, Судье нужен вор и палач, Генералу — его кобыла.

Судья объясняет девушке, предназначенной быть воровкой, для того чтобы он был судьей: “Ты должна быть образцовой воровкой, если я образцовый судья. Если ты будешь ненастоящей воровкой, то и я становлюсь каким то фальшивым судьей. Понятно?” Он говорит палачу: “...Без тебя я был бы ничто... — И затем воровке: —...И без тебя тоже, крошка. Вы двое так безупречно меня дополняете. Ах, что за прелестное трио мы составляем!” “Судья (воровке): Но у тебя есть преимущество перед ним, как, впрочем, и передо мной — ты предшествуешь. Существование Негласная договоренность меня как судьи происходит от существования тебя как воровки.

Достаточно, чтобы ты отказалась... — но не вздумай этого сде лать! —...чтобы ты отказалась быть тем, кто ты есть, чтобы я пе рестал быть... чтобы я исчез, испарился. Лопнул как мыльный пузырь. Улетучился. Был перечеркнут. Отсюда: добро, происшед шее от... Но тогда... Что тогда? Но ты ведь не откажешься, не так ли? Ты не откажешься быть воровкой? Это было бы нехорошо.

Это было бы преступно. Ты лишила бы меня существования!

(умоляюще) Скажи, крошка, любовь моя, ты не откажешься?

Воровка (кокетливо): Кто знает!

Судья: Как? Что ты такое говоришь? Ты отказала бы мне? Говори мне — где? И еще говори — что ты украла?

Воровка (сухо, вставая): Не буду.

Судья: Скажи мне, где. Не будь жестокой.

Воровка: Извольте мне не тыкать!

Судья: Мадемуазель... Мадам... Я Вас прошу. (Бросается на колени.) Видите, я Вас умоляю. Не оставляйте меня в напрасной надежде, я хочу быть судьей. Если не будет судей, что будет с нами, но если не будет воров...” Люди используют публичный дом для превращения того, что без чужой помощи было бы лишь иллюзорной или бредовой идентичностью, в “иден тичность по сговору”. Мадам (хозяйка борделя) перечисляет те “идентич ности”, ради которых ее клиенты наведываются в бордель.

“...Есть два французских короля с их церемониями коронования и всеми ритуалами;

адмирал на корме своего идущего ко дну ми ноносца;

епископ, без устали бьющий поклоны;

судья, отправля ющий свои служебные функции;

генерал верхом на своей лоша ди;

мальчик из алжирских капитулянтов;

пожарный, который ту шит пожар;

коза, привязанная к колышку;

хозяйка, возвращаю щаяся с рынка;

вор карманник;

ограбленный человек, связанный и избитый;

святой Себастьян;

фермер на гумне... шефа полиции нет... нет и колониальных чиновников, зато есть миссионер, уми рающий на кресте, а также Христос собственной персоной”.

Единственный человек, Начальник полиции, не посещает бордель, чтобы стать кем то другим. Он чувствует, что его жизнь была бы полностью со стоявшейся, когда кто то другой захотел бы взять на себя его идентич ность, стать Начальником полиции. Он страдает, так как никто не хочет иг 104 “Я” и Другие рать в него, ибо в истории борделя его идентичность — единственная, на которую до сих пор еще не было покупателя. Каждое человеческое суще ство служит ему дополнением. И это его больше не радует. Он единствен ный не желает чьей то другой идентичности. Только когда кто то другой идентифицирует себя с ним, он получит то, чего ему не хватает, и тогда сможет уйти из жизни.

Бордель принимает вызов, брошенный Революцией. Революция — это зна чит покончить с иллюзией и негласной договоренностью. Революция — это возможность стать самим собой, быть серьезным, быть тем, кто ты есть.

Одна из девушек борделя совершает побег, чтобы стать возлюбленной Род жера, вождя Революции. Но ее призвание — быть проституткой. Она не привыкла попросту делать то, что она делает. Она не способна совершать действие ради него самого. Если она перевязывает рану, то непременно играет в то, что она перевязывает рану, делается ли это с нежной заботой или на скорую руку и без особых чувств. Вожди Революции осознают, что на борьбу и на смерть народ требуется вдохновлять. Вождям нужен какой то символ. Они не могут дальше поддерживать восстание, не прибегая к иллюзии. Они решают использовать Шанталь, девушку из борделя, с ее прирожденным свойством воплощать мужские иллюзии. Роджер принци пиально не согласен с этим использованием Шанталь, но его доводы откло няются. Член Революционного Комитета обращается к Роджеру:

“Люк: Меня твои речи не убедили. Я продолжаю настаивать, что в определенных случаях ты должен использовать оружие против ника. Что это является необходимым. Энтузиазм по поводу сво боды? Это хорошая вещь, и я ее не отвергаю, но было бы еще лучше, если бы свобода была хорошенькой девушкой с нежным голосом. В конце концов, какая тебе разница, если мы берем бар рикады, следуя за самкой как свора разгоряченных самцов во время течки? И что из того, если смертный стон сольется со сто ном желания?

Роджер: Мужчины не поднимают восстания для того, чтобы бросить ся в погоню за самкой.

Люк (с тем же упрямством): Даже если погоня ведет их к победе?

Роджер: Тогда их победа уже ущербна. Их победа заражена триппе ром, выражаясь в твоем стиле...” Шанталь воплощает то, что Роджер хочет разрушить. И все же он любит в ней то, что сделало для нее возможным прийти в бордель, а также ее неспособность не быть символом и воплощением того, за что умирают мужчины.

Негласная договоренность “Шанталь: Бордель принес мне, по крайней мере, какую то пользу, потому что именно он преподал мне искусство игры и притвор ства. Мне надо было играть так много ролей, что я знаю их почти все. И у меня было столько партнеров...” Способность Шанталь слишком заманчива для революционных вождей, чтобы не попробовать обратить ее в свою пользу, подписав тем самым при говор своей Революции.

“Марк: Мы собираемся использовать Шанталь. Ее работа — быть воплощением Революции. Вдовы и матери нужны нам, чтобы оплакивать мертвых. Дело мертвых — взывать о мщении. Дело наших героев — радостно умирать... Дворец будет захвачен се годня вечером. С балкона Дворца Шанталь будет петь и вооду шевлять народ. Время размышления миновало, пришла пора силы и яростного сражения. Шанталь воплощает борьбу;

народ ждет ее, чтобы она явила собой победу.

Роджер: И когда мы придем к победе, чего мы этим добьемся?

Марк: У нас еще будет время об этом подумать”.

Серьезность Революции оборачивается карнавалом. Агент Королевы, свой человек в борделе, говорит:

“Я не ставлю под сомнение их смелость или их ум, но мои люди — в самой гуще революционных событий, и в некоторых случаях — это сами повстанцы. Теперь простой народ, опьянен ный своими первыми победами, достиг того уровня экзальта ции, когда с легким сердцем покидают действительное сраже ние ради принесения бессмысленных жертв. Такой переход произойдет без труда. Народ больше не занят борьбой. Он пре дается разгулу”.

Между тем Революция, казалось бы, совсем уже победила, Королева, Епис коп, Судья и Генерал были убиты или просто исчезли, если только они во обще когда то существовали. Но агент Королевы уговаривает Мадам (хо зяйку борделя) нарядиться Королевой, а троих клиентов — Епископом, Су дьей и Генералом. Переодетые таким образом, они появляются на балконе борделя. Они едут по городу. Их фотографирует пресса, у них берут ин тервью. Хотя каждый из трех клиентов получает девушку из борделя для подыгрывания ему (Епископ — грешницу, Судья — воровку, Генерал — ло шадь), когда все люди вокруг начинают вести себя с ними как с Епископом, Судьей и Генералом, фальшивый Епископ становится настоящим Епископом, фальшивый Судья — настоящим Судьей, Генерал — Генералом, а Мадам ста 106 “Я” и Другие новится Королевой, в таком же истинном смысле, в каком любой человек только и есть Епископ, Генерал, Судья, Королева.

Герой пьесы, если он есть, это Начальник полиции. Никто все еще не выдал себя за Начальника полиции, но он осознает, что явная слабость в муску лах дает ему знать, что настал момент, когда можно уже закончить дея тельность, сесть и спокойно ждать смерти. Он единственный человек, кото рый реально действует на протяжении пьесы. Другие, будь они хоть чуть чуть последовательны, должны были бы признать, что даже если бы они были тем, кто они есть, — Епископом, Судьей, Генералом, — они все равно оставались бы просто мошенниками.

Начальник полиции бросает им вызов:

“Начальник полиции: Вы же ни разу не совершали ни одного дей ствия ради того, чтобы что либо сделать, но всегда для того, что бы это действие, не нарушая общей картины, создавало образ Епископа, Судьи, Генерала...

Епископ: Это и так, и не так. Ибо каждое действие содержало в себе самом зародыш чего то нового.

Начальник полиции: Прошу прощения, Монсиньор, но этот зародыш чего то нового тотчас же сводился на нет тем фактом, что дей ствие было зациклено на само себя.

Судья: Зато наше достоинство увеличивалось”.

Начальнику полиции не отказано в счастливом исходе. Он, к своему полно му удовлетворению, получает возможность, прежде чем пьеса заканчивает ся, пронаблюдать, как вождь Революции, Роджер, приходит в бордель и ста новится первым, кто когда либо пожелал сыграть Начальника полиции.

Чтобы сделать это, он должен вступить в сообщество обитателей Мавзолея, ради постройки которого тяжко трудился целый народ, где могилы свято хранятся среди могил, памятники — среди памятников, гробницы — среди гробниц, все в мертвом безмолвии, где витают лишь холод смерти и тяжкие вздохи тех, кто трудился как раб, чтобы выдолбить этот камень, в котором запечатлено свидетельство, что его любят и что он — победитель.

Женэ оставляет открытым вопрос, может ли здесь вообще быть — и в ка ком смысле — нечто иное, чем негласно договорное притворство. Суще ствует или же нет эта возможность “видеть вещи такими, как они есть, вглядываться в мир беспристрастно и принимать ответственность за этот пристальный взгляд, что бы он там ни обнаружил”? Однако последнее сло во принадлежит Мадам.

Негласная договоренность “Ирма: В скором времени придется все начинать сначала... опять за жигать везде свет... одеваться... (Слышен крик петуха.) Одевать ся... Ах, маскарад! Заново распределять роли... взваливать на себя свою... (Она останавливается на середине сцены лицом к публике.) Подготавливать ваши... судьи, генералы, епископы, ка мергеры, бунтовщики, согласные, чтобы бунт заглох. Я собира юсь достать костюмы и подготовить свои мастерские на завтра...

А сейчас вам пора домой, где все, не сомневайтесь, будет еще фальшивее, чем здесь... Вам пора уходить. Вы пройдете направо, проулком... (Она тушит оставшийся свет.) Уже утро. (Треск пулемета)3”.

Вопросы, которыми Сартр и Женэ задаются в своих пьесах, затрагивают нас всех в каждый момент нашей жизни. Рассмотрим ряд примеров, взятых из практики аналитической группы и отражающих поиск в другом “недостаю щей половины”, необходимой для поддержания негласно договорной иден тичности4.

Группа включала в себя семерых мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. За единственным исключением это были вполне преус певающие представители среднего класса. Джек владел гаражом. Билл ра ботал в бакалейном бизнесе своего отца. Исключение составлял Ричард, многократно проваливавшийся на экзаменах и живший теперь у матери, в надежде скопить силы для еще одной попытки стать дипломированным бухгалтером.

На первых же встречах группа повела себя исходя из предположения, что они собрались здесь, чтобы слушаться аналитика. Он должен был говорить им, что делать, задавать им вопросы и предлагать советы. Когда он ограни чивался молчанием или короткими замечаниями относительно происходя щего, они думали (эту идею внушил им Джек, который казался наиболее независимым), что ему нужно выждать, чтобы помочь им, и что лучший способ помочь им — это говорить о самих себе. Джек взял на себя роль ли дера, он задавал вопросы, вызывал на откровенность, направлял дискуссию (в основном в русло разговоров о женщинах), сглаживал неловкости и го ворил немного о своих собственных чувствах, главным образом касающих ся женщин. Группу это разогревало, за исключением Билла. Он вступал в разговор только по собственной инициативе, не очень часто и никогда не заговаривал первым с Джеком. Если Джек задавал ему вопрос, он отвечал односложно. Джека, казалось, ничуть не волновало, что Билл не поддается его руководству, подобно другим.

На пятом занятии происходила обычная дискуссия о женщинах, возглавля емая Джеком, в которой участвовали все, кроме Билла. Последний, явно 108 “Я” и Другие некстати, вмешался вдруг в разговор и с горячностью заявил о своем от вращении к футболу и толпам болельщиков, посещающих футбольные мат чи. Футбол — это игра для дураков, а футбольные фаны — тупицы, с кото рыми он не способен почувствовать ничего общего. Все остальные ходили на футбольные матчи. Джек также ходил, однако не ради футбола, сказал он, но потому, что ему хочется быть “вместе с ребятами”. Билл продолжал говорить о том, как он жаждет встретить кого нибудь с близкими интереса ми, кого нибудь, кто так же, как он, ценил бы искусство, кто не был бы так безнадежно скучен и туп, как все остальные люди, начиная с его отца, ко торый не может оценить его по достоинству. Джек подхватил разговор, за метив, что художники любят говорить об искусстве друг с другом. Билл сказал: “Да, я немного художник. Балуюсь живописью”. Тогда Джек было заметил, что футбольные болельщики тоже любят говорить о футболе, но Билл пропустил это мимо ушей и продолжал говорить о понимании живо писи. Тогда Джек заявил, что только очень хорошо образованные люди спо собны по настоящему ценить искусство. Это худшее, что в такой ситуации можно было сказать Биллу, для которого отсутствие у него формального образования являлось больным местом. Однако хрупкий мир был восста новлен, когда все согласились с предположением Джека, что каждый спо собен по настоящему понимать музыку.

Билл хотел быть в своих глазах и в глазах других людей человеком высше го сорта, человеком с изысканным вкусом, но он никогда не мог избавиться от ощущения, что для тех, кто действительно что то собой представляет, он всего лишь ничтожество. Он чувствовал, что никогда не сможет “на са мом деле” стать кем то, поскольку, что бы он сам по себе ни делал, он со здан из той же плоти и крови, что и его родители, которые “пусты, глупы и неинтересны”. Во мне он, однако, видел все признаки и свойства идеально го “другого”. Будучи аналитиком, я был могущественным, образованным, умным и понимающим. К несчастью, я был также способен отличить исти ну от фальши.

Отчаявшись в своей собственной подлинности, он ощущал пустоту, и по этому ему нужно было получить что нибудь от меня. Он то и дело выска зывал неудовольствие по поводу того, что “в этой технике” аналитик дает ему недостаточно. Аналитик, этот “идеальный другой”, также разочаровы вал. Его “приемы” “не вызывали энтузиазма”, были “пусты, глупы и неин тересны”. Чем больше он чувствовал пустоту, отчаявшись в том, чтобы быть самим собой, тем более аналитик становился бесчувственным и глу хим к его нуждам существом, в котором было воплощено все то, чего ему не хватает. Мужской атрибут аналитика превратился в символ всех свойств аналитика, к которым он жаждал приобщиться. Все это нашло вы Негласная договоренность ражение в пассивном гомосексуальном влечении ко мне как к его идеаль ному другому, в котором он признавался в адресованном мне письме. Ос тальные в группе исключали по отношению к ним любую возможность пассивной гомосексуальной ориентации, нажимая на то, что они мужчины, то есть те, для кого подходящим другим может быть исключительно жен щина. Их постоянные разговоры о женщинах, как бы создавая присутствие женщин в их отсутствие, были своеобразной “защитой” против внутри групповых гомосексуальных напряжений.

Как и Билл, Джек испытывал чувство, что родители ничего ему не дали, или же дали мало, или не то, что нужно. Тем не менее он активно стремил ся к тому, чтобы самому быть хорошим отцом и мужем, а также хорошим пациентом. Он хотел все время давать, и роль, которую он на себя взял, демонстрировала эту его потребность. Однако самого Джека тревожило, что он постоянно злился и обижался на тех, кого он “любил”, а точнее на тех, кому он чувствовал себя обязанным благодетельствовать. Он говорил о своем “неврозе” как о том, что он не может перестать обижаться и него довать на тех, кого он любит, за то, что он им дает.

Эти двое, Билл и Джек, постепенно начали образовывать негласно договор ные отношения, основанные на подтверждении друг друга в их ложной по зиции. Джек подтверждал Билла в его иллюзорном превосходстве и лож ном предубеждении, что он по существу своему никчемен. Билл подтверж дал иллюзорное представление Джека о том, что он “дающая сторона”. Не гласно договорное подтверждение ложного “я” — совершенная противо положность истинному подтверждению. Их близость была имитацией ис тинной дружбы. Джек, как ему казалось, был независимым, трезвым, прак тичным и приземленным бизнесменом, с ярко выраженной гетеросексуаль ностью, хотя женщины для него были лишь теми отсутствующими гипоте тическими существами, которых он обсуждал в мужской компании. Он не любил оставаться в долгу и был очень щедр.

Билл грезил о далеких мирах, где вещи были бы прекрасны, а люди тонки и изысканны, а не вульгарны и грубы, как здесь и теперь. Люди не смыслят ничего в изяществе и красоте. Что, казалось бы, мог дать ему Джек, и на оборот, он — Джеку?

Для того, кто их слушал, ясно было одно: когда они говорили друг с дру гом, то это всегда был разговор между “Джеком”, как он сам себя представ лял, и “Биллом” в его собственном представлении. Каждый из них под тверждал другого в его иллюзорной идентичности. Каждый утаивал от другого то, что могло бы это разрушить. Так продолжалось до тех пор, пока Билл не начал делать намеки, что он испытывает по отношению к Джеку сексуальные чувства. Этого Джек не мог принять.

110 “Я” и Другие Группа вела себя так, “будто бы” этот союз имел сексуальный характер и, таким образом, отрицала, реальность этого, наряду с другими аспекта ми негласной договоренности, которые группа предпочитала не заме чать. Джек спросил Билла, о чем тот думает, когда занимается мастурба цией. После некоторого упрашивания Билл ответил, что иногда он дума ет о мужчинах. Джек быстро сказал, что он всегда думает о женщинах, и тотчас же сверился с остальными, что они делают то же самое. Таков был его способ “отвадить” Билла. В этом единственном пункте негласная договоренность, казалось, заканчивалась;

впрочем, сам по себе “отвод” был частью негласной договоренности. Сексуальный объект для Джека должен был быть женского пола, и ему непереносимо быть сексуальным объектом для мужчины.

Другие члены группы каждый по своему реагировали на эту неловкую не гласную договоренность. Наиболее очевидным образом проявил тревогу один человек, который всегда считал, что его родители причиняли друг другу вред, и боялся обидеть свою жену. Он особенно остро воспринимал агрессию Джека по отношению к Биллу и его неприятие Билла. Во время одной из их, если так можно выразиться, садомазохистских пикировок, Джек нападал на Билла за то, что тот не ходит на футбольные матчи. Тот человек вмешался, чтобы сказать, что он чувствует себя так же нехорошо, как вчера вечером во время просмотра боксерского матча по телевидению, когда один боксер страшно избил другого.

Единственным, кто, казалось, хотел, чтобы все это продолжалось до беско нечности, был Ричард. Ричард был ярко выраженным шизоидом. Как то раз, незадолго до описываемых событий он, оставив на время свои учебни ки, отправился на прогулку в парк. Был чудесный вечер, ранняя осень.

Сидя на скамейке, глазея на влюбленные парочки и любуясь закатом, Ри чард вдруг почувствовал, что он одно со всем этим, со всей природой, со всем космосом. Он вскочил и в панике помчался домой. Вскоре это прошло и он опять “стал самим собой”. Ричард мог сохранять свою идентичность лишь в изоляции. Отношения угрожали утратой идентичности — подавле нием, растворением, поглощением, потерей своей отдельности. Он мог быть только с самим собой, но любил смотреть на людей, когда они вместе.

Это его завораживало. Это казалось столь невозможным для него, столь не досягаемым, что он почти не ревновал и не завидовал. Его внутреннее “я” было пустым. Он жаждал быть вместе с кем нибудь, но не мог сохранять отдельность, если к кому то привязывался. По его выражению, он присасы вался, как пиявка, если вступал в близкие отношения. Он был “по ту сторо ну” жизни. Он мог только наблюдать. Когда Джек задавал ему “объектив но” безобидный вопрос, он отвечал, что чувствует, что его существованию Негласная договоренность угрожают вопросы, и тотчас же спрашивал Билла, что думает тот. Он мог лишь подглядывать, быть вуайеристом. Ясно, что подобное негласно дого ворное партнерство — это нечто, на что Ричард был не способен. Играть в такую игру — это в любом случае означает делать что то вместе с другим.

Это предполагает определенную степень свободы от страха уничтожения, который фактически устраняет возможность любых отношений, с кем бы то ни было и в каком бы то ни было смысле5.

В корне пресечь поиск негласно договорного дополнения ложной идентич ности — вот чего требовал Фрейд, когда говорил, что анализ следует про водить в условиях максимальной фрустрации, причем в самом строгом смысле этого слова.

Отдельного рассмотрения заслуживает место терапевта в подобной группе и место, которое, как считают члены группы, они занимают по отношению к нему.

Одна из базовых функций настоящей аналитической или экзистенциаль ной терапии — это обеспечение обстановки, в которой как можно мень ше затруднена способность каждого члена группы к раскрытию соб ственного “я”.

Не вдаваясь во всестороннее обсуждение этого, прокомментируем один из аспектов позиции терапевта. Намерение терапевта заключается в том, что бы не позволять себе негласного договора с пациентами, не вписываться в их систему фантазии, а также не использовать пациентов для воплощения какой либо собственной фантазии.

Ту группу неоднократно захватывала фантазия, выражавшаяся в вопросе, располагаю ли я ответом на их проблемы. Они решали проблему, есть у меня “ответ” или нет, и если он есть, то как его из меня извлечь. В мою за дачу входило не подыгрывать ни групповым иллюзиям, ни разрушению этих иллюзий, а также пытаться артикулировать лежащие в основе проис ходящих событий системы фантазии.

Терапевтическое исскуство в огромной своей части — это тот такт и та степень прозрачности, с которыми аналитик способен раскрыть, какими путями и способами негласная договоренность поддерживает иллюзии и маскирует заблуждения. Господствующей фантазией в группе может быть то, что терапевт знает “ответ” и что если бы “ответ” был у них, они не страдали бы. Поэтому задача терапевта напоминает задачу мастера дзэн:

показать, что страдание не вызвано тем, что у них нет “ответа”, что оно есть само состояние желания, предполагающее существование такого рода ответа и фрустрацию от того, что его никак не заполучить. Барт (1955) сказал об учении мастера дзэн Цзы Юня, жившего около 840 года до нашей 112 “Я” и Другие эры, что его цель состояла в том, чтобы дать вопрошающему понять, “что настоящая трудность не столько в том, что его вопросы остаются без отве та, сколько в том, что он продолжает пребывать в том состоянии ума, кото рое заставляет его их задавать”. Иллюзия ли, крушение ли иллюзии, равно могут базироваться на некой фантазии. Где нибудь существует “ответ” или “нет ответа” где бы то ни было. Хоть так, хоть этак — одно и то же.

Терапия, исключающая негласную договоренность, не может достичь цели, не фрустрируя те желания, которые порождены фантазией.

Глава ЛОЖНАЯ И БЕЗВЫИГРЫШНАЯ ПОЗИЦИИ 1. ПО СОБСТВЕННОЙ ВИНЕ Nam in omni actione principaliter intenditur ab agente, sive necessitate naturae sive voluntarie agat, propriam similitudinem explicare;

unde fit quod omne agens, inquantum buiusmodi, delectatur, quia, cum omne quod est appetat suum esse, ac in agendo agentis esse quodammodo amplietur, sequitur de necessitare delectatio... Nihil igitur agit nisi tale existens quale patiens fieri debet.

Dante Говорят: “Он поставлен в ложное положение”, “Он в безвыигрышном поло жении”. Люди ставят себя и других и, в свою очередь, могут быть постав лены другими в ложное или безвыигрышное положение. Развивая теорию отчуждения в этом смысле, было бы очень разумно обратить внимание на два набора расхожих речевых оборотов, указывающих на положение, в ко торое можно поставить себя или другого, и на положение, в которое ты мо жешь быть поставлен другими. Это обыденное и распространенное убеж дение, что человек способен поставить себя в ложное или безвыигрышное положение, а также быть поставленным в ложное или безвыигрышное по ложение другими. “Положение” употребляется здесь в экзистенциальном смысле, а не в смысле экономического или социального положения или же положения в какой либо иной иерархической системе.

Повседневная речь изобилует выражениями о “роли себя самого” в пере живании человеком “места” или “позиции”. Говорят, что человек “вклады вает себя в” свои действия или что его самого нет “в” том, что он говорит 114 “Я” и Другие или делает. Обычное дело — рассматривать действие человека как то, по средством чего он теряет себя, забывает себя или выходит из себя. Нам может казаться, что он “полон собой” или “вне себя”, что он “пришел в себя” после того, как “был сам не свой”. Все эти выражения есть атрибу ции того, в каком отношении человек находится к собственным действиям, и используются они вполне “естественно”, как язык “человека с улицы”.

Главное в них в конечном итоге — это та степень, в которой действие ви дится или чувствуется как потенциирующее бытие или экзистенцию дея теля или в которой действие, как полагал Данте в приведенной выше цита те, делает явным скрытое “я” деятеля (даже если изначальным намерением деятеля не было самораскрытие). Для экзистенциального анализа действия насущным является вопрос, в какой мере и каким образом деятель раскры вается или скрывается (сам того желая или сам того не желая) в действии и посредством действия.

Повседневная речь дает нам определенные ключи, которым разумно бы было следовать. Она намекает на существование основополагающего зако на или принципа, согласно которому человек ощущает, что движется впе ред, когда вкладывает себя в свои действия, считая это эквивалентом само раскрытия (вы явления своего истинного “я”). Если же это не так, то он чувствует, что “движется вспять”, “топчется на месте” или “ходит по кру гу” и т.п. “Вкладывая себя” в то, что я делаю, я теряю себя, и, делая это, я в то же время как будто становлюсь самим собой. Действие, которое я совер шаю, ощущается как то, что является мной, и я становлюсь “мной” в таком действии и через такое действие. Здесь также имеется смысл, в котором человек “не дает себе угаснуть” своими действиями;

каждое действие мо жет быть новым началом, новым рождением, вос созданием самого себя, само осуществлением.

Быть “аутентичным” — это быть верным себе, быть тем, кто ты есть, быть “подлинным”. Быть “неаутентичным” — это не быть самим собой, это из менять самому себе, быть не тем, чем ты являешься, быть неискренним. Мы склонны связывать категории истины и реальности, говоря, что искреннее и подлинное действие обладает реальностью и что человек, привычно ис пользующий действие в качестве маскировки, лишен реальности.

В повседневной речи, а также в более систематичной теории, которая, пе рефразируя замечание Уильяма Джеймса, есть не что иное, как чересчур настойчивая попытка мыслить определенно, “аутентичное” действие или “неаутентичное” действие может рассматриваться под разными углами зрения, и каждый раз на передний план выходят свои черты.

Интенсификация бытия деятеля через самораскрытие, через превращение латентного “я” в очевидное, есть смысл ницшеанской “воли к власти”. Слаб Ложная и безвыигрышная позиции тот человек, кто вместо того, чтобы наращивать себя в подлинном смысле, маскирует свою немощь, подавляя и контролируя других, идеализируя фи зическую силу или половую потенцию в ограниченном смысле способно сти к эрекции и эякуляции.

Действие, которое является искренним, в котором я раскрываю себя и че рез которое наращиваю свою мощь, переживается мною как несущее пол ноту бытия. Это единственная действительная полнота, о которой я спо собен всерьез говорить. Это действие, которое является “мной”: в этом действии я есть “я сам”. Я вкладываю самого себя “в” него. Настолько, на сколько я вкладываю себя “в” то, что я делаю, я становлюсь самим собой через это деяние. Я знаю также, что верно обратное, когда я переживаю “пустоту” или меня преследует ощущение бессмысленности. Такие впечат ления о себе самом заставляют меня рассматривать и другого подобным образом. “Бурная” деятельность в другом вызывает во мне подозрение. Я чувствую, что он чувствует в своих действиях нехватку некого внутренне го смысла;

что, хватаясь за внешние формулы и предписания, он ощущает свою пустоту. Я ожидаю, что такой человек будет завидовать другим и оби жаться. Если исходя из того, что было мною замечено о самом себе, я вижу в нем человека, который себя не осуществляет, не вкладывая себя в свое собственное будущее, я буду настороже к тому, как он попытается запол нить свою пустоту. Некоторые заполняют себя другими (интроективная идентификация) или живут опосредованно, через жизни других людей (проективная идентификация). Их “собственная” жизнь останавливается.

Они ходят по кругу, топчутся на месте, идут, но никуда не приходят.

Экзистенциальная феноменология действия имеет дело со всеми изгибами и поворотами поведения человека, взятого в его качестве вкладывающего себя (различным образом, более или менее) в то, что он делает. Она зани мается прояснением того, на чем основываются такого рода суждения и ат рибуции, неважно, касаются ли они самого себя или другого. Психиатр мо жет с тем же успехом основывать диагноз “шизофрения” и на том, что он считает отношением пациента к своим действиям, и на самих по себе дей ствиях, взятых им как чистое “поведение”. Если психиатр или патопсихо лог под воздействием иллюзии, что он видит другого человека чисто “объективно”, отказывается подвергнуть самой придирчивой проверке ди агноз, основанный на “симптомах” и “признаках”, то эти клинические ка тегории обрекают его на выхолощенное и искаженное видение другого.

Такие “клинические” категории, как “шизоидный”, “аутистический”, “эмо ционально выхолощенный” и др., предполагают существование достовер ного, надежного, безличного и беспристрастного критерия для совершения атрибуций по поводу отношения человека к его собственным действиям.

Но нет такого надежного или правильного критерия.

116 “Я” и Другие Подобное положение — не простой недосмотр, и делу вряд ли помогут ка кие либо исследования “достоверности”. Отчужденность нашей собствен ной теории от наших собственных действий коренится в глубине нашей исторической ситуации.

В повседневной речи мы используем, между прочим, два понятия “прав ды”. Одно — это “количество истины” в утверждении, отношение слов к вещам. Если А говорит, что “это есть так то и так то”, то обычно то, что оп ределяется как “количество истины” в утверждении “это есть так то и так то”, никак не связано с отношением А к этому утверждению. Однако в обы денном общении для нас зачастую важнее определить, в каком отношении находится А к этому утверждению, говорит ли А правду или же лжет, или, быть может, обманывает сам себя и т.п.

Хайдеггер (1949) противопоставлял естественно научной концепции исти ны понимание истины, которое он обнаружил у кого то из досократиков. В естественной науке истина состоит в соответствии, adaequatio, между тем, что происходит in intellectu, и тем, что происходит in re, между структурой системы символов “в уме” и структурой событий “в мире”. Иная концепция истины обнаруживается в греческом слове. В этой концепции ис тина или правда — это буквально то, что не утаивает себя, то, что обнажа ет себя без всяких покровов. Эта концепция имплицитно содержится в та ких выражениях, как “говорить правду”, “лгать”, “притворяться”, “лицеме рить” на словах или на деле, — то есть в практике межличностного обще ния присутствуют постоянные попытки оценить “позицию” человека по отношению к его собственным словам и поступкам.

Когда действия и поступки другого рассматриваются под углом зрения этой последней разновидности истины или фальши, то говорится, что че ловек правдив или “верен себе самому”, если есть “ощущение”, что он име ет в виду то, что говорит, или говорит то, что имеет в виду. Его слова или другие его проявления есть “правдивое” выражение его “действительных” переживаний или намерений. В промежутке между такой “истиной” и от кровенной ложью лежит пространство самых необычайных и тончайших двусмысленностей и запутанности в человеческом самораскрытии или со крытии себя. Мы берем на себя смелость говорить: “Его улыбка его выда ет”, или: “Это всего лишь напускное”, или: “Это звучит правдиво”. Но что открывается, что скрывается, а также кому и от кого — в улыбке Джокон ды, в “чем то среднем между серьезностью и шуткой” ангела Блейка, в бес предельном пафосе или апатии Арлекина Пикассо? Лжец обманывает дру гих, не обманывая себя. Истерическое лукавство с самим собой опережает лукавство с другими. Действия актера — это не “он сам”. Лицедей, само Ложная и безвыигрышная позиции званец, подобный Феликсу Крулю у Манна, растворившемуся в тех ролях, которые он играет, — это тот, кто эксплуатирует разрыв между “я” и вне шними проявлениями и является жертвой этого самого разрыва. Никогда нет окончательной уверенности, что мы способны к правильной атрибуции в том, что касается отношения другого к его действиям. Гегель писал:

“...По лицу человека видно, придает ли он серьезное значение тому, что говорит или делает. Но и обратное, то, что должно быть выражением внут реннего, есть в то же время сущее выражение и потому само попадает под определение бытия, которое абсолютно случайно для обладающей самосоз нанием сущности. Поэтому оно, конечно, есть выражение, но вместе с тем выражение в смысле знака, так что для выражаемого содержания характер того, с помощью чего выражается внутреннее, совершенно безразличен.

Внутреннее в этом проявлении, можно сказать, есть невидимое, которое видимо, но это внутреннее не связано с этим проявлением;

оно в такой же мере может проявляться в чем нибудь другом, как и какое нибудь другое внутреннее может проявляться в этом же. Лихтенберг поэтому прав, когда говорит: “Допустим, что физиогномист уловил однажды человека, но дос таточно последнему принять твердое решение, чтобы опять сделаться не постижимым на тысячелетия”2.

“Я иду в Дом моего Господина”, — ответил бы раб христианин на оклик римского воина. Такого рода двусмысленность играет на разделенности между человеком и человеком, столь неумолимой, что ни любовь, ни самое совершенное переживание единения не ликвидируют ее полностью и на всегда.

Когда слова человека, его жесты, действия раскрывают его действитель ные намерения, то говорят, что они подлинны, что они неподдельны, как может быть подлинной, неподдельной монета. Его хмурый неодобритель ный взгляд, слово поддержки, улыбка удовольствия — подлинная валюта его “я”.

Действиям, своим собственным и чужим, может приписываться, что они от крывают деятеля или же укрывают его, что они “сильные” или “слабые”, “несут полноту бытия” или “опустошают”;

наполняют “реальностью” суще ствование деятеля или делают его более “нереальным”, более созидатель ным или более разрушительным.

Человек, который не открывает себя, или тот, кто, открывая себя, остается непонятым и “неувиденным” другими, может в отчаянии обратиться к иным методам самораскрытия. Эксгибиционист демонстрирует свое тело, часть тела, какую либо высоко ценимую функцию или умение, пытаясь преодолеть изоляцию и одиночество, преследующие того, кто чувствует, 118 “Я” и Другие что его “настоящее” или “истинное” “я” никогда не открывалось другим и никогда не было подтверждено другими. Человек, который под действием непреодолимого влечения выставляет на обозрение свой пенис, подменяет жизненное раскрытие раскрытием через этот “предмет”. Анализ такой личности может продемонстрировать, что вовсе не этой вещью он хотел бы повергнуть других в изумление, но самим собой, чьи действия “неубеди тельны”, “дуты”, “нереальны” и никого не впечатляют. Он хочет выразить через свой половой орган то, что он мнит своим истинным “я”. Но вместо того, чтобы сделать свое латентное “я” явленным и очевидным и таким об разом придать своему бытию “силу”, он замыкает себя внутри (подавляет себя) и выставляет наружу свой пенис.

Человек в ложной позиции может не знать, что он пребывает “в” подобной позиции. Только в той степени, в какой он не полностью “в” этой позиции, в какой он не до конца отчужден от “собственного” опыта и “собственных” действий, он может переживать свою позицию как ложную. Вероятно, без этого осознания происходит какая то остановка в “жизни”. Лишенный ре ального будущего, которое было бы его собственным, он может быть в том последнем отчаянии, которое, по словам Кьеркегора, не ведает, что оно есть отчаяние. Он в отчаянии, потому что утратил “свое собственное” бу дущее, так что не может по настоящему уповать ни на какое будущее. Че ловек в ложной позиции теряет точку отсчета в себе самом, из которой он мог бы направиться и устремиться, другими словами, спроецировать себя в будущее. Он не находит себе места. Он не знает, где он и куда идет. Он не может прийти ни к чему, как бы ни старался. В отчаянии не существует разницы между одним местом и другим и одним временем и другим. Буду щее вытекает из настоящего, настоящее вытекает из прошлого, а прошлое не изменить.

Подобные осознания прорываются в снах. Выше мы уже отмечали, что не важно, сколь лихорадочно передвигается человек с места на место, занима ется бизнесом, другими делами: если все это “фальшь”, то “он” в экзистен циальном плане не сдвигается с мертвой точки. Он “ходит по кругу”. Как ни старается бежать, он остается все время на том же месте. Вот у такого человека был следующий сон:

“Я находился на берегу моря. Кругом песок и голые скалы. Я был один. Я бросился в море, плыл и плыл, до тех пор, пока на исходе сил не выбрался на другой берег, где опять увидел песок и голые скалы. Я снова был один. Я понял, что это то же самое место”.

Человек, который видел это во сне, внешне преуспевал. Экзистенциально, сколько бы ни плавал, он оказывался все там же.

Ложная и безвыигрышная позиции Параноидный бред в своем самом распространенном варианте представля ет идею существования заговора, направленного против “я”. “Я” приписы вает другим намерение вытеснить его с того места, которое “я” занимает в мире, сместить и заместить его. Каким образом это должно быть достигну то, часто остается неясным и “несистематизированным”.

В ранней повести Достоевского “Двойник” главный герой Голядкин пишет письмо своему сослуживцу:

“В заключение прошу Вас, милостивый государь мой, передать сим особам, что странная претензия их и неблагородное фантас тическое желание вытеснять других из пределов, занимаемых сими другими своим бытием в этом мире, и занять их место (курсив мой), заслуживают изумления, презрения, сожаления и, сверх того, сумасшедшего дома;

что, сверх того, такие отношения запрещены строго законами, что, по моему мнению, совершенно справедливо, ибо всякий должен быть доволен своим собствен ным местом. Всему есть пределы, и если это шутка, то шутка не благопристойная, скажу более: совершенно безнравственная, ибо, смею уверить Вас, милостивый государь мой, что идеи мои, выше распространенные насчет своих мест, чисто нравственны.

Во всяком случае честь имею пребыть Вашим покорным слугою, Я. Голядкин”3.

Достоевский не только дает феноменологию того, как Голядкин вытесняет ся с “места”, которое он занимает самим своим бытием в мире, и в послед ствии замещается двойником, он показывает, как тесно связано это “бредо вое состояние” с собственным тайным стремлением Голядкина не быть са мим собой. Это собственное его намерение, которое он приписывает дру гим. Он сам вытесняет себя с того места в мире, на которое ему дает право само его бытие.

Перед тем эпизодом, когда Голядкин впервые встречает своего двойника “сырой и ветреной петербургской ночью”, Достоевский пишет:

“...Если б теперь посторонний, незаинтересованный какой ни будь наблюдатель, взглянул бы так себе, сбоку, на тоскливую по бежку господина Голядкина, то и тот бы разом проникнулся всем страшным ужасом его бедствий и непременно сказал бы, что гос подин Голядкин глядит теперь так, как будто сам от себя куда то спрятаться хочет, как будто сам от себя убежать куда нибудь хо чет. Да! Оно было действительно так. Скажем более: господин Го лядкин не только желал теперь убежать от себя самого, но 120 “Я” и Другие даже совсем уничтожиться, не быть, в прах обратиться” (кур сив мой).

После встречи со своим двойником Голядкин открывает для себя, что этот человек всеми возможными способами вытесняет его из его местоположе ния в бытии, пока наконец полностью не занимает его место в мире. Как раз перед тем, как его увозят в лечебницу для душевнобольных, Голядкин мельком видит своего “зловредного близнеца”, и у него возникает впечат ление, что он “теперь, по видимому, вовсе не был зловредным и даже не близнецом господину Голядкину, но совершенно посторонним и крайне любезным самим по себе человеком”.

Все это время, когда он чувствовал, что этот другой полностью вытесняет его с его места в мире, когда ему грезилось, что весь Петербург населен другими Голядкиными, он сам целенаправленно стремился к уничтожению себя, стремился не быть самим собой. Сей замысел, скрытый в самом серд це его бытия, был неизвестен даже ему самому, был тайной, которая никак не давалась в руки, которую он никак не мог разгадать. Иной раз, бывало, он переживал себя так: “Тут человек пропадает, тут сам от себя человек исчезает и самого себя не может сдержать...” И даже в этот момент, когда он почти что не существует, когда он пришел к полному краху, он вновь стремится испробовать еще один способ не быть собой, в последней по пытке исправить ситуацию.

“Оно и лучше, — подумал он, — я лучше с другой стороны, то есть вот как. Я буду так — наблюдателем посторонним буду, да и дело с концом, дескать, я наблюдатель, лицо постороннее — и только, а там, что ни случись — не я виноват. Вот оно как! Вот оно таким то образом и будет теперь”. Положив воротиться, ге рой наш действительно воротился, тем более, что, по счастливой мысли своей, ставил себя теперь лицом совсем посторонним.

“Оно же и лучше: и не отвечаешь ни за что, да и увидишь, что следовало... вот оно как!” На практике никогда нельзя делать поспешных выводов. В работе Лемерта (1967), единственной в своем роде, описан целый ряд случаев, в которых было исследовано реальное значимое окружение людей с параноидным бредом. С точки зрения Лемерта, вокруг людей, которые чувствуют, что против них злоумышляют, значительно чаще, чем принято думать, суще ствует нечто вроде негласного сговора. Перекрестные атрибуции, порож дающие и усиливающие друг друга, как отражения в системе зеркал, в по добных случаях действительно чрезвычайно сложны и запутанны, и стран Ложная и безвыигрышная позиции но, что до сих пор было так мало попыток продолжить исследования в на правлении, предложенном Лемертом (см. Scheff, 1967 и Laing и Esterson, 1964).

2. ИНДУЦИРОВАННЫЕ ДРУГИМИ Там где ты, возникает место.

Рильке Детей должно быть видно, но не слышно.

Можно поставить себя самого в ложное и в конечном счете безвыигрыш ное положение. Можно быть также поставленным в ложное и в конечном счете безвыигрышное положение действиями других.

Разговорная речь опять таки снабжает нас множеством выражений: поста вить кого либо на место, загнать в рамки, загнать в угол, поставить в не ловкое положение, отправить на все четыре стороны, завинтить гайки, установить дистанцию, выбить почву из под ног, затюкать, скрутить в узел, поймать на чем либо, сбить спесь, прижать к стенке, загнать в ловушку, поймать в капкан, заткнуть рот и т.п.

Чтобы понять в полной мере чье то переживание своего “положения”, оче видно, необходимо знать не только его собственные действия, но и дей ствия других и то, как другие представлены в его собственном воображе нии и фантазии.

“Пространство” действий, которым человек, по его ощущению, обладает, зависит и от того пространства, которое он дает себе сам, и от того пространства, которое задается ему другими.

В качестве очень наглядной иллюстрации приведем сообщение одного по лицейского, наблюдавшего за маленьким мальчиком, который бегал вокруг квартала. Когда этот мальчик пробегал мимо в двадцатый раз, полицейский наконец спросил, что он делает. Мальчик ответил, что он убегает из дома, но отец не позволяет ему переходить дорогу! “Свободное пространство” этого мальчика было ограничено, так сказать, “интериоризацией” роди тельского запрета.

Пространство — геометрическое и метафорическое, и ребенка, и взросло го — структурируется во многом под воздействием других. Это происхо дит все время тем или иным образом и является “общим местом”, трюиз 122 “Я” и Другие мом, и необходимость напомнить об этом появляется тогда, когда феноме нология пространства не отдает должного этому фактору4. Рассматривая тот вклад, который вносят другие в экзистенциальное положение человека (в его различных аспектах), мы обнаружим, что ряд ранее возникших сооб ражений сходится воедино в представлении о “ложной” и “безвыигрыш ной” позициях.

Чтобы понять ту “позицию”, из которой кто либо исходит в своей жизни, необходимо знать изначальное ощущение своего места в мире, с которым происходило его становление. Понимание своего места в мире в опреде ленной степени развивается в рамках того места, которое задается челове ку другими, составляющими первоначальный узел его окружения.

Каждое человеческое существо, будь то ребенок или взрослый, требует оп ределенной значительности в глазах другого, то есть места в мире како го либо другого человека. Взрослые и дети ищут определенного “положе ния” в глазах других, положения, задающего пространство для действий.

Большинство людей вряд ли выбрали бы неограниченную свободу внутри узла личностных отношений в обмен на полное безразличие кого бы то ни было к тому, что они делают. Разве кто нибудь выберет себе свободу, если все, что он делает, не имеет никакого значения ни для кого? Похоже, что это универсальная человеческая потребность — стремиться занять место в мире хотя бы одного единственного другого. И может быть, величайшее утешение в религии — это сознание, что ты живешь перед Лицом Другого.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.