WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6 Л22 Х удож ественное оф орм ление Григория Калугина Подписано в печать 19.06.08. Формат 60x90Vig- Уел. печ. л. 22,0. Тираж 5 О Оэкз. Заказ № 737и.

О Лановой, Василий Семенович JI22 Летят за днями дни.../ Василий Лановой.- М.: ACT:

Зебра Е;

Владимир: ВКТ, 2008. - 346, [6] с. - (Актер­ ская книга).

ISBN 978-5-17-055582-6 (ООО «Издательство АСТ») ISBN 978-5-94663-694-0 (ООО «Издательство Зебра Е») ISBN 978-5-226-00747-7 (ВКТ) Нам досталось нелегкое, бессовестное время. Все стало с ног на голову. Будто смерч пронесся в нашем Отечестве. И, кажется, нет спасения израненным, полузагубленным душам. А ведь за содеянное рано или поздно спросится. Тем более с художника.

Замечательный артист театра и кино Василий Лановой не из­ менил себе, своим принципам, своей профессии. Но путь к сердцам миллионов складывался непросто, хотя одна из первых киноролей Павки Корчагина обещала артисту блестящее будущее.

В своей книге он рассказывает обо всем, что волнует его само­ го и зрителей, что осталось невысказанным на сцене и в кино. Это определенный творческий итог.

© Лановой B.C., Искренне и честно Нередко книги об искусстве грешат, на мой взгляд, двумя недостатками. Одни слишком академичны, и ты никак не можешь пробраться сквозь теоретические дебри. Такую книгу сразу откладываешь в сторону.

Другие написаны изящным слогом, в них много кра­ сивых, изысканных фраз, но за этим нет главного содержания, и с ней тоже расстаешься без особого сожаления.

Книга артиста Василия Лановбго о своей жизни в искусстве не страдает этими изъянами, она затра­ гивает душу. Чувствуется, что писалась искренне и честно. Простым, невычурным языком. В ней есть такие пронзительные картины, которые читать без волнения невозможно.

Думаю, что особенно интересна эта книга будет молодым людям, которые ищут свое призвание и место в жизни. Трудный путь Василия Ланового в ис­ кусство может послужить примером настойчивости, которая в конце концов увенчалась успехом. А ведь Василий Лановой обстоятельства его жизни были неблагоприятными и даже жестокими.

Очень трогает его рассказ о создании образа Павки Корчагина. Он привлекает размышлениями о судьбе поколений, о связи времен, которая так необычно прошла через его жизнь. Мальчишкой в оккупированном фашистами селе, в холодном классе, он впервые знакомится с романом Н. Островского «Как закалялась сталь». Учителя, который им его чи­ тал, могли за это расстрелять. Но он пошел на риск.

А затем, став уже ровесником Павки Корчагина, Василий будет его играть в фильме.

Жизнь и творчество неотделимы. Он тысячу раз прав, когда говорит о том, как много значит при создании любого образа жизненный опыт. Его без преувеличения можно сравнить с фундаментом, с подводной частью айсберга.

«Если обращаться к жизни художника, —пишет автор, —то, я думаю, есть смысл заглянуть в нее лишь с точки зрения того, как она переплавлялась затем в его творчестве: в роли, если это актер, в музыке, если композитор или исполнитель, в гипсе или граните, если скульптор... Много значит при этом, как начиналось все в его биографии, где те истоки, которые питали позднее его в работе, какие куль­ минационные моменты, потрясения выпали ему в жизни, которые сделали глубокие засечки в сердце, в памяти».

Его книга, это определенный творческий итог, это возможность ответить на вопросы зрителей, по­ делиться своими мыслями о работе актера в театре, кино, на телевидении, радио, эстраде, рассказать о том, что формирует художника.

Искренне и честно Особое место автор отводит «Принцессе Туран­ дот», легендарной «Принцессе», составляющей славу Вахтанговского театра, десятилетиями идущей на его сцене, через которую «прошли» почти все актеры театра.

Читая книгу, я радовался тому, что во многом, в главном, наши мысли совпадают. Да, актер —это пре­ жде всего личность. Если ты как человек мелок, себя­ любив, зол, то что доброго и значительного можешь создать в искусстве? Да и во всяком другом деле.

При нашей совместной работе в «Войне и мире», где он играл Анатоля Курагина, и теперь, после про­ чтения его книги, я снова убеждаюсь, что встретился с незаурядным человеком и артистом.

Сергей Б ондарчук Это предисловие к книге Сергей Федорович написал в 1983 году к первому ее изданию. Оно мне дорого, как и прежде, поэтому, не изменив в нем ни одного слова, с благо­ дарностью сохраняю его и в новом, дополненном ее виде.

В. Лановой ОПЯТЬ НА П Е РЕ П У Т ЬЕ И многое переменилось в жизни для меня, И сам, покорный общему закону жизни, переменился л.

А. С. Пушкин Перелистывая страницы своей первой книги, я как- то вдруг неожиданно для себя самого обнаружил, что прошло двадцать пять лет после ее выхода. Тогда я отмечал пятидесятилетний юбилей, и это казалось много. Сейчас страшно подумать —семьдесят пять.

Два с половиной десятилетия, а —другое время, другая жизнь, иные духовные ценности исповеду­ ют идеологи нового устройства общества, —другая страна.

Что такое двадцать пять лет в масштабах исто­ рии —миг. А для жизни моего поколения —это уже другая эпоха. То, что при нормальном течении собы­ тий может совершаться столетиями, у нас произошло в несоизмеримо короткое время. На наших глазах и в какой-то степени при нашем участии.

Думаю, что это уже само по себе снимает во­ прос о том, что побудило меня вновь через столько времени взяться за перо. Конечно же, не неудо 1 В а с 11 л п й JI а н о в о й влетворенное тщеславие. Оно у меня давно удовлет­ ворено. И не соблазнительные гонорары —на них сегодня не только дачу, забор не поставишь. И не потому, что стало модно писать: «Все пишут, чем я хуже?» —Я слишком ленив, чтобы усадить себя за письменный стол только из желания не отставать от других. И наконец, не потому, что я что-то в прош­ лой жизни пересмотрел, за что-то мне сегодня не­ ловко, в чем-то, по примеру лихих перевертышей, перестроился, перековался, перекрасился. Сразу хочу предупредить моих читателей, что ни за одну написанную ранее строку мне не стыдно. Так же, как и многие свои поступки, я повторил бы и сегодня, только, может быть, более осознанно и убежденно.

Поэтому не желание что-то пересмотреть, что-то исправить в прошлом побуждает меня вернуться к книге, а внутренняя потребность отозваться на все, что на нас обрушилось с такой сокрушительной си­ лой в последние годы. Тем более что, как показали события, наше молчание, пассивность, чрезмерная доверчивость к средствам массовой пропаганды по­ зволяют манипулировать нашим мнением, нашими голосами в выборных кампаниях и в итоге нашим будущим.

И все же основу книги составят, конечно же, не эти замечания, что называется, на злобу дня. За пле­ чами долгая (правда, промелькнувшая до обидного стремительно), наполненная событиями жизнь. Она подает столько и такого материала по драматично­ сти, по эмоциональному накалу, которого хватило бы не на одну книгу. К тому же меня судьба одарила встречами, общением и дружбой с интереснейшими, Опят ь п а пе ре п у т ь е уникальными людьми, да и сама биография, как она сложилась, мне кажется, может быть любопытна и поучительна многим. Охватывает период жизни от первых военных лет и до наших «окаянных дней», за которыми, надеюсь, грядет возрождение.

Что ж, давайте с них и начнем. Они ближе, боль­ нее, нестерпимее. Эта боль, видимо, помешает мне спокойно говорить с читателем о сегодняшнем дне.

Но что делать, она, как нависший над головой тяже­ лый атмосферный столб, постоянно давит на созна­ ние, самочувствие вот уже на протяжении нескольких лет. Может, эта книга, возможность выговориться, наконец, поможет мне разгрузить этот столб, эту физически ощущаемую его тяжесть.

Да, при нашем участии или же молчаливом со­ гласии в моей стране произошел еще один пере­ ворот. И, к великому сожалению, опять с кровью, насилием, разбиты ми человеческими судьбами, разгулом коррупции, воровства в масштабах, каких не знала страна, да, пожалуй, и мир, обнищанием подавляю щ ей части населения, искусственным разъединением целых народов. Я сам по националь­ ности украинец, родился и живу в Москве. Корни и здесь и там, как и родные в России и на Украине.

Как прикажете себя ощущать в этой жизни сегодня при этом искусственном возведении границ и между кем? Братьями по крови, испокон веков жившими рядом, перемешавшимися родственными связями, кровными отношениями.

То же самое могу сказать и о моей жене Ирине Петровне Купченко. В самом начале перестройки у нас с ней бывали целые политические баталии.

Васи л и й JI а н о в о й Тогда я очень скоро понял, куда клонят новоиспе­ ченные демократы, решившие поделить огромную страну на отдельные «княжества», а она думала, что красивые лозунги о капиталистическом про­ цветании —это правда. Только когда Ирина, как и я, лишилась своей родины и превратилась на Украине в иностранку, тут-то и поняла, что ее жестоко обма­ нули, как обманули весь народ, не спросив у него, как он желает жить, в какой стране —вместе или раздельно.

Я ненавижу любой национализм, как российский, так и украинский. Поэтому, когда почувствовал на съемках фильма «Богдан Хмельницкий» в Киеве, куда меня приглашали на главную роль, что могу стать проводником украинского национализма, —тут же немедленно отказался от съемок. Как же я мог после этого фильма, где русские выглядят варварами, за­ воевателями, людям в глаза смотреть? Ведь с худож­ ника многое спросится. И об этом нам, артистам, забывать нельзя. Как, впрочем, политикам —тоже.

С них тоже спросится. Им бы тоже об этом не мешало подумать.

Сегодня мы должны признать, что в последние десятилетия произошла смена приоритетов и каж­ дый думающий человек пытается понять, осмыслить, что же с нами произошло. Ведь еще совсем недавно наша жизнь была совсем иной. Сопоставление —ве­ ликая вещь, и уверен, каждый, если он не поглощен процветающим ныне рвачеством, услышит, что в не­ далеком прошлом мы строили и ярко жили, черпая уверенность в великих делах и свершениях нашего народа, с надеждой и верой смотревшего в будущее.

С этой верой мы выиграли жесточайшую и несрав Опять на перепутье нимую ни с чем прежде войну, в короткие сроки восстановили разрушенное хозяйство и вышли на уровень сверхдержавы, запустили в космос Гагарина!

Были у нас и великие грехи, но какое государство, становясь на ноги, не имело их, покажите мне таких праведников?!.

Мне смешно бывает слышать, как приверженцы новых приоритетов твердят, что у них нет идеоло­ гии, а в средствах массовой информации царствует свобода. Это беспардонная ложь, их газеты, радио- и телеканалы (возьмите хотя бы ОРТ или НТВ) куда более направленны, чем в прошлые времена. И это особенно заметно бывает в дни, предшествующие выборам —в Думу или президентские.

Скажу по опыту работы в театре: раньше невоз­ можны были никакие подвижки в карьере, связан­ ные с получением звания, повышением зарплаты, без оценки твоей деятельности общественностью.

Да-да, теми самыми комитетом комсомола, мест­ комом, парткомом, худсоветом. Сегодня всей этой «бюрократии» нет, многие теперь только поняли, что значит, когда твоя судьба в руках одного челове­ ка —директора. Это называется «демократией».

В прош лы е, д оп ерестр оеч н ы е, врем ена мы жилц словно в заказнике, в условиях постоянной и всеобъемлющей опеки, когда все казалось ясно и понятно, до примитива просто. Как в армии:

утром тебя поднимут и накормят, строем отведут на учения и строем же возвратят к обеду, отправят в баню и под окрик старшины уложат в постель. Хоть и не избалован деликатесами, но сыт и обут, хоть и не на мягкой перине, но под крышей и в тепле (я не говорю о военно-полевых условиях). За нас Василий JI а и о в о й думали, за нас решали, нами руководили. Далеко не все нравилось, но мирились или терпели. Если возмущались, то тихо, в узком доверительном кругу.

Правда, уж если, случалось, критика прорывалась на страницы печати или экраны телевизоров —от санкций и принятых мер укрыться было почти не­ возможно.

К азалось, все в том мире было стабильно, твердо, незыблемо до кондовости, как вдруг все переменилось. Кончилась навязчивая опека. Люди облегченно вздохнули, возрадовались, поверили в добрые перемены, но, как оказалось, преждевремен­ но. Восторг слишком скоро угас, перешел в унылое прозрение. Те же люди утром проснулись и вдруг обнаружили, уже никому до них нет никакого дела:

голодаешь ты или негде жить, обманут или избит, нечем заплатить за лечение или не на что учиться.

Видишь беззаконие —и не с кого спросить. Вокруг словно заговор молчания, глухая стена неслышания, непонимания, равнодушия. Сами того не заметили, как оказались во власти совсем других —волчьих за­ конов. Из заказника нас словно перенесли в дикую природу, где совсем другие условия существования и способы выжить — крепкие зубы, сила и закон стаи.

Не слишком ли дорогая цена за «глоток сво­ боды», за возм ож ность откры то говорить, что думаешь?.. Тем более что «глоток» оказался, по­ жалуй, горше, удушливее того, чем дышали пре­ жде, отравлен беззастенчивым враньем, подменой ценностей, откровенным цинизмом. А право гово­ рить лишь тем и ограничивается —все говорят, но никто не внемлет, никто не хочет слушать. Такое Опя т ь н а и о р е п у т ь е впечатление, что живем в стране глухих. Из всех средств информации льется поток разоблачитель­ ных обвинений, подтверждаемых документами, фактами, называются конкретные лица с именами, фамилиями, указываются суммы, похищ енные у государства и обворованного народа, называются счета в банках, демонстрирую тся чемоданчики, наполненны е долларами, особняки и замки, по­ строенные на скромную зарплату чиновника, —не слышат. В ответ все то же безмолвие. В частную соб­ ственность переходят заводы (некогда всенародные стройки), стратегические ресурсы, целые отрасли производства и опять же —с кого спросить? Нас словно пересадили на других лошадей и помчали без оглядки и определенной цели. Никто не знает куда. А может, надо было совсем в другую сторону или даже в противоположную?.. Но мы уже мчим, галопируем во весь опор, не разбирая дороги, и не можем остановиться, оглянуться, понять —куда и зачем? Где эта желанная цель? Уже невдомек, что никто не просчитал и на два шага вперед тот путь, а уже мчим. Теряем в пути людей, терпим страш­ ные лиш ения, а остановиться не можем, чтобы спросить, куда нас влекут и что впереди. Спросить о результатах пройденного пути. Хотя и сами уже понимаем, что вразумительного ответа не получим, потому что результата нет. Точнее, он отрицатель­ ный. Но остановиться не можем, потому что цена уже заплачена, чудовищная цена. Так кто же при­ знается в содеянном? Отсюда ложь —наглая, бес­ пардонная, всеобъемлющая. Ложь, чтобы сокрыть преступления перед своим народом, ложь ради вла­ сти, ради ненасытной наживы. Сегодня уже ничего В а с и л и й Л а н о в о й не поймешь, где истина, где откровенное вранье, где действительные намерения сделать лучше, а где умысел, хитроумная сеть политических интриг и личных амбиций. Раньше трудно было услышать «живое» слово, сегодня —правдивое. И уже не зна­ ешь, что хуже. Ложь стала характерной приметой времени —с ведущих телепрограмм и из уст наде­ ленных государственной властью чиновников, бан­ киров и нечистых на руку предпринимателей. И это тоже закономерно —там, где совершаются непра­ ведные дела, возникает необходимость скрывать их, изворачиваться, лгать, навязывать обществу иные идеалы. Иначе чего бы ради возводить на пьедестал самые низменные человеческие соблазны и низвер­ гать все, что было свято, считалось нравственным, добропорядочным?!

В короткое время все встало с ног на голову. В со­ знание людей, в нашу жизнь внедряют понятия, а затем и дела, которые мы даже не предполагали, что возможны в цивилизованном обществе. В попытках замести следы, в стремлении к обогащению все сред­ ства оказались подходящими: насилие, жестокость, покушения на мораль и в итоге на саму жизнь. Как скоро мы привыкли к смерти, к убийствам, уже не ис­ пытываем потрясений оттого, что свершаются столь чудовищные насилия над человеком. Привыкли. Нас приучили. Сообщения о покушениях, о гибели людей стали обычными, рядовыми, как будто в порядке ве­ щей, как очередная сводка погоды.

Разрушено все, что возможно: промышленность, наука, ослаблена до унизительного состояния армия.

Тяжелым катком прокатились преобразования и Опя т ь на пе ре пут ь е по культуре, искусству: где сегодня «самое массовое из искусств»?.. Взамен экраны телевизоров забиты бразильско-мексиканскими мыльными примити­ вами или американскими боевиками-ужастиками, приучающими зрителей к ж естокости, насилию, сдобренными эротикой. На производство своих фильмов денег не находится. Нас настойчиво и пла­ номерно задвигают на задворки цивилизации.

Средства массовой пропаганды —телевидение, газеты —раскуплены нечистыми на руку частными лицами и, естественно, обслуживают их владельцев и политические силы, которые за ними стоят. Служат не истине, а интересам кланов. О какой объективно­ сти здесь можно говорить? Истинные же патриоты, совесть нации, честные художники лишены возмож­ ности напрямую общаться со своим народом. А сколь­ ко полезного, важного, утешительного могли бы по­ ведать людям в этот тяжелый период жизни страны Александр Солженицын, Виктор Розов, Василий Белов, Валентин Распутин —действительно идеалы честности, разума, мужества, истинные патриоты России. Но они сегодня не ко двору. Сегодня в ходу другие идеалы и идеологи.

Вот ведь как можно дискредитировать, извратить прекрасное слово, как и само понятие, —демократия.

Уверен, самое страшное, самое разрушительное, что произошло в истекшие десятилетия, —даже не раз­ рушенное хозяйство и экономика (хотя это само по себе ужасно), а падение веры, особенно юных, только входящих в жизнь молодых людей, переворот в их сознании с нравственных основ на меркантильные интересы. На наших глазах выросло поколение, Васили й JI а н о в о й которое стопроцентно отвечает идеологии потре­ бительства. Оно уже сформировалось, это молодое поколение, вкусившее прелести перестройки. Они поняли, что честным трудом много не заработаешь, не достигнешь желаемого благополучия. Обогащение осуществляется иными путями, и наглядно видно какими. Разве могли мы раньше услышать с экрана телевизора признания ребенка, едва научившегося говорить: «Я буду миллионером»? Раньше мальчишки хотели быть летчиками, моряками, потом космонав­ тами. Теперь миллионерами, бизнесменами, на худой конец —киллерами.

Вот результат поставленной на поток идеологии, вернее, первые ее плоды. Сколько времени теперь потребуется, чтобы вернуть слову «демократия» его истинное значение?! Сколько усилий потребуется, чтобы в сознание юного «вундеркинда» вложить на­ стоящие ценности?!

Да, говоря словами А. Блока, «не эти дни мы зва­ ли», не о таких преобразованиях думали, с безогляд­ ным восторгом вступая в перестроечное время.

Самый последний плотник, начиная рубить баню и уж тем более дом, представляет себе план будущего сооружения и привязку к тому месту, где оно будет установлено. А тут государство!.. Миллионы судеб людей!.. Как же можно было так по-топорному об­ ращаться со своим народом? Какая должна быть одержимость властью, если без тени сомнения, без четкого представления, без плана переустройства общества ввергать людей в кровавую бойню, в ни­ щету, в разорение. Как надо не любить свой народ, поверивший тебе и устремившийся за тобой в никуда.

Разочарования всегда мучительны, разочарование Опять па перепутье целого народа —это уже трагедия, трагедия народа, обманувшегося в своих ожиданиях.

Разумеется, жизнь не стоит на месте, времена меняются, должны меняться. Тем более те, застой­ ные, партийно-командные. Это закономерно, это в порядке вещей. Но не столь же бездумно и жестоко.

Когда лидеры доморощ енных демократов, думая только о том, как удержаться у власти, забыли о со­ хранении исконно русских земель, о брошенных на произвол судьбы миллионах соотечественников в бывших союзных республиках, о спешно выве­ денных воинских частях и оставленных без дома и средств к существованию военных, о ставших бес­ призорниками детей числом более, чем это было после револю ции. Я вообще считаю, что беды, которые обрушились на нашу страну, могли быть предсказаны еще в начале так называемых реформ.

Китай в эти же годы совершил чудеса реформи­ рования, ничего не ломая, разумно, продуманно, последовательно. Почему там смогли составить даже график внедрения реформ, не говоря уже о том, что решительно отказались от того, что не со­ ответствовало их национальным традициям? Мы же ничего вразумительнее, чем «Берите свободы, сколько.можете унести», не услышали. И вот послед­ ний сдерживающий клапан был открыт, остальное стремительно довершили ловкие, наглые, без чести и совести проходимцы-перестройщики. Эти напут­ ственные слова из уст первого лица в государстве прозвучали как сигнал к окончательному и полному растаскиванию того, что еще оставалось. Ж елание свободы обернулось вседозволенностью. Точно заметил в одном из своих выступлений Виктор Василий Лановой Сергеевич Розов о том, что государство болеет, как человек: у одного сердце болит, у другого почки.

У нас болезнь головы, больной разум.

Нет, «не эти дни мы звали...». И не такого вер­ шителя судеб людей ожидали увидеть на троне, о котором вслед за Александром Сергеевичем хочется воскликнуть:

«Зачем ты послан был и кто тебя послал?..» Я много езжу по стране и знаю умонастроение людей в провинции. Должен сказать, что оно существенно отличается от московского и питерского. И чем даль­ ше от столиц, тем более здоровую нацию видишь.

Довелось как-то быть на шестидесятилетии Северо­ двинска. Живут там во много раз хуже, но какая перво­ зданная вера в свою Державу! Убежден, что здоровье нации будет прирастать провинцией, потому что здесь, в столицах, все мы издергались, изругались, стали чудовищными циниками.

Кроме С евера бываю на Дальнем Востоке, в Сибири, на Урале. Люди воспринимают Москву как какое-то чумное место —в абсолютном отрыве от России. «Долго ли будем терпеть, что творится у вас? —спрашивают они. —Долго ли терпеть нам?!» — «А может, терпеть не надо?» —задаю вопрос теперь уже я, и в ответ слышу аплодисменты одобрения.

Терпение и в самом деле иссякает, мне кажется, мы Василий Лановой живем на вулкане, который может в любой момент прорваться.

Разумеется, свои поездки по стране я не связываю с политическими событиями, но куда от них денешь­ ся, когда они так больно касаются каждого из нас.

И все же... И все же давайте не терять оптимизма и надежды на то, что не все потеряно, не все необ­ ратимо, тем более что сдвиги уже намечены и они все более определяю тся, становятся обнадеж и­ вающими. Сегодня мы можем сказать, что Россия оправилась от шока первых перестроечны х лет.

О становился процесс распада государства и что угроза глобальных разруш ительны х процессов, будем надеяться, миновала. Страна возрождается, накапливаю тся силы для нового качественного уровня жизни народа и мощи государства, в чем несомненная, неоценимая заслуга нашего второго п рези дента России Владимира Владимировича Путина. Вот поэтому не будем терять надежды на будущее, а пока воспользуемся хотя бы этой пред­ ставившейся возможностью говорить без оглядки на идеологические ограничения и самоцензуру.

Тем более что книга-то вовсе не о том, не о нераз­ берихе жизни, не о политике и политиканах, не о мошенниках и ворах (о них, вероятно, еще напишут если не книги, то досье и следственные протоколы).

Правда, самоустраниться совсем от того, что про­ исходит в моем Отечестве, как вы, надеюсь, уже по­ чувствовали, тоже не могу. Иначе зачем тогда было вновь браться за перо? Новая книга не может быть повторением прежней, хотя многое войдет в нее с дополнениями или сокращениями, а что-то и в не­ Опять на перепутье изменном виде. Ведь жизнь не перепишешь, как и не проживешь заново. Что было, то было: и военное детство, и «мои университеты», и сыгранные роли, и учителя, и теперь уже ученики, друзья и великие современники, к сожалению, многих уже нет. Не стало Николая Сергеевича Плотникова, Николая О лимпиевича Гриценко, Цецилии Львовны Ман­ суровой, Михаила Федоровича Астангова —моих партнеров, с которыми я играл с самого первого вступления на театральную сцену.

Нет моих родителей —Галины Ивановны и Семена Петровича. Нет уже и младшей сестры Валюши.

Нет моего учителя и друга по театральному учи­ лищу и по жизни Ады Владимировны Брискиндовой, также учителя и друга Юрия Васильевича Катина- Ярцева, Григория Абрикосова и много лет руково­ дившего театром Евгения Рубеновича Симонова. Не стало Георгия Александровича Юматова и Сергея Федоровича Бондарчука.

О Юматове еще речь впереди, а о Сергее Федо­ ровиче хочу сказать, что с ним меня свела судьба на съемках фильма «Война и мир». Хотя встретились с ним впервые много раньше в Киеве, где мы снимались одновременно в разных павильонах, рядышком, —я в «Павке Корчагине», а он —в «Иване Франко». Выхо­ дили отдохнуть, покурить, и я помню, как он сказал однажды, видимо, под впечатлением от съемок, очень запомнившуюся мне фразу: «Не все в жизни может быть предметом искусства». Это было для меня, тогда еще студента, начинающего актера, настоящим от­ крытием —врезавшаяся в память фраза. И теперь уже, когда прошло столько времени, когда мы видим с утра и допоздна бесконечные дурацкие сериалы, пустые, Василий Лановой пошлые, без мысли, без настоящих страстей, с бес­ конечными выяснениями отношений, убийствами, насилием, разборками, я всегда вспоминаю эту бро­ шенную как бы мимоходом, но глубоко продуманную уже тогда и прочувствованную фразу Сергея Федоро­ вича: «Не все в жизни имеет право быть предметом искусства». Все-таки какие-то приоритеты в искусстве должны быть —для доброты, красоты, для всего, что помогает человеку жить, а не отравляет его существо­ вание. Не все мерзости жизни надо нести на сцену, на экран, на художественные полотна. И сегодня, включая телевизор, мы, к великому нашему сожа­ лению, почти постоянно находим подтверждение этой высказанной много лет назад мысли человека, которого мы так рано потеряли, незаслуженно уни­ женного в последние годы его жизни, затравленного сворой критиков, так называемых новых идеологов масскультуры, и, что печальнее всего, некоторыми коллегами по кинематографическому цеху.

Ну а что такое и кто такой Сергей Федорович Бон­ дарчук, мы сегодня вновь начинаем только осозна­ вать, его значимость для киноискусства и культуры в целом. Вновь вспоминаем его фильмы, ставшие классикой российской и советской кинематогра­ фии. Вот уж действительно —«большое видится на расстоянии». Нам стыдно должно быть за то, что настоящее признание и оценку некоторые из его фильмов получили не у нас в стране, а за рубежом.

Мне вспоминается в этой связи наша поездка от Комитета защиты мира в Соединенные Ш таты — огромная делегация деятелей культуры от России, человек, наверное около ста. И среди прочих были Опять на перепутье те, кто устроили несколько ранее то отвратительное судилище на Пятом съезде кинематографистов, когда почти все беды советского кинематографа попыта­ лись списать на Бондарчука. Было такое впечатле­ ние, что люди сошли с ума, многие сидели в зале и не понимали, что происходит. Но зато какое же я получил удовольствие в аэропорту Нью-Йорка. Нас встречала огромная толпа журналистов, представи­ телей кинокомпаний, актеров. И я видел, как вся эта масса двинулась, обтекая всех этих ниспровергате­ лей авторитетов, навстречу к Сергею Федоровичу.

Они четко и без малейших сомнений расставили всех по своим местам —кто есть кто. Вот уж действитель­ но, нет пророка в своем отечестве.

По своей сути, по масштабности, по выявлению русского характера Бондарчук в кинорежиссуре и актерском исполнении —художник глубокого, основательного, натурального, я бы сказал, толстов­ ского звучания, погружавшийся всецело в стихию творчества и отдававший немерено своей крови, пота и нервов. К киноискусству он относился всегда с высокой меркой ответственности, достоинства, требовательности и осознанием его значимости.

Когда его однажды спросили: «Для чего выделаете картины?» —он, не задумываясь, ответил: «Поднять достоинство нации». И действительно, возьмем любой его фильм, независимо от того, постанов­ щик он в нем или исполнитель. Эта сквозная задача неизменно присутствует в его работах: и в «Судьбе человека», и в чеховской «Степи», и в «Борисе Го­ дунове», и в «Войне и мире» —поднять достоинство нации, достоинство человека. Мы все ищем и никак не можем найти идею объединения нации, которая Васили й JI а и о в о й бы как-то сплотила народ, открыла перспективу движения к возрождению России. А вот она, эта идея —поднять достоинство нации, —разве не за­ служивает того, чтобы быть воплощенной в жизнь.

И воплощенной страстно, полновесно, на высочай­ шем художественном уровне. Не зря, я думаю, на одном из своих юбилеев в Доме кино после долгих и утомительных поздравлений, приветствий он про­ читал в заключение «Пророка» Александра Сергее­ вича Пушкина, закончив стихотворение призывным четверостишием:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей.

Вот он действительно глаголом жег сердца людей, утверждая достоинство человека, нравственные на­ чала в нем, утверждая художественность.

Вот ведь как случилось, что в начале книги при­ ходится с грустью вспомнить о дорогих мне людях, которых, к великому сожалению, уже нет среди нас.

Не стало Михаила Александровича Ульянова — большого русского актера, могучей силы неповто­ римого таланта, многолетнего моего партнера по сцене и кинематографу. И какого партнера!.. Это было настоящее счастье играть с ним в спектаклях.

Он буквально заражал энергией, темпераментом, сверлил тебя своим взглядом, вызывал, как на дуэли, на поединок. Во всей мощи я испытал это великое Опять на перепутье партнерство в спектаклях «Антоний и Клеопатра», «Фронт», конечно же, в легендарной «Принцессе Ту­ рандот» и многих других. Счастье и необычайная от­ ветственность было играть с ним в одних спектаклях.

К сожалению, в продолжении последних почти двух десятилетий ему пришлось делить актерскую стезю с обязанностями художественного руководителя театра. Говорю, к сожалению, потому что он плоть от плоти —актер, великий актер, неповторимый.

И все, что было связано с актерской профессией, в исполнении Ульянова неоценимо. А все, что отвле­ кало его от главного предназначения в жизни, при всей необходимости или вынужденности это делать, естественно, отнимало немало времени, сил, нервов, наконец, здоровья. Но так сложилось, что после Евгения Рубеновича Симонова театр остался без главного режиссера и Михаил Александрович, можно сказать, как амбразуру закрыл собою в эту довольно продолжительную пору безвремения. Что, вероят­ но, и ускорило его уход от нас. Далее в книге я еще не раз назову это легендарное имя актера, все-таки более пятидесяти лет нас связывали в творчестве и по жизни.

Не могу не сказать еще об одном светлом челове­ ке, немало сделавшем для театра, —его директоре театра Исидоре Михайловиче Тартаковском, воз­ главлявшем коллектив в самые тяжелые перестро­ ечные годы —годы борьбы буквально за выживание и сохранение при этом творческого лица театра.

Человек, который всю жизнь занимался экономи­ кой театра, он и в творчестве вел очень мудрую Василий Лановой политику, не допуская компромиссов, отступлений от художественности, не допускал халтуры, безвку­ сицы, в какие бы модные новации они ни рядились.

Сам принимал участие в обсуждении предлагаемых к постановке пьес и затем спектаклей, внимательно относился к молодым актерам. Благодаря Исидору Михайловичу театр пережил годы лихолетья и мог строить планы на будущее. Ну а каким оно будет — зависит теперь уже от нас и от тех, кто придет в него завтра.

Да, все уносит могучий ураган —многих уже нет и сплошные бреши в моих старых картинах, пустую­ щих глазницах рам. Это наводит на не совсем радост­ ные мысли о бренности жизни. Думая об этом, тем более приходишь к мысли о том, что нельзя лгать, нельзя в угоду сиюминутной выгоде приспосабли­ ваться, лукавить. Уж если судьбой было предначер­ тано нам явиться в этот мир, то надо постараться жить по-кру^лному, во всяком случае, честно, чтобы ни о чем потом не пришлось ни сожалеть, ни рас­ каиваться. Они, кого с большой грустью пришлось только что назвать, не дадут мне ни солгать, ни смалодушничать. Память о них не позволит этого сделать. За что могу поручиться —всё, что было на­ писано прежде и теперь, —искренне и честно. Вот почему мне так дороги слова Сергея Федоровича Бондарчука, озаглавившего вступление к моей пер­ вой книге. Их я хотел бы оставить и в продолжение ее: как обязательство, как клятву, говорить так же искренне и честно и сегодня, когда многое еще в нашей жизни не устоялось, вызывает несогласие и даже протест, требует времени на осмысление.

Оп я т ь и а п е р е п у т ь о Осмысление не только того, что происходит вокруг нас, но и в нас самих.

Вполне закономерно, что откровенный цинизм и продажность в политике плавно переходят в другие сферы деятельности, в том числе и в искусство. Со­ бытия, свершаемые вокруг, не могли не затронуть и нас самих, впрямую вроде бы не участвующих в них. Интересно, а часто и больно наблюдать, как по-разному реагируем мы на происходящее, как про­ являемся, особенно в такие кризисные, обостренные моменты жизни. Одни напрягают все силы для того, чтобы сохранить тот художественный потенциал, который накоплен до нас и не нами, сохранить пре­ емственность, школу, создававшуюся десятилетиями и веками. Другие, наоборот, едва почувствовали раз­ рушительные тенденции в обществе, используют от­ крывшиеся шлюзы для такого же рода деятельности в искусстве. Третьи неплохо себя чувствуют при любых режимах, сладко подпевая и угодничая всем, кто ни окажется у руля.

При всей губительности перестроечных десяти­ летий, оно имеет одно несомненное достоинство:

дает возможность рассмотреть истинные лица и намерения и первых, и вторых, и третьих, наглядно увидеть действительно —кто есть кто. Думаю, все мы под каждым из этих номеров поставим знакомые нам имена: и режиссеров-разрушителей с их «шоковой терапией», в актерах видящих лишь марионеток, и приспособленцев-угодников с их акробатическими вертуханиями перед власть имущими, и авторов ин­ тимных откровений, бессовестно обнародовавших весь список попавших в поле их внимания женщин, тружеников на ниве откровенной парнухи. Вот ведь В ас и л и й JI а н о в о и как меняются нравы и понятия чести: им даже невдо­ мек, что в другие времена за такие поступки вызывали на дуэль, руки не подавали.

События последних лет не могли не оставить цара­ пин в душе, отметин в сознании. Чувствую, что и сам я уже в чем-то не тот, не прежний. Во мне тоже, как, наверное, в каждом человеке, что-то переменилось, не могло не перемениться. Как у Пушкина: «... и сам, покорный общему закону жизни, переменился я».

Ну что ж, тогда в путь —длиною в жизнь, хотя еще надеюсь на некоторое ее продолжение. Ведь и семьдесят пять —не рубеж. Не так ли?..

Но прежде чем начать последовательное, день за днем, год за годом, жизнеописание, если оно получит­ ся, еще два слова о том, что люблю, с чем связал всю свою сознательную жизнь, без чего не мыслю своего существования и, наконец, в чем, надеюсь, кое-что понимаю —о профессии...

Однажды, это произошло еще в доперестроечные времена, в дни проведения очередного Всесоюзного съезда молодых учителей, мне довелось встретиться с его участниками, молодыми педагогами. В один из вечеров мне предложили на нем выступить, и я с удо­ вольствием принял это приглашение.

И вот, когда увидел перед собой лица действитель­ но молодых, двадцати, двадцатидвухлетних учителей, я вдруг что-то разволновался, кровь прилила к лицу.

Так что не сразу смог начать разговор. Неожиданно пронзила мысль о том, какую же ответственность вот Опять на перепутье эти молодые люди берут на себя перед обществом, перед будущим, перед родителями. Ведь они при­ нимают в свои руки маленький кусочек души. Еще оголенной, совершенно не защищенной от жизни, от всей ее сложности, противоречивости, порою грубо­ сти и отвратительности. Им, пока еще незнакомым, чужим людям, вручают родители самое дорогое, что у них есть, —свои чада. Какая же это должна быть рука, принимающая младенца из родительских рук!

Какая должна у них быть кристальная душа, отзыв­ чивое сердце!

Тогда же подумалось и о том, какая это все же пре­ красная профессия —педагог и в каком мы все долгу перед нашими учителями. Как необходимо нам обе­ регать их самих от всего мелкого, суетного, лишаю­ щего их душевного покоя, оберегать от грубостей, невежества, материальной недостаточности, чтобы всю теплоту души они могли донести детям, не рас­ плескали по пути к школе, не утопили в собственных житейских заботах, а то и нужде.

Оттого, что я сам разволновался, это волнение, видимо, передалось и слушателям. В зале воцари­ лась тишина, чувствовал, что разговор получается, что слова находят отзвук в зале. В этот вечер я и сам многое открыл для себя заново, проникся еще большим уважением к этим молодым людям, созна­ тельно выбравшим эту нелегкую стезю, требующую немалых духовных, физических, нервных затрат. Но они сознательно идут на это, понимая, что все то, что закладывает учитель в своих учеников, никуда не уходит, не исчезает бесследно, не умирает, а пере­ селяется в десятки, сотни юных сердец и продолжает свою жизнь уже в них.

2-737и Василий Лановой Вот на такие мысли навела та встреча. Неслучай­ но же, как говорят, состояние общества определяет­ ся положением педагога в нем, тем, как относится государство к учителю, кому оно вручает своих юных граждан. К сожалению, приходится признать, что сегодня, пожалуй, как никогда прежде, положение учителя у нас в стране самое жалкое, унизительное, незащищенное. И это уже отзывается тяжелыми по­ следствиями, а в будущем, если не будет исправлено, может и вовсе обернуться катастрофой.

После этих размышлений я с еще большей ответ­ ственностью стал подходить и к своей профессии, которая, как мне кажется, сродни профессии учителя.

Она тоже уникальная, редкая по своему влиянию на душу человеческую, на формирование личности и также мало ценится государством. Мы имеем в руках столь же сильное оружие влияния на сознание чело­ века, как учителя на школьников, и подчас сильнее, потому что мы воздействуем на сознание зрителей системой образов, через сопереживание, а если под­ нимаемся до высот искусства, то и через душевные по­ трясения. Через такие потрясения можно достигнуть того, что не подвластно бывает логике, убеждениям, самым добрым наставлениям.

Так, как актер может влиять на человека, редко кто еще может, если, разумеется, он делает это по- настоящему, если в нем, как мы говорим, «сидит бог», есть искра таланта (потому что когда его нет, то ничто тебя не спасет, и ты никогда не поднимешься к этим высотам). Тем и близки наши профессии, что там и здесь должно быть призвание и талант. Без этого нет учителя, как нет и актера. Иначе будем иметь не возрожденные к знаниям, к чистым порывам серд­ Опя т ь н а пе ре пут ь е ца, а наоборот, загубленные души, несостоявшиеся судьбы.

Какая могучая профессия в наших руках, особенно остро понимаешь, когда видишь, как устанавлива­ ется контакт со зрителями, как они начинают жить жизнью твоего героя, его мыслями, волнениями.

Чувствуешь это всем своим нутром, нервами, душой, каждой своей живой клеткой,...дыханием моим, сердцебиением, голосом, каждым острием издыбленного в ужас волоса, дырами ноздрей, гвоздями глаз, зубом, исскрежещенным в звериный лязг, ежью кожи, гнева брови сборами, триллионом пор, дословно — всеми порами.

Вот уж действительно, лучше Маяковского не скажешь об обостренном чувстве актера на реакцию зрителей, их дыхание, настроение, внутренний от­ зыв в душе.

Актерской профессии более двух с половиной тысяч лет... Этот возраст говорит не только о древ­ ности, но и в равной степени об изначальной необ­ ходимости ее для человека, который стал нуждаться в искусстве сразу, как только начал осознавать себя в этом мире. Человек еще ходил у природы на очень 2 Василий Л а и о в о й коротком «поводке», но уже жгла его потребность выразить свои чувства в песне, движении, рисунке, игре, словом, в творчестве. Уже была в нем эта по­ требность выразить свое отношение к окружающему его миру в художественной, образной форме.

В ряду других актерская профессия выглядит по-особому, опять же, пожалуй, кроме профессии учителя. Кому и когда пришло бы в голову налагать запрет на искусство гончара или ткача, пекаря или хлебороба? Актерская же профессия прошла через многие тернии, знала пору презрения, времена го­ нений, запрета. Стоит вспомнить хотя бы русских скоморохов. Сколькие из них поплатились за свою страсть отнятым языком, прочими увечьями, а то и жизнью. Скоморохи платили дорогую цену, как мы сегодня сказали бы, за смелость говорить правду, выражать мнение народа. И все-таки они говорили и пели, высмеивали и обличали. А зрители, невзирая на суровые запреты, внимали им, отзывались на их наивное, незатейливое, но далеко не безобидное ис­ кусство. Актер всегда был глашатаем времени, а его искусство —выражением сути этого времени. Потому- то горьковский спектакль «Дети солнца», постав­ ленный Художественным Общедоступным театром в 1905 году, смог стать общественно-политическим явлением и накалял обстановку в зрительном зале посильнее политических прокламаций. Потому, каза­ лось бы, очень далекий от революционных идей спек­ такль этого же театра «Доктор Штокман» Г. Ибсена побуждал молодежь к политическим выступлениям, к открытым демонстрациям студентов в Петербурге во время гастролей там театра еще задолго до ре­ волюционных событий 1905 года. А сколько таких Оп я т ь и а п о р о п у т ь о примеров из истории отечественного и зарубежного театра можно привести еще! И всё это —его величе­ ство Актер.

Все, что носится в воздухе, от чего закипает кровь в людских сердцах, выражает актерское искусство.

Вот поэтому, понимая, какая грандиозная профессия в твоих руках, думаешь, как важно нести людям все лучшее, что в тебе есть, подниматься к вершинам искусства, а не размениваться по мелочам на дела, отвлекающие, уводящие от главного.

Об этом нам надо помнить всегда и в особенности сегодня, когда в суету политических интриг, в борьбу всевозможных групп, объединений, кланов втягива­ ются и популярные артисты, известные писатели, деятели искусств. Расчет здесь прост —использовать их авторитет, популярность для привлечения голо­ сов в избирательных кампаниях, для повышения авторитета партий, политических объединений.

К сожалению, некоторые из моих коллег попадают на эту приманку, позволяют себя использовать в этих меркантильных целях, не очень задумываясь о по­ следствиях.

Или как можно относиться к известному и любимому многими по прежним фильмам и работам в театре артисту, скатившемуся в своей нетребовательности до скандальных свар в парламенте, до участия в со­ мнительной кампании в поддержку скомпрометиро­ вавшей себя власти, до съемок в пошлой рекламе?

Читатели без труда и подсказки назовут имя этого актера.

Не скрою, ко мне тоже не раз обращались с по­ добными предложениями —пойти на компромисс В ас и л ий JI а н о в о й со своей совестью или заниматься не своим делом.

Ну а о том, правильно я в свое время поступил или нет, сегодня судят мои дети. Насмотревшись по теле­ видению политических дебатов в парламенте —до взаимных оскорблений, до грызни, до рукоприклад­ ства, —они как-то признались: «Папа, как хорошо, что тебя нет среди них, а то нам было бы стыдно за тебя».

Я был твердо убежден в том, что главной трибуной для актера всегда остается театральный подиум. Там он должен выражать свою жизненную позицию, а не в парламенте или еще где-то. Актер должен оставать­ ся актером, художник художником. Как только он становится функционером, неважно какого уровня, это сразу сказывается на его творчестве, это смерть для истинного художника. Слова Вл. Маяковского:

«Я поэт —и тем могу быть интересен» —сегодня так же актуальны, как в то время, когда они были произ­ несены.

Мне однажды самому пришлось быть свидетелем того, как уговаривали Олега Борисова, талантливей­ шего, в этом я убежден, артиста, возглавить Союз театральных деятелей Ленинграда, и хорошо помню его отказ: «Нет, мальчики, —отвечал он, —не буду, умру и останусь хорошим актером, а кем вы умрете?..» И умер великим артистом, ничем не запятнав себя.

Не разменявшись на чины, власть, деньги.

Сегодня, пожалуй, уже никто не представляет себе актерский труд легким, чередой лишь радостных успехов, потому что публичным стал не только ре­ зультат —его фильм или спектакль, но и сам процесс.

Об этом позаботилась, в частности, вездесущая теле Опять на перепутье камера, да и мы, сами актеры, не скупимся на рас­ крытие «кухни» нашей работы, ее будней. И все же радость конечного результата, радость удачи, далеко не частой и не обязательной, если ты не поддался на соблазны легкого успеха, легких денег, дарит чувство ни с чем не сравнимое.

Когда после спектакля к тебе подходит человек из зрительного зала и говорит: «Это про меня. Это со мной так было», или признается в том, что спектакль или фильм помог ему выстоять в трудную минуту жизни, уберег от неверного шага, от необдуманного поступка, тогда забываешь все мучения, в которых рождался спектакль и твой в нем образ, все наши «недоотдыхи» и «недосыпы», перегрузки и волнения.

Такие встречи со зрителями необходимы и в больших аудиториях, и за кулисами после спектаклей, и в пере­ рывах между съемками. Каждая такая встреча, каждое письмо зрителя что-то дает актеру, наталкивает на но­ вые, более глубокие осмысления того, что есть наша профессия, какой она должна быть, наталкивает на осмысление собственного опыта работы в театре, в кино, на радио, телевидении и, конечно же, опыта великих актеров, с кем посчастливилось общаться в работе, видеть на сцене, встречаться в жизни.

А встречи эти незабываемы, неповторимы...

Сегодня, часто оглядываясь на свое прошлое, на детство, на увиденное мальчишкой и пережитое в годы войны и в послевоенное время, опираясь на вос­ поминания, встречи и общение с интереснейшими людьми у нас в стране и за рубежом, прихожу к мысли, что о многом мог бы рассказать. Мысль об этом все более и более крепнет. Так что попытаюсь хоть таким образом частично оправдать свое поступление когда Василий Лановой то на факультет журналистики Московского государ­ ственного университета им. М. В. Ломоносова.

Эту книгу я рассматриваю также как возможность ответить на многочисленные вопросы и письма зри­ телей, которые приходят отовсюду вот уже около полувека. А спрашивают обо всем: о том, как стал актером и как стать актером, о работе в театре, о ролях в кино и на телевидении, о поэзии, о том, что привлекает меня в чтении стихов, что такое вахтан­ говская школа и еще много-много самых различных, порою очень неожиданных вопросов.

Обо всем. Что волнует меня и зрителей, что осталось не высказанным в ролях, в моей первой книге, о чем не могу не рассказать, —и постараюсь написать...

«ВСЕ ВОЛНОВАЛО Н ЕЖ Н Ы Й УМ...» Здесь каждый шаг в душе рождает Воспоминанья прежних лет.

А. С. Пушкин Родом из детства Если обращаться к жизни художника, то, я думаю, есть смысл заглянуть в нее лишь с точки зрения того, как она переплавлялась затем в его творчестве: в роли — если это актер, в музыке —если композитор или ис­ полнитель, в гипсе или граните —если скульптор...

Много значит при этом, как начиналось все в его биографии, где те истоки, которые питали позднее его в работе, какие кульминационные моменты, по­ трясения выпали ему в жизни, что сделали глубокие засечки в сердце, в памяти.

Все мы «родом из детства», а мое поколение ро­ дом из войны... Это глубокий след на все оставшиеся годы. Это всегда учащенное биение пульса при одном только воспоминании о ней. Это память сердца, память первого восприятия добра и зла, отваги и подлости, которые откладываются в сознании, а точнее, в душе.

Война... Она мало кого обошла стороной, мало кого не обожгла своими кровавыми всполохами огня.

4 13а с и л и й JI а н о в о й Поэтому, надо думать, и в искусстве, и в литературе занимает особое место. А в мою творческую жизнь тема войны вошла как-то само собой, закономерно и органично. Предрасположенность к военной теме была заложена уже самой биографией моей и моего поколения.

Внешне у меня сложилась вроде бы типичная для советского, а теперь российского актера судьба и в то же время полная своих сложностей, но опять же в русле катаклизмов всей страны. И так случилось, что самое сильное потрясение пришлось на совсем еще ранние детские годы.

Тяжелыми, лязгающими гусеницами война, мож­ но сказать, переехала через детство моего поколения.

От воспоминаний о ней никуда не уйти, никуда не деться. Они часто, даже, может быть, слишком часто нагоняют в сегодняшней стремительной, быстротеку­ щей жизни, подавая во всей ясности и отчетливости эпизоды далекого военного детства.

Они всплывают часто неожиданно во время рабо­ ты, особенно если это спектакль или фильм о войне, помогая найти верную тональность, краску, штрих, эмоциональный настрой в исполнении.

Войну я встретил семилетним мальчишкой. Она буквально тяжелым катком прошла по трем годам моей жизни. Случилось это на Украине, куда я был отправлен на лето к родителям отца вместе с двумя сестрами за несколько дней до начала войны. На стан­ цию Абамеликово, что в трех-четырех километрах от деревни Стрымба Одесской области, мы приехали рано утром 23 июня...

Встречал нас дедушка. И едва мы сошли с поезда, он первый нам сказал о том, что началась война.

« В с о в олнов а ло нож н ы й у м...» Я, естественно, не очень-то представлял себе, что это такое, но по общей тревоге, волнению понял, что произошло что-то ужасное, непоправимое. А дедушка часто не без опаски поглядывал в небо на запад, —пер­ вые самолеты уже пролетали над станцией: «Гудилы, гудилы и на Одессу полетилы». Вдалеке слышались уже глухие разрывы бомб.

Мать с отцом должны были приехать к нам че­ рез неделю, но судьбе было угодно распорядиться по-иному. Война разлучила нас почти на три года, страшных лет оккупации, когда ни родители, ни мы не знали ничего друг о друге, не знали и того, остался кто в живых или нет. Нам было нелегко без родите­ лей, но сейчас, сам имея двух сыновей, понимаю, какое это было испытание для них, разлученных с детьми, оказавшимися в оккупации.

В Москву мои родители переехали в 1931 году — в голодный неурожайный год на Украине. Тогда-то отец и решил податься в столицу, устроился на хи­ мический завод, а позже переехала и мама. Здесь родилась старшая сестра, а в 1934 году появилось его высочество —Василий Семенович Лановой.

И вот мы на родине родителей... Сначала было от­ ступление наших: шли плотной колонной на восток, потом движение начало убыстряться, шли уже не колонной, а отдельными группами. Расстояние между группами становилось все больше и больше, а скоро мы увидели и первых раненых, окровавленных сол­ дат. Шли кто сам, кого везли или тащили на себе сол­ даты, двигались уже не только по дороге, не только по шляху, как говорят на Украине, а больше напрямки, срезая углы, маленькими группами, поодиночке, по 4 Василий Лановой двое. И наконец образовалась пауза, томительная, гнетущая тишина. Крестьяне с тревогой ждали, что же будет дальше...

А дальше появились первые мотоциклисты, точно так, как показывают в кино. Сначала вдали увидели столб пыли, который поднимался над дорогой. Люди стояли у околицы и молча смотрели на приближаю­ щихся автоматчиков на мотоциклах. Немцы ехали, не опасаясь встретить здесь сопротивление, нагло, в открытую, с губными гармошками, в касках, несмотря на летнюю жару, пели, что-то кричали, ели яблоки, мо­ лочные початки кукурузы, показывали в нашу сторону и хохотали. Доехали до центра села, развернулись, постреляли вверх, им никто не ответил, и тогда дали ракету своим, что, мол, путь свободен, открыт и мож­ но двигаться дальше. А сами подъехали к колодцу и по- наглому, беспардонно разделись догола на виду у всего села, начали обливаться водой, вскрякивая и изредка поглядывая по сторонам с видом завоевателей.

А скоро оттуда же, откуда появились мотоцикли­ сты, показались колонны машин, солдат, повозок, велосипедистов, зениток —это была лавина, этакая орда, чингисханщина, захватившая все пространство.

Дороги не хватало, шли по посевам, обтекая деревню со всех сторон. Останавливались на несколько секунд у колодца, пили воду, обливались и шли дальше. За­ тем, осушив колодец, у него перестали останавливать­ ся. На ходу овили кур, заходили в хаты, спрашивали «матка, яйка» —это были первые слова, которые я от них услышал. Первой жертвой на селе, не считая кур, стал Тузик, который выбежал на улицу, облаивая непрошеных гостей. Его лай оборвала длинная авто­ матная очередь.

«Вс е в олнов а ло не жны й у м...» Двигалась эта лавина через село непрерывно около двух недель, и казалось, конца не будет. А когда прошла, один отряд остановился в деревне. Немцы расселились по хатам, ели только яйца, кур живых уже не оставалось, воду заставляли пить сначала местных жителей —боялись, что их отравят. Некото­ рые немцы даже угощали нас, малышей, шоколадом, показывали фотографии своих детей и умиленно плакали. Пока это была для них всего лишь несколько затянувшаяся прогулка. А один немец, который у нас остановился в доме, подарил мне свой ремень. Я на­ дел его и пошел гулять.

Случилось это на току... Подъехал немец, увидел меня с этим ремнем и кричит: «Ком хер, ком хер!» Я подошел. Тогда он показал, чтобы я отдал ему ре­ мень. А я говорю: «Не дам, мой ремень». Тогда этот детина снял с плеча автомат и при всех над самой головой дал очередь, описав дугу... До сих пор слышу свист пуль у самого уха. Бабушка моя сразу упала в обморок, а дед застыл в оцепенении, как он потом говорил: «Остолбенел и слова сказать не мог». По­ сле этого я молча снял ремень и протянул его немцу.

Внешне все это я перенес спокойно, но долго еще и после войны, занимаясь уже в самодеятельности, продолжал заикаться и с большим трудом избавился от этого недуга.

А дальше началось еще серьезнее. В округе дей­ ствовали партизанские отряды, организованны е Винницким обкомом партии: пускали под откос по­ езда, совершали нападения на немецкие опорные пункты, уничтожали военную технику, распростра­ няли листовки, словом, борьба с фашистами велась активная. Естественно, усилились и карательные 4 Василий Лановой операции: немцы сжигали целые деревни, расстрели­ вали мирных жителей, публично казнили пойманных партизан.

Узнали мы и о том, что возле железнодорожной станции несколько десятков пленных красноармей­ цев поднялись против вооруженных до зубов фаши­ стов. Люди погибли, предпочтя смерть позору. Это запало в душу навсегда и всплывало потом, когда приходилось играть роли советских воинов.

Немцы, опасаясь партизан, минировали поля, на которых подрывались люди, скот. Гибли и дети.

Немцы изготовляли такие разноцветные, яркие, красивые мины, чем привлекали наше внимание.

Любопытство порою брало верх, на что фашисты и делали расчет: эти смертоносные игрушки попадали в руки детей и... взрывались.

На моих глазах от снаряда погибли двое мальчи­ шек, пасших скот. И сам я чудом спасся... Меня, как младшего, они послали завернуть отбившуюся от стада корову, а сами занялись с найденным тут же немецким снарядом. Развязка наступила скоро. Я уже возвращался к ним, гоня впереди себя корову, когда услышал страшный взрыв. Волной меня бросило на землю, а когда поднялся, то увидел только изды­ хающую от ран корову, принявшую на себя осколки снаряда. Помню, какой страх охватил меня тогда. Дед после этого случая строго-настрого наказал —ника­ кие игрушки в руки не брать, и тем более снаряды, патроны, оружие.

В военное время дети взрослеют быстро. Раньше начинают понимать цену жизни, раньше осознают чувство патриотизма, быстрее учатся любви и не­ нависти. И если в мирное время, сегодня, ученики «Все волновало нежный ум...» приходят в школе роман «Как закалялась сталь» в десятом классе, то я познакомился с ним в семь лет, еще не научившись читать. И тогда это знакомство с романом Н. Островского было в самый раз. Его нам читал учитель украинского языка Николай Иванович, фамилии я его, к сожалению, не запомнил. Причем услышал впервые роман на украинском языке —«Як гартувалась сталь» Мыколы Островского.

Парт в школе не было, сидели ученики друг за другом, писали на спинах впереди сидящих, а вот однажды, это был еще 1941 год, Николай Иванович вошел в класс, закрыл ножкой стула дверь, вынул из- под рубахи книгу и скомандовал всем: «Хлопци, хутко до мене». Мы расселись вокруг него, и, когда стало тихо, он сказал, что будет читать нам принесенную им в класс книгу, но при этом предупредил, что если хоть кто-нибудь узнает об этом, то его немцы повесят. Мы к тому времени уже видели, как фашисты зверствовали на нашей земле, и, конечно же, никто не узнал о том, что читал он нам в школе.

Чтение романа настолько захватило учеников, что все сидели, затаив дыхание, забывали о времени, о чувстве голода, и когда учитель прекращал чтение, перенося его на следующий день, то никому не хоте­ лось расходиться и уговаривали «читать дальше». Ну а к приходу учителя на следующий день мы все уже сидели на своих местах в ожидании продолжения.

Так за несколько дней роман Мыколы Островского был прочитан.

Необычайно сильное впечатление произвел он на всех нас, глубоко запав в память, в сознание каждого.

Особенно покоряла мальчишек душевная стойкость Павки Корчагина, всем хотелось походить на него.

Василий Лановой А как это было необходимо и важно тогда, в суровые военные годы. Ведь все мы воспринимали Павку не как литературного героя, для нас он был живым, впол­ не конкретным человеком, знакомым парнем, с кото­ рым мы за время чтения книги успели подружиться полюбить его. Таким он и остался в моем сознании до сих пор —реальным человеком, знакомым парнем из жизни и никак не литературным персонажем.

Таким я его через много лет играл в театре и кино — как давнего моего хорошего знакомого, в котором видел для себя образец мужества, веры и решимости ее отстаивать.

Позднее, когда репрессии немцев против мир­ ных жителей оккупированных районов усилились, ужесточились, Николаю Ивановичу пришлось уйти в подполье. Никто не знал, где он и что с ним случи­ лось. Только позднее тало известно, что он работал в тылу врага по поручению Винницкого обкома пар­ тии, а затем ушел в один из партизанских отрядов, боровшихся против немцев на Украине.

На мое детство выпало и другое — испы тать радость общ ения с природой, почувствовать ее красоту во всем богатстве и неповторимости, жить настоящей деревенской жизнью, получать хорошую физическую закалку на все последующие годы. Все это также не могло не пригодиться позднее в твор­ честве, в жизни.

Шло время, и, несмотря на то, что продолжалась война, с наступлением весны надо было думать о но­ вом урожае, о том, чем прокормиться в следующую зиму. К сельскому труду приобщали и нас, детей.

П ервое время нам, мальчишкам, доверяли пасти коров, а позднее разрешили смотреть за лошадьми, «Все во л и о в а л о н е ж н ы й у м...» ездить верхом, купать их, отчего радость получали огромную. Мы брали с собой кусок черного ржаного хлеба, а когда с хлебом становилось трудно, несли с собой в поле малай —лепешки наполовину с кукуру­ зой, бутылку молока. Сгоняли коров в стадо и босые, в холщовых домотканых, порою не по возрасту штанах и рубахах уходили по утренней росе за деревню. Рано утром вставать обычно не хотелось, но стоило выйти из хаты, как утренняя свежесть и первые ласкающие лучи солнца снимали сон мгновенно.

Пробуждалась вокруг вся природа: на глазах взмы­ вали в небо с радостными переливами жаворонки, радуясь новому дню, по полям и лугам разливались ароматы полыни, клевера, гречихи, смешанные с за­ пахами стада медленно двигающихся коров и коз. Все это создавало неповторимую картину деревенской жизни, запавшую в память со всеми цветами, звуками, запахами на всю жизнь. Это неверно, когда говорят, что цвета, звуки, запахи нематериальны. Матери­ альны, это могу сказать со всей определенностью и достоверностью. Я сам их ощущал почти физически — всеми нервами, всеми клетками своего тела.

Запах коров, коровьих кизяков, конюшни, лоша­ диного пота, сена с тех пор стал моим любимым за­ пахом, лучшим из всех духов и одеколонов. Никогда не забыть, как однажды я хотел удержать теленка, а он начал брыкаться, вырываться. Будучи сильнее меня, он буквально понес меня по кочкам, по всем кизякам, какие попадались на пути. Но я тоже был упрямым (не зря же в жилах течет украинская кровь) и никак не хотел отпускать веревку, так и держался, пока теле­ нок сам не остановился, выбившись из сил... Можно представить, в каком виде явился я домой, и трепки, Василий Лановой конечно же, не миновал. Но с тех пор запах тот запал в меня на всю жизнь и ассоциируется с детством, с природой, с деревней!..

А сколько радости и детского восторга доставляли поездки на возах свежего, душистого сена, дальние походы в лес за ягодами, за грибами!..

Вот они, жизненные контрасты: ужасы войны, смерти, увечья, бесчинства фашистов, всеобщее горе народа и каждого в отдельности, потому что война коснулась практически всех, и тут же гармония при­ роды во всем ее богатстве, многообразии, красоте, как бы противостоящей, спорящей с той дисгармо­ нией жизни, что пришла на нашу землю. Вот оно — прекрасное, возвышенное, жизнеутверждающее и уродливое, безобразное, античеловечное —рядом, в крайнем своем проявлении. Да, все впитывало неж­ ное детское сердце, <тсе волновало нежный ум»: и величественные картины природы, выверенной ве­ ками, устоявшейся деревенской жизни и ужасающие картины войны.

Одна картина деревенской жизни сменяет дру­ гую... Полдень —это уже совсем другой пейзаж, другие цвета, другой ритм жизни. Жаркое полуденное маре­ во. Коровы, насытившись утренней сочной травой, лежат, лениво пережевывая пищу, отмахиваясь от надоедливых мух и слепней. На зеленом фоне травы они, гнедые, пестрые, разных оттенков и узоров, соз­ дают неповторимую гамму красок. Это благодаря тем далеким картинам детства одной из любимых строк стала крыловская фраза: «И прилегли стада...» Для меня это не просто фраза, а воспоминание детства, воспоминание, вошедшее в меня как одно из состав­ ляющих понятие —Родина.

«В со волнова ло ие ж н ы й ум...» Ведь это слово —не абстрактное понятие. Помимо того общего, что вкладываем мы в него, у каждого из нас устанавливаются и свои индивидуальные, сугубо личные и даже интимные связи с родным домом, знакомой с детства до каждого ее изгиба тропинкой, с речкой, где плескались в детстве, со своим двором, с первой любовью, с теми картинами детства и юно­ сти, которые живыми стоят перед глазами и десять, и двадцать пять, и пятьдесят лет. Все это в итоге и создает тот полный, всеобъемлющий, живой образ Родины. Без этих личных связей, без чего-то конкрет­ ного, может быть, бытового, он будет абстрактным, малопонятным, неполным.

«Ты ответь: что для тебя Родина?» —спрашивает самого себя Рощин в «Хождении по мукам» А. Тол­ стого и сам же отвечает: «Июньский день в детстве, пчелы гудят на липе, и ты чувствуешь, как счастье медовым потоком вливается в тебя... Русское небо над русской землей».

А вот какие слова, узбека по национальности, за­ щищавшего блокадный Ленинград от врага, довелось мне однажды прочитать: «Жизнь —это Родина. Роди­ на —моя семья, мое село, вся моя Советская страна.

Когда враг забирает пядь моей земли, он отрезает кусочек моего тела... Я приехал из края, где много солнца, много богатой земли, много руды, хлопка, ви­ нограда, большие стада, где счастливая жизнь. Когда фашисты ворвались в Советскую страну, я почувство­ вал, как задрожала Ферганская долина... И каждый...

сказал себе: «Иди вперед, останови врага, защити свои дома, свою семью!» И я приехал в Ленинград.

Без Москвы, без Ленинграда, без Советской России нет свободного Узбекистана... Я не пожалею жизни Василий Лановой для того, чтобы отстоять то, что мы, узбеки, получили от Советской власти». И он отдал жизнь, защищая Ленинград, страну, свой родной дом.

Вот как удивительно органично и неразрывно все связано одним словом «Родина», все объединено этим понятием —семья, родное село, родная земля... Ста­ новление художника тоже не происходит в отрыве от всего того, что тебя окружает. Не представляю себе художника, который бы не любил природу, животных и, конечно же, людей, не видел бы и не чувствовал всего многообразия и красоты его окружения. Иначе каким же будет его искусство?..

Сначала, в детстве, слияние с природой проис­ ходит как бы само собой, в игре, в созерцании, в незамысловатом детском труде. Пока все, что нас окружает, воспринимаем и любим неосознанно, при­ нимаем как должности лишь потом по-настоящему начинаем понимать, осознавать, что значат для нас на самом деле те далекие ощущения детства. Оно при­ ходит к нам много позднее, когда до боли сердечной нам начинает этого не хватать, когда ностальгически тянет в места детства и юности, где и начало форми­ роваться наше сознание. В детстве все это входит в нас как воздух, как хлеб, как родниковая вода. И лишь со временем вспоминаешь обо всем этом как о чем-то действительно великом, магическом, важном.

И еще одну картину детства не удержусь, чтобы не нарисовать, —возвращение с пастбища.

Солнце склоняется уже к закату, оно в степи совсем другое, чем в средней полосе, —на закате огромное, погруженное в пыльную дымку, —необыкновенно, зловеще, таинственно. Из домов выходят хозяйки с ведрами и стоят в ожидании у своих палисадников.

«В с о волновало нежн ы и у м...» Коровы сами заворачивают к своим дворам. Конча­ ется день. Едва солнце скрывается за горизонтом, все быстро погружается в полумрак. На небе появляются новые светила —луна, звезды.

Не блещут уж в огнях брега и светлы рощи:

Все мертво, все молчит...

И тихая луна, как лебедь величавый, Плывет в сребристых облаках.

Мне очень близки пушкинские стихи о природе, и близки они, вероятно, больше всего благодаря тем далеким детским впечатлениям жизни на природе.

Любовь к природе осталась на всю жизнь. И теперь при первой же возможности стараюсь выехать на природу, в лес, чтобы отрешиться на время от город­ ской суеты, снять напряжение нервное и физическое, оправиться от перегрузок последних дней или не­ дель. А перегрузки у актера, если он востребован, в форме —активно работает в театре, снимается в кино, на телевидении, записывается на радио, участвует в концертных программах, —огромные, дикие пере­ грузки. Это только со стороны кажется актерская профессия легкой, праздничной, увлекательной.

На самом же деле требует порою таких нервных и физических затрат, такого напряжения, отрицатель­ ных эмоций, что диву даешься, как человек все это выдерживает.

Зрители, придя в театр или киноконцертный зал, видят уже результат труда актера, режиссера, худож­ ника, видят ту легкость, с какой двигается, говорит, живет на сцене исполнитель той или иной роли. А что стоит за этой видимой легкостью?.. Как мучительно 5 Василий Лановой долго и трудно порою рождается спектакль, как не­ легко подчас создать в нем необходимую сценическую атмосферу подлинной жизни на сцене, найти ключ к нему, к каждой в нем роли!.. Скольких бессонных ночей стоит все это его участникам: репетиции по­ рою до изнеможения, до нервных расстройств, до физической немощи, до отчаяния. И вот в такие моменты я черпаю силы на природе, в уединении, в лесу. Нет, совсем не миф и не легенду сочинил древ­ ний человек о непобедимом Антее, силу которому давала земля-матушка, оторвавшись от которой он теряет свое могущество.

Земля —родоначальница всего живого на ней, она вливает в нас силы, жизненную энергию. Чем чаще мы будем погружаться в первозданность природы, оставаться наедине с нею, чувствовать ее, тем самым сильнее и духовно бопаче будем сами. Современному человеку, особенно городскому, вечно торопящемуся куда-то, движущемуся часто не столько по необходи­ мости, сколько по инерции, мчащемуся, галопирую­ щему, неспособному уже и остановиться;

на минуту задуматься над своим бытием, над тем, куда и зачем летит, природа —очистительная сила, благотворнее всего другого воздействует на него. Прикоснувшись ладонью к земле, как будто физически чувствуешь, как из тебя выходят все накопившиеся сотни-тысячи вольт напряжения, как разряжаются тело, мозг, душа.

На природе —в поле или на берегу речушки, у костра или во время прогулок по лесу —и мысли приходят другие, не засоренные мелочностью, корыстием, у костра и песни поются по-иному, и совесть здесь на­ поминает о себе чаще, и чувство стыдливости за свои поступки испытываешь острее, и раздумья о том, как «Все волновало нежный ум...» ты живешь, не растрачиваешь ли себя по пустякам, тоже приходят чаще в часы уединения, в общении с природой. Если бы депутаты и нынешние политики почаще вспоминали об этом, «советовались» с при­ родой, поверяли ей свои мысли и чувства, исповедо­ вались перед ней!

Ну а когда нет такой возможности —уединиться, уйти «в леса, в луга», а работа требует огромного напряжения сил, обнажения всех твоих нервов, когда нужно собраться перед выходом на сцену и особенно перед съемками в кино, где ты один на один с кинокамерой и нужно сыграть подчас в одном эпизоде целый кусок жизни, —я обычно прошу, чтобы не трогали меня какое-то время, пока сам не выйду на съемочную площадку. И тогда ухожу куда- нибудь в безлюдное место —за декорации, установки и молю небо только об одном*, чтобы оно дало мне услышать те далекие звукй, вдохнуть запахи, чтобы оно мне вернуло хоть на мгновение те счастливые ощ ущ ения детства. В ки носъем очны х группах обычно уже знают об этом и не трогают, пока сам не выйду к камере. И когда выхожу на съемочную площадку, во мне уже тот груз детства, который я не сравню ни с чем, груз тех далеких и в то же время близких сердцу ощущений. И это обязательно, обя­ зательно скажется затем в работе на экране или на сцене. Я сам чувствую, что глаз становится теплее, самочувствие —другим, вся суета повседневной жизни куда-то уходит, душа становится открытой к восприятию добра, света, настоящих человеческих чувств. А без этого творчество невозможно. Этими ощущениями я особенно дорожу, они для меня жиз­ ненно необходимы.

Василий Лановой Правда, с годами все труднее «воспоминания без­ молвно предо мной свой длинный развивают свиток», все реже и реже приходят они на память во всей своей первозданности, все труднее и труднее удается умолить их вернуться, умолить дать мне эти запахи, звуки, голоса, видения. А чем реже посещают нас детские воспоминания, тем быстрее черствеет душа, и ты теряешь ту остроту восприятия, что питает нас в детстве. Но пока они есть (и дай бог, оставались бы в нас до последнего дня, до последнего нашего часа) — ты открыт добру, радости, вере в будущее. А как они нам нужны сегодня, да и всегда! Не будь у меня в детстве утренних рос, ночных, посильного деревен­ ского труда, простой здоровой деревенской пищи, наверное, и далее наверняка я не располагал бы тем запасом физических сил, какие имею, которыми живу и пользуюсь вот уже столько лет, неэкономно и порою безжалостно расходую ежедневно, ежечасно.

Думаю, что у каждого человека должна быть в детстве своя деревня, свои ночные, свои стога сена, свои росы, свои солнечные восходы и закаты. В этом смысле с сожалением смотрю на своих сыновей, детей своих друзей. Они не знают той деревни или другой такой же, в какой я рос, не знают того осо­ бого чувства общения с природой, с животными и растительным миром, не бегают босиком по стерне, не знают вкуса парного молока. Пионерские лагеря или дачи —это, конечно, хорошо, но они не воспол­ нят всего того, что дает деревня с ее особым укладом жизни, приобщением к сельскому труду всех —от малого до старого.

К онечно, есть своя гармония и в городской жизни. Создание рук человеческих тоже поражает «Все волновало нежный ум...» нас красотой: стройностью улиц, формой зданий, историческими и культурными памятниками, красо­ той парков и скверов. Но здесь же рядом нередка и дисгармония, то, что не выверено жизнью, опытом, создано лишь с утилитарной целью, без учета сораз­ мерности, пропорций, сочетания объемов, форм, цвета, ландшафта и т. д. В отличие от природы, где все отлажено веками, сбалансировано самой природой и поэтому более гармонично, оправданно, целесо­ образно, здесь создание рук человеческих далеко не всегда выдерживает испытание временем.

Почему я такое место отвожу своим воспоминани­ ям детства? Да потому, что именно в детстве и юности закладывается в человеке все то, что потом сформи­ рует в нем ту или иную личность, что разовьется в нем вглубь и вширь. Дальше развитие его пойдет уже осознанно, но бессознательная основа, фундамент его дальнейшего совершенствования в его детстве и юности. И от того, насколько он, этот фундамент, будет крепок, прочен, зависят прочность и красота будущего здания. Все пережитое в детстве, конечно же, не может пройти бесследно, не заложить свои зерна в детскую впечатлительную и восприимчивую душу, чтобы затем через много лет откликнуться эхом в уже взрослом человеке и, конечно, актере, живущем судьбами своих героев. Я иногда сам удивляюсь, как память порою подает такие детали из воспоминаний, которые своими корнями уходят в детство. И уже потом только, когда начинаешь анализировать, то понимаешь, что все не случайно. Они оказываются в конечном счете в тебе и рано или поздно обязательно переплавятся в творчество, если, конечно, затронуло в свое время за живое, осталось глубоко в памяти, в Василий Лановой сознании сегодня по аналогии ситуации или сход­ ности переживаний напомнило о пережитом. Это такие воспоминания, к которым достаточно самого легкого прикосновения, чтобы они зазвенели в твоей памяти, отозвались в сердце.

Особенно те детские впечатления помогли мне за­ тем в работе над фильмом о Великой Отечественной войне. Я своими глазами видел, как пришел враг на нашу землю, сытый, наглый, самодовольный, и как потом бежал —жалкий, трусливый, озлобленный.

В тылу по поведению немцев очень точно чувство­ валось действительное положение на фронте. Эту «качку» я хорошо помню: сначала они кричали: «Мо­ сква капут! Москва капут!»;

потом как-то притихли, приуныли, встревожились. Куда делись их прежнее самодовольство, внешний лоск? Теперь от них уже не пахло одеколоном, не слышно стало губной гар­ мошки. И вот наконец по той же дороге, только уже в ином, обратном, направлении, вся эта армада, изряд­ но потрепанная, откатывалась назад на запад —снача­ ла огромной лавиной, потом отдельными группками, со все более удлиняющимися перерывами, потом напрямки, срезая углы, через овраги бежали туда, откуда пришли. Дед мой стоял у калитки, смотрел на все это и дивился, приговаривая: «Тю, дывинося!..» Что означало: «Смотрите, пожалуйста!..» Немецкие машины, груженные техникой, снаря­ дами, награбленным добром, вязли в грязи, и они их уже не вытаскивали, поджигали и бросали, сами унося ноги подальше от надвигающейся на них опасности, от возмездия. Изредка раздавались взрывы, рвались снаряды, разнося машины и все, что находилось ря­ дом, по кусочкам. Так в темной апрельской ночи «В с о волновало не ж н ый у м...» года вдоль дороги, насколько можно было видеть, полыхали огни, словно расставленные кем-то специ­ ально факелы, указывающие дорогу восвояси. Вместе с ними в нашем крае догорала война...

Мне все было интересно наблюдать, но дед на вся­ кий случай упрятал меня в погреб и строго-настрого приказал сидеть тихо. Так там я просидел несколько дней. А потом наступила тишина, —долгая, томи­ тельная тишина ожидания. И вот как-то вечером мы услышали, как в дверь кто-то робко постучал. От­ крылась дверь, и на пороге мы увидели совсем еще мальчика в немецкой форме. Грязный, весь в слезах, он протягивал руку и жалобно просил: «Матка, яйка матка, яйка». У него был такой жалкий вид, что ба­ бушка отломила краюху хлеба и молча протянула ему.

Он буквально вцепился своими пальцами в хлеб и, приговаривая: «Данке шён, данке шён», жадно начал есть. Вот таких вояк вынужден был фюрер посылать на фронт в конце войны.

А на следующий день я пошел за водой до копанки, как вдруг услышал —из оврага доносились короткие сигналы морзянки. Осторожно подошел ближе и увидел, как двое склонились над переносной радио­ станцией и передавали сигналы. И только тогда раз­ глядел на ушанке одного из них красную звезду.

...Много лет прошло с той поры, а воспоминания о войне, о партизане в ушанке со звездочкой, взрыв радости и счастья навсегда остались для меня самы­ ми яркими, самыми сильными. Я сообразил, что это наши, и с криком: «Наши-и-и!» —бросился что было сил в деревню. Правда, через минуту уже снова сидел в погребе —дед не сразу поверил и на всякий случай решил все же упрятать меня в уже обжитое место.

Василий Лановой А партизаны, видимо, передавали своим о том, что в деревне никого нет, путь открыт, и уже при­ мерно через полчаса от соседнего села Березовка двинулась лавина вооруженных людей. По тому, как они были одеты, все сразу поняли —партизаны. Они первыми вошли в село. Шли кто в военной форме, кто в телогрейках, кителях, в пальто. Одни в сапогах, другие в ботинках, а кто и вовсе в постолах —обувь, сделанная из телячьей кожи. Несли на себе и вез­ ли на лошадях пулеметы, ящики с боеприпасами, противотанковые орудия. Прошли через все село без единого выстрела вслед за немцами в направлении к железнодорожной станции. Там были еще немцы, слышались выстрелы. При приближении партизан завязался бой. Говорили, там много полегло наших, но и немцев тоже. После освобождения станции жи­ тели хоронили погибших. Позже мы узнали, что это был один из отрядов дважды Героя Советского Союза Сидора Артемьевича Ковпака.

Родители мои еще до войны работали на хими­ ческом заводе. В первые дни войны, пока не была налажена автоматическая линия, им приходилось вручную разливать жидкость, используемую для противотанковых гранат, —производство, вредное для здоровья, так что оба стали инвалидами: отец — третьей группы, а мать —второй. К концу войны они с трудом передвигались, кружку с водой едва могли держать в руках. Но только услышали по радио о том, что наши освободили Попелюхи, Котовск, Кодиму— крупные населенные пункты близ нашего села, —как мама, не раздумывая, садится в поезд, вернее, ее са­ жают, сама она не могла ходить, и в таком состоянии отправляется в дальнюю дорогу. И это еще в военное «Все волновало нежный ум...» время, когда транспорт был переполнен, ходил с перебоями, в основном товарняки. Но ничто ее уже не могло удержать. Несмотря на уговоры соседей, знакомых не ездить, подождать (отец не отговаривал, знал, что это бесполезно делать, что она все равно поедет), она отправилась за детьми. Состояние ее можно было понять: все-таки около трех лет не виде­ ла своих детей, не знала, что с нами, и не было такой силы, которая могла бы ее удержать.

До станции Абамеликово ехала много дней, сейчас мы проезжаем это расстояние меньше чем за сутки.

Д обиралась на товарняках, с многочисленными пересадками. Поскольку сама ходить не могла, она только говорила, куда нужно, и ее солдаты перено­ сили из состава в состав, передавали из рук в руки, как ребенка. Было в ней тогда немногим больше со­ рока килограммов —худая, длинная, одни огромные черные глаза неподвижно смотрели в томительном ожидании скорее увидеть своих детей. Сведений от нас родители никаких не получали и сами о себе не могли нам ничего сообщить. Нас разделял фронт, разделяла война. Письмо, которое мы послали сразу после освобождения, конечно же, не могло так ско­ ро дойти. Так что она ехала и не знала, найдет нас в живых или нет, а о зверствах фашистов и об их изде­ вательствах над мирными жителями оккупированных районов было известно всем.

Время было весеннее. Хорошо это помню, потому что с утра дед посылал меня в поле отгонять воробьев, чтобы они не склевывали посеянные в землю зерна.

В тяжелом брезентовом армяке я на рассвете выхо­ дил в огород. По утрам было еще холодно, а иногда случались еще легкие заморозки. И вот как-то, время Василий Лановой близилось к полудню, слышу издалека через все поле мне кричит двоюродная сестра Нила:

—Василь!.. Василь!..

А я ей в ответ:

—Чого!

—Мамка приихала!

—Шо брешешь!

Но Нила не стала меня уверять в достоверности этого известия, а побежала в сторону станции. Тут я понял, что она не шутит, поднялся, подобрал под себя полы армяка и, не разбирая дороги, тоже припустил­ ся вслед. Я бежал, а по селу уже разнеслась весть о том, что приехала мама, и те, кто сами не шли встречать, выходили из домов и молча провожали нас взглядами.

Для всех приезд ее был событием.

Я бежал, как, наверное, никогда в жизни не бе­ гал, обгоняя других, раньше меня устремившихся к станции. Я когда кого-то обгонял, то слышал одни и те же слова: «Приихала!.. Мамка твоя приихала!..» И эти слова как будто подхлестывали меня, придавая силы. Обогнал сестру и бежал уже первым. Пробегая мимо тока, увидел, как все, кто там работал, остано­ вились и, не скрывал слез, провожали меня своими сочувствующими взглядами. Пробежав уже больше полпути, увидел, как навстречу движется лошадь, за­ пряженная в телегу, а на ней сидит какая-то совсем незнакомая мне, худющая женщина, только два глаза застыли в неподвижности и смотрят на меня. Я ее, конечно, не узнал и пробежал мимо, как вдруг слышу, как дед, который вез ее, окликнул меня: «Василь, да то ж твоя мамка, куда ж ты...» Я тихо подошел, не отрываясь, глядя на незна­ комую мне женщину. А она впилась в меня своими «Все волновало нежный ум...» огромными, жутко серьезными и даже какими-то мрачными глазами, не в силах двинуться с места.

Сойти не может, подняться тоже не может, смотрит на меня сверху своим долгим, неподвижным взглядом и оторваться не может. Наконец не выдержала: «Да подсади ж мне его», —обратилась она в отчаянии от своей беспомощности к деду. Он взял меня и по­ садил к ней на телегу. А я тоже смотрел на нее и не знал, что делать, но тут подбежала сестра, кто-то из родственников, крестьяне. Все окружили нас. Слезы, рыдания, крики —все слилось воедино. Рев стоял многоголосый, открытый, никто не стеснялся в про­ явлении своих чувств. В часы суровых испытаний люди как-то сближаются, чувствуют острее чужую боль, всем сердцем отзываются на нее.

Мама, увидев нас живыми и здоровыми, успокои­ лась, пришла в себя. Побыла в деревне около месяца, поправилась, ожила —и физически, и духовно. Отца мы увидели уже спустя более месяца по приезде в Москву. Провожало нас также все село. Станция наша была небольшая, и многие поезда не останавлива­ лись. Тогда, завидев вдалеке паровоз, все, кто про­ вожали нас, встали на пути, кричали, махали руками и таким образом вынудили машиниста остановить поезд. Это был товарняк, вагоны, переполненные людьми, но нас втиснули в один из них, и так мы от­ правились в Москву.

Ехали пять суток. Остановки случались неожи­ данные, порою прямо в чистом поле. И тогда все моментально высыпали из вагонов вдохнуть свежего воздуха, перекусить, набрать свежей воды или кипят­ ку. И потом, стоило прозвучать паровозному гудку, как все также мигом снова заполняли свои вагоны и ехали 3-737и В а с и л ий Лановой дальше, до новой остановки. Помню, с нами в вагоне ехал офицер, возвращавшийся с фронта, видимо, по­ сле ранения. Во время остановки его не добривали, и после гудка он тоже был вынужден торопиться в ва­ гон, ругаясь на ходу, что опять не добрился. Так и ехал до следующей остановки с одной чисто выбритой стороной лица и густой черной щетиной на другой.

Все невзгоды пути и быта той поры воспринимались весело, даже радостно, потому что война шла к концу, многие возвращались в родные места. Люди после таких страданий, какие выпали на их долю, получали радость от самого малого, улыбались, переполненные счастьем оттого, что невзгоды, связанные с войной, кончаются, что близок долгожданный мир. Это было кочующее, переполненное радостью племя.

Теперь, когда у меня случаются какие-то неприят­ ности или просто бывает плохое настроение, когда слышу, как кто-то жалуется на обычные житейские не­ взгоды, я вспоминаю то время, тех людей, вспоминаю их умение радоваться малому, и на душе становится легче. Стоит ли придавать значение каким-то мело­ чам жизни, когда вокруг столько хорошего, ты здоров и вокруг тебя близкие, родные тебе люди, когда нет страха за их жизнь, страха, не покидавшего нас все годы войны.

В Москву въезжали с каким-то особым чувством, у всех было приподнятое настроение, праздник души, всеобщее ликование. Это была возвращающаяся, побеждающая, счастливая Россия. На трамвае ехали от Киевского вокзала до дому около трех часов, но никто не сетовал на то, что долго едем, что тесно в вагоне. Висели на подножках, сзади вагона свисали гроздями те, кто успел хоть за что-нибудь зацепить­ «В со в олн о в а л оно ж н ы ii у м...» ся, —ни тени неудовольствия или обиды не было на лицах людей.

Ну и самое радостное —День Победы. Я никог­ да не забуду эти салюты. Как ждали мы их, ждали последние сводки И нформбюро. И разве можно забыть, как после позывных на мотив песни «Ши­ рока страна моя родная» было сообщение о взятии Берлина. До сих пор слышу истошное, по всему дому раскатистое: «Взяли!.. Берлин взяли!..» Несмотря на позднее ночное время, все высыпали из своих комнат в коридоры, а потом на улицы, и началось шествие людей —народа-победителя. Люди целовались, пели, танцевали, плакали. На фоне всеобщей безграничной радости раздавались и вскрики рыданий тех, кому не суждено было дождаться своих мужей, сыновей, братьев, отцов. Это была невероятная симфония ликования и слез, радости и скорби. Вот уж действи­ тельно «радость со слезами на глазах». Какое это было единение народа! Какое это чувство —ни с чем не сравнимое чувство Победы!

Нечто похожее испытали мы, когда в космос по­ летел Юрий Гагарин. Это событие уже ближе к нам сегодня, и я потому вспоминаю его, чтобы молодые, кому не выпало в жизни испытать того, что испытали люди старшего поколения, пережившего войну, мог­ ли ближе себе представить то ликование, те звездные мгновения в жизни нашего народа.

Позднее и до настоящего дня каждый раз, прика­ саясь к военной теме в фильме или спектакле, я очень скоро настраиваюсь на эту волну, и «замыкание» на­ ступает мгновенно. Как только возникает какой-то эпизод войны, ассоциативно я тут же нахожу точки соприкосновения с пережитым, виденным, и это сра 3* Василий Лановой зу же во многом определяет мое самочувствие в той или иной военной роли. Иные образы подаются, мож­ но сказать, в готовом виде —я сразу схватываю целое, а затем уже идет работа по уточнению, углублению деталей, отдельных моментов роли. Определив для себя сначала общее направление поисков, главную суть образа, ищу затем внешнюю форму поведения своего героя. Ее не всегда сразу возможно увидеть, она открывается, как правило, постепенно, в процес­ се репетиций, по крупице, по черточке, по шажочку, то есть сначала постигаешь, что играть, а потом, как это делать. Причем поиск внешнего рисунка роли бывает долгим и нередко мучительным. Ведь важно не только знать, что сказать, но многое зависит и от того, как ты это скажешь, как произнесешь ту или иную реплику.

Но бывают счастливые моменты в жизни актера, когда вдруг сразу видишь «что» и «как», видишь героя и в его общих очертаниях, в том, какую смысловую нагрузку он на себе несет, и в деталях —какой он, как двигается, как говорит, как общается с партнерами, как выглядит, вплоть до того, что одежду на нем ви­ дишь, словом, схватываешь его целиком. Это бывает редкая удача для актера, когда все это к нему приходит сразу, при первом ознакомлении с текстом роли. Про­ исходит это, разумеется, если роль хорошо выписана драматургом и тебе самому есть чем дополнить ее, если твой жизненный опыт и талант множится на опыт и талант драматурга.

Ну а когда нет?.. Когда драматург не дает актеру такого материала, чтобы он мог сразу увидеть того человека, которого предстоит сыграть, и жизненные наблюдения не помогают ему в создании образа, как «В с о в олн о в а л о н е ж н ы й ум...» быть тогда? В этом случае актеру ничего не остает­ ся другого, как только восполнять недописанное драматургом и собственные пробелы в накоплении жизненного материала конструированием роли, поисками характерности персонажа уже в процессе работы над ним, логическими обоснованиями того, как бы повел он себя в той или иной ситуации, как бы внешне проявил себя. Процесс создания образа в этом случае значительно удлиняется, осложняется и стоит актеру порою много сил, крови, нервов, а результат, как правило, не оправдывает тех затрат, которые сделаны актером в процессе подобной ра­ боты над ролью.

К чему я веду весь этот разговор? Да к тому, что в моей работе над так называемыми военными ролями благодаря воспоминаниям детства я очень часто, едва прочитав литературный сценарий или пьесу, сразу же схватываю эти «что» и «как» —что играть и как играть. В военных ролях в особенности это счастливое соединение двух совершенно необходи­ мых условий в создании образа у меня было почти всегда.

Так, к огромной радости, произошло у меня уже в первой роли, которую довелось играть в театре, — в роли политрука Бакланова по пьесе Б. Рымаря «Вечная слава». Уже при чтении пьесы я увидел его длинную, вытянутую «удивленную» шею —молодого политрука, по сути дела, еще почти мальчишки. Едва окончив ускоренные курсы политработников, он, еще не расставшись по-настоящему с детством, ока­ зывается в действующей армии на фронте, в самом пекле войны, видит эту жестокую, страшную мясо­ рубку, потрясен увиденным и поначалу растерян.

Васили й Л ановой Как будто наяву я увидел его удивленные, широко раскрытые глаза на все происходящее вокруг, этого юноши с еще не сложившейся мужской фигурой, впечатлительного, категоричного, предельно ис­ креннего, каким с самого начала увидел его, реально представил себе, таким потом и играл в спектакле.

Дорог мне был этот образ тем, что он был почти мой сверстник, во многом чувствовал и мыслил так же, теми же категориями, вместе с ним я взрос­ лел, мужал, проходил короткий и в то же время длинный по насыщенности событиями, пережива­ ниями путь к гибели героя. Это была одна из моих любимых ролей в театре в интересном, волнующем спектакле, поставленном Евгением Рубеновичем Симоновым.

Примерно также было и во «Фронте» А. Корнейчу­ ка, где я играл роль Огнева уже спустя более двадцати лет после Бакланова.

Летом 1942 года в газете «Правда» была напеча­ тана пьеса Александра Корнейчука «Фронт» —факт сам по себе примечательный. Потом в Омске, в дни эвакуации театра, ее поставил Рубен Николаевич Си­ монов. Генерала Горлова играл Алексей Дикий. Роль Огнева исполняли Андрей Абрикосов и Борис Бабоч­ кин. Эта пьеса тоже была ударом по врагу. Воспевая героизм нашей армии, она мужественно говорила о том, что мешает еще нам бить врага, была пронизана верой в Победу.

Генерал Огнев —передовой военачальник, об­ ладающий способностью видеть дальше и больше других, —противостоял человеку консервативных взглядов на методы ведения войны, хотя и мужествен­ ному, волевому генералу Горлову.

«13 с о в о л н о в а л о не ж и ы й ум... » Когда мы снова обратились к этой пьесе, готовя спектакль к 30-летию победы в Великой Отечествен­ ной войне, то воспоминания детства тут же властно вступили в работу, подавая знакомые картины тех лет. Вероятно, поэтому я увидел своего героя сразу, при первой же читке пьесы: всегда нацеленного на Горлова как своего антипода, пружинистого, готового в любой момент схватиться с ним в непримиримом споре.

Особенно мне дорог был в этой роли монолог ге­ нерала Огнева, который он произносит после того, как увидел зверства фашистов, соверш енные над жителями его родной деревни, все то, что оставили они после себя. Обращаясь к своему другу, он говорит, только что пережив страшное потрясение: «Григо­ рий, Григорий... Не узнал, не узнал родного отца.

Всех искалечили, звери! Искалечили так... страшно смотреть. Прострелены, посечены, глаза повырваны.

Лежат старики... а шли и пели —«Смело, товарищи, в ногу»... пели... За это их зверье...» И, вспоминая старого учителя, с болью в сердце говорит: «У этого окна всегда до поздней ночи сидел он, старенький, в очках;

покашливая, проверял тетрадки учеников...

Сорок лет учил детей географии...» Как он напоминал мне моего учителя литературы, который читал нам «Как закалялась сталь».

В детстве я видел, может быть, и не совсем такие картины войны, но очень похожие на те, что описа­ ны в пьесе.

Даже воспом инания (удивительное совпаде­ ние) об учителе были биографичны. Вот почему, когда эти слова говорил об отце своем, об учителе, который «сорок лет учил детей географии», то не­ Васили й JI а н о в о й вольно вспоминал те сцены из детства, они стоят перед глазами, и невозможно уже произносить их без волнения, без особой боли, уже моей личной, человеческой.

Огнев —в эту роль хотел вложить все лучшее, что видел в наших военных-современниках: и конкретные черты воинского таланта, такого, скажем, какой был у наших лучших военачальников, и личное обаяние, духовную цельность и определенные философские обобщения. Огнев —это не просто персонаж, не просто отдельное лицо, а диалектическое явление, движущее жизнь вперед. Это самоотверженность и принципиальность, сила разума и прогрессивность взглядов, мужество и человечность. Он стал для меня своего рода связующим звеном между поколениями Николая Островского и Ю рия Гагарина. Всех их роднит сыновнее служение Отечеству —без позы, без ожидания наград, без малейшего намека на ко­ рысть.

Хочу сказать в этой связи, что профессия чело­ века, которого играю, его звание для меня никогда не были главными. Всегда интереснее знать, какой это человек, его характер, темперамент, интеллект.

А профессия, хоть это бывает и важно в создании образа, но, как мне кажется, не основное. Главное все- таки во внутренней сути человека, которого играю, в его мировосприятии, жизненной позиции, в том, как он общается с другими людьми, как чувствует, как любит и ненавидит.

Хотя и о внешних признаках профессии мы, несо­ мненно, должны помнить, они накладывают какой-то отпечаток на характер героя, на манеру его поведе­ ния. Особенно это важно в «военных» ролях.

«Все волновало нежный ум...» Военный зритель не примет неточного приме­ нения военных терминов, каких-то отступлений от правил ношения формы одежды, неестественной для офицера прически и т. д. Поэтому считаю себя обязанным и в деталях быть точным. Наградой тому после сыгранного спектакля «Фронт» мне были сло­ ва немолодого уже человека с несколькими рядами орденских планок на груди фронтовика: «Знаете, вашего Огнева ф ронтовики принимают». После этого он вручил мне приглашение на встречу его однополчан. С тех пор каждый год в День Победы в течение довольно продолжительного времени я приходил к месту сбора ветеранов войны, в свой быстро редеющий, к сожалению, полк. Приходил с сыновьями. И мне не нужно было долго объяснять мальчишкам, почему у суровых, мужественных лю­ дей, встречавшихся здесь, на глазах были слезы. Хочу одного: чтобы запомнили они эти минуты, пронесли их в сердце через всю жизнь. Для меня они святы.

Очень скоро, уже в процессе чтения сценария будущего фильма «Офицеры» (режиссер В. Роговой), увидел я и своего героя —Ивана Варавву. Увидел пластику его движений, этого подвижного, ни на секунду не останавливающегося человека, светлого, радостного, романтичного, удивляющегося многому в жизни и подчас тому, мимо чего многие проходят, даже не замечая. Сразу он мне таким открылся, и его легко и радостно было играть. Привлекала в нем помимо других черт характера одна, главная черта —верность. Верность в любви и дружбе, вер­ ность долгу —человеческому, воинскому, верность отечеству. Это качество его испытывается в фильме в самых различных жизненных ситуациях —в боевой Василий Лановой обстановке, в быту, в отношениях с любимой жен­ щиной, с другом —и везде выдерживается по самому высокому счету.

Работа над фильмом запомнилась легкостью, увлеченностью, радостью от того, что в ней было много экспромта, импровизации. Главные роли в фильме исполняли профессиональные, уже опыт­ ные актеры, режиссер понимал это, доверял нам и позволял какие-то игровые сцены решать самим, оставляя за собой право только кое-где нас коррек­ тировать, поправлять. За это мы ему были очень благодарны.

Мы с Юматовым в фильме были очень разные:

один, что называется, от жизни, реально осознавав­ ший себя в этом мире, другой романтик, не от мира сего. Эта полюсность, как в физике разнозаряженные частицы, притягивала, создавала драматическое на­ пряжение коллизий, в которых мы оказывались по сценарию. Сыграл свою роль и выбор актеров на главные роли: разного темперамента, склада харак­ теров.

Работа над фильмом нас сблизила по-человечески.

Давняя и не самая приятная история нашего знаком­ ства на съемочной площадке в Киеве не помешала нам подружиться на всю оставшуюся жизнь. Он был старше меня и частенько подтрунивал надо мной:

по-доброму. Георгий был «чисто» киноактер, театр не привлекал его, и даже на мои приглашения прийти на спектакль отвечал отказом. Так и говорил: «Я не люблю театр. Люблю только кино, а эти ваши теа­ тральные условности не для меня».

Юматов и в жизни всегда был прямой и откры­ тый, говорил, что думал. Особенно нетерпим был к «В с о в о л н о в а л о не ж н ы и ум...» несправедливости, непорядочности, что становилось причиной неприятностей, а порою и серьезных.

Случилось это после того, как он похоронил свою любимую собаку Фросю. Как полагается, вы­ пили с соседом, помогавшим ему предать ее земле.

И, как это у нас часто бывает, скоро разговор вы­ шел на политическую тему. И тут Георгий, бывший ф ронтовик (юнгой плавал на военном корабле, участвовал в битве за Малую землю, был награжден боевыми орденами), патриот России, вдруг услышал от собеседника совершенно непереносимые для него слова о том, что не на той, оказывается, стороне он воевал, что надо было на противоположной. Сейчас пил бы холодное баварское пиво и жил не так, как приходится фронтовику, ветерану. Этого Георгий, конечно, вынести уже не мог. Его подбросило, как динамитом, и они сцепились в драке. Сосед пошел на Георгия с ножом, порезал его. Но Юматов успел сорвать со стены охотничье ружье (он был заядлый охотник) и выстрелил.

Долго тянулось следствие. Его здоровье, и до того не блестящее, серьезно ухудшилось. Мы, его друзья и близкие, как могли, старались помочь ему пережить эти неприятности. Я к двадцатипятилетию «Офицеров» организовал показ его в Доме Совет­ ской Армии с присутствием большого числа видных военных, общественности, прессы. Георгий был до­ волен, что картина живет, доступна зрителям. Это поддерживало его морально. Хотя и так было ясно, что со стороны Юматова в конфликте с соседом была самозащита, но все же наше участие помогло ускорить завершение этого тяжелого для него судебного про­ цесса. Однако здоровье было подорвано, и скоро его Василий Лановой не стало —яркого, талантливого, цельного человека, не до конца оцененного критикой и официальной властью, но оцененного зрителями —и это главное, стоит всех наград.

Я несколько отвлекся. Но Юматов слишком много значит в моей жизни, чтобы не пожертвовать плав­ ностью повествования.

Да, это бывают «чудные мгновенья», когда очень скоро находишь в роли те желанные «что» и «как» играть. Военные роли в фильмах и спектаклях —еще одно подтверждение тому, что, если жизнь что-то в тебе отложила, это обязательно найдет затем свою форму выражения в творчестве, обязательно от­ зовется в том, что ты будешь потом создавать. Нет семьи, которой бы война не коснулась каким-то краем, сколько жизней унесла, сколько сирот и вдов оставила после себя, инвалидов. Разве же все это не отзовется болью в работе художника на военную тему и, естественно, в восприятии зрителем.

Но в наибольшей степени жизненный материал, связанный с войной, вылился у меня не в военных ролях, а в озвучивании многосерийного документаль­ ного фильма «Великая Отечественная», созданного многими кинематографистами под руководством Романа Кармена.

П ризнаюсь, я никогда до этого не озвучивал роли в фильмах и, более того, считал такую работу не совсем творческой и малоинтересной. П оэто­ му, когда получил предложение попробоваться на озвучивание этого фильма, то поначалу отказался.

К тому же я не считал себя достаточно готовым к такой работе. Меня не уговаривали, но посоветова­ ли, прежде чем отказаться, все же прийти и посмо­ «Все волновало н е ж и ы й у м...» треть несколько серий сделанного уже фильма, но пока «немого». Я согласился, хотя и не верил, что из этого что-то получится. От меня не скрывали, что уже много актеров пробовались на озвучива­ ние фильма и «не прошли». Это в какой-то степени меня озадачило и подстегнуло чувство самолюбия.

Но обо всем —и чувстве самолюбия, и сомнениях, и своем предубеждении —тут же забыл, как только увидел первые документальные кинокадры фильма.

Фактически я оказался одним из первых зрителей его. А просмотрев подряд несколько серий, был буквально ошеломлен, потрясен до самой глубины души увиденным. Поразили неподдельность, доку­ ментальная доподлинность всего запечатленного на экране, суровая, беспощадная правда о войне.

Документ сам говорил за себя, беспристрастно, на такой силе эмоционального накала, какой, тут я по­ нял, не достигнуть никакими другими способами, никакими игровыми фильмами. Увиденное привело меня в состояние шока, в котором еще продолжал пребывать какое-то время уже после просмотра этих первых серий фильма. А когда пришел в себя, то задумался, насколько же трудна будет задача того, кто эту предельно искреннюю, доверительную и страстную интонацию немого фильма возьмется перевести в звучащее слово.

Казавшаяся бесконечной лента боевой кинохро­ ники беззвучно грохотала на монтажном столе раз­ рывами артналетов, молчаливо кричала голосами атак... И в это реальное горнило войны должна была влиться речь человека, отдаленного от событий три­ дцатилетней давности. Я, актер, не мог войти в кадр тем бойцом у пулемета, комиссаром, что первым под­ Васи л и й Лановой нялся в рост под шквальным огнем противника, лет­ чиком на вспыхнувшем «ястребке»... Оставалась роль закадрового рассказчика, повествователя, летописца.

Надо было найти эпически внушительные и в то же время проникновенные интонации, чтобы в них одновременно ощущались сопричастность очевидца и дистанция осмысления, боль и гордость, душевное переживание и сдержанная патетика, в которой вы­ ражаются патриотические традиции народа.

Только тогда понял, что самое трудное в этой ра­ боте будет удержаться на той же ноте искренности, взволнованности, чистоты ее звучания, не снизойти до бытовизма и не впасть в истерику. В этом фильме нельзя было ни на грамм сфальшивить. Он просто не примет самой маленькой неискренности.

Фильм «Великая Отечественная», или, как его в Америке назвали, «Неизвестная война», —это ле­ бединая песня режиссера и кинооператора Романа Кармена. Документальная кинолента создана под его руководством коллективом кинематографистов в содружестве с американскими коллегами. Авторы фильма поставили перед собой благородную задачу — языком документа рассказать правду о войне, пока­ зать миру решающую роль Советского Союза в победе над гитлеровской Германией, поведать человечеству о не имеющем себе равных подвиге нашего народа, показать истоки фашизма и закономерный его крах и, наконец, рассказать о прошедшем, пережитом с позиций уже нашего времени.

Вся картина сделала в едином ключе. Это пригла­ шение к интимному разговору-размышлению о том, что такое война, чем она стала для советского наро­ да. Картина была создана без излишней патетики, «Все в о л и о в а л о нож н ы й у м...» барабанного боя. (За исключением, пожалуй, лишь одной серии —«Освобождение Кавказа», сделанной старыми приемами, излишне громко, прямолиней­ но.) В целом же это было приглашение к глубокому осознанию этого подвига, который совершил наш народ.

Да, это летопись войны, но написанная художни­ ком с большой страстностью, всем своим существом протестующим против античеловеческой сущности фашизма. Это одновременно и взволнованный рас­ сказ человека, многое видевшего, пережавшего и осмыслившего, и глубокое раздумье о том, что стало причиной величайшей трагедии человечества, и раз­ мышление о будущем, и предостережение грядущим поколениям, это и обращение к тем, кто не знает, что такое война, и к тем, кто пережил все это.

Я знал, что часть двадцатой серии «Неизвестный солдат» озвучивал сам Кармен, и попросил дать мне послушать запись. Не сосчитать, сколько раз пере­ смотрел эту серию. Вслушивался в интонации голоса Кармена, в каждое слово, хотел уловить его манеру речи. А потом понял —нет никакой манеры. Есть крик души, боль сердца человека, прошедшего через кровавые ужасы войны. Этому подражать нельзя.

Это нужно знать, чувствовать, понимать. Разговор со зрителями должен быть негромким, неторопливым, ненавязчивым, разговор-размышление, осознание того, что представляется зрителю видеорядом. Толь­ ко после этого я дал согласие на предложенную работу в фильме. Была сделана пробная запись, после чего меня утвердили на озвучивание.

Обычно для диктора бывает важно уметь абстра­ гироваться от происходившего на экране. В «Великой Василий Лановой Отечественной» требовалось обратное —чтобы все происходящее на экране проходило через тебя, через твое сердце.

Когда начал работать над фильмом, понял: самое важное —передать свое внутреннее отношение к войне, к великой трагедии, к которой она привела народы. Признаюсь, что ни одна работа в театре, в кино, на эстраде не стоила мне стольких нервных затрат, такого напряжения, внутренних волнений, когда голос срывался, ком подступал к горлу, душили слезы и я уже не мог говорить, ничего не слышал, становился бессильным. Дальше продолжать запись уже было просто невозможно. Такова сила эмоцио­ нального воздействия фильма. Мы прерывали работу на какое-то время, я приходил в себя и вновь направ­ лялся к микрофону.

Тогда же понял, что нет в кинематографе нечего сильнее хроники. Не случайно многие художествен­ ные фильмы часто снимают «под хронику». Режиссе­ ры хорошо понимают, как это воздействует на зри­ телей. Ну как, к примеру, можно спокойно смотреть кинокадры вступления советских войск в сожженные, разграбленные фашистами города и села?

Ни к одному спектаклю, ни к одной роли я не готовился так, как к работе над «Великой О тече­ ственной». В день записи отменял все другие репе­ тиции, съемки, записи и заранее настраивался на предстоящую работу, требовавшую, помимо огром­ ных нервных затрат, также и немалых физических усилий. Ведь приходилось простаивать у микрофона по многу часов кряду.

Это были четыре месяца высочайшего психоло­ гического напряжения человека, которому надлежа­ «Все волновало нежный ум...» ло не только увидеть все это разом на экране, но и осмыслить, пережить события, равных которым по трагедийности не знала история человечества. Иные снятые фронтовыми кинооператорами эпизоды, сцены и один-то раз было невозможно смотреть, а мне приходилось смотреть их по нескольку раз, чтобы одна из записей для данной сцены вошла в будущий фильм.

Порою по нескольку раз приходилось переписы­ вать уже прочитанное, когда чувствовал, что что-то не так —либо сбивался на патетику, либо проговаривал текст, не попав в тон изобразительного ряда. Лучше всего чувствовал, что взята точная интонация, когда в студии устанавливалась абсолютная тишина, когда все работники других служб, цехов затихали и с волне­ нием следили за записью. Это было критерием того, что все идет правильно. И лишь только слышал за спиной какой-либо шум, движение, разговоры, сразу останавливал работу —это был первый симптом того, что в чем-то сфальшивил, что-то сделал не так. Толь­ ко сердцем надо было чувствовать то, что видишь, и сердцем отзываться на это. Иначе нельзя, иначе было бы неискренне, а это в таком фильме просто не­ позволительно. Документы, снятые во время войны операторами, были первой инстанцией по правде, по крови, по волнению, по могучей отдаче, которая чувствовалась в каждом кадре. И поэтому прикосно­ вение к ним сегодня тоже должно быть только таким.

А сердцу отозваться на увиденное в документах помо­ гал тот груз воспоминаний детства, который всегда со мной. Мне уже не нужно было долго вглядываться в документы времени, вчитываться в текст, чтобы по­ нять и почувствовать все, что они в себе содержали.

В а с pi л и й Лановой Воспоминания тотчас же дорисовывали то, что не вошло в хронику, вызывали внутреннее состояние, уже пережитое ранее.

Несмотря на то что над фильмом работали раз­ ные режиссеры (каждый работал над своей частью), было редкое понимание, единение в создании этой удивительной киноленты, где главным критерием в оценке работы была правда: правда событий, фактов, чувств.

«Великая Отечественная» произвела грандиозное впечатление на американцев. Это было похоже на эф­ фект разорвавшейся бомбы. Буржуазная пропаганда приложила немало усилий, чтобы демонстрация кар­ тины прошла скромно, незаметно. Она так старалась, чтобы люди не узнали правду о войне. Фильм пошел по самым непопулярным каналам. Но после первых серий Америка буквально прильнула к телевизорам.

Картина прошла с огромным успехом. Через нее аме­ риканцы узнали о мужестве советских людей, о той цене, которую пришлось заплатить нашему народу за Победу. Конечно, принимали фильм по-разному. В со­ ветском посольстве нам рассказывали, что картина как бы разделила людей, по-разному относящихся к России, на два полюса.

С американской стороны фильм комментировал на английском языке известный актер Берт Ланка­ стер. Еще раньше за свои политические убеждения, симпатии к России он подвергался репрессиям со стороны разного рода злобствующих экстремистов, а после его участия в работе над фильмом их напад­ ки на него усилились. И все же Берту нелегко было представить минувшую войну такой, какой знают ее советские люди.

«Все в о л п о в а л о н е ж н ы й у м...» Приехав в нашу страну, он был потрясен тем, что увидел на Пискаревском кладбище, в Волгограде, Мурманске. Он не мог сдерживать слез, видя все это и все больше и больше узнавая о «неизвестной» войне. Потом он признался, что много впервые от­ крылось для него уже в процессе работы над филь­ мом. А мне тогда подумалось: сколь же велика может быть сила искусства, если оно правдиво, пронизано чувством!

Мне, конечно же, повезло, что работа над этим фильмом у меня состоялась уже в зрелом возрасте, что приступил к ней во всеоружии жизненного и творческого опыта. Участие в нем дало мне очень много. По сути, это был для меня второй гражданский университет в жизни, который я проходил в работе над фильмом. Участие в киноэпопее для меня стало акцией не столько художественной, сколько граждан­ ской, как, впрочем, и в других фильмах на военную тему. Мне дороги все мои герои: и Иван Варавва из «Офицеров», кое в чем продолжающий характер Ба­ кланова из «Вечной славы», и маршал Гречко в «Сол­ датах свободы», и Огнев во «Фронте». Почему именно эта, военно-патриотическая, тема так близка и при­ носит особое удовлетворение? Время необратимо.

Уходят от нас те, кто завоевали Победу, кто прошли через ужасы войны, кто выстояли в этом тяжелейшем испытании. Сужается круг ветеранов войны, сегодня они уже доживают свой век. А поэтому все острей и острей желание хоть в малой доле вернуть им тот огромный, неисчислимый, неоплатный долг. Я ис­ кренне рад за те поколения, которые могут судить о войне лишь по книгам, фильмам, спектаклям. Это огромное счастье, подаренное нам ими, прошедшими Василий Лановой длинную, смертельную дорогу войны. И очень важно, чтобы о них помнили всегда.

Да, фильм произвел на телезрителей ошелом­ ляющее впечатление. Но прошли годы, мало оста­ лось живых участников Великой Отечественной, и кому-то захотелось сегодня «по-новому» взглянуть на события тех лет, с подачи заокеанских идеологов произвести переоценку ценностей, расставить иные акценты в отношении минувшей войны. Нашлись такие переоценщики и на родном телевидении. Они и предложили мне переозвучить, переписать заново уже прочитанное и пережитое ранее, но теперь без эмоций, бесстрастно, как нечто мало волнующее, не заслуживающее особого внимания, с иным отноше­ нием к войне, событиям, с ней связанным.

Е стественно, я сразу реш ительно отказался от такого предложения. А через некоторое время увидел на телеэкране знакомые до боли кинокадры Великой О течественной, но озвученные уже дру­ гим человеком, именно так, как мне предлагалось:

бесстрастно, холодным дикторским голосом пере­ сказывались события, приводились статистические цифры, назывались армии, места сражений. Нередко комментарий сопровождался замечаниями, наме­ ками, близкими по смыслу тем, что высказывались соседом Юматова.

Конечно, я не мог пойти на такое. Кроме того, что это глубоко чуждо моему отношению к материа­ лу, это было бы и предательством по отношению ко всем фронтовикам, положившим головы на полях сражений, предательством дружбы с Георгием Юма­ товым, с которым нас связывали и общие взгляды на происходящее вокруг.

«В се во л н о в а л о не ж н ы й у м...» Фильм в новой его версии, как я и предполагал, оставляет зрителей равнодушными к информации, звучащей с телеэкрана, как равнодушны были к нему новые интерпретаторы документальных кинокадров о войне. И это не оставляет ничего более, как только сожаление, горечь и обиду за тех, кто кровью писал страницы истории.

Не секрет, что уже давно и настойчиво нам навя­ зывается переоценка ценностей, связанная с Великой Отечественной войной, что существует тенденция принизить значимость Советской Армии в разгроме врага. Понятны эти потуги западных идеологов, но мерзко и отвратительно наблюдать, как наши до­ морощенные холуи подпевают им, из временных, конъюнктурных соображений угодничают перед ними, выкидывают святыни из нашего дома, прино­ сят в жертву национальную гордость, достоинство русского человека. С этим я никогда не соглашусь, с этим нельзя согласиться.

Под знаком ЗИ Л а В своем рассказе о спектаклях и фильмах на военную тему хронологически я слишком далеко «забежал» вперед, оставив позади много интересного и суще­ ственного из прошлого...

Наверное, у каждого человека есть, во всяком слу­ чае, должна быть своя обетованная земля, ступив на которую он возвращается к тем истокам, которые пи­ тали его в далеком или же не очень далеком прошлом.

Возвращается к исходным мечтам своим, отдыхает душою при одних воспоминаниях о ней, набирается сил для новых дел, с позиции юношеского максима­ лизма вглядывается в себя сегодня: не отступил ли в какой-то момент жизни от главного, не предал ли мечты юности, сохранил ли чистоту детства? И чем дальше отходишь от нее, той далекой и немножко за­ гадочной земли, тем сильнее притягивает она к себе, пробуждает теплоту воспоминаний.

Такой «обетованной землей» стала для меня по­ сле деревенского детства, как и для многих других «Всо волновало нож н ы й у м...» мальчишек и девчонок, театральная студия при Дворце культуры завода имени Лихачева. Это была не просто студия, это было братство, содружество людей, увлеченных, просто одержимых искусством, объединенных одним, захватившим всех делом, счастливых людей уже от того только, что их многое духовно роднило, что они были вместе и не мысли­ ли себе существования друг без друга. Пушкинские слова: «Друзья мои, прекрасен наш союз!» —мы воспринимали как свои, сказанные и о нас тоже, о нашем союзе, так же, «как душа», неразделимом и вечном.

Создана студия была в 1937 году, и открытие ее состоялось 10 февраля, в годовщину смерти Алексан­ дра Сергеевича Пушкина. Создавалась она, конечно же, не для того, чтобы где-то на рабочей окраине Москвы воспитывать профессиональных артистов.

А это тогда была самая что ни есть окраина города, самый производственный его район, где разместился целый блок заводов. Не случайно он так и называет­ ся —Пролетарский.

У истоков студии стояли тогда еще студент тре­ тьего курса театрального института Сергей Льво­ вич Ш тейн и педагог Лидия Михайловна Сатель.

С самого начала они ставили перед собой чисто просветительскую задачу —привить детям рабочих окраин интерес и любовь к литературе, искусству, научить их самостоятельно и нестандартно мыс­ лить, глубже понимать и чувствовать прочитанное и увиденное. Конечно, в то далекое время открытия студии никто еще и не догадывался, во что выльется это начинание и какие последствия для многих бу­ дет оно иметь. Первый набор был небольшой. Пока Василий Лановой мало еще кто знал о ее существовании, и немногие верили, что это было начало большого и очень ин­ тересного дела.

Самое главное, что удалось руководителям на пер­ вых порах, —создать удивительную атмосферу настоя­ щей студийности, творчества, атмосферу доброты, взаимного доверия, радости общения, узнавания но­ вого, упоения поиском, раскованности, где совершен­ но не было места окрику, принуждению. Дисциплина была внутренняя, осознанная, товарищеская. Если кто-то поступал не так, как следовало, его поправляли сами студийцы. Участия взрослых не требовалось, не было необходимости и прибегать к наказаниям. Все делалось увлеченно, весело, с озорством, где всем находилось занятие по душе и, наконец, где работа и учеба превратились в праздник.

Подготовка здесь была поставлена тоже на до­ статочно высоком профессиональном уровне. Ско­ ро была разработана и введена в практику целая организация подготовки студийцев по дисципли­ нам: сцендвижение, сценречь, музыка, живопись, история театра. Не случайно поэтому театральная студия ЗИЛа дала нашему профессиональному теат­ ру, кино, радио и телевидению таких артистов и режиссеров, как Ю рий Васильевич Катин-Ярцев, Вера Васильева, Игорь Таланкин, Татьяна Шмыга, Сергей Яковлев, Алексей Локтев, Валерий Носик, Владимир Земляникин, Аза Лихитченко —диктор Центрального телевидения, режиссеры на радио — Вадим Софронов и Вячеслав Волынцев. А сколько бывших студийцев, избравших другую стезю, не теа­ тральную, стали учеными, докторами наук, учителя­ ми, врачами, военными и благодаря студии прожили «Всо волновало н е ж н ы й у м...» и живут интересной, наполненной жизнью, любят и понимают искусство. А как сосчитать тех, кого студия уберегла от улицы, от ее дурного влияния?

Со страхом думаю и о себе, что бы стало со мной, пройди я мимо Дворца культуры ЗИЛа, не окажись в этом «лицейском братстве».

Война, как известно, не украшает жизнь, но уро­ дует многих. Сколько принесла она искалеченных судеб, и в том числе судеб детей. Послевоенное время тоже было суровым, очень нелегким. Многие из моих сверстников, оказавшись предоставленными самим себе, проводили время в основном на улице, часто ничем не занимались, хулиганили. У многих роди­ телей не было, у других с утра до вечера работали, и присмотреть за детьми было некому. Далеко не все дети той поры смогли получить хорошее воспита­ ние. В этом смысле я не был исключением. Вместе с дружками слонялся без дела по улицам, забирался в огороды за огурцами, морковью, помидорами.

С питанием сразу после войны было еще трудно, так что не очень-то выбирали —что росло, то и брали.

Вместе со сверстниками ездил на подножках и «кол­ басе» трамваев —любимый способ передвижения мальчишек той поры. Словом, выходки были таки­ ми, что далеко не всегда назовешь приглядными и безобидными.

Вот поэтому придаю особое значение студии, что, помимо всего прочего, огромная ее роль еще и в том, что она вырывала из той среды полубеспризорных мальчишек, становясь им вторым домом, отогревав­ шим детские, порою искалеченные войной души, от­ крывавшим передними совсем другой мир. Среди тех немногих был вырван из той среды театром-студией Василий Лановой и я, тринадцатилетний Вася Лановой. Много позже понял, —это было моим огромным счастьем, что попал в этот дом, потому что некоторые из моих дружков по улице, как потом узнал, действительно оказались в трудовых колониях, не у всех сложилась жизнь.

А произошло все вроде бы случайно и само со­ бой. Однажды гуляли по улицам в районе ЗИЛа с Володей Земляникиным (позднее известным кино­ актером и артистом театра «Современник», к вели­ кой нашей печали рано ушедшем из жизни), и вдруг наше внимание привлекла афиша: «М. Твен —«Том Сойер», «Друзья из Питтсбурга». Нам захотелось посмотреть, что же это такое. К тому же было это совсем рядом и до начала спектакля оставалось не так уж и много времени. И мы, недолго думая, на­ правились во Дворец культуры. Так оказались на спектакле, поставленном по произведениям Марка Твена «Приключения Тома Сойера» и «Приключе­ ния Гекльберри Финна».

Спектакль произвел на нас обоих такое впечат­ ление, что сразу же после его окончания пришли за кулисы и стали просить, чтобы нас тоже записа­ ли. Нас поразило то, что играли в спектакле наши сверстники или, может быть, чуть постарше. И нам, естественно, захотелось вот так же выйти на сцену в какой-нибудь роли и представлять Тома Сойера или его друга Гека Финна.

И вот, придя на первое занятие, сразу же оку­ нулись в эту стихию, другого слова не подберешь, студийности. Здесь было так интересно, весело, не­ принужденно, что я не заметил, как пролетело время и надо было расходиться. А расходиться не хотелось, «Все в о л п о в а л о н е ж н ы й ум...» и следующего занятия уже ждал с нетерпением, ждал как праздника.

Педагоги в студии были очень увлечены рабо­ той с детьми, беззаветно преданы театру, просто одержимы любовью к нему, и это передавалось нам. Не было ни одного педагога, с кем было бы неинтересно заниматься. Каждый из них по-своему открывал нам что-то свое, неизвестное ранее, и в постижении тайн профессии, и в расширении кру­ гозора. Сцендвижение вели педагоги из Большого театра, режиссуру —Игорь Таланкин (тогда студент театрального училища), сценречь —Лидия Михай­ ловна Сатель.

Часто начинались занятия с того, что в аудиторию входил Сергей Львович, снимал пиджак, вешал его на спинку стула, садился за пианино и начинал играть...

Кроме режиссерской профессии он в свое время получил еще и хорошее музыкальное образование, к некоторым спектаклям сам писал музыку (песня, написанная им к спектаклю «Овод», стала нашим студийным гимном). На занятиях он часто играл нам Моцарта, Бетховена, Шопена, Чайковского. Много импровизировал. Он учил нас фантазировать, вос­ питывал нетерпимость к штампу, к равнодушию как в искусстве, так и в жизни.

Больше всего мы любили репетиции. Нравился процесс поиска, в который нас вовлекали педагоги.

Скоро мы все так подружились, что уже не мыслили себе существования друг без друга, без студии. Читали стихи или отрывки из литературных произведений.

Загадывали загадки, такие, к примеру, как: «Где нахо­ дится город, в котором происходит действие «Ревизо­ ра»?» Или: «Как звали отца Гамлета?», «Какая кличка Василий Лановой у лошади Дон-Кихота?», «Как пострижены деревья и кусты в парке Версаля?» и т. д.

Очень много нам дала в узнавании литературной классики Лидия Михайловна Сатель. Она вела заня­ тия по художественному чтению и старалась нам при­ вить любовь к большой литературе. Попав в ее руки, мы погружались как бы в поле высокой культуры, знаний и сами непроизвольно тянулись до этого уров­ ня. Поручая нам для разучивания отрывки из произ­ ведений, она не стремилась давать адаптированные тексты, а ориентировала на классику, самую высокую литературу. Первое произведение, с которого мы начали с ней занятия, было ни больше ни меньше «Война и мир» Л. Н. Толстого. Давая каждому из нас по отрывку из романа, она помогала докапываться до глубин толстовской мысли, до истинной красоты художественного слова.

Вероятно, только так и нужно поступать в процес­ се обучения театральному или какому-либо другому делу, не бояться браться за самое сложное, большое, глубинное. И уж если взялись, то обязательно по­ стараться докопаться до этой глубины, не отступать перед сложностью. Такой подход к делу пробуждает в человеке его фантазию, учит широко мыслить, работать в полную силу по максимуму, словом, серьез­ ность дела требует и серьезного, творческого к нему отношения. Только таким путем, я считаю, можно прийти к сколько-нибудь значительному результату.

Почему я так люблю сегодня читать с эстрады стихи, отрывки из произведений, почему так люблю художественное слово? Да потому, что эта любовь была заложена с детства, с той самой студии и теми самыми педагогами, кого я называл.

«В се во л н о в а л о н е ж н ы ii у м...» Лидией Михайловной была подготовлена с нами целая программа художественного слова под общим названием «Наташа Ростова». И я читал в ней первый выезд Наташи Ростовой на бал.

Наверно, это было далеко не совершенно. Да то чтение и не могло быть профессионально, психоло­ гически глубоко обоснованно. Ну что мог понимать в отношениях Наташи Ростовой и Андрея Болкон­ ского тринадцатилетний мальчишка? Но слушателей подкупала, видимо, искренность, с какой читали отрывки.

А мы испытывали настоящее наслаждение, упое­ ние от чтения художественной прозы и стихов. От­ рывки были минут на пятнадцать-двадцать чтения.

Мы их не просто разучивали, запоминали текст, а старались максимально донести до слушателей автор­ скую мысль, передать настроение, состояние героев, описание красоты природы.

После «Войны и мира» я читал отрывок из «Та­ раса Бульбы» Н. В. Гоголя: «И погиб козак, пропал для всего козацкого рыцарства. Не видать ему боль­ ше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви Божией...» И это тоже высочайшая, просто уникальная проза, слитая воедино с высокой поэзией.

Толстой, Гоголь, Пушкин —какие писатели, какие глыбы в мировой литературе и в художественной культуре в целом! И мы учились, воспитывались на этих высоких ее образцах. Лидия Михайловна много рассказывала нам о Гоголе, о Толстом, о Пушкине и других писателях, об их творчестве, жизни, произ­ ведениях. Рассказывая, например, о Гоголе, возила нас к памятнику на Гоголевском бульваре, говорила о том, что хотел выразить скульптор, создавая портрет Вас ил ий Л а н о в ой писателя. Так перед нами открывались целые пласты русской культуры, и какой культуры! Лидия Михай­ ловна значительно расширяла для нас школьную программу обучения, пробуждала любовь к художе­ ственному слову. Конечно же, такие уроки не могли пройти бесследно.

После того как я поработал над отры вками, усвоил первые уроки сценического искусства, мне наконец позволили выйти на сцену в спектакле, правда, пока без слов, в массовке. Этим первым спектаклем был «Дорогие мои мальчишки» по пьесе Льва Кассиля. Но и через участие в массовках надо было пройти, потому что репетиции —это одно, а спектакль на зрителе —совсем иное. Волнение буквально захлестывало, сковывало в первые мои появления на сцене, и без предварительной адапта­ ции выходить перед зрителем, пускай даже в самой небольшой роли, —дело совсем не простое и, более того, рискованное. Освоившись в массовке, получил уже роль со словами. Я был одним из пионеров, ко­ торый бойко докладывал председателю дружины:

«Был в госпитале. Провел громкое чтение вслух и еще две книги про себя. Сочинение Маркова Тве- нова, очень интересно!» Меня поправляли —Марка Твена. И в другой раз я уже говорил —Марка Твенова.

Вес хотелось переделать американского писателя на русский лад. И лишь на третьем спектакле сказал, как надо было. Правда, говорил с жутким украинским акцентом. Особенно выдавала буква «г», ее я еще долго не мог произнести чисто, так, как она должна звучать.

Это были первые слова, произнесенные мною со сцены. И, несмотря на замечания по поводу украин « Вс е волнова ло не жны й у м...» ского произношения и ошибки, я все же был горд оказанным доверием. Но сказать, что испытывал большое счастье в момент исполнения этого малень­ кого сценического кусочка, не могу. Скорее это были муки борьбы со страхом, с волнением, чем радость.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.