WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

выпуск 98 библиотека психологии и психотерапии КЛАСС независимая фирма R.D. Laing Self and Others Penguin Books London New York Рональд Д. Лэйнг “Я” и Другие Перевод с английского Е. Загородной

Москва Независимая фирма «Класс» 2002 УДК 615.851 ББК 53.57 Л 69 Лэйнг Р.Д.

Л 69 “Я” и Другие / Перевод с англ. Е. Загородной. — М.: Независимая фирма “Класс”, 2002. — 192 с. — (Библиотека психологии и психотерапии, вып. 98).

ISBN 5 86375 043 Х Эта книга принадлежит к числу самых известных трудов Р.Д. Лэйнга — психоаналитика и психотерапевта, кумира 60 х и 70 х годов, “возмутителя спокойствия”, одного из создателей “антипсихиатрии”. Она посвящена переживаниям взаимоотно шений между людьми, месту в этих переживаниях так называемой “системы фантазии”, соотношению фантазии и непосред ственного опыта, а также тому, как влияет восприятие окружающих людей на самоидентичность человека и как оно может подорвать его доверие к собственным эмоциональным реакциям и собственному восприятию реальности.

Интереснейшие рассуждения, тонкий анализ произведений Достоевского и Жана Женэ, обращение автора к своему терапев тическому опыту делает книгу удивительным интеллектуальным путешествием. Прежде всего, конечно, для профессионалов в области психологии и психотерапии и студентов соответствующей специализации. Однако немало любопытного и неожи данного найдут здесь и те читатели, которых просто интересует безграничный мир отношений между людьми.

Главный редактор и издатель серии Л.М. Кроль Научный консультант серии Е.Л. Михайлова ISBN 0 393 70185 9 (USA) ISBN 5 86375 036 7 (РФ) © 2002 Независимая фирма “Класс”, издание, оформление © 2002 Е. Загородная, перевод на русский язык, предисловие © 2002 Е.А. Кошмина, дизайн обложки Исключительное право публикации на русском языке принадлежит издательству “Независимая фирма “Класс”. Выпуск про изведения или его фрагментов без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

...

ЛЭЙНГ ГОРЕЧИ И КРЕПКОЙ ЗАКВАСКИ Предисловие переводчика Психиатр Рональд Лэйнг, шотландец по происхождению, известен у нас в основном как один из лидеров “антипсихиатрии”. В 1960 е годы он безусловно был звездой первой величины “антипсихиатрического” дви жения, однако сам никогда не называл себя антипсихиатром. Дело здесь, по видимому, в том отвращении к идеологии, которое он сохра нял всю свою жизнь и которое во многом определило направление его работы. Борьба с идеологиями в человеческом мире, с фантазиями, со зданными для насилия, и тщетность этой борьбы — вот основная кол лизия жизни этой трагической и многозначительной фигуры уходящего века.

Однако давайте по порядку.

Рональд Дэвид Лэйнг родился в 1927 году в Глазго. Он рано начал инте ресоваться философией, еще в школе прочел Платона, а также Фрейда, Маркса, Ницше, Кьеркегора. Был музыкально одарен и в 1944 — гг. избран лиценциатом Королевской академии музыки и членом Коро левского музыкального Общества.

В 1945 — 1951 гг. он изучает медицину в университете Глазго. Во вре мя учебы подрабатывает санитаром в психиатрическом отделении, и это вдохновляет его специализироваться в психиатрии.

В 1951 году он проходит интернатуру в клинике нейрохирургии и от правляется в армию в качестве офицера Королевского медицинского корпуса. Служит сначала в психиатрическом подразделении Британс кой армии, а затем в военном госпитале в Каттерике.

Говорят, что, будучи военным психиатром, он предпочитал общество своих пациентов обществу армейских коллег. Здесь он впервые прихо дит к убеждению, что “галлюцинаторно бредовое” поведение может в 6 “Я” и Другие конце концов стать целительным, если позволить ему протекать своим чередом, не пытаясь подавить его лекарствами или шоковой терапией.

В 1953 г. Лэйнг публикует первую статью в Журнале Королевского ме дицинского корпуса под названием “Один случай синдрома Ганзера”. В это же время уходит из армии и в течение трех лет проходит практику в Королевской психиатрической больнице Гартнавел в Глазго. Здесь он вводит лечебное новшество — “шумную комнату”, где пациенты ши зофреники и персонал, и те и другие в обычной одежде, проводят время в общении и приятных для себя занятиях. Идея заключалась в том, что бы избавиться от официальной, заданной ситуации и приблизиться к обстановке реальной жизни. Новшество принесло успех. Надо сказать, что удивительный успех всегда сопутствовал Лэйнгу в его терапевти ческой практике.

По всей видимости, он уже тогда нашел родственные себе по духу кон цепции в философии и определился в философских взглядах.

В 1956 г. Лэйнг приступает к созданию книги “Разделенное “Я”*, кото рую он начинает с определения “экзистенциально феноменологическо го основания науки о личности” и “экзистенциально феноменологичес кого понимания психоза”. Здесь он вводит понятие переживания**, ве дущее в его концептуальном аппарате. Поскольку переживание являет ся, по сути, единственной реальностью, которой мы располагаем, то, изучая личность, мы должны рассматривать ситуацию с точки зрения переживания этой личности, не забывая, что единственное наше орудие и средство — это наше переживание, сопереживание, сочувствие и “даже вчувствование”. Поведение психотика может казаться непонят ным, но только до тех пор, пока нам не откроется его переживание, ко торое может быть странным и пугающим. Однако не нужно его отбрасы вать как полностью нереальное. Даже если психотик чувствует, что он мертв, экзистенциально для него это так. Экзистенциально — это не значит символически, метафорически и т.п. Во сне, например, мы пере живаем, что мы летаем, и это безусловно нельзя назвать ни символом, ни метафорой. В отличие от простой и наивной уверенности в том, что пациент галлюцинирует, а мы видим мир таким, какой он есть, Лэйнг предлагает не забывать, что все мы спим в той или иной степени, а кро ме индивидуальных иллюзий бывают всеобщие или разделяемые. Боль *Русский перевод опубликован совместно издательствами “Академия” (Москва) и “Белый кролик” (Санкт Петербург) в 1995 г.

**Experience (англ.) — переживание или опыт. И то, и другое слово в русском языке не сов сем точно отражает смысл оригинала. Правильнее было бы перевести как “то, что со мной было”, но это слишко громоздкое выражение неудобно использовать в тексте.

Лэйнг горечи и крепкой закваски шинство не всегда право, поиск истины неизменно требует риска, и мы должны помнить это, если имеем дело с другими людьми.

Лэйнг вводит понятие “онтологической незащищенности”, на основе которого строит модель шизофрении как попытки сохранить слишком хрупкое, неустойчивое, неопределенное “Я” за счет внутреннего раско ла и создания так называемого “внешнего” фальшивого (или ложного) “Я”. Внутреннее “Я” при этом изолируется от мира, от тела индивидуу ма, “развоплощается”, становится все более призрачным и пустым и, в конце концов, оказывается на краю гибели. Психотический приступ, та ким образом, рассматривается как своего рода прорыв, выход на повер хность этого внутреннего гниения заживо. Подобный прорыв, как счи тает Лэйнг, есть акт отчаяния: “Понимать отчаяние — значит понимать, что такое шизофрения”.

В конце 1956 г. Лэйнг начинает работать в клинике Тэвистокского ин ститута человеческих отношений в Лондоне и изучает психоанализ. Он ищет социальные корреляты шизофрении. В 1958 г. совместно с Ааро ном Эстерсоном Лэйнг предпринимает исследование семей шизофрени ков, результаты которого были опубликованы в работе “Психическое здоровье, безумие и семья”.

Начиная с этого исследования, у Лэйнга постепенно складываются кон цепции “узла” и “системы фантазии”, которые становятся ключевыми в его воззрении на психическое здоровье и безумие. Он начинает рас сматривать шизофрению как болезнь человеческого “узла”, а не инди видуума. Что же такое “узел”? Понятие “узла” у Лэйнга удивительно напоминает описание архаического племени, в центре которого нахо дится шаман или жрец и каждый член которого является не автономной единицей, объединившейся с другими автономными единицами, а орга ном общего тела и общей души. В таких племенах наряду с нормальны ми членами общества существовали изгои, которые сразу же погибали или становились зомби, неодушевленными людьми, если их вынуждали покинуть племя.

В период формирования концепции “узла” Лэйнг знакомится с антропо логом Грегори Бейтсоном, чья теория “двоякого предписания” (или “двойной связи” — dоuble bind) была близка Лэйнгу. Эта теория заро дилась при исследовании племени Новой Гвинеи. Культура этого пле мени включала определенные механизмы установления внутреннего равновесия (например, сексуальный трансвестизм в ситуации опасного соперничества), которые совершенно не устраивали западную админис трацию и миссионеров.

8 “Я” и Другие Бейтсон перенес ситуацию этого племени, которое оказалось между двух огней (угрозы внутреннего хаоса и внешнего истребления) на си туацию шизофреника в семье. Однако саму семью можно рассматривать как племя, встроившее в свою структуру западную администрацию и миссионеров, но оставшееся столь же первобытным.

Интересно, что результаты исследования Лэйнга и Эстерсона, в частно сти, показали, что в семьях шизофреников отец часто бывает мягкоте лым и подчиненным, а главным авторитетом является холодная и всесиль ная мать.

В 1960 г. Лэйнг публикует “Разделенное “Я”. Книга имела прекрасные отзывы, но поначалу не стала бестселлером. В этом же году Лэйнг по лучает квалификацию психоаналитика и открывает частную практику в Лондоне.

Начинаются 1960 е годы, бурное десятилетие всеобщего порыва к сво боде, революционных настроений, волнений среди молодежи и студен тов, начала массовых экспериментов с веществами, “расширяющими со знание”. К этому времени Лэйнг знакомится с Дэвидом Купером, чело веком крайне левых взглядов, неомарксистом, который в 1960 е годы становится одним из его ближайших соратников. В 1967 году именно Купер впервые использует термин “антипсихиатрия”.

В 1962 г. Лэйнг становится главным врачом клиники Лэнхем в Лондоне.

Он продолжает развивать концепции “узла”, фантазии и безумия, где на первый план все отчетливее начинает выступать тема насилия.

“Узел” — группа людей, объединенная системой общей фантазии. Это фантазия о неком единстве, о неком “Мы”, противопоставленном неко му “Они”. “Они” представляют собой угрозу индивидууму, “Мы” — га рантируют безопасность. Таким образом, “узел” — это что то вроде круговой поруки, где каждый продает свою свободу каждому в обмен на безопасность. “Узел” — система взаимного насилия, существующего ради противостояния внешнему миру. Вдвойне отвратительная связь, как сказал бы Лэйнг.

Шизофрения есть порождение “узла”, это болезнь человеческих отно шений, и в этом смысле наклеивание ярлыка “больной” на одного из членов сообщества является социальным, а не медицинским фактом, а социальный факт, в свою очередь, — политическим событием.

На почве такого рода представлений в 1960 е годы возникает “антипси хиатрическое” движение. Его ключевая идея состоит в том, что психи Лэйнг горечи и крепкой закваски ческая болезнь является мифом. “Миф психического заболевания” — именно так называется работа одного из главных представителей “ан типсихиатрии” Томаса Заца. Болезнь есть физическое понятие, а потому не может распространяться на психические расстройства, при которых не наблюдается никакой физической патологии.

Психиатрия — система насилия, которую государство и общество ис пользуют для устранения или переделки нестандартных винтиков об щественной машины.

В 1960 е годы Лэйнг публикует ряд книг: “Я” и другие” (1961), “Поли тика опыта и Райская Птица” (1964)*, “Разум и насилие — десятилетие философии Сартра” совместно с Д. Купером (1964), переиздание “Разде ленного “Я” (1965). Все они немедленно раскупаются. Тексты Лэйнга не совсем обычны. Они представляют собой соединение фрагментов науч ного и философского анализа, художественного текста, диалогов, разбо ров клинических случаев и отрывков из стихов и прозы разных авто ров. Чтобы передать свое понимание мира безумия, он обращается и к логике, и к интуиции, и к эстетическому чутью, и к сердцу, то есть к це лому человеку. Он пытается ввести человека в этот мир, показать его жизнь и блестяще решает эту задачу. Собственно психотерапевтичес ким методам и приемам здесь уделяется скромное место. Лэйнг никогда не любил писать о терапии, считая, что это бессмысленное занятие:

одна неверно прочитанная интонация — и весь смысл может быть по нят прямо противоположным образом. И все же главная функция тера пии — обеспечить обстановку, в которой как можно меньше будет зат руднена способность человека к раскрытию своего “Я”. Основное усло вие успеха — способность терапевта “не позволить себе вступить в “сговор” с пациентами и занять место в их системе фантазии;

и наобо рот, не использовать пациентов для воплощения какой либо собствен ной фантазии”.

С середины 1960 х годов Лэйнг начинает появляться в популярной пе чати и на Британском телевидении, из простого психиатра он превра щается в модную общественную фигуру, кумира британской молодежи.

В 1967 г. он участвует в конгрессе, призванном объединить политиков левого крыла и представителей психоанализа, где произносит речь под названием “Очевидное”, позже опубликованную в сборнике материалов конгресса.

Лэйнг не предлагал уничтожить психиатров как класс, тем более, что сам он считал себя психиатром и психотерапевтом, однако он предпри *Русский перевод опубликован под одной обложкой с “Разделенным “Я”, изд. “Академия”, М., “Белый кролик”, С Пб., 1995.

10 “Я” и Другие нял попытку создания радикально иной системы помощи душевноболь ным. В 1965 г. в сотрудничестве с Аароном Эстерсоном и Дэвидом Ку пером он создает Кингсли Холл — экспериментальную общину для ши зофреников. В основе идеи создания знаменитого “антигоспиталя” ле жал опыт “шумной комнаты” Лэйнга, сообщества шизофреников и тера певтов “Вилла 21” Купера и киббуца для шизофреников в Израиле, ко торый изучал Эстерсон. В Кингсли Холл вместе жили врачи и больные, впрочем, в их отношениях не должно было быть никакой иерархии, а потому никаких “врачей” и “больных”. Здесь шизофреникам предостав лялась возможность “пройти” через свой психоз, без подавления его ле карствами, шоковой терапией и т.п. средствами, при дружеской поддер жке и опеке всей общины.

В 1960 е годы разработка представлений о психозе шла рука об руку с исследованием состояний, вызванных психоделическими веществами.

Кроме того, тогда же одна за другой стали появляться книги воспомина ний людей, переживших психотический приступ. Такие понятия, как “путешествие” (trip), “опыт” (experience), “проводник” (guide), стано вятся ключевыми понятиями нового концептуального аппарата. На мес те отсеченной головы старой идеологии, старой системы фантазии (ра ционалистической, психиатрической и т.п.) начинает вырастать новая (психоделическая, антипсихиатрическая, идеология “расширения созна ния” и т.п.). С одним из главных идеологов, Тимоти Лири, Лэйнг встре чался в 1964 г. в Нью Йорке.

В те годы Лэйнг пишет о психотическом приступе как о путешествии по некоему внутреннему пространству, в которое человек попадает, когда выходит из внешнего социального пространства.

Совершив это путешествие, психотик, при благоприятном исходе, воз вращается обратно, испытав экзистенциальное перерождение. Роль вра ча заменяется ролью проводника, умеющего ориентироваться во внут реннем пространстве. “Это должен быть человек, который сам прошел через это и которому ты доверяешь”, — писал Лэйнг. В Кингсли Холл бывшие “больные” часто становились проводниками для новичков.

Утопическая община просуществовала пять лет и в 1970 г. распалась, оставив, впрочем, после себя сеть дочерних сообществ, с которыми Лэйнг продолжал поддерживать связь до конца жизни. Коллеги обвиня ли Лэйнга в недостатке серьезности и последовательности. Победив ший революционер становится диктатором. Разрушитель системы фан тазии неминуемо оказывается во главе новой, еще более жестокой.

Лэйнг уходит, он ищет выход из тупика. С начала 1970 х годов он так же перестает писать о психопатологии, опасаясь, что его идеи и методы Лэйнг горечи и крепкой закваски могут быть использованы в тоталитарных целях. В экзистенциальном плане он, по сути, повторяет судьбу своих пациентов. Занятия терапией оборачиваются духовной проблемой.

В 1971 г. Лэйнг с семьей отправляется на Цейлон, где проводит два ме сяца, изучая медитацию в буддистской школе. Затем они перебираются в Индию, где Лэйнг изучает индуистскую аскетику и получает посвяще ние в культ индуистской богини Кали. Он изучает также санскрит и по сещает буддистского ламу Говинда, который был гуру Тимоти Лири. В те годы многие деятели “революции шестидесятых” искали свой путь в буддизме. Буддизм — своего рода оборотная сторона бунта против об щества, попытка неукрощенного “Я” совершить последний акт протеста, отказываясь от самого себя, преодолеть разрушительность личной воли через отказ от воли и от самой личности. Воля, направленная на унич тожение воли. Логика этого пути — экзистенциальный суицид. Самое поразительное, что все это Лэйнг описал еще в начале 1960 х годов в книгах, посвященных фантазии и шизофрении: “... Может наступить время, когда мы станем утверждать, что осознали: мы играли роль, при творялись перед самими собой, пытались убедить себя в том то и том то, но теперь мы должны признать, что нам это не удалось. И все же это осознание или признание легко может стать еще одной попыткой “вы играть” с помощью предельного притворства, еще раз изображая после днюю правду о себе самом, и таким образом уклониться от ее простого, честного, действительного понимания. Один из вариантов подобной “игры” — это упорное стремление сделать притворное реальным” (“Я” и другие”, 1961). И чуть позже: “Необходимо осознать, что ты в ловуш ке, и в каком то смысле принять это, а не заниматься саморазрушением” (“Политика опыта”, 1964).

Через год Лэйнг возвращается в Лондон, а в конце 1972 г. совершает лекционный тур по Соединенным Штатам. В дальнейшем он также по лагается на живое общение — лекции, семинары и т.п., предпочитая его тексту, в большей мере подверженному произвольному толкова нию. В Соединенных Штатах Лэйнг встречается с Элизабет Фехр, психо терапевтом, использующим в своей практике “ребефинг психодраму”, то есть психодраматическую процедуру нового рождения. Лэйнг пере нимает у нее эту технику и в 1973 г. начинает проводить регулярные сеансы “ребефинга”. В основе различных вариантов “ребефинга” лежит давно известная гипнотизерам, а еще раньше жрецам и шаманам, идея о том, что в измененном (не бодрствующем) состоянии сознания возмож но до некоторой степени перекомпоновать психическую структуру че ловека. Другими словами, убрать некоторые симптомы, заменить их другими и т.п. Здесь есть также созвучие с мировоззрением буддизма:

12 “Я” и Другие несущественность личного начала в человеке, сведение всего к игре, условности, смене масок. Мир безумен, говорит Лэйнг, а потому неза чем ломать копья.

Вспоминается эпизод, который произошел на одной из его последних лекций в Калифорнии. В городе, где он читал лекцию, была известная всем городская сумасшедшая. Время от времени, когда она устраивала на улице какую нибудь особенно драматическую сцену, ее забирали в больницу, а потом опять выпускали. Как раз во время чтения лекции произошел очередной эксцесс, и кто то из слушателей коллег попросил вместо больницы доставить ее прямо к Лэйнгу. Он уединился с этой женщиной минут на двадцать, затем они вернулись в зал и вместе про должили чтение лекции. Женщина вела себя совершенно адекватно си туации. Все происходящее как бы подчеркивало, что читать лекцию о психотерапии не менее безумное занятие, чем кривляться перед прохо жими на улице. Или наоборот, кривляться перед прохожими — не бо лее безумно, чем читать лекцию.

В 1970 е годы Лэйнг публикует ряд книг: “Узлы”* (1971) — своего рода драматургию “узловых” отношений, текст, представляющий собой сплошные монологи, диалоги и “внутреннюю речь”, через которые вы является структура “узла”;

“Ты и вправду меня любишь?” (1976), “Фак ты жизни” (1976), “Разговоры с детьми” или “Разговоры с Адамом и На ташей” (1978).

В 1985 г. выходит его автобиографическая книга “Мудрость, безумие и безрассудство”. В этом же году его портрет появляется в Национальной портретной галерее Шотландии.

Рональд Лэйнг скончался от сердечного приступа во время теннисной партии, отдыхая на французском курорте Сан Тропез, в августе 1989 г.

Елена Загородная *Русский перевод этой книги, выполненный Дмитрием Соколовым, можно найти в Интернете по адресу http://users.luckynet.co.il/~sokolov/Knots1.htm.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ* Эта книга была подвергнута значительной переработке, но сохранила без изменений свою основу. Она была и остается попыткой увязать опыт и поведение в рамках одной непротиворечивой теории — так, как они сплетены в реальной жизни. Склонность теории расщеплять их не исчезла с того времени, как была написана эта книга. Мне хотелось бы видеть ее стоящей в одном ряду с теми сравнительно немногочисленными попытками последних лет, которые направлены на понимание отношений между людьми на языке личности.

Я надеюсь, что искушенный читатель не будет смущен моим специфически узким использованием термина “фантазия”.

Понадобилось бы еще одно исследование, чтобы дать обзор различных способов употребления этого термина в западной мысли, и даже различного его применения внутри самого психоанализа. То, как понятие бессознательной фантазии использовал Фрейд, было критически рассмотрено Лапланшем и Понталисом (1964, 1968).

Для разрешения некоторых недоумений, в которые ставит нас понятие “бессознательная фантазия”, в ход может быть пущена “теория картографирования”. Я недавно в общих чертах описывал, как это может быть сделано (Laing, 1969).

Коротко говоря, если я проецирую элемент х из группы А на элемент у из группы В, и если мы называем операцию проецирования q, то у — это будет образ или подобие х под знаком q. Операция q — это функция, посредством которой у приобретает q значение х. Джонни — вылитый дедушка. Пучок отношений может быть картографирован на другой пучок отношений, а элементы из одного пучка могут быть картографированы друг на друга. Здесь не место все это разбирать, но, наверное, нужно просто дать указание, что эта формула кажется мне *1969 год;

первое издание вышло в 1961 году.

14 “Я” и Другие вносящей какую то ясность в двоякое употребление слова “фантазия”:

так называемое “содержание” фантазии и фантазия как “функция”. Как функция фантазия может рассматриваться в качестве операции картографирования, с какого либо исходного опыта на какой либо спектр опыта. Мне даже кажется возможным представить картографирование на опыт стремлений (инстинктов), не испытываемых в самих себе, так сказать, так что спектр опыта, картографированный таким образом, приобретает (фантазийное) q значение;

а также представить, что сам человек может не признавать, что этот спектр его опыта приобрел подобное q значение, обычно называемое бессознательным “содержанием” фантазии.

Р.Д.Л.

Лондон, май Выход наружу — через дверь.

Почему никто не воспользуется этим способом?

Конфуций Часть I МОДАЛЬНОСТИ МЕЖЛИЧНОСТНОГО ОПЫТА Глава ФАНТАЗИЯ И ПЕРЕЖИВАНИЕ Если не вдаваться в тонкости, мы говорим о действиях и переживаниях “в воспоминании”, “во сне”, “в воображении” и “в реальности”. Некоторые психоаналитики полагают, что мы можем также говорить о переживаниях “в бессознательных фантазиях”. Но является ли бессознательная фантазия одной из модальностей опыта? Если да, то с некоторыми оговорками. Если нет, то что она, если не плод воображения?

Психоаналитический тезис может быть сформулирован следующим обра зом: невозможно доказать существование бессознательной фантазии чело веку, погруженному в нее. Бессознательная фантазия может быть опозна на как фантазия только после того, как человек освободится от нее. Такой способ ее полагания, как, впрочем, и все другие, с трудом поддается про верке на правильность. Ситуацию не улучшает и тот факт, что концепция бессознательной фантазии практически не исследовалась с экзистенциаль ной и феноменологической точки зрения. И все же ни одно глубокое опи сание человеческих отношений не может ее игнорировать.

Статья Сьюзен Айзекс (1952) “Природа и функция фантазии” дает удобную отправную точку. Я решил начать с этого варианта психоаналитической теории фантазии, потому что он остается влиятельным и в своем роде не превзойденным, а также потому, что Айзекс, как представляется, рассмат ривает фантазию в том числе и как модальность опыта или переживания.

I Айзекс заявляет, что ее “в основном интересует определение фантазии”, другими словами, описание набора фактов, которые употребление термина помогает нам идентифицировать, организовать и соотнести с другими зна чимыми фактами.

20 “Я” и Другие Она обобщает свои положения следующим образом:

1. В психоаналитической мысли понятие “фантазии” имеет широ кое толкование. Существует необходимость прояснить его и чет ко задать границы пространства, в котором можно было бы со брать воедино все относящиеся к делу факты.

2. По разработанным здесь представлениям:

а) Фантазии составляют первичное содержание бессознательных психических процессов.

б) Бессознательные фантазии в первую очередь касаются тела и представляют инстинктивные стремления к объектам.

в) Таковые фантазии прежде всего представляют собой психи ческие проявления либидинозных и деструктивных инстинк тов. В раннем развитии они, кроме того, используются в каче стве защиты, так же как “исполнение желания” и тревога.

г) Постулированное Фрейдом “галлюцинаторное исполнение же лания”, а также его “первичная идентификация”, “интроекция” и “проекция” являются основой существования фантазий.

д) Пройдя через внешний опыт, фантазии становятся развитыми и выразительными, но их существование не зависит от этого опыта.

е) Фантазии не зависят от слов, хотя при определенных условиях они могут выражаться в словах.

ж) Самые ранние фантазии переживаются как ощущения, по зднее они приобретают форму пластических образов и драма тических представлений.

з) Фантазии имеют как психические, так и телесные следствия, например, конверсия симптомов, телесные качества, характер и личность, невротические симптомы, подавления и сублима ции.

и) Бессознательные фантазии формируют рабочую связь между инстинктами и эго механизмом. При детальном исследовании каждая разновидность эго механизма может быть представле на как возникшая из определенного вида фантазии, которая в конечном счете имеет своим источником инстинктивные им пульсы. “Эго есть дифференцированная часть Ид”. “Механизм” есть обобщенный термин, описывающий определенные психи Фантазия и переживание ческие процессы, которые переживаются субъектом как бес сознательные фантазии.

к) Адаптация к реальности требует опоры в соответствующих бессознательных фантазиях. Наблюдение над тем, как разви вается знание о внешнем мире, показывает, какой вклад вно сит фантазия ребенка в его обучение.

л) Бессознательные фантазии в течение всей жизни оказывают постоянное влияние как на нормальных людей, так и на не вротиков;

различия состоят в особом характере доминирую щих фантазий, страстное желание или тревога тесно связаны с ними и их взаимодействием между собой и с внешней реаль ностью”.

Термин “фантазия” здесь был призван указывать на определенный набор фактов. Какова сфера обитания этого набора фактов? Есть ли это факты опыта? Моего опыта? Или твоего опыта? Моего восприятия тебя, но не твоего восприятия себя? Может быть, это не факты моего опыта, а факты, выведенные из моего опыта? Выведенные мной обо мне? Или мной о тебе?

Находится ли их сфера где нибудь в переживании “я” и “другого”, или она лежит вне всякого переживания, в системе выводов из него? Фантазии пе реживаются как драматические представления. Что это значит? Могут ли драматические представления переживаться как фантазия? Чья и кем?

Статья Айзекс главным образом имеет дело с выводами или умозаключени ями “я” по поводу “другого”. По моему опыту, “я” не испытывает опыт “другого” непосредственно. Доступные для “я” факты, касающиеся “друго го”, — это действия “другого”, переживаемые “я”.

С точки зрения “я”, наблюдающего “другого”, Айзекс заключает из своего переживания действий другого определенные вещи о его переживании.

Взрослый делает выводы о том, что испытывает ребенок. Сам ребенок нам об этом не говорит. Взрослый заключает из поведения ребенка, что пере живание ребенком ситуации находится в общем пространстве с пережива нием взрослого и что ребенок тем или иным образом по сравнению со взрослым переживает “ту же” ситуацию.

Айзекс подчеркивает: “Наши взгляды на фантазии в раннем возрасте пол ностью базируются на умозаключениях, но это так для любого возраста.

Бессознательные фантазии всегда лишь выводимы, а не наблюдаемы как таковые;

техника психоанализа в целом в большой мере базируется на та ких умозаключениях”.

22 “Я” и Другие Чтобы быть последовательными, у нас, кажется, нет другого выбора, кроме как утверждать, что знание “я” о переживании “другого”, сознательном или бессознательном, независимо от возраста “я” или “другого”, всецело базируется на выводе или умозаключении, как подчеркивает Айзекс абза цем выше по поводу бессознательной фантазии. Согласно Айзекс, фанта зии — это “внутренние”, “ментальные” события, только свои собственные фантазии прямо и непосредственно доступны для “я”. “Другой” же может получить о них представление только в результате определенных умоза ключений. Мысль о том, что “разум”, “бессознательное” или “фантазия” ло кализованы внутри человека и в этом смысле недостижимы для другого, имеет далеко идущие последствия для всей психоаналитической теории и практики.

Айзекс, высказываясь не просто о воображении, грезах или мечтах, но о “бессознательной фантазии”, из своей позиции “я”, в паре “я” — “другой”, совершает два рода выводов или умозаключений: она заключает нечто об опыте другого и о том, что это есть нечто, которое этот другой не осозна ет. По всей видимости, это означает, что существует целая разновидность опыта, а также определенное “содержание” опыта, о которых другой, тот, который “обладает” этим вмененным ему опытом, не знает или может не знать ничего. Если исходить из этих посылок, предложенных Айзекс, то подтверждение выводов “я” прямым свидетельством другого не обязатель но для принятия этих выводов.

Когда “я” принадлежит аналитику, а “другой” — это анализируемый, тот, кто вещает от “первого лица”, утверждает:

“Личность, установки и интенции, даже внешние характеристики и пол аналитика, как они видятся и переживаются пациентом внутренне, меняются день ото дня (и даже от момента к момен ту) в соответствии с изменениями во внутренней жизни пациен та (привнесены ли они комментариями аналитика или внешними событиями). Можно сказать, что отношение пациента к анали тику почти всецело является бессознательной фантазией”.

“Первое лицо” заключает из поведения другого, что поведение другого об ладает “смыслом”, к которому другой слеп и в этом отношении другой не может “видеть” или “понимать”, что означают его (другого) действия.

Аналитик затем говорит: “Пациент находится под влиянием “бессознатель ной фантазии”.

Давайте различим два случая употребления термина “бессознательный”.

Во первых, этот термин может относиться к динамическим структурам, Фантазия и переживание функциям, механизмам, процессам, которые призваны объяснять челове ческие действия или переживания. Такие структуры, функции, механизмы или процессы — внешние по отношению к опыту, но используются для “объяснения” опыта, называют ли его сознательным или же бессознатель ным. Представления этого рода лежат за пределами опыта, но исходной их точкой являются заключения об опыте. Если эти заключения неверны, то все, что основано на них, является полностью ошибочным.

Во втором случае “бессознательный” может означать, что использующий этот термин утверждает, что он или другой не осознает части своего соб ственного опыта, несмотря на явную абсурдность этого утверждения.

Возникает вопрос: в каком отношении “бессознательная фантазия” нахо дится к опыту в рассуждениях Айзекс? Она вновь и вновь подчеркивает, что бессознательная фантазия есть опыт:

“Механизм — это обобщенный термин, описывающий определен ные ментальные процессы, которые переживаются субъектом как бессознательные фантазии” (курсив мой — РДЛ).

И:

“Фантазия — это в первую очередь ментальная верхушка, психи ческое представительство инстинкта. Не существует импульса, инстинктивного побуждения или реакции, которые не пережива лись бы как бессознательная фантазия” (курсив мой — РДЛ).

“На основе тех принципов наблюдения и интерпретации, кото рые хорошо разработаны психоаналитической практикой и уже были описаны, мы можем сделать вывод, что когда ребенок про являет стремление к материнской груди, он переживает это стремление как специфическую фантазию: “Я хочу сосать сосок”.

Если желание очень интенсивно (предположим, за счет тревоги), он чувствует нечто вроде: “Я хочу проглотить ее целиком”.

Для Айзекс бессознательная фантазия есть способ переживания наших страстей, который действует на протяжении всей нашей жизни в отноше ниях между нами и другими людьми.

II Есть ли противоречие внутри термина “бессознательный опыт”? Опыт че ловека включает в себя все, по поводу чего “он” или “некая часть его” от дает себе отчет, неважно, осознает ли “он” или каждая из его частей каж 24 “Я” и Другие дый уровень его осознания. Опыт его является внутренним или внешним;

касающимся его собственного тела или тела другого человека;

реальным или нереальным;

частным или общим с кем то еще. Психоаналитическое содержание заключается в том, что наши желания открывают себя в нашем опыте, но мы не можем распознать их. Это единственный смысл, в котором мы бессознательны по отношению к нашему опыту. Мы неправильно ис толковываем его.

Но даже если мы найдем некую формулу для того, чтобы исключить ис пользование “бессознательного”, чтобы квалифицировать опыт непосред ственно, существуют некоторые моменты в статье Айзекс, являющие собой то, что кажется практически неразрешимым. Они проходят через все пред ставления Айзекс и через всю психоаналитическую теорию в целом.

Вот их кристаллизация в следующем пассаже:

“В сопоставлении с внешней и телесной реальностями фантазия, как и любая другая ментальная деятельность, есть вымысел, так как ее нельзя потрогать, повертеть в руках или увидеть;

однако при этом она является реальной в переживании субъекта. Это есть существующая на самом деле психическая функция, и у нее есть реальные следствия не только во внутреннем мире психи ческого, но также и во внешнем мире телесного развития и пове дения субъекта, а следовательно, психического и телесного дру гих людей”.

Фантазия “реальна в переживании субъекта”. Она также является “вымыс лом, так как ее нельзя потрогать руками и увидеть”. Понятие указывает одновременно на “реальный” опыт, относительно которого субъект бессоз нателен, и ментальную функцию, которая обладает “реальными” следстви ями. Эти реальные следствия есть реальный опыт. Фантазия представляет ся теперь причиной самой себя, как следствие, и следствием самой себя, как причина. Возможно, здесь мы оказываемся на пороге прозрения, ускользавшего от нас благодаря той путанице, в которую завели нас неко торые наши теоретические различения.

Один из источников неразберихи — это особая дихотомическая схема, в форму которой отлита вся теория в целом. Эта особая схема порождает разделение между “внутренним миром психического”, с одной стороны, и “внешним миром телесного развития и поведения субъекта, а следователь но, психического и телесного других людей”, с другой.

Фантазия и переживание Это противопоставление производит, как в статье Айзекс, так и во многих психоаналитических работах, два находящихся в оппозиции друг к другу пучка понятий:

внутренний в противоположность внешнему ментальный в противоположность физическому ментальная в противоположность внешней и телесной деятельность реальности вымысел в противоположность тому, что можно потрогать руками и увидеть психическая в противоположность физической реальность реальности внутренний мир в противоположность внешнему миру психического телесного развития субъекта, а следова тельно, психического и телесного других людей ум в противоположность телу В рамках этого набора различений мы должны полагать, что фантазия на чинается в левой части, как внутренняя ментальная деятельность и т.д., и переходит каким то образом в правую часть. Несмотря на странность ситу ации, в которой мы при этом оказываемся, нам придется предположить, что переживание фантазии происходит только в правой части. Ведь нам было сказано, что она переживается в рамках внешней и телесной реальности, как собственного тела, так и тел других людей.

Понятия, подобные конверсии, — сдвиг от психического к телесному;

про екции — сдвиг от внутреннего к внешнему, интроекции — сдвиг от внеш него к внутреннему, — сидят между двух стульев над бездной этого теоре тического разлома. Вместо описания фактов опыта они используются для объяснения артефактов теории. Двойные ряды, а тем более эти перемеще ния между ними не принадлежат к тому набору фактов, который Айзекс намеревается описывать. Случается, что человек переживает себя в терми нах этого набора противопоставлений. Он “чувствует”, что его “ум” содер жит в себе “содержания”, он заявляет, что его “тело” является “внешним” по отношению к его “уму”. Как бы странно это ни звучало, но мы допуска ем, что он не лжет и тщательно выбирает выражения. Однако совсем дру 26 “Я” и Другие гое дело — брать подобную форму расщепления “я” в качестве своего тео ретического отправного пункта.

Фантазию также можно вообразить происходящей “в уме”. Но позволи тельно спросить, почему мы должны мыслить ее таким образом, без того, чтобы не попробовать покончить с самой воображаемой проблемой.

Если с самого начала не принимать такую дихотомию внутренне менталь ного и внешне физического или же отказаться от нее, то становятся видны другие проблемы. Это не те же самые проблемы, облеченные в другие слова. Истинная проблема состоит в том, чтобы позволить проблемам воз никнуть. А они смогут возникнуть, когда феномен1 не будет больше замас кирован ложными проблемами.

III Метапсихология должна начинаться с опыта, но редко бывает понятно, с чьего опыта и какого опыта.

Психоаналитики часто применяют термин “реальность” к тому, что делает опыт проверяемым. Но он используется и в других самых разных случаях и может относиться, например, (1) к тому, что дает опыту повод возникнуть;

(2) к специфическому качеству, которым обладает некоторый опыт и не об ладают другие;

и уж совсем некорректно — (3) ко всему, что обладает “об щепринятым смыслом” или принимается за таковое психоаналитиком. Ре альность как таковая оказывается помещенной в анклавы “психической” реальности, “физической” реальности, “внутренней” реальности, “внеш ней” реальности, “субъективной” реальности, “объективной” реальности.

Полезно было бы различить качество и модальность опыта. Сон есть мо дальность опыта, которую бодрствующий человек отличает от бодрствую щего восприятия по ряду критериев. Сон, воображение и бодрствующее восприятие — различные модальности опыта. “Реальность” во втором смысле из перечисленных выше может быть качеством, привязанным в том или ином случае к любой из этих модальностей.

“Внутренняя” и “внешняя” могут использоваться для отсылки к “реальнос ти” в первом смысле. О “внутренней реальности” может говориться, что она дала толчок внешнему опыту (или внутреннему опыту), а также наобо рот. В каждом случае “реальность”, которая порождает опыт, может расце ниваться как “внутренняя” или “внешняя” по отношению к предполагае мой границе “я” или “другого”. “Внутреннее” иногда является синонимом “психического” или “субъективного” в противоположность “внешнему”, Фантазия и переживание “физическому” или “объективному”. “Внутреннее” и “внешнее” могут так же использоваться для различения между сном и бодрствованием или “во ображаемыми” и “реальными” событиями, где разница заключается в мо дальностях опыта.

“Ум” часто используют для обозначения реальности, внешней по отноше нию к опыту, из которой опыт проистекает. Так, Джек допускает, что Джилл испытывает странные телесные ощущения, но считает, что они про исходят “от головы”. Это “психогенные” ощущения, а Джилл — “истерич ка”. Если тело относится, как у Айзекс, к “внешней реальности”, “внешней” по отношению к “уму”, — то Джек извлекает на свет Божий “конверсию” для того, чтобы объяснить, как “событие” “в уме” Джилл переживается ею не “в уме”, а “в теле” и, соответственно, “во внешней” или “физической” “реальности”2.

Используемые таким образом понятия конверсии, проекции, интроекции и им подобные не описывают того, что действительно происходит в чьем бы то ни было опыте. Как “механизмы”, призванные быть “объяснением” пе реживания, они не могут ничего сообщить о самом переживании, которое они должны “объяснять”. Как механизмы, обслуживающие перевозки меж ду внутренней и внешней реальностями, они работают в пространстве между различениями, рассмотренными нами выше, — физическим и пси хическим, внутренним и внешним, умом и телом. При таком употреблении они ничего не описывают, ничего не объясняют и сами по себе необъясни мы. Телесное переживание называется “ментальным событием”, но “вне шним по отношению к уму”. Для объяснения самой себя теория начинает с нефеноменологических постулатов, маскирующихся под атрибуции опыта, и делает виток к постулатам, призванным “объяснять”, как то, что находит ся “в уме”, переживается “вне ума”, “в теле”.

Джек приписывает Джилл опыт, а также приписывает ей его бессозна тельность. Джилл соглашается, что она ничего не знает о нем. С точки зре ния метапсихологии, Джек теперь пытается “объяснить” не столько ту конструкцию, которую он построил из данных, непосредственно доступ ных ему, но скорее свое собственное толкование того, что никогда не было данным. Как только Джек делает вывод, что Джилл “обладает” пережива ниями, прошлыми или настоящими, к которым она бессознательна, он дела ет роковой шаг за пределы своего собственного переживания Джилл, а также за пределы переживания Джилл самой себя или Джека. У Джека нет никакой гарантии, что по ту сторону своего опыта и опыта Джилл он не окажется прямиком в зазеркалье, в своей собственной проекции.

Мне кажется, большинство взрослых европейцев и североамериканцев под писались бы под следующим утверждением: переживание другого челове 28 “Я” и Другие ка не подлежит прямому и непосредственному переживанию “я”. В настоя щий момент неважно, является ли это неизбежным, так ли это для каких либо других мест на планете и было ли это всегда. Но если мы согласны с тем, что ты не можешь испытывать мои переживания, мы признаем, что по лагаемся на то, что мы сообщаем друг другу, как на ключи к разгадке того, как и что мы думаем, чувствуем, представляем себе и тому подобное. Все усложняется, если ты говоришь мне, что я испытываю что то, чего я не ис пытываю. Если только я правильно понимаю, что ты имеешь в виду под бессознательным опытом.

Насколько я знаю, в естественных науках не существует подобного круга теоретических и практических проблем. Ученые естественники не пося гают на то, чтобы делать выводы, каким образом anima mundi пережива ет их вторжение в природный процесс. Но даже этим ученым известно, что люди переживают друг друга. Похоже, лишь некоторые психологи не знают об этом.

Продолжение этой линии — приписывание другому опыта, относительно которого другой бессознателен. Было бы преждевременным говорить об уже существующем систематическом методе исследования пространства взаимного опыта, оставляя в стороне феноменологию самого такого ме тода.

Мы постоянно приписываем друг другу мотивы, действующие силы, интен ции и переживания. Изучение того, кто, что и кому приписывает, а также когда, почему и как приписывает, есть само по себе целая наука. В добав ление к этому кругу проблем, способных поглотить без остатка не одну че ловеческую жизнь, существуют вопросы, обращенные непосредственно к логике достоверного вывода в такого рода предполагаемой науке о том, что творится между человеком и человеком.

Науке о личностных отношениях никак не способствует тот факт, что лишь незначительное число психологов озабочено поиском надежных лич ностных методов, посредством которых личности и отношения между лич ностями могли бы изучаться личностями. Многим психологам кажется, что если психология не является отраслью естественных наук, то она вообще не наука.

Здесь следует возразить. Ведь если я хочу узнать тебя, то вряд ли добьюсь успеха, если поведу себя так, как будто бы изучаю морских свинок или крыс. У тебя не возникнет желания раскрыться передо мной. Я могу изу чать при этом все что угодно, но я не буду изучать тебя, если ты для меня закрыт. Если ты опытный притворщик, то с полным основанием можешь быть уверен, что я не много узнаю о тебе по одному твоему поведению, Фантазия и переживание как бы тщательно и скрупулезно я его ни исследовал. Если кто либо гово рит, что все, что его интересует, — это изучение “простого”, “голого” по ведения, то значит, он не занимается изучением личностей. Однако ныне многие психологи, в сущности, полагают, что делать научным путем это и невозможно.

Невозможно взять базовую логику науки о личностных отношениях в ка честве производной от логики не личностных наук. Ни одна из естествен ных дисциплин не требует совершения той особой разновидности вывода, которая необходима в науке о людях.

Один человек, исследующий опыт другого, может непосредственно знать только лишь свое собственное переживание этого другого. Он не может обладать непосредственным знанием о том, что другой испытывает отно сительно “того же самого” мира. Он не может видеть глазами другого и слышать ушами другого. Единственным настоящим путешествием, как ког да то отметил Пруст, было бы не колесить через сто стран с одной един ственной парой глаз, а увидеть одну и ту же страну сотней разных пар глаз. Все, что он “чувствует”, “ощущает”, “чует” относительно другого, есть привязка того вывода, который он делает на основе своего собственного переживания другого, к переживанию другим его самого. Это предполага ет, что действия другого, каким то образом, есть функция переживания другого, как это мне известно по себе самому. Только на основе этого пред положения, как бы его ни расценивать, один человек, исходя из своего ви дения действий другого, может рискнуть сделать заключение о пережива нии другого.

Заключения, которые один человек делает относительно переживания дру гого, исходя из своего прямого и непосредственного восприятия действий другого, есть первая категория актов атрибуции3. Ни в какой другой науке нельзя позаимствовать адекватный критерий достоверности такого рода личностных атрибуций.

Слишком многих, если не всех аналитиков выбрасывают обратно враща ющиеся двери на пороге царства феноменологии, а вторая попытка про рваться уносит оставшихся прочь от всякой науки. За простой атрибуци ей мотива, действующего фактора, интенции, переживаний, которые кли ент не признает, громоздятся странные напластования сил, энергий, ди намических механизмов, процессов, структур для объяснения “бессозна тельного”. Психоаналитические представления этого вдвойне химеричес кого порядка включают концепции психических структур, экономии, ди намизмов, инстинктов смерти и жизни, интернализированных объектов и т.д. Они постулированы как упорядочивающие принципы, определяю щие или базовые силы, определяющий или базовый опыт, которым, как 30 “Я” и Другие думает Джек, обладает Джилл, не зная, что она им обладает, как заклю чил Джек из его переживания поведения Джилл. Между тем, что же есть Джеково переживание Джилл, переживание Джилл самой себя или переживание Джилл Джека?

Ситуация, как правило, еще хуже, потому что часто неясно даже, что явля ется опытом, а что нет, и что для объяснения чего предназначено. Вообра жаемый опыт объясняется процессами, которые сами по себе являются вдвойне воображаемыми.

Джилл может соглашаться или нет, что она переживает себя, Джека или ситуацию, или действует таким образом, какой приписывает ей он. Но Джек опережает ее. В его заключениях речь часто идет не о том даже, как Джилл видит себя, как Джилл видит Джека или как Джилл видит ситуацию, которую она разделяет с Джеком.

И тем не менее вся психоаналитическая теория опирается на достовер ность подобных заключений;

и если они неверны, то все, что на них пост роено, теряет свой raison d’etre5. Я не хочу внушить мысль, что психоана лиз заканчивается на этом уровне заключения. Я говорю, что до тех пор, пока он там начинается, он никогда не сдвинется с мертвой точки.

Я не пользуюсь термином “бессознательный опыт”, поскольку не способен удовлетворительно разрешить для себя противоречие между двумя этими словами. Я понимаю, что затруднение могло бы быть, вероятно, разрешено более тщательным определением того, что такое “бессознательное” и что такое “опыт”, но, избавляясь от этого затруднения, недолго вместе с водой выплеснуть и ребенка.

Опыт, как я намерен употреблять этот термин, не существует без испыты вающего. Испытывающий не существует без опыта. Тем не менее одно и то же человеческое существо испытывает разные вещи по разному, в разное время и даже в одно и то же время.

В какой то один момент Питер находится в обществе Пола представляет или воображает Питер —— > слышит видит и понимает Пола, вспоминает который говорит с ним > —— —— > Фантазия и переживание Давайте назовем Питера представляющего — П, прд Питера вспоминающего — П, впм Питера воспринимающего — П.

впр Питер в одно время включает в себя П, П, П.

прд впм впр П переживает в воображении или представлении;

прд П переживает в памяти;

впм П переживает в восприятии.

впр Воображение, память, восприятие есть три модальности опыта.

Полностью весь Питер не находится в коммуникации с Полом.

Часть Питера, коммуницирующая с Полом, может даже не знать о суще ствовании П и П. Часть Питера, коммуницирующая с Полом, может прд впм знать, что “он”, П, нечто представляет себе, но быть при этом не в состо прд янии сказать, что же именно.

В этом случае я был бы готов сказать, не вдаваясь в тонкости, что Питер расщеплен. Он в данный момент бессознателен относительно своего вооб ражения. Часть Питера, коммуницирующая с Полом, бессознательна к тому, что происходит в его воображении. Питер недостаточно хорошо комму ницирует с самим собой.

Часом позже находим Питера с Джилл.

воображение воображение Питер < > Пол Питер < > Джилл —— —— —— —— память память Время А —————Время———— >Время В час назад настоящее Часть Питера, коммуницирующая с Джилл, может помнить, что когда он был так утомлен этим ужасным разговором с Полом, ее мужем, то пред ставлял себе, каково было бы заняться с ней любовью, когда он смог бы —————— —————— — — —— —— — — —— —— 32 “Я” и Другие освободиться от Пола, и вспоминал, как они делали это в последний раз.

Он может даже помнить, когда он находится с Джилл, что голова его как будто пустеет, когда он находится с Полом;

но, как это ни удивительно, те перь, с Джилл, он не способен припомнить, что же Пол говорил ему.

Некоторые люди, похоже, обладают “особым внушением”, так что в их при сутствии другие как будто бы обретают способность помнить то, что они так часто забывают, и, представляя себе нечто, как будто бы знают, что они воображают и что именно они воображают.

Стоит только залатать расщепленность в настоящем, и память всегда до ка кой то степени открывается. Ибо, начиная осознавать свою память в насто ящем, мы вспоминаем, скажем, прошлый раз, когда мы думали об этом, ко торый был, когда мы представляли себе то, когда мы были с тем то и так далее и тому подобное. Но беда в том, что когда одни двери открываются, закрываются другие.

“Бессознательное” — это то, что нами не сообщается самим себе или кому нибудь другому. Мы можем каким то образом передать нечто друго му, без того, чтобы сообщить это самим себе. Нечто о Питере, очевидное для Пола, не очевидно для Питера. Это единственный смысл фразы “Питер бессознателен к...” Глава ФАНТАЗИЯ И КОММУНИКАЦИЯ Нам свойственно тем или иным образом проводить различия внутри опы та. Вот некоторые самые распространенные различения: внутренний и внешний, реальный и нереальный, насыщенный и пустой, важный, бес смысленный, частный, публичный, совместный. Есть различения во време ни между прошлым и настоящим, “здесь и теперь” и “там и тогда”. Боль шинство из нас расценивает часть того целого, что мы переживаем в некое время, в некоем месте, как “я”, а остальное — как “не я”. Мы также катего ризируем опыт по его модальности: память, воображение, сон, бодрствую щее восприятие и т.д.

В предыдущем абзаце и во всей остальной главе я намерен лишь указать некоторые пути использования подобных терминов и выражений и заост рить дискуссию по поводу психоаналитической концепции “фантазии” и “бессознательного опыта”.

“Я” в последующих абзацах — это гипотетические “я”, к части из которых могли бы присоединиться некоторые из нас.

Я мыслю себя находящимся внутри моего тела и в то же время внутреннее пространство моего тела считаю каким то образом находящимся “внутри” моего личного, интимного пространства. Если кто либо зайдет в мою ком нату без спроса, он не заставит меня испытать такую досаду, как если бы он вторгся в мое тело без моего позволения. Однако, коль скоро я нахо жусь внутри моего тела, мое тело в каком то странном смысле — снаружи меня.

Телесные чувства обычно ощущаются как реальные. Физическая боль в высшей степени реальна. Люди редко переживают какое либо ощущение, которое они принимают за физическое, как нереальное, хотя некоторые из 34 “Я” и Другие них имеют привычку называть боль, которую чувствую я, “твое воображе ние”, если они думают, что у меня нет достаточных оснований для того, чтобы испытывать боль. Встречаются также люди, которые не ощущают свое тело как реальное, и это достаточное основание в нашей культуре, чтобы считать их психически нездоровыми.

Я встречал и людей, которые были готовы назвать реальной боль, ощущае мую ими самими “в воображении”, хотя такие случаи, похоже, редки.

Человеческое тело имеет тройственную позицию в личном пространстве человека, в то время как все другие объекты внешни для всех людей.

Обычно предполагается, что 1) к телу другого в некоторых отношениях можно быть сопричастным, 2) что это также публичное явление, существу ющее для всех, за исключением него (как объект, внешний для всех ос тальных) и 3) что тело другого является его частным опытом.

Наша культура, позволяя определенные маргинальные вольности, тем не менее со всей своей силой обрушивается на людей, которые не проводят разграничительной черты между внутренним/внешним, реальным/нере альным, я/не я, частным/публичным там, где считается здоровым, правиль ным и нормальным ее проводить1.

Галлюцинаторный голос можно считать внутренним или внешним;

реаль ным или нереальным;

частным моим опытом, если у меня нет оснований думать, что кто либо еще способен слышать его, или общедоступным, если я думаю, что и другие способны. Нереальный не является синонимом вооб ражаемого. Свое воображение положено держать при себе. Окружающие скорее всего подумают, что со мной что то не так, если я посчитаю, что то, что я “воображаю”, происходит вне моей “головы”, особенно если я назы ваю это моим воображением и воображаю, что другие не воображают того же самого. Если хотя бы два человека разделяют подобные переживания, они начинают склоняться к тому, чтобы считать их реальными. Остальные, те, кто не разделяют эти переживания, начинают склоняться к тому, чтобы считать тех, кто их разделяет, страдающими какой то разновидностью мас сового психоза.

Я считаю многие телесные ощущения принадлежащими к сфере исключи тельно частного опыта. Если у меня на руке ожог, я считаю боль от ожога сугубо личным переживанием, а то, как он выглядит, — общедоступным.

Но это не всегда так. Есть люди, которые ощущают, что они могут действи тельно чувствовать боль другого или думать — непосредственно — мыс ли другого. Они могут также ощущать, что другие люди способны чувство вать их телесные ощущения или даже думать их мысли.

Фантазия и коммуникация Мое тело, как я переживаю его, не только допускает сопричастность или публичность, но и является соединением исключительно интимных собы тий, а именно — телом для себя самого. Тело для себя самого предстает в снах, воображении и воспоминаниях. В любой из этих модальностей оно может переживаться живым или мертвым, реальным или нереальным, цело стным или раздробленным. С точки зрения рефлексивного сознания, кото рое расценивается как здравое и нормальное, собственное тело для себя есть, по сути своей, приватный опыт, а тело для себя другого по определе нию недоступно. В фантазии2, однако, это не обязательно так. Невозмож ность третейского суда в данном вопросе, который мог бы, по общему со гласию, вынести свое постановление, по видимому, облегчает вторжение на чужую территорию посредством фантазии, не осознаваемой как таковая.

Поскольку каждый человек переживает любое событие по своему, сколь бы публичным оно ни было, то переживание даже публичных, общедоступных событий вполне можно было бы назвать приватным или “частным” в опре деленном, условном смысле слова. Но мне кажется, большинство людей ощущают, что существует сфера опыта, которая является приватной в бе зусловном и безоговорочном смысле. Это та сфера безусловной сокровен ности, о которой Джерард Мэнли Хопкинс говорит в следующих словах:

“...Мое само бытие, мое сознание и чувство себя, этот вкус себя самого, вкус “я” и “меня” поверх и внутри всех вещей, который более отчетлив и различим, чем вкус эля или крепкой закваски, более неповторим, чем запах листвы грецкого ореха или кам форы, и непередаваем каким бы то ни было образом другому че ловеку”.

Мое само бытие, мое сознание и чувство себя, этот вкус себя самого, вкус “я” и “меня” поверх и внутри всех вещей, включает мой вкус тебя. Я вку шаю тебя, и ты вкушаешь меня. Я — твой вкус, а ты — мой, но я не вку шаю твой вкус меня. Никто не может и быть всем и обладать всем в одно и то же время.

Трудно постичь само бытие другого. Я не могу пережить его прямо и “в лоб”. Я должен опираться на действия и свидетельства другого, чтобы сде лать заключение о том, как он переживает себя самое. Психиатр непосред ственно включается в эту сферу, когда он прислушивается к свидетельству своих пациентов. По какому признаку перемены, происходящие в пережи вании человеком его само бытия, его бытия для себя самого, заставляют его определять самого себя как “больного”, физически или психически, и 36 “Я” и Другие что приводит одного человека к решению, что само бытие, бытие для себя самого другого ненормально и нездорово?

Хопкинс эля и крепкой закваски, листвы грецкого ореха и камфары позже писал:

Я — горечь, я — горящая рана. Самое проникновенное веление Бога Горечью вкушать меня: мой вкус был мной;

Кости воздвигнуты во мне, плоти — в достатке, кровь переполняет через край это проклятие.

“Я” — пена духа, тупая вязкая закваска. Я вижу Таких же потерянных, и кара их — быть, Как я сам для себя, их загнанным “я”, но хуже.

Тысячи людей приходят к психиатрам за “излечением” от гораздо меньше го, чем это. И после нескольких сеансов электрошока тысячи чувствуют себя “лучше”.

Хопкинс знал, что этот вкус эля или горечи был им. “Излечиться” от это го — вещь более сомнительная, чем любое другое излечение, если изле читься — это значит стать отчужденным от собственного само бытия, по терять свое сущее “я”. Утрата переживания пространства безусловной при ватности посредством превращения его в квазипубличную сферу часто является одной из решающих перемен, ассоциирующихся с процессом схождения с ума. Это не просто новая формулировка теории “потери гра ниц Эго” (Laing, 1960). Ведь даже “мир”, хотя и “общий” для всех людей и в этом смысле “разделяемый”, вероятно, никогда не переживается двумя ин дивидуумами совершенно одним и тем же образом. Когда два человека смотрят на некий ландшафт и одному он нравится, а другому нет, — это уже пропасть между ними. Для одного человека ландшафт может быть просто сам по себе, полный своего “собственного существования”: он чув ствует, возможно, легкую грусть своей инаковости по отношению ко всему этому. Другому “те же” деревья, небо и трава видятся как творение: как прозрачное покрывало, сквозь которое открывается их Творец. Для одного человека здесь может быть полное или почти полное отсутствие ощущения связи между ним и природой вне его;

и для того же самого человека в дру гом случае может даже не быть существенной разницы между внутренним и внешним, “я” и природой.

Насколько мы переживаем мир по разному, настолько мы, по существу, жи вем в разных мирах. “Мир полон людей, следующих сквозь все те же по Фантазия и коммуникация буждения и те же обстоятельства, но несущих в своей глубине и распрост раняющих вокруг себя миры, столь же взаимно удаленные, сколь созвездия в небе” (Mounier, 1952). И в то же время Мир — мир вокруг меня, мир, в котором я живу, мой мир — есть в самой структуре, самой ткани своего об раза бытия для меня, не исключительно мой мир, но и твой мир тоже, он окружает и тебя, и его, это общий мир, единственный мир — Мир.

Не существует обязательной корреляции между публичностью опыта, его реальностью и возможностью сопричастности к нему. Люди могут быть бесконечно одиноки в своем переживании самых публичных зрелищ;

и бо лее всего вместе в своей сопричастности к самым “реальным” и в то же время безусловно приватным событиям. Совместность переживания может быть признаком самой искренней и подлинной связи между двумя людьми или признаком самого низкого и презренного рабства. Фантазия может пе реживаться каждым из них по отдельности как нечто внутреннее или внешнее, приватное или публичное, разделяемое или неразделяемое, ре альное или нереальное.

По иронии, нередко то, что я считаю самой что ни на есть публичной ре альностью, оказывается тем, что другие считают моей самой интимной фантазией. А то, что я считаю моим самым интимным “внутренним” миром, оказывается тем, что я имею наиболее общего с другими человеческими существами.

Психоаналитик описывает свое переживание в определенные моменты групповой работы, когда он “чувствует, что им манипулируют, как будто бы он играет роль (неважно, можно ли определить, какую именно) в чьей то чужой фантазии или готов это сделать за счет того, что задним числом можно назвать лишь временной потерей проникновения в ситуацию, ощу щением переживания сильных эмоций и в то же время убежденностью, что их существование полностью оправдывается объективной ситуацией, не требуя обращения к более глубокому объяснению их происхождения” (Bion, 1955, курсив мой).

Этот эффект отчуждения подкрадывается незаметно. Мы все склонны втя гиваться в социальные системы фантазии (Jaques, 1955) с потерей соб ственной идентичности в этом процессе и только ретроспективно осозна ем, что это произошло. Бион продолжает: “Я уверен, что способность вы тряхнуть “я” из цепенящего ощущения реальности, которое сопутствует этому состоянию, есть первое, что необходимо аналитику в группе...”.

Потеря собственного восприятия и собственных оценок, которая проис ходит вместе с занятием ложной позиции (вдвойне ложной в том смысле, 38 “Я” и Другие что ее ложность не видна тому, кто ее занимает), “становится реальнос тью” только задним числом. Ложная позиция не обязательно полностью “безвыигрышная”3. Позже я собираюсь говорить о некоторых затрудне ниях при попытке занять безвыигрышную позицию или высвободиться из нее. Человек во вдвойне ложной позиции чувствует себя “подлин ным”, “реальным”;

не “ощущая” собственного оцепенения, он обездви жен и лишен собственных ощущений этим самым чувством “реальнос ти”. Вытряхнуть “я” из ложного чувства реальности — значит навлечь дереализацию, которая ложно считается нереальностью. Только тогда у тебя есть возможность постичь систему социальной фантазии, в которой находишься. Нормальное состояние — это когда ты настолько погряз в своей погруженности в системы социальной фантазии, что принимаешь их за нечто реальное. Множество образов было использовано, чтобы на помнить нам об этом обстоятельстве. Мы мертвы, но думаем, что мы живы. Мы спим, но думаем, что мы бодрствуем. Мы грезим, но принима ем наши грезы за реальность. Мы — расслабленные, увечные, слепые, глухие, больные. Но мы больные вдвойне, мы дважды потеряли созна ние. Наши дела так плохи, что мы больше не чувствуем себя больными, как это часто случается при смертельных заболеваниях. Мы безумны, но не догадываемся об этом.

Ошибка здесь скорее не в содержании, а в категории. Мы осознаем содер жание опыта, но не отдаем себе отчета в том, что это иллюзия. Мы видим тени, но принимаем их за сущности. Близкая по смыслу ошибка катего рии — это смешение модальностей опыта. Мы с легкостью замечаем, ког да другие впадают в подобное заблуждение, но совсем иное дело, когда это происходит с нами самими.

Мы можем видеть теперь, что любая дисциплина, провозглашающая себя “научной” в том смысле, в котором этот термин обычно используется в наши дни, и в то же время непосредственно связанная с категоризацией опыта и такими материями, как бессознательное и “бессознательная фанта зия”, находится в очень большом и весьма характерном затруднении по поводу своего собственного критерия достоверности.

Нельзя рассчитывать на то, что твое впечатление, что другой вдвойне отчужден, будет подтверждено прямым свидетельством этого другого.

Если бы другой мог согласиться с тобой, ты бы оказался неправ. Здесь легко можно занять позицию, что отказ или неспособность другого ви деть мою правоту есть доказательство того, что я прав. Достоверно лишь то, что я мог бы оказаться частично неправ, если бы он все таки Фантазия и коммуникация согласился с тем, что я говорю, потому что тогда я ошибался бы, думая, что он неспособен видеть то, что, по моему мнению, могу видеть я. Мож но пойти еще дальше и сказать: но он “реально”, “на самом деле” не по нимает;

это псевдоинсайт.

“Деперсонализация” может не переживаться как потеря каких либо лично стных атрибутов тем, кому аналитик приписывает деперсонализацию.

Нужно всегда уточнять, когда сталкиваешься с употреблением этого тер мина, относится ли термин “деперсонализация” к состоянию, которое “я” приписывает самому “я”, или же это атрибуция, совершаемая по отноше нию к другому, идущая вразрез с самоатрибуцией другого.

Человек в отчужденной ложной позиции в системе социальной фантазии, который начинает частично догадываться о своем положении, может дать “психотическое” проявление своего частичного понимания действитель ной ситуации как фантазии, заявляя, что он подвергается воздействию ядов, которые ему подбрасывают в пищу, что у него отняли его мозги, что его действия контролируются извне и т.п. Мании подобного рода пред ставляют собой частично достигнутую дереализацию — реализацию.

Все группы работают посредством фантазии. Тот тип опыта, который дает нам группа, есть одно из важнейших оснований, если (для некоторых лю дей) не единственное основание для того, чтобы находиться в группе. Что же люди хотят получить из опыта существования в определенном наборе человеческих коллективов?

Накрепко спаянные группы, которые возникают в некоторых семьях и дру гих формированиях, держатся вместе потребностью обрести псевдореаль ный опыт, который возможен только в такой модальности опыта, как фан тазия. Это значит, что семья переживается не как модальность фантазии, но как “реальность”4. Однако “реальность” в этом смысле является не мо дальностью, а качеством, которое способно накладываться на любую мо дальность.

Если член семьи обладает выигрышной позицией внутри системы семей ной фантазии, импульс покинуть систему в том или ином смысле, похоже, приходит к нему только извне системы фантазии. Мы меняемся в своей го товности и в своем стремлении выйти наружу из систем бессознательной фантазии, которые мы считаем нашей реальностью. Пока мы находимся в очевидно выигрышной позиции, мы ищем любое основание, чтобы не до пустить мысль, что мы существуем в ложном ощущении реальности и нере альности, защищенности или незащищенности, идентичности и отсутствия идентичности.

40 “Я” и Другие Ложное, социальное чувство реальности неотделимо от фантазии, неопоз наваемой как таковая. Если Пол начинает пробуждаться от системы се мейной фантазии, он может классифицироваться своей семьей только как сумасшедший или же негодяй, поскольку для них их фантазия есть ре альность, а все, что не их фантазия — нереально. Если он свидетельству ет в пользу некоего опыта, выходящего за пределы того, что кажется им реальным и истинным, это может говорить только о том, что он запу тался в прискорбном сплетении выдумки и обмана, объясняя им, что то, что известно им как реальное и истинное, есть прискорбное сплетение выдумки и обмана, когда они объясняют ему, что то, что он знает как реальное и истинное (например: Бог наделил его особой миссией разоб лачить то, что они принимают за реальное, как прискорбное сплетение выдумки и обмана, и для этой цели он разгуливал, не стыдясь, нагишом по главной улице города, и ему дела нет до того, что он позорит семью), есть прискорбное сплетение выдумки и обмана, от которого ему нужно лечиться.

Обычное состояние — это находиться в устойчивой и выигрышной пози ции в системах фантазии узла5. Чаще всего такое состояние называется иметь “личность”. Мы никогда не понимаем, что находимся в этом. Мы ни когда даже не помышляем о том, чтобы вырваться на свободу. А тех, кто пытается вырваться и говорит, что и нам следовало бы, мы терпим как не избежное зло, наказываем или обходимся с ними как с безобидными боль ными или помешанными.

Человек может быть помещен в безвыигрышную позицию, заключающуюся в наборе несовместимых позиций. Когда его положение в системе социаль ной фантазии становится таковым, что он не может ни оставаться в своей собственной фантазии, ни покинуть ее, его позиция становится безвы игрышной.

То, что называется психотическим эпизодом у одного человека, часто мо жет быть понято как особого рода кризис во взаимном опыте узла, так же как и в его поведении (см. Laing и Esterson, 1964;

Laing, 1967).

Единственный путь, которым можно попробовать выбраться из семьи, это загнать семью внутрь себя самого, так что можно быть снаружи собствен ного нутра и, таким образом, быть свободным. Но куда бы вы ни пошли, вам придется идти куда нибудь еще и еще, так что вы решаете остано виться и обзавестись каким нибудь местом, чтобы звать его своим соб ственным.

Фантазия и коммуникация Чем большая существует потребность в том, чтобы выбраться из безвыиг рышной позиции, тем меньше шансов на то, чтобы добиться этого. Чем бо лее безвыигрышным является положение, тем труднее из него выбрать ся. Эта тавтология стоит того, чтобы поразмышлять над ней.

Под безвыигрышной я имею в виду позицию, которую невозможно поки нуть и в которой невозможно оставаться.

Находясь в отчужденной безвыигрышной позиции, мы не осознаем этого.

Отсюда следует, что выйти невозможно. Коль скоро Пол осознает, что он в футляре, он может попытаться выбраться из него. Но так как для них фут ляр — это весь мир, то выбраться из футляра — это все равно что шагнуть в бездну, вещь, которой никто из любящих его просто не может перенести и которой они не позволят случиться.

Для дальнейшего понимания связанности, а может быть, и повязанности людей во взаимном опыте мы должны будем показать, как каждый из них оказывает влияние на фантазию остальных, так что его фантазия и их фан тазия или все больше сближаются между собой, или расходятся в противо положные стороны все дальше и дальше. Чем больше расстояние между переживанием ситуации одним человеком и переживанием других в “той же самой” ситуации, тем в больший диссонанс начинают вступать его дей ствия с действиями остальных. В определенный момент в нарастании рас согласования опыта и диссонанса действий, тот, кто в меньшинстве, начи нает оцениваться большинством как “не наш”.

“Реальность” смещается от относительной к абсолютной. Чем больше чело век, о котором мы думаем, что он абсолютно не прав, думает, что он абсо лютно прав, а мы абсолютно не правы, тем скорее этот человек должен быть уничтожен, пока он не погубил себя сам или не погубил нас. Мы (ко нечно же) не имеем в виду, что мы хотим уничтожить его. Мы хотим спас ти его от ужасного заблуждения, что мы хотим уничтожить его. Неужели он не видит, что единственное, что мы хотим сделать, это уничтожить его заблуждение? Его заблуждение в том, что мы хотим его уничтожить. Его заблуждение — это уверенность в том, что мы пытаемся втыкать иглы ему в глаза. Тот, кто думает, что люди втыкают иглы ему в глаза, может пойти к психиатру, чтобы подвергнуться лоботомии посредством игл, воткнутых ему в глаза, так как он предпочел бы скорее поверить в то, что он свихнул ся, чем в то, что такое могло быть на самом деле.

Качество реальности, переживаемое внутри узла фантазии, может быть притягательным. Снаружи холодно, пусто, бессмысленно, там все нереаль но. Нет ни желания, ни, слава Богу, возможности уйти.

42 “Я” и Другие Уйти, без сомнения, нелегко. Но для некоторых людей система фантазии узла есть омерзительный ад, а не приятная передышка, и они хотят вон от туда. Но это нехорошо, хотеть вон, это свидетельствует о неблагодарности.

Это безумие — рваться наружу, там — бездна и хаос, там — дикие звери.

И кроме того, не беспокойся, даже несмотря на твое отступничество и не благодарность, ты можешь все таки благодарить нас за то, что мы не позво лим тебе улизнуть. Доктор тебе объяснит, что ты на самом деле не хочешь уйти, ты просто пятишься от нас, потому что боишься получить нож в спи ну. Ты ведь знаешь, мы не сделаем этого.

Выбор в фантазии становится выбором между тем, чтобы окончательно за дохнуться внутри, и тем, чтобы рискнуть открыть свое “я” всему, что толь ко есть устрашающего и угрожающего вовне. Но как только ты минуешь дверь в пространство, которое в настоящий момент есть внутреннее, ты по падаешь обратно прямо в изнанку внутреннего, которое ты вывернул с лица на изнанку, чтобы попасть наружу того, внутри чего ты был. Так что как только ты проходишь в эту дверь таким образом, ты тем больше внут ри, чем больше ты думаешь, что ты снаружи6.

Когда внешнее и внутреннее вывернуты наизнанку, так что внутреннее внешнее для А есть внешнее внутреннее для Б, и оба мыслят в “абсолют ных” категориях, то значит, мы достигли крайней степени расхождения взаимного опыта в нашей культуре — психиатры, психически здоровые, и пациенты, психически больные. Психиатр в такой ситуации чужд сомне ний относительно постановки диагноза: пациент является психотиком и не догадывается об этом. Пациент считает, что это психиатр психически не нормален и не догадывается об этом. Пациент — это психотик и не дога дывается об этом, потому что он считает, что психиатры — это опасные безумцы, которых следовало бы запереть для их же собственной безопас ности, и если другие люди так основательно обработаны полицией мысли7, что даже не видят этого, то он намерен что нибудь предпринять, чтобы ис править положение.

Выход наружу — через дверь. Однако в рамках фантазии узла уйти — это значит поступить неблагодарно, жестоко, губительно для себя или других.

Первые шаги приходится предпринимать еще внутри фантазии, прежде чем она может быть разгадана как таковая. И здесь существует риск потер петь поражение и сойти с ума.

Некоторые “психотики” рассматривают кабинет психоаналитика как отно сительно безопасное место для рассказа кому нибудь, что они думают на Фантазия и коммуникация самом деле. Они готовы вести себя как пациенты и даже поддерживать правила игры, оплачивая услуги аналитика при условии, что он не будет их “лечить”. Они даже готовы притвориться излеченными, если ему пока жется неудобным иметь клиентуру, которая не обнаруживает явного улуч шения.

Ну что ж, соглашение, не лишенное оснований.

Глава ПРИТВОРСТВО И УКЛОНЕНИЕ Давайте посмотрим на этого официанта в кафе. Его движения быстры и уверенны, немного слишком стремительны и точны, он приближается к посетителям чуть чуть быстрее, чем нуж но, он склоняется перед ними чересчур услужливо, его голос, его глаза выражают слишком большое внимание к тому, что скажет клиент, но вот он возвращается, имитируя своей по ходкой отточенные движения некого автомата, с безрассуд ством канатоходца неся свой поднос, находящийся в неустой чивом равновесии, которое он постоянно восстанавливает легким движением плеча и руки. Все его поведение напоми нает нам игру. Он старается, чтобы его движения сочетались друг с другом, как приводящие друг друга в действие детали механизма, даже его мимика и голос кажутся механическими;

он придает себе быстроту и стремительность неодушевлен ных объектов. Он играет, он забавляется. Но во что он игра ет? Нам не понадобится долго наблюдать за ним, чтобы отве тить на этот вопрос: он играет в официанта в кафе1.

Жан Поль Сартр Наше восприятие “реальности” является в полной мере достижением на шей цивилизации. Воспринимать реальность! Когда же люди перестали ощущать, что то, что они воспринимают, нереально? Возможно, ощущение и сама мысль, что то, что мы воспринимаем, реально, возникли совсем не давно в человеческой истории.

Сидишь в комнате. Представляешь, что комната не реальна, а вызвана в во ображении: (А В). Притворившись до почти полной убежденности, что комната воображаема, начинаешь делать вид, что она все же реальна, а не Притворство и уклонение воображаема: (В А1). Кончаешь тем, что притворяешься, что комната реаль на, не воспринимая ее как реальную.

Уклонение — это такое отношение, при котором ты притворяешься, что ты — это не ты;

затем притворяешься, что выходишь из этого притворства, так что создается впечатление, что ты возвращаешься обратно в первона чальную точку. Двойное притворство симулирует отсутствие притворства.

Единственный способ “поймать” свое подлинное первоначальное состоя ние — это отказаться от первого притворства, но стоит только усугубить его вторым притворством, и уже не видно конца последовательности воз можных притворств. Я — это я. Я притворяюсь, что я — это не я. Я при творяюсь, что я — это я. Я притворяюсь, что я не притворяюсь, что при творяюсь...

А А Первое Двойное притворство притворство А —— В —— > В > А В Позиции А и А1 на окружности отделены непроницаемым барьером, более тонким и прозрачным, чем можно себе вообразить. Начнем с А и перемес тимся в направлении к В. Вместо того чтобы вернуться по часовой стрелке к А, продолжим движение против часовой стрелки к точке А1. А и А1 — со всем рядом друг с другом и все же бесконечно далеки. Они так тесно при мыкают друг к другу, что можно сказать: “Чем А1 хуже А, если она неотли чима от А?” Можно при этом знать, что живешь за невидимой завесой.

Нельзя увидеть, что отделяет тебя от тебя самого. Анна Фрейд (1954) вспоминает ребенка из книги А. Милна “Когда мы были совсем юными”:

“В детской этого трехлетнего малыша есть четыре стула. Когда он сидит на первом, он бывает путешественником первооткры вателем, плывущим вверх по Амазонке сквозь ночную тьму. На втором он лев, пугающий своим ревом няню;

на третьем — капи тан, ведущий по морю свой корабль. Но на четвертом, высоком 46 “Я” и Другие детском стульчике он пытается притворяться, что он — это просто он сам, всего лишь маленький мальчик”.

Если “он” преуспеет в притворстве, что он — это “просто” он сам, маска станет лицом, и он сам начнет думать, что каждый раз, когда он ведет себя так, как будто бы он — это не “просто маленький мальчик”, он притворяет ся, что он — это не просто он сам. Мне кажется, большинство трехлетних детей при поддержке родителей, которые, в свою очередь, поддерживаются такими авторитетами, как Анна Фрейд, приближаются к тому, чтобы успеш но притворяться просто маленькими мальчиками и девочками. Именно в этом возрасте ребенок отрекается от своего свободного порыва и самозаб вения и забывает, что он только притворяется просто маленьким мальчи ком. Он становится просто маленьким мальчиком. Но он не в большей мере — это просто он сам, потому что он теперь просто маленький маль чик, чем тот мужчина — это просто он сам, потому что он — это официант в кафе. “Просто маленький мальчик” — это просто то, что думают многие специалисты по детям о том, что есть такое трехлетнее человеческое су щество.

Спустя шестьдесят лет этот человек, уверенный, что он был “просто ма леньким мальчиком”, которому нужно было научиться кое каким вещам, чтобы стать “взрослым мужчиной”, и затвердивший кое какие другие вещи, которые большие мужчины должны говорить маленьким мальчикам, из взрослого мужчины начинает становиться стариком. Но внезапно он на чинает вспоминать, что все это была игра. Он играл в маленького мальчи ка, во взрослого мужчину, а теперь благополучно играет в “старика”. Его жена и дети начинают сильно беспокоиться. Друг семьи — психоаналитик объясняет, что гипоманиакальное отрицание смерти (понятие, которое он почерпнул у экзистенциалистов) нередко встречается у определенных лю дей, особенно успешных;

это возврат к инфантильному всемогуществу. С этим, возможно, удастся справиться, если он поддерживает общение с ка кой либо религиозной группой. Было бы неплохо пригласить священника зайти пообедать. Нам нужно поостеречься, чтобы банковские вклады были в полной сохранности, просто на всякий случай...

Он пытается притвориться, что он — это “просто он сам, всего лишь ма ленький мальчик”. Но он не может вести себя так до конца. Трехлетний ре бенок, который не очень успешно пытается притвориться, что он — это “просто маленький мальчик”, напрашивается на неприятности. Он, весьма вероятно, будет отправлен на психоанализ, если его родители имеют для этого средства. И горе шестидесятитрехлетнему человеку, если он не спо собен притвориться, что он — это “просто старик”.

Притворство и уклонение Если в детстве у тебя не получается играть в то, что ты не играешь, когда ты играешь в то, что ты — это “просто ты сам”, то очень скоро возникает тревога по поводу твоего слишком затянувшегося инфантильного всемогу щества. А если спустя шестьдесят лет ты осознаешь, как ловко ты притво рялся, что даже не помнил все эти годы, что ты притворяешься, то обнару жишь, что окружающие думают, что ты слегка впал в старческий маразм.

Попытаться ли тебе еще раз притвориться, теперь уже в том, что ты — это “просто маленький старичок”?

Джилл замужем за Джеком. Она не хочет быть замужем за Джеком. Она боится расстаться с Джеком. Поэтому она остается с Джеком, но пред ставляет себе, что она не замужем за ним. В конце концов она уже не чувствует, что она замужем за Джеком. Поэтому ей приходится пред ставлять себе, что она замужем за Джеком. “Мне нужно напоминать себе, что он — это мой муж”.

Обычный маневр. Уклонение — это способ закруглить конфликт без пря мой конфронтации или принятия решения. Оно переигрывает ситуацию конфликта, вбрасывая в игру одну модальность опыта против другой.

Джилл представляет себе, что она незамужем, затем представляет, что за мужем. Спираль уклонений уходит в бесконечность.

Некоторые люди2 годами притворяются, что у них благополучные сексу альные отношения. Их жизнь становится основанной на притворстве, при чем до такой степени, что они теряют различие между тем, что их на са мом деле удовлетворяет или фрустрирует, и тем, что их притворно удов летворяет или фрустрирует.

Сексуальное желание без сексуального удовлетворения. Джилл не получа ет настоящего удовлетворения от своих тайных выдуманных отношений, и все же ей не хватает сил отказаться от призрака отношений, чтобы дать дорогу обнаженной действительности. Стоит только довериться каким то “реальным” отношениям, как тут же наступит разочарование, потому что они окажутся фальшивыми, как и все остальные. Когда ты знаешь, что име ешь дело со своим воображением, оно не создает тебе особых неприятнос тей. Беда, если ты начинаешь представлять себе, что то, что ты представ ляешь себе, реально.

Отношения призраки возбуждают телесные переживания. Возлюбленный фантом держит тело в постоянном напряжении. Этот непрерывный зуд возбуждения толкает к непрерывному поиску сексуальной разрядки. Вооб ражаемая половая близость с фантомом пробуждает в теле реальные ощу щения, однако не так просто добиться реальности их разрядки. Кое кто го ворит, что его чувства более реальны в воображаемой ситуации, чем в ре 48 “Я” и Другие альной. Джилл ощущает реальное сексуальное возбуждение, когда в вооб ражении предвосхищает реальный половой акт, но когда доходит до дела, она каждый раз переживает лишь отсутствие желания и отсутствие удов летворения. Жить в прошлом или в будущем может быть менее радостно, чем жить в настоящем, но зато там никогда не бывает такого крушения ил люзий. Настоящее никогда не будет тем, что уже случилось, или тем, что могло бы быть. В поисках чего либо вне времени — лишь опустошающее чувство бессмысленности и безнадежности.

Чтобы длиться, уклонение требует вкуса к самому процессу, и один из спо собов — это сделать тебя пленником ностальгии. Чары прошлого никогда не должны ослабевать. В откровенном виде оно становится отталкиваю щим. Исчерпывающий пример тому в литературе — “Мадам Бовари”.

Время — пусто, оно лишено содержания. Упование на него столь же тщет но, сколь и тщетны попытки от него убежать. Нечто, присвоенное себе на все времена, которое длится и тянется бесконечно, принимает облик об манчивой вечности. Это попытка жить вне времени за счет жизни в каком то отрезке времени, жить, позабыв о времени, в прошлом или в будущем.

Настоящее никогда не наступает.

“Я” другого оказывается объектом уклонения, когда к другому относятся как к воплощению фантазии. Ты якобы принимаешь другого “как он есть”, но чем более ты полагаешь, что так обстоит дело, тем более ты обращаешься с ним как с воплощенным фантомом, “как будто бы” он иная, отдельная личность и в то же время как будто бы твоя неотъемле мая собственность. Другой выступает в роли “промежуточного объекта”, по выражению Винникотта (1958). Это еще одно притворство. В одном смысле или на одном уровне “я” признает, что другой — это другой, что это “личность”, а не “полуобъект” или вещь, однако полное принятие этого остается притворным. Особенно благоприятствует такой ситуации, когда другой вступает в сговор с твоим уклонением и подыгрывает тво им выдумкам. Характерно, что ты начинаешь пугаться и впадать в него дование, обнаруживая, что другой не является воплощением твоего про тотипа другого. Живя таким образом, ты, может быть, часто обольщаешь себя надеждами, но что еще вероятнее, слишком часто испытываешь ра зочарования. Каждый следующий встречный может казаться оазисом в пустыне твоей действительности, но стоит к нему приблизиться, и он превращается в мираж. Примешивая к тому, что существует, то, что не существует, в этой почти незаметной, неуловимой путанице ты не уси ливаешь потенциал ни того, ни другого, но выхолащиваешь и то, и дру гое, получая тем самым некоторую степень дереализации и деперсонали зации, осознаваемых только отчасти. При этом ты живешь в своеобраз Притворство и уклонение ном заточении. В своем бегстве от полноты жизни и обратно, в поисках полноты жизни ты можешь “внутренне” связать себя определенными от ношениями с другими через воображаемое их присутствие для тебя, что и помыслить себе не могли люди с более простыми способами получать удовлетворение от жизни. Однако, не довольствуясь “всего лишь” вооб ражением, ты можешь сделаться зависимым от других в надежде, что они будут воплощать в действительность твое воображение и помогать тебе уклоняться от пугающих и зловещих сторон твоей фантазии. Потреб ность воплотить фантазию в действительность, заставляющая искать фак тически существующих других вместо воображаемых, может послужить причиной чрезмерной сложности и запутанности отношений с внешним миром. Ты хочешь добиться от фактически существующих других того удовлетворения, которое ускользает от тебя в воображении, и все время воображаешь себе удовольствия, которых тебе не хватает в “реальности”.

После нескольких месяцев любовной связи, которая началась как волшеб ное приключение, а теперь приносила все больше разочарований, перед взором Иветт замаячил близкий конец. Она представляла себе различные варианты окончательного разрыва, обнаруживая при том, что горько пла чет, поглощенная воображением этих сцен. Она заметила, как это харак терно для нее — проливать такие настоящие слезы и с таким чувством в ситуации, которую она сама выдумала и которая существует пока что толь ко в ее воображении. Она сказала, довольно точно предвосхищая события, что “когда этот момент наступил бы”, она бы ничего не почувствовала.

Действительный конец ее романа был скучным и прозаическим, лишенным всякого трагического или комического начала. Когда все окончательно за вершилось, Иветт была спокойна и безмятежна в течение нескольких не дель. Но затем начала драматизировать прошлое, так же, как драматизиро вала будущее. Она воскрешала в воображении прошлое, которое никогда не было ничем иным, кроме как ее воображением. Выдуманное прошлое задним числом становилось реальным прошлым. Чувства Иветт попадали в такт с ее настоящей ситуацией лишь тогда, когда ее любовная история только завязывалась так пленительно и многообещающе. Все остальное время она вымучивала чувства в действительно происходящей ситуации и, похоже, могла быть по настоящему счастлива или несчастна только в вооб ражении. Может быть, она уклонялась от переживания недвусмысленного поражения, но ценой того, что чувство недвусмысленного удовлетворения ускользало от нее.

Уклонение благодаря самой его природе очень трудно “прижать к стенке”.

Такова его характерная особенность. Оно имитирует искренность двойным притворством. Можно придать этому маневру более четкие очертания, 50 “Я” и Другие сравнивая его с некоторыми явлениями, исследованными в “Разделенном Я” (Laing, 1960).

В этой работе были даны описания modus vivendi3 при некоторых формах тревожности и отчаяния. Особое внимание я уделил той форме расщепле ния “я”, за которой скрывается разрыв бытия человека на бестелесный ра зум и обездушенное тело. При этой потере единства человек оберегает чувство, что у него есть “внутреннее”, “истинное “я”, которое, однако, не реализовано, тогда как “внешнее”, “реализованное” или “фактическое “я” — “фальшиво”. Мы пытались раскрыть эту позицию как отчаянную по пытку приспособиться к единственной форме “онтологической незащи щенности”.

“Человек с улицы” многое принимает как само собой разумеющееся: на пример, то, что у него есть тело, у которого есть внутренние и внешние ас пекты;

что вначале он родился, а в конце, с точки зрения биологии, умрет;

что он находится в том или ином месте в пространстве;

что он занимает то или иное положение во времени;

что он продолжает существовать непре рывно при переходе от места к месту и от одного момента времени к дру гому. Обыкновенный человек не пускается в размышления над этими базо выми элементами своего бытия, он просто считает свой способ пережива ния себя и других “нормальным”. Однако есть люди, которые так не счита ют. Обычно их называют шизоидными. А шизофреник и вовсе не принима ет как само собой разумеющееся то, что его собственная особа (а также другие люди) — это в достаточной мере воплощенное, живое, реальное, ве щественное и непрерывное существо, которое остается “тем же самым” не зависимо от места и времени, в которых оно находится. В отсутствии этой “основы” ему остро недостает обычного чувства собственного единства, ощущения себя как начала собственных действий, а не робота, машины, вещи;

чувства, что это он воспринимает и познает, а не кто то другой ис пользует его уши, его глаза и тому подобное.

Человек всегда находится между бытием и небытием, но небытие не обяза тельно переживается как дезинтеграция личности. Незащищенность, кото рая сопутствует выстроенному на непрочном фундаменте единству лично сти, есть единственная форма онтологической незащищенности, если ис пользовать этот термин для того, чтобы обозначить неизбежность этой не защищенности, ее нахождение в самой сердцевине, в самой предельной точке бытия человека.

Пауль Тиллих (1952) указывает, что возможность небытия открывается в трех направлениях: через предельную бессмысленность, предельное осуж дение и предельное уничтожение в смерти. В этих трех отношениях чело век, как существо духовное, как существо моральное, как существо биоло Притворство и уклонение гическое, стоит лицом к возможности собственного уничтожения или не бытия.

Онтологическая незащищенность, подробно описанная в “Разделенном Я”, — это четвертая возможность. Здесь человек как личность сталкива ется с небытием, которое в форме предупреждения открывается как час тичная утрата синтетического единства “я” и сопутствующая ей частич ная утрата соотнесенности с другим, а в предельной форме — как пред положительный конец в хаотическом ничто, тотальная утрата “я” и свя зи с другим.

Одни занимаются безнадежным выстраиванием защиты, другие пускаются в махинации с честностью. Корни противоречия между ними — совсем не на этом уровне переживания и действия, однако потребность одних блюсти свою искренность и честность может подрывать систему защиты других.

Если исключить случаи депрессии, именно другие, а не сам человек, жалу ются на отсутствие у него искренности и неподдельности в поведении.

Считается, что патогномической чертой специфической стратегии истери ка является фальшивость его поступков, их наигранность и театральность.

Истерик, со своей стороны, обычно настаивает, что его чувства реальны и подлинны. Это мы чувствуем, что они нереальны. Истерик настойчиво ут верждает, что его намерение покончить с собой вполне серьезно, мы же говорим о простом “жесте” в сторону суицида. Истерик жалуется, что он рушится на части. Но до тех пор, пока мы чувствуем, что он не рушится на части, разве только в том отношении, что он играет в это или пытается убедить нас в этом, мы называем его истериком, а не шизофреником.

В один прекрасный день ты можешь твердо заявить, что осознал, что толь ко разыгрывал роль, что ты притворялся перед самим собой, что пытался убедить себя в том то и том то, но теперь ты должен признаться, что все это было напрасно. И тем не менее это осознание или признание вполне может быть еще одной попыткой “выиграть” благодаря притворству из притворств, еще раз играя последнюю правду о себе самом, и тем самым уклониться от того, чтобы просто, прямо и действительно принять ее в себя. Это единственная форма безумной “игры”, неистовое стремление сделать притворное реальным. Другие формы все же не столь безогово рочны и оставляют пространство для отступления. Мы не хотим сказать, что все, кто ведет себя подобно психотикам, и есть “истинные” шизофре ники или подверженные “истинному” маниакальному или “истинному” депрессивному психозу люди;

хотя не всегда легко отличить “истинного” шизофреника от того, кто, по нашему ощущению, способен разыгрывать из себя мнимого сумасшедшего, поскольку мы склонны объяснять безумием 52 “Я” и Другие то, что человек притворяется безумным. Сам акт притворства, в своем крайнем проявлении, с большой вероятностью расценивается как само по себе безумие.

Мы склонны считать, что безумно не только притворяться безумным и пе ред самим собой, и перед другими, но безумно любое основание к тому, чтобы хотеть претендовать на безумие. Следует помнить, что ты рискуешь в социальном плане, если порываешь с социальной реальностью: если ты намеренно пускаешься в систематические попытки не быть тем, за кого тебя все принимают, пытаешься бежать от этого отождествления, играя в то, что это не ты, что ты аноним или инкогнито, принимая псевдонимы, ут верждая, что ты умер, что тебя нет, потому что твое тело не принадлежит твоему “я”. Не стоит притворяться, что ты — это не просто маленький старичок, если в фантазии ты уже сделался просто маленьким старичком.

Истерик, как в свое время предположил Винникотт, “пытается достичь бе зумия”. Уклонение порождает уклонение. Безумие может быть желанным как выход. Но даже справка о психической ненормальности, которую ты можешь с успехом получить, не изменит того, что твое безумие останется подделкой. Подделка, в той же степени, как и “реальная вещь”, способна поглотить жизнь человека. Но “реальное” безумие будет так же ускользать, как и “реальное” здравомыслие. Не каждому дано быть психотиком.

Глава ПОЛИФОНИЯ ОПЫТА Реальное телесное возбуждение в соединении с воображаемым опытом заключает в себе для многих особое очарование, смешанное с некоторой долей ужаса.

Молодой человек испытывает возбуждение, когда видит привлекательных девушек. Он вызывает их в своем воображении. Реальный половой акт иногда может быть не столь желанным, сколь воображаемый половой акт, сопровождаемый “реальным” оргазмом.

Сартр (1952) называет “честным” мастурбатором того, кто мастурбирует за неимением лучшего. То, что он называет “нечестной” мастурбацией, описа но там, где он говорит о Жане Женэ.

“Мастурбатор по собственному выбору, Женэ предпочитает убла жать себя сам, поскольку удовольствие полученное совпадает с удовольствием доставленным, момент пассивности — с моментом величайшей активности;

он в одно и то же время и это застыв шее, сгустившееся сознание, и эта рука, бешено работающая как маслобойка. Бытие и существование;

доверие и грубое использо вание;

мазохистская инерция и садистский напор;

окаменение и свобода;

в момент наивысшего наслаждения две противополож ных составляющих Женэ, совпадают;

он преступник, который со вершает насилие, и святой, который предает себя в руки насиль ника. Мастурбатор делает себя нереальным — он перекраивает реальность в себе самом;

он очень близок к тому, чтобы найти магическую формулу, которая откроет, наконец, все шлюзы.

Однако жертва в руках палача, любящий и любимый — эти фан тазии, порожденные Нарциссом, рано или поздно входят в плоть и кровь Нарцисса. Нарцисс боится людей, их оценок и их реаль 54 “Я” и Другие ного присутствия;

он хочет лишь нежиться в ауре любви к себе самому, единственное, что ему требуется, — это быть чуть чуть отдаленным от собственного тела, чтобы легкая оболочка инако вости покрывала его плоть и его мысли. Его персона — словно тающая во рту конфетка;

это отсутствие определенности поддер живает в нем уверенность и служит его кощунственному замыс лу: оно есть жалкое подобие любви. Мастурбатор — в заколдо ванном круге, он обречен на неспособность чувствовать себя до статочно другим и должен постоянно создавать для себя демони ческий призрак своей второй половины, который с неизбежнос тью развеивается, стоит только войти с ним в соприкосновение.

Удовольствие ускользает, но в этом и есть вся соль удовольствия.

Мастурбация, как чисто демоническое действо, поддерживает в центре сознания призрак присутствия: мастурбация есть дереа лизация мира и самого мастурбатора. Но этот человек, снедае мый собственными грезами, знает достаточно хорошо, что эти грезы остаются с ним только усилием его воли;

Дивина (этот другой в некоторых мастурбационных фантазиях Женэ) беспре станно растворяет в себе Женэ, а Женэ беспрестанно растворяет в себе Дивину. Однако посредством перетекания туда и обратно, которое доводит экстаз до его наивысшей точки, это чистое нич то (clair neant), абсолютно отрицательная величина, может выз вать реальные события в непридуманном мире;

причина эрек ции, эякуляции, мокрых пятен на постельном белье — нечто во ображаемое. Простым движением мастурбатор увлекает мир к его распаду и вводит порядок нереального в универсум;

образы действуют, отсюда — они обязаны быть. Нет, мастурбация Нар цисса — это не маленькая шалость, которой предаются ближе к ночи, как некоторые ошибочно полагают, не милая ребяческая компенсация в награду за трудовой день: она по своей сущности есть воля к преступлению. Женэ извлекает для себя удоволь ствие из отсутствия: из одиночества, из бессилия, из порока, из чего то ненастоящего, из искусственно созданного в обход бытия события”.

Не всякому, даже если бы ему захотелось, дано быть Нарциссом, отмечает Сартр где то в другом месте. Для Нарцисса, опирающегося на образ как на тончайшую связь между своими разобщенными “я”, мастурбация есть акт свободного выбора. Женэ материализует дух другого, только чтобы из гнать его, мастурбируя, а вместе с ним и себя самого, — и когда заклина ние духов заканчивается, остается только Женэ, но Женэ, существующий Полифония опыта лишь посредством этих бесплотных гомосексуальных духов, кристаллизо ванных в образы. “Я существую лишь через посредство тех, кто есть не что иное, как бытие, которым они обладают посредством меня”.

Здесь мы находим дальнейшее уклонение. Пробуждать к жизни в вообра жении нереальное присутствие другого — это попахивает тем, что мы до сих пор называли фантазией. Фантазия и воображаемое образуют такое слияние, что уже невозможно понять, где начало и где конец мастурбации.

Реальное незаметно сливается с воображением, воображение — с фантази ей, а фантазия — с реальным.

Мастурбатор обладает телом, испытывающим реальный оргазм в вообража емых ситуациях, но реальный оргазм может быть необходимым, чтобы по ложить конец воображаемой ситуации.

Воображение вызывает реальный физический результат, но есть здесь тон кое отличие от опыта невоображаемых отношений. Так, привыкнув к оргазму от мастурбации, он неуверенно обращается со своим телом в нево ображаемых ситуациях. Он может, следовательно, испытывать неловкость, смущение и страх по поводу того, как бы не “включиться” в реальном при сутствии других в самый неподходящий момент. Он опасается, что его тело начнет реагировать подобно тому, как оно делает это “в” воображении. Ог ромная разница может быть между тем, как он ощущает свое тело, и тем, как оно видится другими. Но слияние в оргазме невоображаемых ощуще ний с воображаемыми другими может закончиться тем, что он будет сме шивать их в публичной ситуации.

Если тело в его аспекте тела для себя самого есть нечто, возбуждающееся по отношению к воображаемым другим, то будут ли его возбуждать нево ображаемые другие? Если это сокровенное тело, позорный опыт в тиши уединения, начнет пробуждаться к жизни на людях, то это будет пережи ваться совсем по другому. Мужчина видит женщину в свете привычного для него опыта, то есть как некий образ в совокуплении с его одиноким те лом. Это смешение при мастурбации его тела и ее воображаемого тела ска зывается и в реальной близости с ней, и он продолжает рассчитывать, что она видит его тело, исходя из того, как он его ощущает, и ожидать от нее понимания того, каким именно образом он представляет ее в своих мастур бационных фантазиях.

Так, один молодой человек натолкнулся в коридоре офиса на девушку, с ко торой он только что в туалете мысленно занимался любовью, и был на столько смущен, что пошел и уволился с этой работы.

Рассмотрим предложенное Ференци (1938) описание женской сексуальнос ти. Поведение и переживание, описанные здесь, есть фантазия в смеси с 56 “Я” и Другие воображением, претворенные в тело. Вероятно, эта женщина не в состоя нии мастурбировать в одиночестве, потому что ей нужен кто то другой, чтобы воплощать собой ее фантазии. Мы рассматриваем работу Ференци как описание возможной женщины, а не современной фемининности вооб ще, как он полагал.

“Развитие генитальной сексуальности (у женщины) характеризу ется, сверх всего прочего, замещением эрогенности клитора (женский вариант пениса) эрогенностью полости вагины. Психо аналитический опыт, однако, неотвратимо приводит к предполо жению, что не только одна вагина, но и другие части тела, так сказать в духе истерии, точно так же “генитализуются”, в особен ности сосок и прилегающая к нему область... Частично остав ленное мужское стремление вернуться в материнское чрево не отвергнуто вовсе, по меньшей мере в сфере психического, где оно выражает себя как фантазия идентификации в коитусе с об ладающей пенисом мужской стороной, и как вагинальное ощуще ние обладания пенисом (“полый пенис”), а также как идентифи кация с ребенком, которого она вынашивает в своем собственном теле. Маскулинная агрессивность обращается в наслаждение пас сивным переживанием сексуального акта (мазохизм), что объяс нимо отчасти с точки зрения существования весьма архаических инстинктивных сил (влечения к смерти, согласно Фрейду), а от части — с точки зрения механизма идентификации с мужчиной завоевателем. Все эти новоприобретения со сложным опосредо ванием и замещением генетически обусловленных механизмов удовольствия кажутся более или менее установленными в поряд ке утешения за утрату пениса.

По поводу перехода женщины от (маскулинной) активности к пассивности можно сформулировать следующую общую идею:

все целиком тело и все целиком Эго женщины поглощают в себя регрессивно генитальность женского пениса, выделившуюся из них, как мы полагаем, в ходе нормального полового развития, так что вторичный нарциссизм написан ей на роду;

поэтому с эроти ческой стороны она становится вновь скорее ребенком, который хочет, чтобы его любили, и, таким образом, является существом, все еще цепляющимся, по сути дела, за фикцию пребывания в материнской утробе. Так что следующим шагом она может легко идентифицировать себя с ребенком в своем собственном теле (или с пенисом как его символом) и совершить переход от пере ходного к непереходному, от активного проникновения к пассив Полифония опыта ности. Вторичная генитализация тела у женщины объясняет так же ее большую склонность к истерическим проявлениям.

При наблюдении полового развития женщины создается впечат ление, что в момент первого сексуального контакта это развитие все еще является в достаточной степени незавершенным. Первые попытки к коитусу есть, так сказать, только акты насилия, в кото рых должна даже пролиться кровь. Лишь позже женщина науча ется переживать сексуальный акт пассивно и без внутреннего сопротивления, и еще позже — испытывать удовольствие или даже брать на себя активную роль. В самом деле, в каждом поло вом акте первоначальная защита повторяется в форме мускуль ного сопротивления со стороны суженной вагины;

и только по том вагина становится увлажненной и легко доступной для вхождения, и лишь еще позже возникают сокращения, которые, видимо, имеют своею целью всасывание семени и инкорпорацию пениса — последнее, безусловно, содержит в себе намек на каст рацию. Эти наблюдения, а также определенные соображения фи логенетического характера, которыми в более полном объеме мы займемся несколько позже, подсказали мне мысль о том, что здесь мы имеем, в индивидуальном плане, повторение некой из фаз борьбы между полами — той фазы, в которой женщина берет верх хитростью, так как она уступает мужчине привилегию в действительном смысле слова проникать в материнское тело, сама же полностью удовлетворяется фантазиеподобными заме щениями, в особенности это касается вынашивания ребенка, участь которого она разделяет. Во всяком случае, согласно пси хоаналитическим наблюдениям Гроддека, женщине пожаловано особое удовольствие, скрывающееся даже за родовыми муками, в котором отказано мужскому полу”.

Собственные телесные переживания женщины в этом описании погребены под нагромождениями фантазии, так что со стороны телесного опыта она почти полностью отчуждена от себя как от реального существа женского пола. Ференци видит ее как “потерянную” в фантазии и в воображаемом.

Эти две категории не следует путать между собой. Было бы неправильным сказать, что она “воображает себе”, что у нее есть пенис. Она, возможно, была бы шокирована самой этой мыслью и никогда не рискнула бы вообра зить себе подобную вещь. “В фантазии” — она мужчина;

“в воображе нии” — женщина. Она не открыла по настоящему собственного тела. Во ображая себя женщиной и действуя словно женщина, она пытается стать 58 “Я” и Другие женщиной. Она пытается отделаться от фантазии, пуская в ход свое вооб ражение и свое тело, но, похоже, тем больше увязает в своей фантазии, чем меньше она признается себе в ней.

Женщина Ференци не ведает своего собственного фемининного телесно го опыта, отличного от фантазии и воображения, потому что она цели ком погружена в свою фантазию. Если ее фантазия обладания пенисом приобретает достаточную “реальность”, она начинает воображать себе не то, что у нее имеется пенис, а то, что ей не досталось оного. Воображе ние используется при этом для того, чтобы представлять то, чего тебе не досталось, в фантазии. Это еще одна форма подлога. Она не знает, что то, что она переживает, — это фантазия. Сотворенное фантазией тело, неосознаваемое как таковое, невидимой завесой ложится поверх ее “соб ственного” тела, так что акт совокупления для нее в некотором смысле есть акт мастурбации.

Хотя мастурбация является нечестной, поскольку она — отрицание реаль ного, “реальное” можно использовать нечестно для маскировки тайной игры фантазии и воображения. Мастурбация имитирует половое сношение, как половое сношение имитирует мастурбацию.

Следующий отрывок взят из “Богоматери цветов” Женэ (Genet, 1957а):

“Что то новое, вроде ощущения собственной силы, взошло (в растительном смысле, в смысле прорастания) в Дивине. Она ощутила, что становится мужественной. Безумная надежда де лала ее сильной, крепкой, смелой. Она чувствовала, как вздува ются ее мускулы и она становится похожей на высеченную из камня статую, подобную микеладжелову рабу. Не напрягая ни одной мышцы, но с внутренней яростью она боролась с собой, подобно Лаокоону, который пытался задушить чудовище. По том, когда руки и ноги ее обрели плоть, она осмелела и захоте ла драться по настоящему, но очень скоро получила на бульва ре хороший урок, ведь она, забывая о боевой эффективности своих движений, подходила к ним с мерками чисто эстетичес кими. При таком подходе из нее в лучшем случае мог полу читься более или менее ладно скроенный мелкий хулиган. Ее движения, особенно удары по корпусу, должны были любой це ной, даже ценой победы, сделать из нее даже не Дивину драчу на, а скорее некоего сказочного боксера, а иногда — сразу не скольких великолепных боксеров. Мужественные жесты, кото рым она пыталась научиться, редко встречаются у мужчин. Она и свистела, и руки держала в карманах, но все это подражание было таким неумелым, что казалось, за один вечер она могла Полифония опыта предстать одновременно в четырех или пяти разных образах.

Зато уж в этом она добилась великолепной разносторонности.

Она металась между девочкой и мальчиком, и на этих перехо дах, из за новизны такого стиля поведения, часто спотыкалась.

Прихрамывая, она устремлялась вслед за мальчиком. Она всегда начинала с жестов Великой Ветренницы, потом, вспомнив, что, соблазняя убийцу, она должна вести себя по мужски, обращала их в шутку, и эта двойственность давала неожиданный эффект, превращая ее то в по обывательски боязливого, робкого шута, то в назойливую сумасшедшую. Наконец, в довершение этого превращения бабы в самца, она сочинила дружбу мужчины к мужчине, чтобы та связала ее с одним из безупречных “ко тов”1, о которых уж никак нельзя сказать, что его жесты дву смысленны. Для большей уверенности она изобрела для себя Маркетти. Тут же выбрала для него внешность;

в тайном вооб ражении одинокой девушки имелся ночной запас бедер, рук, торсов, лиц, зубов, волос, коленей, и она умела собирать из них живого мужчину, которого наделяла душой всегда одной и той же, вне зависимости от ситуации, такой, какую бы ей хотелось иметь самой”2.

Женэ говорит о мужчине, которого он называет Дивина, как о “ней”, по скольку именно так он переживает себя “в фантазии”. В какой то момент “она” начинает “в растительном смысле, в смысле прорастания” ощущать в себе вновь обретаемую мужественность. “Она” не “воображает себе” это:

оно происходит с “ней” само, но иссякает на полдороге: по мере того, как эта сексуальная трансформация улетучивается, “она” начинает подыгры вать и притворяться, что “она” мужчина. “Она” пускает в ход воображение, жесты, поступки, чтобы посредством волшебной метаморфозы вернуть свою утраченную мужественность. Но это все равно что делать лед из ки пящей воды.

Гений Достоевского безошибочно ухватил эту полифонию модальностей опыта: сна, фантазии, воображения и воспоминания. Во всех его романах косвенно или прямо показано одновременное пребывание в этих модаль ностях. Непросто продемонстрировать это в сжатом виде. Но мы совершим такую попытку, рассматривая описание Достоевским Раскольникова в са мом начале “Преступления и наказания”, до убийства включительно, с точ ки зрения сна, фантазии, воображения и реальности.

Модальность “фантазии”, в отличие от “воображения”, показана здесь с до статочной определенностью.

60 “Я” и Другие За день до того, как он убил старуху, “страшный сон приснился Раскольни кову” (стр. 60, 1957)3. Это длинный, запутанный, очень яркий сон. Мы зна чительно сократим его в пересказе.

“...Приснилось ему его детство, еще в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом.

Они с отцом шли по дороге к кладбищу, где были могилы его ба бушки и брата, который умер в шестимесячном возрасте и кото рого Раскольников не мог помнить. Они проходили мимо кабака, он держался за отцовскую руку и испуганно смотрел в сторону заведения, которое в его памяти связывалось со сценами пьяного веселья и пьяных драк. Напротив кабака стояла большая телега, такая, в которую обычно впрягают здоровую ломовую лошадь...

...Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.

Но вот вдруг становится очень шумно: из кабака выходят с кри ками, с песнями, с балалайками пьяные препьяные большие та кие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку.

“Садись, все садись! — кричит один, еще молодой, с толстою та кою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, — всех до везу, садись!” Бедная старая кляча не может справиться с таким грузом. Крестьянам это кажется очень смешным:

“...Кругом в толпе тоже смеются, да и впрямь, как не смеяться:

этака лядащая кобыленка да таку тягость вскачь везти будет!

Два парня в телеге тотчас же берут по кнуту, чтобы помогать Миколке”.

Они начинают стегать ее.

“— Папочка, папочка,— кричит он отцу,— папочка, что они де лают! Папочка, бедную лошадку бьют!

— Пойдем, пойдем! — говорит отец,— Пьяные, шалят, дураки, пойдем, не смотри! — и хочет увести его, но он вырывается из Полифония опыта его рук и, не помня себя, бежит к лошадке. Но уж бедной лошад ке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергает, чуть не падает.

— Секи до смерти! — кричит Миколка, — на то пошло. Засеку!” Миколка все больше расходится, и веселье становится все более шумным.

Он кричит, что лошадь — его собственность.

“— Не трожь! Мое добро! Что хочу, то и делаю. Садись еще! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!” Только семилетний Раскольников жалеет бедную старую клячу.

“...Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем под нимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу — он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает все это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть: но он вырывает ся и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.

— А чтобы те леший! — вскрикивает в ярости Миколка. Он бро сает кнут, нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую оглоблю, берет ее за конец в обе руки и с усилием раз махивается над савраской.

— Разразит! — кричат кругом.

— Убьет!

— Мое добро! — кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю. Раздается тяжелый удар.

— Секи ее, секи! Что стали! — кричат голоса из толпы.

А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти;

но со всех сторон прини мают ее в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с размаха. Миколка в бе шенстве, что не может с одного удара убить.

— Живуча! — кричат кругом.

— Сейчас беспременно падет, братцы, тут ей и конец! — кричит из толпы один любитель.

62 “Я” и Другие — Топором ее, чего! Покончить с ней разом, — кричит третий.

— Эх, ешь те комары! Расступись! — неистово вскрикивает Ми колка, бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. — Берегись! — кричит он и что есть силы огоро шивает с размаху свою бедную лошаденку. Удар рухнул;

кобы ленка зашаталась, осела, хотела было дернуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом.

— Добивай! — кричит Миколка и вскакивает, словно себя не по мня, с телеги. Несколько парней, тоже красных и пьяных, схваты вают что попало — кнуты, палки, оглоблю — и бегут к издыхаю щей кобыленке. Миколка становится сбоку и начинает бить ло мом зря по спине. Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и умирает.

— Доконал! — кричат в толпе.

— А зачем вскачь не шла!

— Мое добро! — кричит Миколка, с ломом в руках и с налитыми кровью глазами. Он стоит, будто жалея, что уж некого больше бить.

— Ну и впрямь, знать, креста на тебе нет! — кричат из толпы уже многие голоса.

Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавлен ную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы... Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схваты вает его, наконец, и выносит из толпы.

— Пойдем! пойдем! — говорит он ему, — домой пойдем!

— Папочка! За что они... бедную лошадку... убили! — всхлипы вает он, но дыхание ему захватывает, и слова криками вырыва ются из его стесненной груди.

— Пьяные, шалят, не наше дело, пойдем! — говорит отец. Он об хватывает отца руками, но грудь ему теснит, теснит. Он хочет пе ревести дыхание, вскрикнуть, и просыпается.

Он проснулся весь в поту, с мокрыми от поту волосами, задыха ясь, и приподнялся в ужасе.

Полифония опыта — Слава богу, это только сон! — сказал он, садясь под деревом и глубоко переводя дыхание. — Но что это? Уж не горячка ли во мне начинается: такой безобразный сон!

Все тело его было как бы разбито;

смутно и темно на душе. Он положил локти на колена и подпер обеими руками голову.

— Боже! — воскликнул он, — да неужели ж, неужели ж я в са мом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей че реп... буду скользить в липкой, теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать;

прятаться, весь залитый кровью... с топором...

Господи, неужели?” Первое переживание Раскольникова по пробуждении показывает, что его собственное тело было до самой глубины задето этим сном. Он проснулся в страхе, как будто это его засекли до смерти, и немедленно вспомнил с глубочайшим ужасом о своем намерении убить старуху способом, очень напоминающим тот, которым была погублена бедная старая кляча.

Исходя из этого, можно предположить, что “собственное” тело пережива ется Раскольниковым в рамках физической идентификации со старой кля чей и со старухой. Место происшествия находится недалеко от кладбища, где похоронены его бабушка и младший брат. Он отнюдь не “воображает” себя старой лошадью или старухой. Напротив, “в своем воображении” он, насколько это возможно, далек от ситуации, в которой находится во сне или в фантазии. В своем сне он — семилетний мальчик, сочувствующий старой кобыле, в фантазии его собственное тело разделяет смерть старой клячи, а также старухи. Но “он”, как мы узнаем позднее, воображает себя Наполеоном! Он “блуждает” между своим воображением, где он представ ляет себя Наполеоном, своим сном, где он маленький мальчик, и своей фан тазией, где он — забитая до смерти старая кляча и старуха, которую он вот вот убьет.

Раскольников знает свой сон и знает, что намерен убить старуху процент щицу. Ему неведома связь между Миколкой и им самим, а также связь меж ду старой лошадью и старухой. Он не связывает все это со своими “соб ственными” чувствами по отношению к матери4. Он не отдает себе отчета в том, что идентифицирует свою мать (или бабушку) со скупердяйкой про центщицей и ни на что не годной старой клячей. Не осознает он и того, что идентифицирует себя самого со старой клячей, со своей матерью и с процентщицей.

Когда он окончательно “знает”, что старуха будет убита завтра, он чув ствует себя как человек, приговоренный к смерти. В модальности фанта зии он — жертва, тогда как “в воображении” и в “реальности” он — палач.

64 “Я” и Другие Непосредственно перед тем, как он входит в старухин дом, чтобы убить ее, он замечает по поводу своих собственных мыслей: “Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге...” Значит, в фантазии он скорее жертва, которую ведут на казнь, чем палач.

Перед тем, как старуха открывает дверь, он внезапно теряет ощущение собственного тела. Очевидно, что для того, чтобы убить эту старуху, он действием в фантазии ре проецирует “старую клячу” на личность процен тщицы, которая “в реальности” для него никто.

Раскольников убивает старуху, “чтобы быть Наполеоном”, “из за денег” или просто “назло всему”, как он рассуждает позже. Но Достоевский по казывает также его фантазию, модальность действия и переживания, в качестве сна, который снится Раскольникову и в котором его не прини мают в рассчет, останавливают и уводят. Так, поневоле он “сам”, в каче стве “собственно” молодого человека, отстранен от участия в “реальном” мире. В этом состоянии и другой остается для него ничего не значащим инкогнито.

В “Преступлении и наказании” глубоко исследована тема проституирова ния. Старуха — это еще одно про ституированное5, как и сам Раскольни ков, существо, в том смысле, что это некто, представляющий или символи зирующий другого. Достоевский определенно указывает, что Раскольников сразу же почувствовал жесточайшую неприязнь к ней, хотя ничего о ней и не знал. “Старуха” и ее сестра до такой степени переживались в модально сти фантазии, что почти ничего больше Раскольников и не заметил. Пони мание того, что он скорее фантазирует их, чем воспринимает их “самих по себе”, было исключительно мимолетным. Раскольников был замурован “внутри” своей фантазии. Недаром он ощущал, что задыхается.

Глава ХОЛОД СМЕРТИ Следующий отчет отражает переживания 34 летней женщины вскоре пос ле рождения ее третьего ребенка, охватывающие период в пять месяцев. В течение этих месяцев сочетание фантазии, сна и воображения образовыва ло так называемый послеродовой психоз, который с клинической точки зрения не представлял ничего необычного.

Врач не обнаружил какого либо органического заболевания, однако мис сис А. спустя три недели после рождения третьего ребенка все еще была не в состоянии встать с постели. Две предыдущие беременности уже по влекли за собой, хотя и в более легкой форме, подобный упадок сил, пол ное нежелание что либо делать, отсутствие интереса к близким людям и всему содержанию ее жизни.

Однажды ночью в ее голове разразилась “ужасная буря”. Казалось, что па руса трещат и рвутся на ветру. Это можно было бы принять за так называ емый сон, если бы женщина точно не знала, что не спала в это время. Ког да на следующий день ее муж вернулся домой из деловой поездки, она об винила его в том, что он погубил ее бесконечными беременностями, и ска зала, что он жесток и бессердечен. Никогда прежде она не проявляла ни каких чувств. Женщина была совершенно истощена и не способна взять на себя заботу о младенце или хоть как то присматривать за двумя другими детьми. Вызвали врача, и хотя тот не обнаружил никаких физических сим птомов, но диагностировал цистит и прописал лекарства. Пациентка не принимала эти лекарства вплоть до вечера, опасаясь, что они не только не помогут ей, но в ее состоянии даже могут причинить вред. Такое преду беждение заставило окружающих впервые подумать, что это что то “пси хическое”.

Однако вечером, когда зашли друзья, женщина поднялась и вела себя нор мально, но у нее оставалось отчетливое, хотя и трудноописуемое ощуще 66 “Я” и Другие ние, что она “какая то не такая”, которое, как считала сама пациентка, выз вано состоянием отравления. Она провела еще одну ужасную ночь, когда внутри нее опять бушевала жестокая буря, а в голове трещали и хлопали на ветру паруса. Вдобавок к этому ее преследовало странное ощущение, что ее мысли затухают и останавливаются. Очнувшись от неспокойного сна, она уже больше не чувствовала, как прежде, что у нее жар. Женщину “осенило”, что ее уже ничего не касается, — она не принадлежит больше “этому” миру. Комната и младенец в кроватке внезапно показались ей ма ленькими и удаленными, “как будто смотришь в подзорную трубу не с того конца”. Миссис А. ощущала полное безразличие ко всему. Она была “абсо лютно и совершенно безчувственна”.

Лежа в таком состоянии, женщина начала ощущать нечто странное в обла сти языка. Было похоже на то, что его парализовало и свело. Она посмот рела на свой язык в зеркало: он выглядел вполне нормально, но расхожде ние между ощущаемым и видимым состоянием ее напугало. Ближе к полу дню ей стало казаться, что ее отравили и что яд распространяется по всему телу. Она измерила температуру. Факт, что температура была нормальной, был понят ею как следствие того, что ее тело не реагирует на яд.

Идея яда в ее крови сохранялась в течение всех последующих пяти меся цев, а также проявлялась в различных снах в период выздоровления, когда она была еще наполовину в своем состоянии “не реагирования”. Вначале женщина считала, что зараза исходит от каких то бактерий в мочевом пу зыре;

через несколько недель у нее появилась простуда, и она пришла к убеждению, что другие бактерии, простудные, уничтожили и вытеснили первые. Затем ей стало казаться, что источник инфекции — в кишечнике, и дело, скорее всего, в кишечных глистах. Ни одно название не передавало до конца ее ощущения того, что находится у нее внутри. Микроб, червь, “маленький зверек” отравлял ее и заставлял ее тело слабеть и чахнуть.

Она пребывала в “холоде смерти”. Все выступающие части ее тела были холодными, руки и ноги отяжелели. Стоило невероятных усилий сделать малейшее движение. В груди образовалась какая то пустота. В этом состо янии, на грани смерти, она беспокоилась за врачей нисколько не меньше, чем за саму себя, ее волновало, что у них могут быть ужасные неприятнос ти после ее смерти, когда обнаружится ошибочность диагноза. Врачи тра гическим образом заблуждаются в связи с отсутствием физических при знаков приближения смерти. Отсутствие этих признаков и есть основная характеристика ее исключительно необычного состояния. Совершенно ло гично, что врачи не нашли никакой аномалии, раз ее тело находится в со стоянии “не реагирования”. Вряд ли она может винить их за это прискорб ное заблуждение;

ей хотелось бы, чтобы и она и врачи были правы, но, к Холод смерти сожалению, это, кажется, невозможно. Когда она умрет и в ее теле обнару жат яд, то могут подумать, что это было самоубийство, но когда обнару жится полная картина событий, не исключено, что она станет тем уникаль ным случаем, который перевернет всю медицинскую науку. Врачи, наблю давшие ее, будут страдать от угрызений совести. И несмотря на то, женщи на жаловалась на полный упадок сил, она была готова без конца с неисся кающим оживлением обсуждать свое предсмертное состояние.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.