WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

70 50 "Летят за днями дни..."

2004 ИСКРЕННЕ И ЧЕСТНО Нередко книги об искусстве грешат, на мой взгляд, двумя недостатками.

Одни слишком академичны, и ты никак не можешь пробраться сквозь теорети ческие дебри. Такую книгу сразу откладываешь в сторону. Другие написаны изящным слогом, в них много красивых, изысканных фраз, но за этим нет глав ного содержания, и с ней тоже расстаешься без особого сожаления.

Книга артиста Василия Ланового о своей жизни в искусстве не страдает этими изъянами, она затрагивает душу. Чувствуется, что писалась искренне и честно. Простым, невычурным языком. В ней есть такие пронзительные карти ны, которые читать без волнения невозможно.

Думаю, что особенно интересна эта книга будет молодым людям, которые ищут свое призвание и место в жизни. Трудный путь Василия Ланового в ис кусство может послужить примером настойчивости, которая в конце концов увенчалась успехом. А ведь обстоятельства его жизни были неблагоприятны ми и даже жестокими.

Очень трогает его рассказ о создании образа Павки Корчагина. Он при влекает размышлениями о судьбе поколений, о связи времен, которая так не обычно прошла через его жизнь. Мальчишкой в оккупированном фашистами селе, в холодном классе, он впервые знакомится с романом Н. Островского «Как закалялась сталь». Учителя, который им его читал, могли за это расстре лять. Но он пошел на риск.

А затем, став уже ровесником Павки Корчагина, Василий будет его играть в фильме.

Жизнь и творчество неотделимы. Он тысячу раз прав, когда говорит о том, как много значит при создании любого образа жизненный опыт. Его без пре увеличения можно сравнить с фундаментом, с подводной частью айсберга.

«Если обращаться к жизни художника, — пишет автор, — то, я думаю, есть смысл заглянуть в нее лишь с точки зрения того, как она переплавлялась затем в его творчестве: в роли, если это актер, в музыке, если композитор или исполнитель, в гипсе или граните, если скульптор... Много значит при этом, как начиналось все в его биографии, где те истоки, которые питали позднее его в работе, какие кульминационные моменты, потрясения выпали ему в жизни, которые сделали глубокие засечки в сердце, в памяти».

Его книга, это определенный творческий итог, это возможность ответить на вопросы зрителей, поделиться своими мыслями о работе актера в театре, кино, на телевидении, радио, эстраде, рассказать о том, что формирует худож ника.

Особое место автор отводит «Принцессе Турандот», легендарной «Прин цессе», составляющей славу Вахтанговского театра, десятилетиями идущей на его сцене, через которую «прошли» почти все актеры театра.

Читая книгу, я радовался тому, что во многом, в главном, наши мысли сов падают. Да, актер — это прежде всего личность. Если ты как человек мелок, себялюбив, зол, то что доброго и значительного можешь создать в искусстве?

Да и во всяком другом деле.

При нашей совместной работе в «Войне и мире», где он играл Анатоля Ку рагина, и теперь, после прочтения его книги, я снова убеждаюсь, что встретил ся с незаурядным человеком и артистом.

Сергей БОНДАРЧУК Это предисловие к книге Сергей Федорович написал в 1983 году к перво му ее изданию. Оно мне дорого, как и прежде, поэтому, не изменив в нем ни од ного слова, с благодарностью сохраняю его и в новом, дополненном ее виде.

В. Лановой Опять на перепутье И многое переменилось в жизни для меня, И сам, покорный общему закону жизни, переменился я А.С. Пушкин П Перелистывая страницы своей первой книги, я как то вдруг неожиданно для себя самого обнаружил, что прошло двадцать лет после ее выхода. Тогда я отмечал пятидесятилетний юбилей, и это казалось много. Сейчас страшно по думать — семьдесят. Два десятилетия, а — другое время, другая жизнь, иные духовные ценности исповедуются идеологами нового устройства общества — другая страна.

Что такое двадцать лет в масштабах истории — миг. А для жизни моего по коления — это уже другая эпоха. То, что при нормальном течении событий мо жет совершаться столетиями, у нас произошло в несоизмеримо короткое вре мя. На наших глазах и в какой то степени при нашем участии.

Думаю, что это уже само по себе снимает вопрос о том, что побудило меня вновь через столько времени взяться за перо. Конечно же, не неудовлетворен ное тщеславие. Оно у меня давно удовлетворено. И не соблазнительные гоно рары — на них сегодня не только дачу, забор не поставишь. И не потому, что стало модно писать: «Все пишут, чем я хуже?» — Я слишком ленив, чтобы усадить себя за письменный стол только из желания не отставать от других. И наконец, не потому, что я что то в прошлой жизни пересмотрел, за что то мне сегодня неловко, в чем то, по примеру лихих перевертышей, перестроился, пе рековался, перекрасился. Сразу хочу предупредить моих читателей, что ни за одну написанную ранее строку мне не стыдно. Так же, как и многие свои по ступки, я повторил бы и сегодня, только, может быть, более осознанно и убеж денно. Поэтому не желание что то пересмотреть, что то исправить в прошлом побуждает меня вернуться к книге, а внутренняя потребность отозваться на все, что на нас обрушилось с такой сокрушительной силой в последние годы.

Тем более, что, как показали события, наше молчание, пассивность, чрезмер ная доверчивость к средствам массовой пропаганды позволяют манипулиро вать нашим мнением, нашими голосами в выборных кампаниях и в итоге на шим будущим.

И все же основу книги составят, конечно же, не эти замечания, что назы вается, на злобу дня. За плечами долгая (правда, промелькнувшая до обидного стремительно), наполненная событиями жизнь. Она подает столько и такого материала по драматичности, по эмоциональному накалу, которого хватило бы не на одну книгу. К тому же меня судьба одарила встречами, общением и друж бой с интереснейшими, уникальными людьми, да и сама биография, как она сложилась, мне кажется, может быть любопытна и поучительна многим. Охва тывает период жизни от первых военных лет и до наших «окаянных дней», за которыми, надеюсь, грядет возрождение.

Что ж, давайте с них и начнем. Они ближе, больнее, нестерпимее. Эта боль, видимо, помешает мне спокойно говорить с читателем о сегодняшнем дне. Но что делать, она, как нависший над головой тяжелый атмосферный столб, постоянно давит на сознание, самочувствие вот уже на протяжении не скольких лет. Может, эта книга, возможность выговориться, наконец поможет мне разгрузить этот столб, эту физически ощущаемую его тяжесть.

Да, при нашем участии или же молчаливом согласии в моей стране произо шел еще один переворот. И, к великому сожалению, опять с кровью, насили ем, разбитыми человеческими судьбами, разгулом коррупции, воровства в масштабах, каких не знала страна, обнищанием подавляющей части населе ния, искусственным разъединением целых народов. Я сам по национальности украинец, родился и живу в Москве. Корни и здесь и там, как и родные в Рос сии и на Украине. Как прикажете себя ощущать в этой жизни сегодня при этом искусственном возведении границ и между кем? Братьями по крови, испокон веков жившими рядом, перемешав шимися родственными связями, от ношениями.

То же самое могу сказать и о мо ей жене Ирине Петровне Купченко.

В самом начале перестройки у нас с ней бывали целые политические ба талии. Тогда я очень скоро понял, ку да клонят новоиспеченные демокра ты, решившие поделить огромную страну на отдельные «княжества», а она думала, что красивые лозунги о капиталистическом процветании — это правда. Только когда Ирина, как и я, лишилась своей родины и пре вратилась на Украине в иностранку, тут то и поняла, что ее жестоко об манули, как обманули весь народ, не спросив у него, как он желает жить, в какой стране — вместе или раз дельно.

Я ненавижу любой национализм, как российский, так и украинский.

Поэтому, когда почувствовал на съемках фильма «Богдан Хмельницкий» в Ки еве, куда меня приглашали на главную роль, что могу стать проводником укра инского национализма, — тут же немедленно отказался от съемок. Как же я мог после этого фильма, где русские выглядят варварами, завоевателями, лю дям в глаза смотреть? Ведь с художника многое спросится. И об этом нам, ар тистам, забывать нельзя. Как, впрочем, политикам — тоже. С них тоже спро сится. Им бы тоже об этом не мешало подумать.

Сегодня мы должны признать, что в последнее десятилетие произошла смена приоритетов и каждый думающий человек пытается понять, осмыслить, что же с нами произошло. Ведь еще совсем недавно наша жизнь была совсем иной. Сопоставление — великая вещь, и уверен, каждый, если он не поглощен процветающим ныне рвачеством, услышит, что в недалеком прошлом мы стро или и ярко жили, черпая уверенность в великих делах и свершениях нашего на рода, с надеждой и верой смотревшего в будущее. С этой верой мы выиграли жесточайшую и несравнимую ни с чем прежде войну, в короткие сроки восста новили разрушенное хозяйство и вышли на уровень сверхдержавы, запустили в космос Гагарина! Были у нас и великие грехи, но какое государство, стано вясь на ноги, не имело их, покажите мне таких праведников?!.

Мне смешно бывает слышать, как приверженцы новых приоритетов твер дят, что у них нет идеологии, а в средствах массовой информации царствует свобода. Это беспардонная ложь, их газеты, радио и телеканалы (возьмите хотя бы ОРТ или НТВ) куда более направленны, чем в прошлые времена. И это особенно заметно бывает в дни, предшествующие выборам — в Думу или президентские.

Скажу по опыту работы в театре: раньше невозможны были никакие по движки в карьере, связанные с получением звания, повышением зарплаты, без оценки твоей деятельности общественностью. Да да, теми самыми комитетом комсомола, месткомом, парткомом, худсоветом. Сегодня всей этой «бюрокра тии» нет, многие теперь только поняли, что значит, когда твоя судьба в руках одного человека — директора. Это называется «демократией».

В прошлые, доперестроечные, времена мы жили словно в заказнике, в ус ловиях постоянной и всеобъемлющей опеки, когда все казалось ясно и понят но, до примитива просто. Как в армии: утром тебя поднимут и накормят, стро ем отведут на учения и строем же возвратят к обеду, отправят в баню и под ок рик старшины уложат в постель. Хоть и не избалован деликатесами, но сыт и обут, хоть и не на мягкой перине, но под крышей и в тепле (я не говорю о во енно полевых условиях). За нас думали, за нас решали, нами руководили. Да леко не все нравилось, но мирились или терпели. Если возмущались, то тихо, в узком доверительном кругу. Правда, уж если, случалось, критика прорыва лась на страницы печати или экраны телевизоров — от санкций и принятых мер укрыться было почти невозможно.

Казалось, все в том мире было стабильно, твердо, незыблемо до кондово сти, как вдруг все переменилось. Кончилась навязчивая опека. Люди облегчен но вздохнули, возрадовались, поверили в добрые перемены, но, как оказалось, преждевременно. Восторг слишком скоро угас, перешел в унылое прозрение.

Те же люди утром проснулись и вдруг обнаружили, уже никому до них нет ни какого дела: голодаешь ты или негде жить, обманут или избит, нечем заплатить за лечение или не на что учиться. Видишь беззаконие — и не с кого спросить.

Вокруг словно заговор молчания, глухая стена неслышания, непонимания, равнодушия. Сами того не заметили, как оказались во власти совсем других — волчьих законов. Из заказника нас словно перенесли в дикую природу, где сов сем другие условия существования и способы выжить — крепкие зубы, сила и закон стаи.

Не слишком ли дорогая цена за «глоток свободы», за возможность откры то говорить, что дума ешь?.. Тем более что «глоток» оказался, пожалуй, горше, уду шливее того, чем ды шали прежде, отрав лен беззастенчивым враньем, подменой ценностей, откровен ным цинизмом. А пра во говорить лишь тем и ограничивается — все говорят, но никто не внемлет, никто не хочет слушать. Такое впечатление, что жи вем в стране глухих.

Из всех средств ин формации льется по ток разоблачительных обвинений, под тверждаемых доку ментами, фактами, Благодарен зрителю..

называются конкретные лица с именами, фамилиями, указываются суммы, по хищенные у государства и обворованного народа, называются счета в банках, демонстрируются чемоданчики, наполненные долларами, особняки и замки, построенные на скромную зарплату чиновника, — не слышат. В ответ все то же безмолвие. В частную собственность переходят заводы (некогда всенарод ные стройки), стратегические ресурсы, целые отрасли производства и опять же — с кого спросить?

Нас словно пересадили на других лошадей и помчали без оглядки и опре деленной цели. Никто не знает куда. А может, надо было совсем в другую сто рону или даже в противоположную?.. Но мы уже мчим, галопируем во весь опор, не разбирая дороги, и не можем остановиться, оглянуться, понять — ку да и зачем? Где эта желанная цель? Уже невдомек, что никто не просчитал и на два шага вперед тот путь, а уже мчим. Теряем в пути людей, терпим страшные лишения, а остановиться не можем, чтобы спросить, куда нас влекут и что впе реди. Спросить о результатах пройденного пути. Хотя и сами уже понимаем, что вразумительного ответа не получим, потому что результата нет. Точнее, он отрицательный. Но остановиться не можем, потому что цена уже заплачена, чудовищная цена. Так кто же признается в содеянном?

Отсюда ложь — наглая, беспардонная, все объемлющая. Ложь, чтобы сокрыть преступ ления перед своим народом, ложь ради влас ти, ради ненасытной наживы.

Сегодня уже ничего не поймешь, где ис тина, где откровенное вранье, где действи тельные намерения сделать лучше, а где умысел, хитроумная сеть политических ин триг и личных амбиций. Раньше трудно было услышать «живое» слово, сегодня — прав дивое. И уже не знаешь, что хуже. Ложь ста ла характерной приметой времени — с веду щих телепрограмм и из уст наделенных госу дарственной властью чиновников, банкиров и нечистых на руку предпринимателей. И это тоже закономерно — там, где совершаются неправедные дела, возникает необходимость скрывать их, изворачиваться, лгать, навязывать обществу иные идеалы. Ина че чего бы ради возводить на пьедестал самые низменные человеческие со блазны и низвергать все, что было свято, считалось нравственным, добропоря дочным?!

В короткое время все встало с ног на голову. В сознание людей, в нашу жизнь внедряют понятия, а затем и дела, которые мы даже не предполагали, что возможны в цивилизованном обществе. В попытках замести следы, в стремлении к обогащению все средства оказались подходящими: насилие, же стокость, покушения на мораль и в итоге на саму жизнь. Как скоро мы привык ли к смерти, к убийствам, уже не испытываем потрясений оттого, что сверша ются столь чудовищные насилия над человеком. Привыкли. Нас приучили. Со общения о покушениях, о гибели людей стали обычными, рядовыми, как будто в порядке вещей, как очередная сводка погоды.

Разрушено все, что возможно: промышленность, наука, ослаблена до уни зительного состояния армия. Тяжелым катком прокатились преобразования и по культуре, искусству: где сегодня «самое массовое из искусств»?.. Взамен экраны телевизоров забиты бразильско мексиканскими мыльными примити вами или американскими боевиками ужастиками, приучающими зрителей к жестокости, насилию, сдобренными эротикой. На производство своих филь мов денег не находится. Нас настойчиво и планомерно задвигают на задворки цивилизации.

Средства массовой пропаганды — телевидение, газеты — раскуплены не чистыми на руку частными лицами и, естественно, обслуживают их владельцев и политические силы, которые за ними стоят. Служат не истине, а интересам кланов. О какой объективности здесь можно говорить? Истинные же патрио ты, совесть нации, честные художники лишены возможности напрямую об щаться со своим народом. А сколько полезного, важного, утешительного мог ли бы поведать людям в этот тяжелый период жизни страны Александр Солже ницын, Виктор Розов, Василий Белов, Валентин Распутин — действительно идеалы честности, разума, мужества, истинные патриоты России. Но они сего дня не ко двору. Сегодня в ходу другие идеалы и идеологи.

Вот ведь как можно дискредитировать, извратить прекрасное слово, как и само понятие, — демократия. Уверен, самое страшное, самое разрушитель ное, что произошло в истекшие десятилетия, — даже не разрушенное хозяйст во и экономика (хотя это само по себе ужасно), а падение веры, особенно юных, только входящих в жизнь молодых людей, переворот в их сознании с нравственных основ на меркантильные интересы. На наших глазах выросло поколение, которое стопроцентно отвечает идеологии потребительства. Оно уже сформировалось, это молодое поколение, вкусившее прелести перестрой ки. Они поняли, что честным трудом много не заработаешь, не достигнешь же лаемого благополучия. Обогащение осуществляется иными путями, и нагляд но видно какими. Разве могли мы раньше услышать с экрана телевизора при знания ребенка, едва научившегося говорить: «Я буду миллионером»? Раньше мальчишки хотели быть летчиками, моряками, потом космонавтами. Теперь миллионерами, бизнесменами, на худой конец — киллерами.

Вот результат поставленной на поток идеологии, вернее, первые ее плоды.

Сколько времени теперь потребуется, чтобы вернуть слову «демократия» его истинное значение?! Сколько усилий потребуется, чтобы в сознание юного «вундеркинда» вложить настоящие ценности?!

Да, говоря словами А. Блока, «не эти дни мы звали», не о таких преобра зованиях думали, с безоглядным восторгом вступая в перестроечное время.

Самый последний плотник, начиная рубить баню и уж тем более дом, пред ставляет себе план будущего сооружения и привязку к тому месту, где оно бу дет установлено. А тут государство!.. Миллионы судеб людей!.. Как же можно было так по топорному обращаться со своим народом? Какая должна быть одержимость властью, если без тени сомнения, без четкого представления, без плана переустройства общества ввергать людей в кровавую бойню, в нищету, в разорение. Как надо не любить свой народ, поверивший тебе и устремивший ся за тобой в никуда. Разочарования всегда мучительны, разочарование цело го народа — это уже трагедия, трагедия народа, обманувшегося в своих ожи даниях.

Разумеется, жизнь не стоит на месте, времена меняются, должны менять ся. Тем более те, застойные, партийно командные. Это закономерно, это в по рядке вещей. Но не столь же бездумно и жестоко. Я вообще считаю, что беды, которые обрушились на нашу страну, могли быть предсказаны еще в начале так называемых реформ. Китай в эти же годы совершил чудеса реформирова ния, ничего не ломая, разумно, продуманно, последовательно. Почему там смогли составить даже график внедрения реформ, не говоря уже о том, что ре шительно отказались от того, что не соответствовало их национальным тради циям? Мы же ничего вразумительнее, чем «Берите свободы, сколько можете унести», не услышали. И вот последний сдерживающий клапан был открыт, остальное стремительно довершили ловкие, наглые, без чести и совести про ходимцы перестройщики. Эти напутственные слова из уст первого лица в го сударстве прозвучали как сигнал к окончательному и полному растаскиванию того, что еще оставалось. Желание свободы обернулось вседозволенностью.

Точно заметил в одном из своих выступлений Виктор Сергеевич Розов о том, что государство болеет, как человек: у одного сердце болит, у другого почки. У нас болезнь головы, больной разум.

Нет, «не эти дни мы звали...». И не такого вершителя судеб людей ожида ли увидеть на троне, о котором вслед за Александром Сергеевичем хочется воскликнуть:

«Зачем ты послан был и кто тебя послал?..» Я много езжу по стране и знаю умонастроение людей в провинции. Должен сказать, что оно существенно отличается от московского. И чем дальше от Москвы, тем более здоровую нацию видишь. Довелось как то быть на шести десятилетии Северодвинска. Живут там во много раз хуже, но какая перво зданная вера в свою Державу! Убежден, что здоровье нации будет прирастать провинцией, потому что здесь, в столице, все мы издергались, изругались, ста ли чудовищными циниками.

Кроме Севера, бываю на Дальнем Востоке, в Сибири, на Урале. Люди вос принимают Москву как какое то чумное место — в абсолютном отрыве от России. «Долго ли будем терпеть, что творится у вас? — спрашивают они. — Долго ли терпеть нам?!» — «А может, терпеть не надо?» — задаю вопрос те перь уже я, и в ответ слышу аплодисменты одобрения. Терпение и в самом де ле иссякает, мне кажется, мы живем на вулкане, который может в любой мо мент прорваться.

Разумеется, свои поездки по стране я не связываю с политическими собы тиями, но куда от них денешься, когда они так больно касаются каждого из нас.

И все же... И все же давайте не терять оптимизма и надежды на то, что не все потеряно, не все необратимо, тем более сдвиги намечаются обнадеживаю щие. Не будем терять надежды и быть услышанными, если не сейчас, то не в столь отдаленном будущем. Воспользуемся пока хотя бы этой предоставив шейся возможностью говорить без оглядки на идеологические ограничения и самоцензуру. Тем более что книга то вовсе не о том, не о неразберихе жизни, не о политике и политиканах, не о мошенниках и ворах (о них, вероятно, еще напишут если не книги, то досье и следственные протоколы). Правда, самоус траниться совсем от того, что происходит в моем Отечестве, как вы, надеюсь, уже почувствовали, тоже не могу. Иначе зачем тогда было вновь браться за пе ро? Новая книга не может быть повторением прежней, хотя многое войдет в нее с дополнениями или сокращениями, а что то и в неизменном виде. Ведь жизнь не перепишешь, как и не проживешь заново. Что было, то было: и во енное детство, и «мои университеты», и сыгранные роли, и учителя, и теперь уже ученики, друзья и великие современники, к сожалению, многих уже нет.

Не стало Николая Сергеевича Плотникова, Николая Олимпиевича Гриценко, Цецилии Львовны Мансуровой, Михаила Федоровича Астангова — моих партнеров, с которыми я играл с самого первого вступления на театральную сцену.

Нет уже моих родителей Галины Ивановны и Семена Петровича. Нет уже и младшей сестры Валюши.

Нет моего учителя и друга по театральному училищу и по жизни Ады Вла димировны Брискиндовой, также учителя и друга Юрия Васильевича Катина Ярцева, Григория Абрикосова, последнего художественного руководителя теа тра Евгения Рубеновича Симонова. Не стало Георгия Александровича Юмато ва и Сергея Федоровича Бондарчука.

О Юматове еще речь впереди, а о Сергее Федоровиче хочу сказать, что с ним меня свела судьба на съемках фильма «Война и мир». Хотя встретились с ним впервые много раньше в Киеве, где мы снимались одновременно в разных павильонах, рядышком, — я в «Павке Корчагине», а он — «Иване Франко».

Выходили отдохнуть, покурить, и я помню, как он сказал однажды, видимо, под впечатлением от съемок, очень запомнившуюся мне фразу: «Не все в жизни может быть предметом искусства». Это было для меня, тогда еще студента, на чинающего актера, настоящим открытием — врезавшаяся в память фраза. И теперь уже, когда прошло столько времени, когда мы видим с утра и допоздна бесконечные дурацкие сериалы, пустые, пошлые, без мысли, без настоящих страстей, с бесконечными выяснениями отношений, убийствами, насилием, разборками, я всегда вспоминаю эту брошенную как бы мимоходом, но глубо ко продуманную уже тогда и прочувствованную фразу Сергея Федоровича — «Не все в жизни имеет право быть предметом искусства». Все таки какие то приоритеты в искусстве должны быть — для доброты, красоты, для всего, что помогает человеку жить, а не отравляет его существование. Не все мерзости жизни надо нести на сцену, на экран, на художественные полотна. И сегодня, Концерт "Дни Москвы" в Австрии.

включая телевизор, мы, к великому нашему сожалению, почти постоянно на ходим подтверждение этой высказанной много лет назад мысли человека, ко торого мы так рано потеряли, незаслуженно униженного в последние годы его жизни, затравленного сворой критиков, так называемых новых идеологов ма сскультуры, и, что печальнее всего, некоторыми коллегами по кинематографи ческому цеху.

Ну а что такое и кто такой Сергей Федорович Бондарчук, мы сегодня вновь начинаем только осознавать, его значимость для киноискусства и культуры в целом. Вновь вспоминаем его фильмы, ставшие классикой российской и со ветской кинематографии. Вот уж действительно — «большое видится на рас стоянии». Нам стыдно должно быть за то, что настоящее признание и оценку некоторые из его фильмов получили не у нас в стране, а за рубежом. Мне вспо минается в этой связи наша поездка от Комитета защиты мира в Соединенные Штаты — огромная делегация деятелей культуры от России, человек, навер ное, около ста. И среди прочих были те, кто устроили несколько ранее то от вратительное судилище на Пятом съезде кинематографистов, когда почти все беды советского кинематографа попытались списать на Бондарчука. Было та кое впечатление, что люди сошли с ума, многие сидели в зале и не понимали, что происходит. Но зато какое же я получил удовольствие в аэропорту Нью Йорка. Нас встречала огромная толпа журналистов, представителей киноком паний, актеров. И я видел, как вся эта масса двинулась, обтекая всех этих нис провергателей авторитетов, навстречу к Сергею Федоровичу. Они четко и без малейших сомнений расставили всех по своим местам — кто есть кто. Вот уж действительно, нет пророка в своем отечестве.

По своей сути, по масштабности, по выявлению русского характера Бон дарчук в кинорежиссуре и актерском исполнении — художник глубокого, ос новательного, натурального, я бы сказал, толстовского звучания, погружав шийся всецело в стихию творчества и отдававший немерено своей крови, пота и нервов. К киноискусству он относился всегда с высокой меркой ответствен ности, достоинства, требовательности и осознанием его значимости. Когда его однажды спросили: «Для чего вы делаете картины?» он, не задумываясь, отве тил: «Поднять достоинство нации». И действительно, возьмем любой его фильм, независимо от того, постановщик он в нем или исполнитель. Эта сквоз ная задача неизменно присутствует в его работах: и в «Судьбе человека», и в чеховской «Степи», и в «Борисе Годунове», и в «Войне и мире» — поднять до стоинство нации, достоинство человека. Мы все ищем и никак не можем най ти идею объединения нации, которая бы как то сплотила народ, открыла пер спективу движения к возрождению России. А вот она, эта идея — поднять до стоинство нации, — разве не заслуживает того, чтобы быть воплощенной в жизнь? И воплощенной страстно, полновесно, на высочайшем художествен ном уровне. Не зря, я думаю, на одном из своих юбилеев в Доме кино после долгих и утомительных поздравлений, приветствий он прочитал в заключение «Пророка» Александра Сергеевича Пушкина, закончив стихотворение при зывным четверостишием:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей.

Вот он действительно глаголом жег сердца людей, утверждая достоинство че ловека, нравственные нача ла в нем, утверждая художе ственность.

Вот ведь как случилось, что в начале книги прихо дится с грустью вспомнить о дорогих мне людях, кото рых, к великому сожале нию, уже нет среди нас.

Не могу не сказать и об ушедшем не так давно от нас директоре театра Иси доре Михайловиче Тарта ковском, возглавившем коллектив в самые тяжелые перестроечные годы — го Позировать фотографам тоже умею. Плотникову ды борьбы буквально за вы привет..

живание и сохранение при этом творческого лица теат ра. Человек, который всю жизнь занимался экономикой театра, он и в творче стве вел очень мудрую политику, не допуская компромиссов, отступлений от художественности, не допускал халтуры, безвкусицы, в какие бы модные нова ции они ни рядились. Сам принимал участие в обсуждении предлагаемых к по становке пьес и затем спектаклей, внимательно относился к молодым актерам.

Благодаря Исидору Михайловичу театр пережил эти годы лихолетья и сегодня может строить планы на будущее. Ну, а каким оно будет — зависит уже от нас и от тех, кто придет в него завтра.

Да, все уносит могучий ураган — многих уже нет и сплошные бреши в мо их старых картинах, пустующих глазницах рам. Это наводит на не совсем радо стные мысли о бренности жизни. Думая об этом, тем более приходишь к мыс ли о том, что нельзя лгать, нельзя в угоду сиюминутной выгоде приспосабли ваться, лукавить. Уж если судьбой было предначертано нам явиться в этот мир, то надо постараться жить по крупному, во всяком случае, честно, чтобы ни о чем потом не пришлось ни сожалеть, ни раскаиваться. Они, кого с большой грустью пришлось только что назвать, не дадут мне ни солгать, ни смалодуш ничать. Память о них не позволит этого сделать. За что могу поручиться — всё, что было написано прежде и теперь, — искренне и честно. Вот почему мне так дороги слова Сергея Федоровича Бондарчука, озаглавившего вступление к мо ей первой книге. Их я хотел бы оставить и в продолжение ее: как обязательст во, как клятву, говорить так же искренне и честно и сегодня, когда многое еще в нашей жизни не устоялось, вызывает несогласие и даже протест, требует времени на осмысление. Осмысление не только того, что происходит вокруг нас, но и в нас самих.

Вполне закономерно, что откровенный цинизм и продажность в политике плавно переходят в другие сферы деятельности, в том числе и в искусство. Со бытия, свершаемые вокруг, не могли не затронуть и нас самих, впрямую вроде бы не участвующих в них. Интересно, а часто и больно наблюдать, как по раз ному реагируем мы на происходящее, как проявляемся, особенно в такие кри зисные, обостренные моменты жизни. Одни напрягают все силы для того, что бы сохранить тот художественный потенциал, который накоплен до нас и не нами, сохранить преемственность, школу, создававшуюся десятилетиями и ве ками. Другие, наоборот, едва почувствовали разрушительные тенденции в об ществе, используют открывшиеся шлюзы для такого же рода деятельности в искусстве. Третьи неплохо себя чувствуют при любых режимах, сладко подпе вая и угодничая всем, кто ни окажется у руля.

При всей губительности перестроечного десятилетия оно имеет одно несо мненное достоинство: дает возможность рассмотреть истинные лица и намере ния и первых, и вторых, и третьих, наглядно увидеть действительно — кто есть кто. Думаю, все мы под каждым из этих номеров поставим знакомые нам име на: и режиссеров разрушителей с их «шоковой терапией», в актерах видящих лишь марионеток, и приспособленцев угодников с их акробатическими верту ханиями перед власть имущими, и авторов интимных откровений, бессовестно обнародовавших весь список попавших в поле их внимания женщин, тружени ков на ниве откровенной парнухи. Вот ведь как меняются нравы и понятия че сти: им даже невдомек, что в другие времена за такие поступки вызывали на ду эль, руки не подавали.

События последних лет не могли не оставить царапин в душе, отметин в сознании. Чувствую, что и сам я уже в чем то не тот, не прежний. Во мне то же, как, наверное, в каждом человеке, что то переменилось, не могло не пере мениться. Как у Пушкина: «... и сам, покорный общему закону жизни, переме нился я».

Ну что ж, тогда в путь — длиною в жизнь, хотя еще надеюсь на некоторое ее продолжение. Ведь семьдесят лет не рубеж. Не так ли?..

Но прежде чем начать последовательное, день за днем, год за годом, жиз неописание, если оно получится, еще два слова о том, что люблю, с чем связал всю свою сознательную жизнь, без чего не мыслю своего существования и, на конец, в чем, надеюсь, кое что понимаю — о профессии...

* * * Однажды, это произошло еще в доперестроечные времена, в дни проведе ния очередного Всесоюзного съезда молодых учителей, мне довелось встре титься с его участниками, молодыми педагогами. В один из вечеров мне пред ложили на нем выступить, и я с удовольствием принял это приглашение.

И вот, когда увидел перед собой лица действительно молодых, двадцати, двадцатидвухлетних учителей, я вдруг что то разволновался, кровь прилила к лицу. Так что не сразу смог начать разговор. Неожиданно пронзила мысль о том, какую же ответственность вот эти молодые люди берут на себя перед об ществом, перед будущим, перед родителями. Ведь они принимают в свои руки маленький кусочек души. Еще оголенной, совершенно не защищенной от жиз ни, от всей ее сложности, противоречивости, порою грубости и отвратительно сти. Им, пока еще незнакомым, чужим людям, вручают родители самое доро гое, что у них есть, — свои чада. Какая же это должна быть рука, принимаю щая младенца из родительских рук! Какая должна у них быть кристальная ду ша, отзывчивое сердце!

Тогда же подумалось и о том, какая это все же прекрасная профессия — педагог и в каком мы все долгу перед нашими учителями. Как необходимо нам оберегать их самих от всего мелкого, суетного, лишающего их душевного по коя, оберегать от грубостей, невежества, материальной недостаточности, что бы всю теплоту души они могли донести детям, не расплескали по пути к шко ле, не утопили в собственных житейских заботах, а то и нужде.

Оттого, что я сам разволновался, это волнение, видимо, передалось и слу шателям. В зале воцарилась тишина, чувствовал, что разговор получается, что слова находят отзвук в зале. В этот вечер я и сам многое открыл для себя зано во, проникся еще большим уважением к этим молодым людям, сознательно выбравшим эту нелегкую стезю, требующую немалых духовных, физических, нервных затрат. Но они сознательно идут на это, понимая, что все то, что за кладывает учитель в своих учеников, никуда не уходит, не исчезает бесследно, не умирает, а переселяется в десятки, сотни юных сер дец и продолжает свою жизнь уже в них.

Вот на такие мысли навела та встреча. Неслу чайно же, как говорят, со стояние общества опреде ляется положением педа гога в нем, тем, как отно сится государство к учите лю, кому оно вручает сво их юных граждан. К сожа лению, приходится при знать, что сегодня, пожа луй, как никогда прежде, положение учителя у нас в стране самое жалкое, унизительное, незащищен ное. И это уже отзывается тяжелыми последствиями, а в будущем, если не бу дет исправлено, может и вовсе обернуться катастрофой.

После этих размышлений я с еще большей ответственностью стал подхо дить и к своей профессии, которая, как мне кажется, сродни профессии учите ля. Она тоже уникальная, редкая по своему влиянию на душу человеческую, на формирование личности и также мало ценится государством. Мы имеем в ру ках столь же сильное оружие влияния на сознание человека, как учителя на школьников, и подчас сильнее, потому что мы воздействуем на сознание зри телей системой образов, через сопереживание, а если поднимаемся до высот искусства, то и через душевные потрясения. Через такие потрясения можно достигнуть того, что не подвластно бывает логике, убеждениям, самым добрым наставлениям.

Так, как актер может влиять на человека, редко кто еще может, если, ра зумеется, он делает это по настоящему, если в нем, как мы говорим, «сидит бог», есть искра таланта (потому что когда его нет, то ничто тебя не спасет и ты никогда не поднимешься к этим высотам). Тем и близки наши профессии, что там и здесь должно быть призвание и талант. Без этого нет учителя, как нет и актера. Иначе будем иметь не возрожденные к знаниям, к чистым порывам сердца, а, наоборот, загубленные души, несостоявшиеся судьбы.

Какая могучая профессия в наших руках, особенно остро понимаешь, ког да видишь, как устанавливается контакт со зрителями, как они начинают жить жизнью твоего героя, его мыслями, волнениями. Чувствуешь это всем своим нутром, нервами, душой, каждой своей живой клеткой,... дыханием моим, сердцебиением, голосом, каждым острием издыбленного в ужас волоса, дырами ноздрей, гвоздями глаз, зубом, исскрежещенным в звериный лязг, ежью кожи, гнева брови сборами, триллионом пор, дословно — всеми порами.

Вот уж действительно, лучше Маяковского не скажешь об обостренном чувстве актера на реакцию зрителей, их дыхание, настроение, внутренний от зыв в душе.

Актерской профессии более двух с половиной тысяч лет... Этот возраст го ворит не только о древности, но и в равной степени об изначальной необходи мости ее для человека, который стал нуждаться в искусстве сразу, как только начал осознавать себя в этом мире. Человек еще ходил у природы на очень ко ротком «поводке», но уже жгла его потребность выразить свои чувства в пес не, движении, рисунке, игре, словом, в творчестве. Уже была в нем эта потреб ность выразить свое отношение к окружающему его миру в художественной, образной форме.

В ряду других актерская профессия выглядит по особому, опять же, пожа луй, кроме профессии учителя. Кому и когда пришло бы в голову налагать за прет на искусство гончара или ткача, пекаря или хлебороба? Актерская же профессия прошла через многие тернии, знала пору презрения, времена гоне ний, запрета. Стоит вспомнить хотя бы русских скоморохов. Сколькие из них поплатились за свою страсть отнятым языком, прочими увечьями, а то и жиз нью. Скоморохи платили дорогую цену, как мы сегодня сказали бы, за смелость говорить правду, выражать мнение народа. И все таки они говорили и пели, высмеивали и обличали. А зрители, невзирая на суровые запреты, внимали им, отзывались на их наивное, незатейливое, но далеко не безобидное искусство.

Актер всегда был глашатаем времени, а его искусство — выражением су ти этого времени. Потому то горьковский спектакль «Дети солнца», постав ленный Художественным Общедоступным театром в 1905 году, смог стать об щественно политическим явлением и накалял обстановку в зрительном зале посильнее политических прокламаций. Потому, казалось бы, очень далекий от революционных идей спектакль этого же театра «Доктор Штокман» Г. Ибсена побуждал молодежь к политическим выступлениям, к открытым демонстраци ям студентов в Петербурге во время гастролей там театра еще задолго до ре волюционных событий 1905 года. А сколько таких примеров из истории отече ственного и зарубежного театра можно привести еще! И всё это — его вели чество Актер.

Все, что носится в воздухе, от чего закипает кровь в людских сердцах, вы ражает актерское искусство. Вот поэтому, понимая, какая грандиозная про фессия в твоих руках, думаешь, как важно нести людям все лучшее, что в тебе есть, подниматься к вершинам искусства, а не размениваться по мелочам на дела, отвлекающие, уводящие от главного.

Об этом нам надо помнить всегда и в особенности сегодня, когда в суету политических интриг, в борьбу всевозможных групп, объединений, кланов втя гиваются и популярные артисты, известные писатели, деятели искусств. Рас чет здесь прост — использовать их авторитет, популярность для привлечения голосов в избирательных кампаниях, для повышения авторитета партий, поли тических объединений. К сожалению, некоторые из моих коллег попадают на эту приманку, позволяют себя использовать в этих меркантильных целях, не очень задумываясь о последствиях.

Или как можно относиться к известному и любимому многими по прежним фильмам и работам в театре артисту, скатившемуся в своей нетребовательно сти до скандальных свар в парламенте, до участия в сомнительной кампании в поддержку скомпрометировавшей себя власти, до съемок в пошлой рекламе?

Читатели без труда и подсказки назовут Командующий войсками в Чечне А. Казанцев.

имя этого актера.

Не скрою, ко мне тоже не раз об ращались с подоб ными предложени ями — пойти на компромисс со сво ей совестью или за ниматься не своим делом. Ну, а о том, правильно я в свое время поступил или нет, сегодня судят мои дети. Насмот ревшись по телевидению политических дебатов в парламенте — до взаимных оскорблений, до грызни, до рукоприкладства, — они как то признались: «Па па, как хорошо, что тебя нет среди них, а то нам было бы стыдно за тебя».

Я был твердо убежден в том, что главной трибуной для актера всегда оста ется театральный подиум. Там он должен выражать свою жизненную позицию, а не в парламенте или еще где то. Актер должен оставаться актером, художник художником. Как только он становится функционером, не важно какого уров ня, это сразу сказывается на его творчестве, это смерть для истинного худож ника. Слова Вл. Маяковского: «Я поэт — и тем могу быть интересен» сегодня так же актуальны, как в то время, когда они были произнесены.

Мне однажды самому пришлось быть свидетелем того, как уговаривали Олега Борисова, талантливейшего, в этом я убежден, артиста, возглавить Со юз театральных деятелей Ленинграда, и хорошо помню его отказ: «Нет, маль чики, — отвечал он, — не буду, умру и останусь хорошим актером, а кем вы умрете?..» И умер великим артистом, ничем не запятнав себя. Не разменяв Многие годы возглавляю фонд "Армия и культура". Мы бывали во многих горячих точках.

Чечня. Стрельбы.

шись на чины, власть, деньги.

Сегодня, пожа луй, уже никто не представляет себе актерский труд лег ким, чередой лишь радостных успехов, потому что публич ным стал не только результат — его фильм или спек такль, но и сам про цесс. Об этом поза Госпиталь, у раненых в Ханкале и Гудермесе.

ботилась, в частно сти, вездесущая те лекамера, да и мы, сами актеры, не скупимся на раскрытие «кухни» нашей ра боты, ее будней. И все же радость конечного результата, радость удачи, дале ко не частой и не обязательной, если ты не поддался на соблазны легкого ус пеха, легких денег, дарит чувство ни с чем не сравнимое.

Когда после спектакля к тебе подходит человек из зрительного зала и гово рит: «Это про меня. Это со мной так было», или признается в том, что спек такль или фильм помог ему выстоять в трудную минуту жизни, уберег от невер ного шага, от необдуманного поступка, тогда забываешь все мучения, в кото рых рождался спектакль и твой в нем образ, все наши «недоотдыхи» и «недо сыпы», перегрузки и волнения. Такие встречи со зрителями необходимы и в больших аудиториях, и за кулисами после спектаклей, и в перерывах между съемками. Каждая такая встреча, каждое письмо зрителя что то дает актеру, наталкивает на новые, более глубокие осмысления того, что есть наша про фессия, какой она должна быть, наталкивает на осмысление собственного опыта работы в театре, в кино, на радио, телевидении и, конечно же, опыта ве ликих актеров, с кем посчастливилось общаться в работе, видеть на сцене, встречаться в жизни. А встречи эти незабываемы, неповторимы...

Сегодня, часто оглядываясь на свое прошлое, на детство, на увиденное мальчишкой и пережитое в годы войны и в послевоенное время, опираясь на воспоминания, встречи и общение с интереснейшими людьми у нас в стране и за рубежом, прихожу к мысли, что о многом мог бы рассказать. Мысль об этом все более и более крепнет. Так что попытаюсь хоть таким образом частично оп равдать свое поступление когда то на факультет журналистики Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова.

Эту книгу я рассматриваю также как возможность ответить на многочис ленные вопросы и письма зрителей, которые приходят отовсюду вот уже около полувека. А спрашивают обо всем: о том, как стал актером и как стать актером, о работе в театре, о ролях в кино и на телевидении, о поэзии, о том, что при влекает меня в чтении стихов, что такое вахтанговская школа и еще много много самых различных, порою очень неожиданных вопросов.

Обо всем. Что волнует меня и зрителей, что осталось не высказанным в ролях, в моей первой книге, о чем не могу не рассказать — и постараюсь на писать...

"Все волновало нежный ум..."

Здесь каждый шаг в душе рождает Воспоминанья прежних лет.

А.С. Пушкин Р РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА Если обращаться к жизни художника, то, я думаю, есть смысл заглянуть в нее лишь с точки зрения того, как она переплавлялась затем в его творчестве:

в роли — если это актер, в музыке — если композитор или исполнитель, в гипсе или граните — если скульптор... Много значит при этом, как начиналось все в его биографии, где те истоки, которые питали позднее его в работе, ка кие кульминационные моменты, потрясения выпали ему в жизни, что сделали глубокие засечки в сердце, в памяти.

Все мы «родом из детства», а мое поколение родом из войны... Это глубо кий след на все оставшиеся годы. Это всегда учащенное биение пульса при од ном только воспоминании о ней. Это память сердца, память первого восприя тия добра и зла, отваги и подлости, которые откладываются в сознании, а точ нее, в душе.

Война... Она мало кого обошла стороной, мало кого не обожгла своими кровавыми всполохами огня. Поэтому, надо думать, и в искусстве, и в литера туре занимает особое место. А в мою творческую жизнь тема войны вошла как то само собой, закономерно и органично. Предрасположенность к военной те ме была заложена уже самой биографией моей и моего поколения.

Внешне у меня сложилась вроде бы типичная для советского, а теперь рос сийского актера судьба и в то же время полная своих сложностей, но опять же в русле катаклизмов всей страны. И так случилось, что самое сильное потря сение пришлось на совсем еще ранние детские годы.

Тяжелыми, лязгающими гусеницами война, можно сказать, переехала че рез детство моего поколения. От воспоминаний о ней никуда не уйти, никуда не деться. Они часто, даже, может быть, слишком часто нагоняют в сегодняшней стремительной, быстротекущей жизни, подавая во всей ясности и отчетливос ти эпизоды далекого военного детства.

Они всплывают часто неожиданно во время работы, особенно если это спектакль или фильм о войне, помогая найти верную тональность, краску, штрих, эмоциональный настрой в исполнении.

Войну я встретил семилетним мальчишкой. Она буквально тяжелым кат ком прошла по трем годам моей жизни. Случилось это на Украине, куда я был отправлен на лето к родителям отца вместе с двумя сестрами за несколько дней до начала войны. На станцию Абамеликово, что в трех четырех километрах от деревни Стрымба Одесской области, мы приехали рано утром 23 июня...

Встречал нас дедушка. И едва мы сошли с поезда, он первый нам сказал о том, что началась война. Я, естественно, не очень то представлял себе, что это такое, но по общей тревоге, волнению понял, что произошло что то ужасное, непоправимое. А дедушка часто не без опаски поглядывал в небо на запад — первые самолеты уже пролетали над станцией: «Гудилы, гудилы и на Одессу полетилы». Вдалеке слышались уже глухие разрывы бомб.

Мать с отцом должны были приехать к нам через неделю, но судьбе было угодно распорядиться по иному. Война разлучила нас почти на три года, страш ных лет оккупации, когда ни родители, ни мы не знали ничего друг о друге, не знали и того, остался кто в живых или нет. Нам было нелегко без родителей, но сейчас, сам имея двух сыновей, понимаю, какое это было испытание для них, разлученных с детьми, оказавшимися в оккупации.

В Москву мои родители переехали в 1931 году — в голодный неурожай ный год на Украине. Тогда то отец и решил податься в столицу, устроился на химический завод, а позже переехала и мама. Здесь родилась старшая сестра, а в Отец Семен Петрович Лановой.

Мать Галина Ивановна на Украине, 1934 году появилось его высочество — в селе Стрымба ее звали Гафуня.

Василий Семенович Лановой.

И вот мы на родине родителей...

Сначала было отступление наших: шли плотной колонной на восток, потом дви жение начало убыстряться, шли уже не колонной, а отдельными группами. Рас стояние между группами становилось все больше и больше, а скоро мы увиде ли и первых раненых, окровавленных солдат. Шли кто сам, кого везли или та щили на себе солдаты, двигались уже не только по дороге, не только по шляху, как говорят на Украине, а больше на прямки, срезая углы, маленькими груп пами, поодиночке, по двое. И наконец образовалась пауза, томительная, гнету щая тишина. Крестьяне с тревогой жда ли, что же будет дальше...

А дальше появились первые мото циклисты, точно так, как показывают в кино. Сначала вдали увидели столб пы ли, который поднимался над дорогой.

Люди стояли у околицы и молча смотре ли на приближающихся автоматчиков на мотоциклах. Немцы ехали, не опасаясь встретить здесь сопротивление, нагло, в открытую, с губными гар мошками, в касках, несмотря на летнюю жару, пели, что то крича ли, ели яблоки, молочные початки кукурузы, показывали в нашу сто рону и хохотали. Доехали до цент ра села, развернулись, постреля ли вверх, им никто не ответил, и тогда дали ракету своим, что, мол, путь свободен, открыт и можно двигаться дальше. А сами подъе хали к колодцу и по наглому, бес пардонно разделись догола на ви ду у всего села, начали обливаться водой, вскрякивая и изредка по глядывая по сторонам с видом за воевателей.

А скоро оттуда же, откуда по явились мотоциклисты, показа лись колонны машин, солдат, по возок, велосипедистов, зениток — это была лавина, этакая орда, чингисханщина, захватившая все пространство. Дороги не хватало, шли по посевам, обтекая деревню со всех сторон. Останавливались на несколько секунд у колодца, пили воду, обливались и шли дальше. Затем, осушив колодец, у Будущий Калаф и Дон Жуан пока ему год с него перестали останавливаться.

небольшим.

На ходу ловили кур, заходили в ха ты, спрашивали «матка, яйка» — это были первые слова, которые я от них услышал. Первой жертвой на селе, не считая кур, стал Тузик, который выбежал на улицу, облаивая непрошеных гостей. Его лай оборвала длинная автоматная очередь.

Двигалась эта лавина через село непрерывно около двух недель, и каза лось, конца не будет. А когда прошла, один отряд остановился в деревне. Нем цы расселились по хатам, ели только яйца, кур живых уже не оставалось, воду заставляли пить сначала местных жителей — боялись, что их отравят. Неко торые немцы даже угощали нас, малышей, шоколадом, показывали фотогра фии своих детей и умиленно плакали. Пока это была для них всего лишь не сколько затянувшаяся прогулка. А один немец, который у нас остановился в доме, подарил мне свой ремень. Я надел его и пошел гулять.

Случилось это на току... Подъехал немец, увидел меня с этим ремнем и кричит: «Ком хер, ком хер!» Я подошел. Тогда он показал, чтобы я отдал ему ремень. А я говорю: «Не дам, мой ремень». Тогда этот детина снял с плеча ав томат и при всех над самой головой дал очередь, описав дугу... До сих пор слы шу свист пуль у самого уха. Бабушка моя сразу упала в обморок, а дед застыл в оцепенении, как он потом говорил: «Остолбенел и слова сказать не мог».

После этого я молча снял ремень и протянул его немцу. Внешне все это я пе ренес спокойно, но долго еще и после войны, занимаясь уже в самодеятельно сти, продолжал заикаться и с большим трудом избавился от этого недуга.

А дальше началось еще серьезнее. В округе действовали партизанские от ряды, организованные Винницким обкомом партии: пускались под откос поез да, совершались нападения на немецкие опорные пункты, уничтожалась воен ная техника, распространялись листовки, словом, борьба с фашистами велась активная. Естественно, усилились и карательные операции: немцы сжигали целые деревни, расстреливали мирных жителей, публично казнили пойманных партизан.

Узнали мы и о том, что возле железнодорожной станции несколько десят ков пленных красноармейцев поднялись против вооруженных до зубов фаши стов. Люди погибли, предпочтя смерть позору. Это запало в душу навсегда и всплывало потом, когда приходилось играть роли советских воинов.

Немцы, опасаясь партизан, минировали поля, на которых подрывались люди, скот. Гибли и дети. Немцы изготовляли такие разноцветные, яркие, кра сивые мины, чем привлекали наше внимание. Любопытство порою брало верх, на что фашисты и делали расчет: эти смертоносные игрушки попадали в руки детей и... взрывались.

На моих глазах от снаряда погибли двое мальчишек, пасших скот. И сам я чудом спасся... Меня, как младшего, они послали завернуть отбившуюся от стада корову, а сами занялись с найденным тут же немецким снарядом. Развяз ка наступила скоро. Я уже возвращался к ним, гоня впереди себя корову, ког да услышал страшный взрыв. Волной меня бросило на землю, а когда поднял ся, то увидел только издыхающую от ран корову, принявшую на себя осколки снаряда. Помню, какой страх охватил меня тогда. Дед после этого случая стро го настрого наказал — никакие игрушки в руки не брать, и тем более снаря ды, патроны, оружие.

В военное время дети взрослеют быстро. Раньше начинают понимать цену жизни, раньше осознают чувство патриотизма, быстрее учатся любви и нена висти. И если в мирное время, сегодня, ученики проходят в школе роман «Как закалялась сталь» в десятом классе, то я познакомился с ним в семь лет, еще не научившись читать. И тогда это знакомство с романом Н. Островского бы ло в самый раз. Его нам читал учитель украинского языка Николай Иванович, фамилии я его, к сожалению, не запомнил. Причем, услышал впервые роман на украинском языке — «Як гартувалась сталь» Мыколы Островского.

Парт в школе не было, сидели ученики друг за другом, писали на спинах впереди сидящих, а вот однажды, это был еще 1941 год, Николай Иванович во шел в класс, закрыл ножкой стула дверь, вынул из под рубахи книгу и скоман довал всем: «Хлопци, хутко до ме не». Мы расселись вокруг него, и, когда стало тихо, он сказал, что будет читать нам принесенную им в класс книгу, но при этом преду предил, что если хоть кто нибудь узнает об этом, то его немцы по весят. Мы к тому времени уже ви дели, как фашисты зверствовали на нашей земле, и, конечно же, никто не узнал о том, что читал он нам в школе.

Чтение романа настолько за хватило учеников, что все сидели, затаив дыхание, забывали о вре мени, о чувстве голода, и когда учитель прекращал чтение, пере нося его на следующий день, то никому не хотелось расходиться и уговаривали «читать дальше». Ну, а к приходу учителя на следующий день мы все уже сидели на своих местах в ожидании продолжения.

Так за несколько дней роман Мы Мама на отдыхе в Кисловодске в году. Через два месяца после начала войны всех, кто с конца июня 41 года разливал вручную в бутылки противотанковую жидкость, привезут сюда уже инвалидами.

колы Островского был прочитан. Необычайно сильное впечатление произвел он на всех нас, глубоко запав в память, в сознание каждого. Особенно покоря ла мальчишек душевная стойкость Павки Корчагина, всем хотелось походить на него. А как это было необходимо и важно тогда, в суровые военные годы.

Ведь все мы воспринимали Павку не как литературного героя, для нас он был живым, вполне конкретным человеком, знакомым парнем, с которым мы за время чтения книги успели подружиться, полюбить его. Таким он и остался в моем сознании до сих пор — реальным человеком, знакомым парнем из жиз ни и никак не литературным персонажем. Таким я его через много лет играл в театре и кино — как давнего моего хорошего знакомого, в котором видел для себя образец мужества, веры и решимости ее отстаивать.

Позднее, когда репрессии немцев против мирных жителей оккупирован ных районов усилились, ужесточились, Николаю Ивановичу пришлось уйти в подполье. Никто не знал, где он и что с ним случилось. Только позднее стало известно, что он работал в тылу врага по поручению Винницкого обкома пар тии, а затем ушел в один из партизанских отрядов, боровшихся против немцев на Украине.

На мое детство выпало и другое — испытать радость общения с природой, почувствовать ее красоту во всем богатстве и неповторимости, жить настоя щей деревенской жизнью, получать хорошую физическую закалку на все по следующие годы. Все это также не могло не пригодиться позднее в творчестве, в жизни.

Шло время, и, несмотря на то, что продолжалась война, с наступлением весны надо было думать о новом урожае, о том, чем прокормиться в следую щую зиму. К сельскому труду приобщали и нас, детей. Первое время нам, маль чишкам, доверяли пасти коров, а позднее разрешили смотреть за лошадьми, ездить верхом, купать их, отчего радость получали огромную. Мы брали с со бой кусок черного ржаного хлеба, а когда с хлебом становилось трудно, несли с собой в поле малай — лепешки наполовину с кукурузой, бутылку молока.

Сгоняли коров в стадо и босые, в холщовых домотканых, порою не по возрас ту штанах и рубахах уходили по утренней росе за деревню. Рано утром вставать обычно не хотелось, но стоило выйти из хаты, как утренняя свежесть и первые ласкающие лучи солнца снимали сон мгновенно.

Пробуждалась вокруг вся природа: на глазах взмывали в небо с радостны ми переливами жаворонки, радуясь новому дню, по полям и лугам разливались ароматы полыни, клевера, гречихи, смешанные с запахами стада медленно двигающихся коров и коз. Все это создавало неповторимую картину деревен ской жизни, запавшую в память со всеми цветами, звуками, запахами на всю жизнь. Это неверно, когда говорят, что цвета, звуки, запахи нематериальны.

Материальны, это могу сказать со всей определенностью и достоверностью. Я сам их ощущал почти физически — всеми нервами, всеми клетками своего те ла.

Запах коров, коровьих кизяков, конюшни, лошадиного пота, сена с тех пор стал моим любимым запахом, лучшим из всех духов и одеколонов. Никогда не забыть, как однажды я хотел удержать теленка, а он начал брыкаться, выры ваться. Будучи сильнее меня, он буквально понес меня по кочкам, по всем ки зякам, какие попадались на пути. Но я тоже был упрямым (не зря же в жилах течет украинская кровь) и никак не хотел отпускать веревку, так и держался, пока теленок сам не остановился, выбившись из сил.. Можно представить, в каком виде явился я домой, и трепки, конечно же, не миновал. Но с тех пор за пах тот запал в меня на всю жизнь и ассоциируется с детством, с природой, с деревней!..

А сколько радости и детского восторга доставляли поездки на возах свеже го, душистого сена, дальние походы в лес за ягодами, за грибами!..

Вот они, жизненные контрасты: ужасы войны, смерти, увечья, бесчинства фашистов, всеобщее горе народа и каждого в отдельности, потому что война коснулась практически всех, и тут же гармония природы во всем ее богатстве, многообразии, красоте, как бы противостоящей, спорящей с той дисгармони ей жизни, что пришла на нашу землю. Вот оно — прекрасное, возвышенное, жизнеутверждающее и уродливое, безобразное, античеловечное — рядом, в крайнем своем проявлении. Да, все впитывало нежное детское сердце, «все волновало нежный ум»: и величественные картины природы, выверенной ве ками, устоявшейся деревенской жизни и ужасающие картины войны.

Одна картина деревенской жизни сменяет другую... Полдень — это уже совсем другой пейзаж, другие цвета, другой ритм жизни. Жаркое полуденное марево. Коровы, насытившись утренней сочной травой, лежат, лениво пере жевывая пищу, отмахиваясь от надоедливых мух и слепней. На зеленом фоне травы они, гнедые, пестрые, разных оттенков и узоров, создают неповторимую гамму красок. Это благодаря тем далеким картинам детства одной из любимых строк стала крыловская фраза: «И прилегли стада...» Для меня это не просто фраза, а воспоминание детства, воспоминание, вошедшее в меня как одно из составляющих понятие — Родина.

Ведь это слово — не абстрактное понятие. Помимо того общего, что вкла дываем мы в него, у каждого из нас устанавливаются и свои индивидуальные, сугубо личные и даже интимные связи с родным домом, знакомой с детства до каждого ее изгиба тропинкой, с речкой, где плескались в детстве, со своим дво ром, с первой любовью, с теми картинами детства и юности, которые живыми стоят перед глазами и десять, и двадцать пять, и пятьдесят лет. Все это в итоге и создает тот полный, всеобъемлющий, живой образ Родины. Без этих личных связей, без чего то конкретного, может быть, бытового, он будет абстракт ным, малопонятным, неполным.

«Ты ответь: что для тебя Родина?» — спрашивает самого себя Рощин в «Хождении по мукам» А. Толстого и сам же отвечает: «Июньский день в дет стве, пчелы гудят на липе, и ты чувствуешь, как счастье медовым потоком вли вается в тебя... Русское небо над русской землей».

А вот какие слова, узбека по национальности, защищавшего блокадный Ленинград от врага, довелось мне однажды прочитать: «Жизнь — это Родина.

Родина — это моя семья, мое село, вся моя Советская страна. Когда враг за бирает пядь моей земли, он отрезает кусочек моего тела... Я приехал из края, где много солнца, много богатой земли, много руды, хлопка, винограда, боль шие стада, где счастливая жизнь. Когда фашисты ворвались в Советскую стра ну, я почувствовал, как задрожала Ферганская долина... И каждый... сказал се бе: «Иди вперед, останови врага, защити свои дома, свою семью!» И я приехал в Ленинград. Без Москвы, без Ленинграда, без Советской России нет свобод ного Узбекистана... Я не пожалею жизни для того, чтобы отстоять то, что мы, узбеки, получили от Советской власти». И он отдал жизнь, защищая Ленин град, страну, свой родной дом.

Вот как удивительно органично и неразрывно все связано одним словом «Родина», все объединено этим понятием — семья, родное село, родная зем ля...

Становление художника тоже не происходит в отрыве от всего того, что те бя окружает. Не представляю себе ху дожника, который бы не любил приро ду, животных и, конечно же, людей, не видел бы и не чувствовал всего много образия и красоты его окружения. Ина че каким же будет его искусство?..

Сначала, в детстве, слияние с при родой происходит как бы само собой, в игре, в созерцании, в незамысловатом детском труде. Пока все, что нас окру жает, воспринимаем и любим неосо знанно, принимаем как должное и лишь потом по настоящему начинаем пони мать, осознавать, что значат для нас на самом деле те далекие ощущения детст ва. Оно приходит к нам много позднее, Мама со своей сестрой тетей Марусей.

когда до боли сердечной нам начинает этого не хватать, когда ностальгически тянет в места детства и юности, где и начало формироваться наше сознание. В детстве все это входит в нас как воздух, как хлеб, как родниковая вода. И лишь со временем вспоминаешь обо всем этом как о чем то действительно великом, магическом, важном.

И еще одну картину детства не удержусь, чтобы не нарисовать, — возвра щение с пастбища.

Солнце склоняется уже к закату, оно в степи совсем другое, чем в средней полосе, — на закате огромное, погруженное в пыльную дымку, — необыкно венно, зловеще, таинственно. Из домов выходят хозяйки с ведрами и стоят в ожидании у своих палисадников. Коровы сами заворачивают к своим дворам.

Кончается день. Едва солнце скрывается за горизонтом, все быстро погружа ется в полумрак. На небе появляются новые светила — луна, звезды.

Не блещут уж в огнях брега и светлы рощи:

Все мертво, все молчит...

И тихая луна, как лебедь величавый, Плывет в сребристых облаках.

Мне очень близки пушкинские стихи о природе, и близки они, вероятно, больше всего благодаря тем далеким детским впечатлениям жизни на природе.

Любовь к природе осталась на всю жизнь. И теперь при первой же возможно сти стараюсь выехать на природу, в лес, чтобы отрешиться на время от город ской суеты, снять напряжение нервное и физическое, оправиться от перегру зок последних дней или недель. А перегрузки у актера, если он востребован, в форме — активно работает в театре, снимается в кино, на телевидении, запи сывается на радио, участвует в концертных программах, — огромные, дикие перегрузки. Это только со стороны кажется актерская профессия легкой, пра здничной, увлекательной. На самом же деле требует порою таких нервных и физических затрат, такого напряжения, отрицательных эмоций, что диву да ешься, как человек все это выдерживает.

Зрители, придя в театр или киноконцертный зал, видят уже результат тру да актера, режиссера, художника, видят ту легкость, с какой двигается, гово рит, живет на сцене исполнитель той или иной роли. А что стоит за этой види мой легкостью?.. Как мучительно долго и трудно порою рождается спектакль, как нелегко подчас создать в нем необходимую сценическую атмосферу под линной жизни на сцене, найти ключ к нему, к каждой в нем роли!.. Скольких бессонных ночей стоит все это его участникам: репетиции порою до изнеможе ния, до нервных расстройств, до физической немощи, до отчаяния. И вот в та кие моменты я черпаю силы на природе, в уединении, в лесу. Нет, совсем не миф и не легенду сочинил древний человек о непобедимом Антее, силу которо му давала земля матушка, оторвавшись от которой он теряет свое могущест во.

Земля — родоначальница всего живого на ней, она вливает в нас силы, жизненную энергию. Чем чаще мы будем погружаться в первозданность при роды, оставаться наедине с нею, чувствовать ее, тем самым сильнее и духовно богаче будем сами. Современному человеку, особенно городскому, вечно торо пящемуся куда то, движущемуся часто не столько по необходимости, сколько по инерции, мчащемуся, галопирующему, неспособному уже и остановиться, на минуту задуматься над своим бытием, над тем, куда и зачем летит, природа — это как очистительная сила, благотворнее всего другого воздействует на не го. Прикоснувшись ладонью к земле, как будто физически чувствуешь, как из тебя выходят все накопившиеся сотни тысячи вольт напряжения, как разря жаются тело, мозг, душа. На природе — в поле или на берегу речушки, у кост ра или во время прогулок по лесу — и мысли приходят другие, не засоренные мелочностью, корыстием, у костра и пес Ему уже 14. Набирается сил под ни поются по иному, и совесть здесь на вишнями у бабушки в селе.

поминает о себе чаще, и чувство стыдли вости за свои поступки испытываешь ост рее, и раздумья о том, как ты живешь, не растрачиваешь ли себя по пустякам, тоже приходят чаще в часы уединения, в обще нии с природой. Если бы депутаты и ны нешние политики почаще вспоминали об этом, «советовались» с природой, пове ряли ей свои мысли и чувства, исповедо вались перед ней!

Ну, а когда нет такой возможности — уединиться, уйти «в леса, в луга», а рабо та требует огромного напряжения сил, обнажения всех твоих нервов, когда нуж но собраться перед выходом на сцену и особенно перед съемками в кино, где ты один на один с кинокамерой и нужно сыг рать подчас в одном эпизоде целый кусок жизни, — я обычно прошу, чтобы не тро гали меня какое то время, пока сам не выйду на съемочную площадку. И тогда ухожу куда нибудь в безлюдное место — за декорации, установки и молю небо только об одном: чтобы оно дало мне ус лышать те далекие звуки, вдохнуть запахи, чтобы оно мне вернуло хоть на мгновение те счастливые ощущения детства. В киносъемочных группах обыч но уже знают об этом и не трогают, пока сам не выйду к камере. И когда выхо жу на съемочную площадку, во мне уже тот груз детства, который я не сравню ни с чем, груз тех далеких и в то же время близких сердцу ощущений. И это обязательно, обязательно скажется затем в работе на экране или на сцене. Я сам чувствую, что глаз становится теплее, самочувствие — другим, вся суета повседневной жизни куда то уходит, душа становится открытой к восприятию добра, света, настоящих человеческих чувств. А без этого творчество невоз можно. Этими ощущениями я особенно дорожу, они для меня жизненно необ ходимы.

Правда, с годами все труднее «воспоминания безмолвно предо мной свой длинный развивают свиток», все реже и реже приходят они на память во всей своей первозданности, все труднее и труднее удается умолить их вернуться, умолить дать мне эти запахи, звуки, голоса, видения. А чем реже посещают нас детские воспоминания, тем быстрее черствеет душа, и ты теряешь ту остроту восприятия, что питает нас в детстве. Но пока они есть (и дай бог, оставались бы в нас до последнего дня, до последнего нашего часа) — ты открыт добру, радости, вере в будущее. А как они нам нужны сегодня, да и всегда! Не будь у меня в детстве утренних рос, ночных, посильного деревенского труда, простой С сестрами Людмилой и Валентиной. Всю жизнь вместе.

здоровой деревенской пищи, наверное, и далее наверняка я не располагал бы тем запасом физических сил, какие имею, которыми живу и пользуюсь вот уже столько лет, неэкономно и порою безжалостно расходую ежедневно, ежечас но.

Думаю, что у каждого человека должна быть в детстве своя деревня, свои ночные, свои стога сена, свои росы, свои солнечные восходы и закаты. В этом смысле с сожалением смотрю на своих сыновей, детей своих друзей. Они не знают той деревни или другой такой же, в какой я рос, не знают того особого чувства общения с природой, с животными и растительным миром, не бегают босиком по стерне, не знают вкуса парного молока. Пионерские лагеря или да чи — это, конечно, хорошо, но они не восполнят всего того, что дает деревня с ее особым укладом жизни, приобщением к сельскому труду всех — от малого до старого.

Конечно, есть своя гармония и в городской жизни. Создание рук человече ских тоже поражает нас красотой: стройностью улиц, формой зданий, истори ческими и культурными памятниками, красотой парков и скверов. Но здесь же рядом нередка и дисгармония, то, что не выверено жизнью, опытом, создано лишь с утилитарной целью, без учета соразмерности, пропорций, сочетания объемов, форм, цвета, ландшафта и т. д. В отличие от природы, где все отла жено веками, сбалансировано самой природой и поэтому более гармонично, оправданно, целесообразно, здесь создание рук человеческих далеко не всегда выдерживает испытание временем.

Почему я такое место отвожу своим воспоминаниям детства? Да потому, что именно в детстве и юности закладывается в человеке все то, что потом сформирует в нем ту или иную личность, что разовьется в нем вглубь и вширь.

Дальше развитие его пойдет уже осознанно, но бессознательная основа, фун дамент его дальнейшего совершенствования в его детстве и юности. И от того, насколько он, этот фундамент, будет крепок, прочен, зависят прочность и кра сота будущего здания. Все пережитое в детстве, конечно же, не может пройти бесследно, не заложить свои зерна в детскую впечатлительную и восприимчи вую душу, чтобы затем через много лет откликнуться эхом в уже взрослом че ловеке и, конечно, актере, живущем судьбами своих героев. Я иногда сам удив ляюсь, как память порою подает такие детали из воспоминаний, которые сво ими корнями уходят в детство. И уже потом только, когда начинаешь анализи ровать, то понимаешь, что все не случайно. Они оказываются в конечном сче те в тебе и рано или поздно обязательно переплавятся в творчество, если, ко нечно, затронуло в свое время за живое, осталось глубоко в памяти, в созна нии и сегодня по аналогии ситуации или сходности переживаний напомнило о пережитом. Это такие воспоминания, к которым достаточно самого легкого прикосновения, чтобы они зазвенели в твоей памяти, отозвались в сердце.

Отец и мать. Всю жизнь вместе. Светлые, добрые, прекрасные люди.

Особенно те детские впечатления по могли мне затем в работе над фильмом о Великой Отечественной войне. Я своими глазами видел, как пришел враг на нашу землю, сытый, наглый, самодовольный, и как потом бежал — жалкий, трусливый, озлобленный. В тылу по поведению нем цев очень точно чувствовалось действи тельное положение на фронте. Эту «кач ку» я хорошо помню: сначала они крича ли: «Москва капут! Москва капут!»;

потом как то притихли, приуныли, встревожились. Куда делось их преж нее самодовольство, внешний лоск?

Теперь от них уже не пахло одеколо ном, не слышно стало губной гар мошки. И вот наконец по той же до роге, только уже в ином, обратном, направлении, вся эта армада, изрядно потрепанная, откатывалась назад на запад — сначала огромной лавиной, потом отдельными группками, со все более удлиняющимися перерывами, потом напрямки, срезая углы, через овраги бежали туда, откуда пришли.

Дед мой стоял у калитки, смотрел на все это и дивился, приговаривая:

«Тю, дывинося!..» Что означало:

«Смотрите, пожалуйста!..» Немецкие машины, груженные техникой, снарядами, награбленным доб ром, вязли в грязи, и они их уже не вытаскивали, поджигали и бросали, сами унося ноги подальше от надвигающейся на них опасности, от возмездия. Из редка раздавались взрывы, рвались снаряды, разнося машины и все, что нахо дилось рядом, по кусочкам. Так в темной апрельской ночи 1944 года вдоль до роги, насколько можно было видеть, полыхали огни, словно расставленные кем то специально факелы, указывающие дорогу восвояси. Вместе с ними в нашем крае догорала война...

Мне все было интересно наблюдать, но дед на всякий случай упрятал меня в погреб и строго настрого приказал сидеть тихо. Так там я просидел несколь ко дней. А потом наступила тишина, — долгая, томительная тишина ожидания.

И вот как то вечером мы услышали, как в дверь кто то робко постучал. От крылась дверь, и на пороге мы увидели совсем еще мальчика в немецкой фор ме. Грязный, весь в слезах, он протягивал руку и жалобно просил: «Матка, яй ка, матка, яйка». У него был такой жалкий вид, что бабушка отломила краюху хлеба и молча протянула ему. Он буквально вцепился своими пальцами в хлеб и, приговаривая: «Данке щен, данке щен», жадно начал есть. Вот таких вояк вынужден был фюрер посылать на фронт в конце войны.

А на следующий день я пошел за водой до копанки, как вдруг услышал — из оврага доносились короткие сигналы морзянки. Осторожно подошел ближе и увидел, как двое склонились над переносной радиостанцией и передавали сигналы. И только тогда разглядел на ушанке одного из них красную звезду.

... Много лет прошло с той поры, а воспоминания о войне, о партизане в ушанке со звездочкой, взрыв радости и счастья навсегда остались для меня са мыми яркими, самыми сильными. Я сообразил, что это наши, и с криком: «На ши и и!» бросился что было сил в деревню. Правда, через минуту уже снова сидел в погребе — дед не сразу поверил и на всякий случай решил все же уп рятать меня в уже обжитое место.

А партизаны, видимо, передавали своим о том, что в деревне никого нет, путь открыт, и уже примерно через полчаса от соседнего села Березовка дви нулась лавина вооруженных людей. По тому, как они были одеты, все сразу по няли — партизаны. Они первыми вошли в село. Шли кто в военной форме, кто в телогрейках, кителях, в пальто. Одни в сапогах, другие в ботинках, а кто и во все в постолах — обувь, сделанная из телячьей кожи. Несли на себе и везли на лошадях пулеметы, ящики с боеприпасами, противотанковые орудия. Прошли через все село без единого выстрела вслед за немцами в направлении к желез нодорожной станции. Там были еще немцы, слышались выстрелы. При при ближении партизан завязался бой. Говорили, там много полегло наших, но и немцев тоже. После освобождения станции жители хоронили погибших. Поз же мы узнали, что это был один из отрядов дважды Героя Советского Союза Сидора Артемьевича Ковпака.

Родители мои еще до войны работали на химическом заводе. В первые дни войны, пока не была налажена автоматическая линия, им приходилось вруч ную разливать жидкость, используемую для противотанковых гранат, — про изводство, вредное для здоровья, так что оба стали инвалидами: отец — треть ей группы, а мать — второй. К концу войны они с трудом передвигались, круж ку с водой едва могли держать в руках. Но только услышали по радио о том, что наши освободили Попелюхи, Котовск, Кодиму — крупные населенные пункты близ нашего села, — как мама, не раздумывая, садится в поезд, вер нее, ее сажают, сама она не могла ходить, и в таком состоянии от правляется в дальнюю дорогу. И это еще в военное время, когда транспорт был переполнен, ходил с перебоями, в основном товарня ки. Но ничто ее уже не могло удер жать. Несмотря на уговоры сосе дей, знакомых не ездить, подо ждать (отец не отговаривал, знал, Больше всего любил отдых с сыновьями что это бесполезно делать, что она Серенек и Сашко.

все равно поедет), она отправи лась за детьми. Состояние ее можно было понять: все таки около трех лет не видела своих детей, не знала, что с нами, и не было такой силы, которая могла бы ее удержать.

До станции Абамеликово ехала много дней, сейчас мы проезжаем это рас стояние меньше чем за сутки. Добиралась на товарняках, с многочисленными пересадками. Поскольку сама ходить не могла, она только говорила, куда нуж но, и ее солдаты переносили из состава в состав, передавали из рук в руки, как ребенка. Было в ней тогда немногим больше сорока килограммов — худая, длинная, одни огромные черные глаза неподвижно смотрели в томительном ожидании скорее увидеть своих детей. Сведений от нас родители никаких не получали и сами о себе не могли нам ничего сообщить. Нас разделял фронт, разделяла война. Письмо, которое мы послали сразу после освобождения, ко нечно же, не могло так скоро дойти. Так что она ехала и не знала, найдет нас в живых или нет, а о зверствах фашистов и об их издевательствах над мирными жителями оккупированных районов было известно всем.

Время было весеннее. Хорошо это помню, потому что с утра дед посылал меня в поле отгонять воробьев, чтобы они не склевывали посеянные в землю зерна. В тяжелом брезентовом армяке я на рассвете выходил в огород. По ут рам было еще холодно, а иногда случались еще легкие заморозки. И вот как то, время близилось к полудню, слышу издалека через все поле мне кричит двоюродная сестра Нила:

— Василь!.. Василь!..

А я ей в ответ:

— Чого!

— Мамка приихала!

— Шо брешешь!

Но Нила не стала меня уверять в достоверности этого известия, а побежа ла в сторону станции. Тут я понял, что она не шутит, поднялся, подобрал под себя полы армяка и, не разбирая дороги, тоже припустился вслед. Я бежал, а по селу уже разнеслась весть о том, что приехала мама, и те, кто сам не шел встречать, выходили из домов и молча провожали нас взглядами. Для всех при езд ее был событием.

Я бежал, как, наверное, никогда в жизни не бегал, обгоняя других, раньше меня устремившихся к станции. Я когда кого то обгонял, то слышал одни и те же слова: «Приихала!.. Мамка твоя приихала!..» И эти слова как будто подхле стывали меня, придавая силы. Обогнал сестру и бежал уже первым. Пробегая мимо тока, увидел, как все, кто там работал, остановились и, не скрывал слез, провожали меня своими сочувствующими взглядами. Пробежав уже больше полпути, увидел, как навстречу движется лошадь, запряженная в телегу, а на ней сидит какая то совсем незнакомая мне, худющая женщина, только два гла за застыли в неподвижности и смотрят на меня. Я ее, конечно, не узнал и про бежал мимо, как вдруг слышу, как дед, который вез ее, окликнул меня: «Ва силь, да то ж твоя мамка, куда ж ты...» Я тихо подошел, не отрываясь, глядя на незнакомую мне женщину. А она впилась в меня своими огромными, жутко серьезными и даже какими то мрач ными глазами, не в силах двинуться с места. Сойти не может, подняться тоже не может, смотрит на меня сверху своим долгим, неподвижным взглядом и ото рваться не может. Наконец не выдержала: «Да подсади ж мне его», — обра тилась она в отчаянии от своей беспомощности к деду. Он взял меня и посадил к ней на телегу. А я тоже смотрел на нее и не знал, что делать, но тут подбежа ла сестра, кто то из родственников, крестьяне. Все окружили нас. Слезы, ры дания, крики — все слилось воедино. Рев стоял многоголосый, открытый, ни кто не стеснялся в проявлении своих чувств. В часы суровых испытаний люди как то сближаются, чувствуют острее чужую боль, всем сердцем отзываются на нее.

Мама, увидев нас живыми и здоровыми, успокоилась, пришла в себя. Побыла в деревне около меся ца, поправилась, ожила — и физи чески, и духовно. Отца мы увидели уже спустя более месяца по приезде в Москву. Провожало нас также все село. Станция наша была неболь шая, и многие поезда не останавли Мама с сыновьями вались. Тогда, завидев вдалеке паровоз, все, кто провожал нас, встали на пути, кричали, махали руками и таким образом вынудили машиниста остановить поезд. Это был товар няк, вагоны, переполненные людьми, но нас втиснули в один из них, и так мы отправились в Москву.

Ехали пять суток. Остановки случались неожиданные, порою прямо в чистом поле. И тогда все моментально высыпали из вагонов вдохнуть свежего воздуха, перекусить, на брать свежей воды или кипятку. И потом, стоило прозвучать паровозному гудку, как все также мигом снова заполняли свои ваго ны и ехали дальше, до новой остановки. По мню, с нами в вагоне ехал офицер, возвра щавшийся с фронта, видимо, после ранения.

Во время остановки его не добривали, и по сле гудка он тоже был вынужден торопиться в вагон, ругаясь на ходу, что опять не добрился. Так и ехал до следующей оста новки с одной чисто выбритой стороной лица и густой черной щетиной на дру гой.

Все невзгоды пути и быта той поры воспринимались весело, даже радост но, потому что война шла к концу, многие возвращались в родные места. Лю ди после таких страданий, какие выпали на их долю, получали радость от само го малого, улыбались, переполненные счастьем оттого, что невзгоды, связан ные с войной, кончаются, что близок долгожданный мир. Это было кочующее, переполненное радостью племя.

Теперь, когда у меня случаются какие то неприятности или просто бывает плохое настроение, когда слышу, как кто то жалуется на обычные житейские невзгоды, я вспоминаю то время, тех людей, вспоминаю их умение радоваться малому, и на душе становится легче. Стоит ли придавать значение каким то ме лочам жизни, когда вокруг столько хорошего, ты здоров и вокруг тебя близкие, родные тебе люди, когда нет страха за их жизнь, страха, не покидавшего нас все годы войны.

В Москву въезжали с каким то особым чувством, у всех было приподнятое настроение, праздник души, всеобщее ликование. Это была возвращающаяся, побеждающая, счастливая Россия. На трамвае ехали от Киевского вокзала до дому около трех часов, но никто не сетовал на то, что долго едем, что тесно в вагоне. Висели на подножках, сзади вагона свисали гроздями те, кто успел хоть за что нибудь зацепиться, — ни тени неудовольствия или обиды не было на ли цах людей.

Ну и самое радостное — День Победы. Я никогда не забуду эти салюты.

Как ждали мы их, ждали последние сводки Информбюро. И разве можно за быть, как после позывных на мотив песни «Широка страна моя родная» было сообщение о взятии Берлина. До сих пор слышу истошное, по всему дому рас катистое: «Взяли!.. Берлин взяли!..» Несмотря на позднее ночное время, все высыпали из своих комнат в коридоры, а потом на улицы, и началось шествие людей — народа победителя. Люди целовались, пели, танцевали, плакали. На фоне всеобщей безграничной радости раздавались и вскрики рыданий тех, ко му не суждено было дождаться своих мужей, сыновей, братьев, отцов. Это бы ла невероятная симфония ликования и слез, радости и скорби. Вот уж действи тельно «радость со слезами на глазах». Какое это было единение народа! Ка кое это чувство — ни с чем не сравнимое чувство Победы!

Нечто похожее испытали мы, когда в космос полетел Юрий Гагарин. Это событие уже ближе к нам сегодня, и я потому вспоминаю его, чтобы молодые, кому не выпало в жизни испытать того, что испытали люди старшего поколе ния, пережившего войну, могли ближе себе представить то ликование, те зве здные мгновения в жизни нашего народа.

Позднее и до настоящего дня каждый раз, прикасаясь к военной теме в фильме или спектакле, я очень скоро настраиваюсь на эту волну, и «замыка ние» наступает мгновенно. Как только возникает какой то эпизод войны, ассо циативно я тут же нахожу точки соприкосновения с пережитым, виденным, и это сразу же во многом определяет мое самочувствие в той или иной военной роли. Иные образы подаются, можно сказать, в готовом виде — я сразу схва тываю целое, а затем уже идет работа по уточнению, углублению деталей, от дельных моментов роли. Определив для себя сначала общее направление по исков, главную суть образа, ищу затем внешнюю форму поведения своего ге роя. Ее не всегда сразу возможно увидеть, она открывается, как правило, по степенно, в процессе репетиций, по крупице, по черточке, по шажочку, то есть сначала постигаешь, что играть, а потом, как это делать. Причем поиск внеш него рисунка роли бывает долгим и нередко мучительным. Ведь важно не толь ко знать, что сказать, но многое зависит и от того, как ты это скажешь, как произнесешь ту или иную реплику.

Но бывают счастливые моменты в жизни актера, когда вдруг сразу видишь «что» и «как», видишь героя и в его общих очертаниях, в том, какую смысло вую нагрузку он на себе несет, и в деталях — какой он, как двигается, как го ворит, как общается с партнерами, как выглядит, вплоть до того, что одежду на нем видишь, словом, схватываешь его целиком. Это бывает редкая удача для актера, когда все это к нему приходит сразу, при первом ознакомлении с текс том роли. Происходит это, разумеется, если роль хорошо выписана драматур гом и тебе самому есть чем дополнить ее, если твой жизненный опыт и та лант множится на опыт и талант дра матурга.

Ну, а когда нет?.. Когда драматург не дает актеру такого материала, что бы он мог сразу увидеть того человека, которого предстоит сыграть, и жиз ненные наблюдения не помогают ему в создании образа, как быть тогда? В этом случае актеру ничего не остается другого, как только восполнять недо писанное драматургом и собственные пробелы в накоплении жизненного материала конструированием роли, поисками характерности персонажа уже в процессе работы над ним, логи ческими обоснованиями того, как бы повел он себя в той или иной ситуации, как бы внешне проявил себя. Процесс создания образа в этом случае значи тельно удлиняется, осложняется и стоит актеру порою много сил, крови, нер вов, а результат, как правило, не оправдывает тех затрат, которые сделаны ак тером в процессе подобной работы над ролью.

К чему я веду весь этот разговор? Да к тому, что в моей работе над так на зываемыми военными ролями благодаря воспоминаниям детства я очень час то, едва прочитав литературный сценарий или пьесу, сразу же схватываю эти «что» и «как» — что играть и как играть. В военных ролях в особенности это счастливое соединение двух совершенно необходимых условий в создании об раза у меня было почти всегда.

Так, к огромной радости, произошло у меня уже в первой роли, которую до велось играть в театре, — в роли политрука Бакланова по пьесе Б. Рымаря «Вечная слава». Уже при чтении пьесы я увидел его длинную, вытянутую «удивленну» шею — молодого политрука, по сути дела, еще почти мальчишки.

Едва окончив ускоренные курсы политработников, он, еще не расставшись по ( Иван Варрава "Офицеры". Трофимов Г. Юматов. Этот фильм подарил мне многолетнюю дружбу с прекрасным актером Георгием Юматовым и замечательной актрисой Алиной Покровской.

настоящему с детством, оказывается в действующей армии на фронте, в самом пекле войны, видит эту жестокую, страшную мясорубку, потрясен увиденным и поначалу растерян. Как будто наяву я увидел его удивленные, широко раскры тые глаза на все происходящее вокруг, этого юноши с еще не сложившейся мужской фигурой, впечатлительного, категоричного, предельно искреннего, каким с самого начала увидел его, реально представил себе, таким потом и иг рал в спектакле. Дорог мне был этот образ тем, что он был почти мой сверст ник, во многом чувствовал и мыслил так же, теми же категориями, вместе с ним я взрослел, мужал, проходил короткий и в то же время длинный по насы щенности событиями, переживаниями путь к гибели героя. Это была одна из моих любимых ролей в театре в интересном, волнующем спектакле, постав ленном Евгением Рубеновичем Симоновым.

Примерно так же было и во «Фронте» А. Корнейчука, где я играл роль Ог нева уже спустя более двадцати лет после Бакланова.

Летом 1942 года в газете «Правда» была напечатана пьеса Александра Корнейчука «Фронт» — факт сам по себе примечательный. Потом в Омске, в дни эвакуации театра, ее поставил Рубен Николаевич Симонов. Генерала Гор лова играл Алексей Дикий. Роль Огнева исполняли Андрей Абрикосов и Борис Бабочкин. Эта пьеса тоже была ударом по врагу. Воспевая героизм нашей ар мии, она мужественно говорила о том, что мешает еще нам бить врага, была пронизана верой в Победу.

Генерал Огнев — передовой военачальник, обладающий способностью видеть дальше и больше других, — противостоял человеку консервативных взглядов на методы ведения войны, хотя и мужественному, волевому генералу Горлову.

Когда мы снова обратились к этой пьесе, готовя спектакль к 30 летию по беды в Великой Отечественной войне, то воспоминания детства тут же власт но вступили в работу, подавая знакомые картины тех лет. Вероятно, поэтому я увидел своего героя сразу, при первой же читке пьесы: всегда нацеленного на Горлова как своего антипода, пружинистого, готового в любой момент схва титься с ним в непримиримом споре.

Особенно мне дорог был в этой роли монолог генерала Огнева, который он произносит после того, как увидел зверства фашистов, совершенные над жи телями его родной деревни, все то, что оставили они после себя. Обращаясь к своему другу, он говорит, только что пережив страшное потрясение: «Григо рий, Григорий... Не узнал, не узнал родного отца. Всех искалечили, звери! Ис калечили так... страшно смотреть. Прострелены, посечены, глаза повырваны.

Лежат старики... а шли и пели — «Смело, товарищи, в ногу»... пели... За это их зверье...» И, вспоминая старого учителя, с болью в сердце говорит: «У это го окна всегда до поздней ночи сидел он, старенький, в очках;

покашливая, проверял тетрадки учеников... Сорок лет учил детей географии...» Как он на поминал мне моего учителя литературы, который читал нам «Как закалялась сталь».

В детстве я видел, может быть, и не совсем такие картины войны, но очень похожие на те, что описаны в пьесе.

Даже воспоминания (удивительное совпадение) об учителе были биогра фичны. Вот почему, когда эти слова говорил об отце своем, об учителе, кото рый «сорок лет учил детей географии», то невольно вспоминал те сцены из детства, они стоят перед глазами, и невозможно уже произносить их без вол нения, без особой боли, уже моей личной, человеческой.

Огнев — в эту роль хотел вложить все лучшее, что видел в наших воен ных современниках: и конкретные черты воинского таланта, такого, скажем, какой был у наших лучших военачальников, и личное обаяние, духовную цель ность и определенные философские обобщения. Огнев — это не просто пер сонаж, не просто отдельное лицо, а диалектическое явление, движущее жизнь вперед. Это самоотверженность и принципиальность, сила разума и прогрес сивность взглядов, мужество и человечность. Он стал для меня своего рода связующим звеном между поколениями Николая Островского и Юрия Гагари на. Всех их роднит сыновнее служение отечеству — без позы, без ожидания наград, без малейшего намека на корысть.

Хочу сказать в этой связи, что профессия человека, которого играю, его звание для меня никогда не были главными. Всегда интереснее знать, какой это человек, его характер, темперамент, интеллект. А профессия, хоть это бы вает и важно в создании образа, но, как мне кажется, не основное. Главное все таки во внутренней сути человека, которого играю, в его мировосприятии, жизненной позиции, в том, как он общается с другими людьми, как чувствует, как любит и ненавидит.

Хотя и о внешних признаках профессии мы, несомненно, должны помнить, они накладывают какой то отпечаток на характер героя, на манеру его поведе ния. Особенно это важно в «военных» ролях.

Военный зритель не примет неточного применения военных терминов, ка ких то отступлений от правил ношения формы одежды, неестественной для офицера прически и т. д. Поэтому считаю себя обязанным и в деталях быть точ ным. Наградой тому после сыгранного спектакля «Фронт» мне были слова не молодого уже человека с несколькими рядами орденских планок на груди фронтовика: «Знаете, вашего Огнева фронтовики принимают». После этого он вручил мне приглашение на встречу его однополчан. С тех пор каждый год в День Победы в течение довольно продолжительного времени я приходил к месту сбора ветеранов войны, в свой быстро редеющий, к сожалению, полк.

Приходил с сыновьями. И мне не нужно было долго объяснять мальчишкам, почему у суровых, мужественных людей, встречавшихся здесь, на глазах были слезы. Хочу одного: чтобы запомнили они эти минуты, пронесли их в сердце че рез всю жизнь. Для меня они святы.

Очень скоро, уже в процессе чтения сценария будущего фильма «Офице ры» (режиссер В. Роговой), увидел я и своего героя — Ивана Варавву. Увидел пластику его движений, этого подвижного, ни на секунду не останавливающе гося человека, светлого, радостного, романтичного, удивляющегося многому в жизни и подчас тому, мимо чего многие проходят, даже не замечая. Сразу он мне таким открылся, и его легко и радостно было играть. Привлекала в нем, помимо других черт характера, одна, главная черта — верность. Верность в любви и дружбе, верность долгу — человеческому, воинскому, верность отече ству. Это качество его испытывается в фильме в самых различных жизненных ситуациях — в боевой обстановке, в быту, в отношениях с любимой женщи ной, с другом — и везде выдерживается по самому высокому счету.

Работа над фильмом запомнилась легкостью, увлеченностью, радостью от того, что в ней было много экспромта, импровизации. Главные роли в фильме исполняли профессиональные, уже опытные актеры, режиссер понимал это, доверял нам и позволял какие то игровые сцены решать самим, оставляя за собой право только кое где нас корректировать, поправлять. За это мы ему были очень благодарны.

Мы с Юматовым в фильме были очень разные: один, что называется, от жизни, реально осознававший себя в этом мире, другой романтик, не от мира сего. Эта полюсность, как в физике разнозаряженные частицы, притягивала, создавала драматическое напряжение коллизий, в которых мы оказывались по сценарию. Сыграл свою роль и выбор актеров на главные роли: разного тем перамента, склада характеров.

Работа над фильмом нас сблизила по человечески. Давняя и не самая при ятная история нашего знакомства на съемочной площадке в Киеве не помеша ла нам подружиться на всю оставшуюся жизнь. Он был старше меня и частень ко подтрунивал надо мной: по доброму. Георгий был «чисто» киноактер, театр не привлекал его, и даже на мои приглашения прийти на спектакль отвечал от казом. Так и говорил: «Я не люблю театр. Люблю только кино, а эти ваши те атральные условности не для меня».

Юматов и в жизни всегда был прямой и открытый, говорил, что думал.

Особенно нетерпим был к несправедливости, непорядочности, что станови лось причиной неприятностей, а порою и серьезных.

Случилось это после того, как он похоронил свою любимую собаку Фросю.

Как полагается, выпили с соседом, помогавшим ему предать ее земле. И, как это у нас часто бывает, скоро разговор вышел на политическую тему. И тут Ге оргий, бывший фронтовик (юнгой плавал на военном корабле, участвовал в битве за Малую землю, был награжден боевыми орденами), патриот Рос сии, вдруг услышал от со беседника совершенно непереносимые для него слова о том, что не на той, оказывается, стороне он воевал, что надо было на противоположной. Сей час пил бы холодное ба варское пиво и жил не так, как приходится фрон товику, ветерану. Этого Георгий, конечно, вынес ти уже не мог. Его под бросило, как динамитом, и они сцепились в драке.

Сосед пошел на Георгия с ножом, порезал его. Но Юматов успел сорвать со стены охотничье ружье (он был заядлый охотник) и выстрелил.

Долго тянулось след ствие. Его здоровье, и до того не блестящее, серь езно ухудшилось. Мы, его друзья и близкие, как мог ли, старались помочь ему пережить эти неприятно сти. Я к двадцатипятиле тию «Офицеров» органи зовал показ его в Доме Советской Армии с при сутствием большого чис ла видных военных, об щественности, прессы.

Георгий был доволен, что Фильму уже 34 года, и все равно все телевизионные каналы картина живет, доступна показывают его каждый год. Мне приятно.

зрителям. Это поддерживало его морально. Хотя и так было ясно, что со сто роны Юматова в конфликте с соседом была самозащита, но все же наше уча стие помогло ускорить завершение этого тяжелого для него судебного процес са. Однако здоровье было подорвано, и скоро его не стало — яркого, талант ливого, цельного человека, не до конца оцененного критикой и официальной властью, но оцененного зрителями — и это главное, стоит всех наград.

Я несколько отвлекся. Но Юматов слишком много значит в моей жизни, чтобы не пожертвовать плавностью повествования.

Да, это бывают «чудные мгновенья», когда очень скоро находишь в роли те желанные «что» и «как» играть. Военные роли в фильмах и спектаклях — еще одно подтверждение тому, что, если жизнь что то в тебе отложила, это обяза тельно найдет затем свою форму выражения в творчестве, обязательно отзо вется в том, что ты будешь потом создавать. Нет семьи, которой бы война не коснулась каким то краем, сколько жизней унесла, сколько сирот и вдов оста вила после себя, инвалидов. Разве же все это не отзовется болью в работе ху дожника на военную тему и, естественно, в восприятии зрителем.

Но в наибольшей степени жизненный материал, связанный с войной, вы лился у меня не в военных ролях, а в озвучивании многосерийного докумен тального фильма «Великая Отечественная», созданного многими кинемато графистами под руководством Романа Кармена.

Озвучание двадцати серий фильма "Великая Отечественная" Признаюсь, я никогда до этого не озвучивал роли в фильмах и, более того, считал такую работу не совсем творческой и малоинтересной. Поэтому, когда получил предложение попробоваться на озвучивание этого фильма, то понача лу отказался. К тому же я не считал себя достаточно готовым к такой работе.

Меня не уговаривали, но посоветовали, прежде чем отказаться, все же прийти и посмотреть несколько серий сделанного уже фильма, но пока «немого». Я согласился, хотя и не верил, что из этого что то получится. От меня не скры вали, что уже много актеров пробовались на озвучивание фильма и «не про шли». Это в какой то степени меня озадачило и подстегнуло чувство самолю бия. Но обо всем — и чувстве самолюбия, и сомнениях, и своем предубежде нии — тут же забыл, как только увидел первые документальные кинокадры фильма. Фактически я оказался одним из первых зрителей его. А просмотрев подряд несколько серий, был буквально ошеломлен, потрясен до самой глуби ны души увиденным. Поразила неподдельность, документальная доподлин ность всего запечатленного на экране, суровая, беспощадная правда о войне.

Документ сам говорил за себя, беспристрастно, на такой силе эмоционального накала, какой, тут я понял, не достигнуть никакими другими способами, ника кими игровыми фильмами. Увиденное привело меня в состояние шока, в кото ром еще продолжал пребывать какое то время уже после просмотра этих пер вых серий фильма. А когда пришел в себя, то задумался, насколько же трудна будет задача того, кто эту предельно искреннюю, доверительную и страстную интонацию немого фильма возьмется перевести в звучащее слово.

Казавшаяся бесконечной лента боевой кинохроники беззвучно грохотала на монтажном столе разрывами артналетов, молчаливо кричала голосами атак... И в это реальное горнило войны должна была влиться речь человека, отдаленного от событий тридцатилетней давности. Я, актер, не мог войти в кадр тем бойцом у пулемета, комиссаром, что первым поднялся в рост под шквальным огнем противника, летчиком на вспыхнувшем «ястребке»... Оста валась роль закадрового рассказчика, повествователя, летописца. Надо было найти эпически внушительные и в то же время проникновенные интонации, чтобы в них одновременно ощущались сопричастность очевидца и дистанция осмысления, боль и гордость, душевное переживание и сдержанная патетика, в которой выражаются патриотические традиции народа.

Только тогда понял, что самое трудное в этой работе будет удержаться на той же ноте искренности, взволнованности, чистоты ее звучания, не снизойти до бытовизма и не впасть в истерику. В этом фильме нельзя было ни на грамм сфальшивить. Он просто не примет самой маленькой неискренности.

Фильм «Великая Отечественная», или, как его в Америке назвали, «Неиз вестная война», — это лебединая песня режиссера и кинооператора Романа Кармена. Документальная кинолента создана под его руководством коллекти вом кинематографистов в содружестве с американскими коллегами. Авторы фильма поставили перед собой благородную задачу — языком документа рас сказать правду о войне, показать миру решающую роль Советского Союза в победе над гитлеровской Германией, поведать человечеству о не имеющем се бе равных подвиге нашего народа, показать истоки фашизма и закономерный его крах и, наконец, рассказать о прошедшем, пережитом с позиций уже наше го времени.

Вся картина сделала в едином ключе. Это приглашение к интимному раз говору размышлению о том, что такое война, чем она стала для советского на рода. Картина была создана без излишней патетики, барабанного боя. (За ис ключением, пожалуй, лишь одной серии — «Освобождение Кавказа», сделан ной старыми приемами, излишне громко, прямолинейно.) В целом же это бы ло приглашение к глубокому осознанию этого подвига, который совершил наш народ.

Да, это летопись войны, но написанная художником с большой страстнос тью, всем своим существом протестующим против античеловеческой сущнос ти фашизма. Это одновременно и взволнованный рассказ человека, многое ви девшего, пережавшего и осмыслившего, и глубокое раздумье о том, что стало причиной величайшей трагедии человечества, и размышление о будущем, и предостережение грядущим поколениям, это и обращение к тем, кто не знает, что такое война, и к тем, кто пережил все это.

Я знал, что часть двадцатой серии «Неизвестный солдат» озвучивал сам Кармен, и попросил дать мне послушать запись. Не сосчитать, сколько раз пе ресмотрел эту серию. Вслушивался в интонации голоса Кармена, в каждое слово, хотел уловить его манеру речи. А потом понял — нет никакой манеры.

Есть крик души, боль сердца человека, прошедшего через кровавые ужасы войны. Этому подражать нельзя. Это нужно знать, чувствовать, понимать. Раз говор со зрителями должен быть негромким, неторопливым, ненавязчивым, разговор размышление, осознание того, что представляется зрителю видеоря дом. Только после этого я дал согласие на предложенную работу в фильме. Бы ла сделана пробная запись, после чего меня утвердили на озвучивание.

Обычно для диктора бывает важно уметь абстрагироваться от происходив шего на экране. В «Великой Отечественной» требовалось обратное — чтобы все происходящее не экране проходило через тeбя, через твое сердце.

Когда начал работать над фильмом, понял: самое важное — передать свое внутреннее отношение к войне, к великой трагедии, к которой она привела на роды. Признаюсь, что ни одна работа в театре, в кино, на эстраде не стоила мне стольких нервных затрат, такого напряжения, внутренних волнений, когда го лос срывался, ком подступал к горлу, душили слезы и я уже не мог говорить, ничего не слышал, становился бессильным. Дальше продолжать запись уже было просто невозможно. Такова сила эмоционального воздействия фильма.

Мы прерывали работу на какое то время, я приходил в себя и вновь направ лялся к микрофону.

Тогда же понял, что нет в кинематографе нечего сильнее хроники. Не слу чайно многие художественные фильмы часто снимают «под хронику». Режис серы хорошо понимают, как это воздействует на зрителей. Ну как, к примеру, можно спокойно смотреть кинокадры вступления советских войск в сожжен ные, разграбленные фашистами города и села?

Ни к одному спектаклю, ни к одной роли я не готовился так, как к работе над «Великой Отечественной». В день записи отменял все другие репетиции, съемки, записи и заранее настраивался на предстоящую работу, требовавшую, помимо огромных нервных затрат, также и немалых физических усилий. Ведь приходилось простаивать у микрофона по многу часов кряду.

Это были четыре месяца высочайшего психологического напряжения че ловека, которому надлежало не только увидеть все это разом на экране, но и осмыслить, пережить события, равных которым по трагедийности не знала ис тория человечества. Иные снятые фронтовыми кинооператорами эпизоды, сцены и один то раз было невозможно смотреть, а мне приходилось смотреть их по нескольку раз, чтобы одна из запи сей для данной сцены вошла в будущий фильм.

Порою по нескольку раз приходилось переписывать уже прочитанное, когда чувствовал, что что то не так — либо сби вался на патетику, либо проговаривал текст, не попав в тон изобразительного ряда. Лучше всего чувствовал, что взята точная интонация, когда в студии устанав ливалась абсолютная тишина, когда все работники других служб, цехов затихали и с волнением следили за записью. Это бы ло критерием того, что все идет правиль но. И лишь только слышал за спиной ка кой либо шум, движение, разговоры, сра зу останавливал работу — это был пер вый симптом того, что в чем то сфальши вил, что то сделал не так. Только сердцем Споры с режиссером на съемках.

надо было чувствовать то, что видишь, и сердцем отзываться на это. Иначе нельзя, иначе было бы неискренне, а это в таком фильме просто непозволи тельно. Документы, снятые во время войны операторами, были первой инстан цией по правде, по крови, по волнению, по могучей отдаче, которая чувствова лась в каждом кадре. И поэтому прикосновение к ним сегодня тоже должно быть только таким. А сердцу отозваться на уви денное в документах помо гал тот груз воспоминаний детства, который всегда со мной. Мне уже не нужно было долго вглядываться в документы времени, вчи тываться в текст, чтобы понять и почувствовать все, что они в себе содер жали. Воспоминания тот час же дорисовывали то, что не вошло в хронику, вызывали внутреннее со стояние, уже пережитое ранее.

Несмотря на то что над фильмом работали разные режиссеры (каж дый работал над своей ча стью), было редкое пони мание, единение в созда нии этой удивительной ки ноленты, где главным кри терием в оценке работы была правда: правда со бытий, фактов, чувств.

«Великая Отечест венная» произвела грандиозное впечатление на американцев. Это было похо же на эффект разорвавшейся бомбы. Буржуазная пропаганда приложила не мало усилий, чтобы демонстрация картины прошла скромно, незаметно. Она так старалась, чтобы люди не узнали правду о войне. Фильм пошел по самым непопулярным каналам. Но после первых серий Америка буквально прильну ла к телевизорам. Картина прошла с огромным успехом. Через нее американ цы узнали о мужестве советских людей, о той цене, которую пришлось запла тить нашему народу за Победу. Конечно, принимали фильм по разному. В со ветском посольстве нам рассказывали, что картина как бы разделила людей, по разному относящихся к России, на два полюса.

С американской стороны фильм комментировал на английском языке из вестный актер Берт Ланкастер. Еще раньше за свои политические убеждения, симпатии к России он подвергался репрессиям со стороны разного рода злоб ствующих экстремистов, а после его участия в работе над фильмом их нападки на него усилились. И все же Берту нелегко было представить минувшую войну такой, какой знают ее советские люди.

Приехав в нашу страну, он был потрясен тем, что увидел на Пискаревском кладбище, в Волгограде, Мурманске. Он не мог сдерживать слез, видя все это и все больше и больше узнавая о «неизвестной» войне. Потом он признался, что много впервые открылось для него уже в процессе работы над фильмом. А мне тогда подумалось: сколь же велика может быть сила искусства, если оно правдиво, пронизано чувством!

Мне, конечно же, повезло, что работа над этим фильмом у меня состоялась уже в зрелом возрасте, что приступил к ней во всеоружии жизненного и твор ческого опыта. Участие в нем дало мне очень много. По существу, это был для меня второй гражданский университет в жизни, который я проходил в работе над фильмом. Участие в киноэпопее для меня стало акцией не столько художе ственной, сколько гражданской, как, впрочем, и в других фильмах на военную тему. Мне дороги все мои герои: и Иван Варавва из «Офицеров», кое в чем продолжающий характер Бакланова из «Вечной славы», и маршал Гречко в «Солдатах свободы», и Огнев во «Фронте». Почему именно эта, военно пат риотическая, тема так близка и приносит особое удовлетворение? Время нео братимо. Уходят от нас те, кто завоевал Победу, кто прошел через ужасы вой ны, кто выстоял в этом тяжелейшем испытании. Сужается круг ветеранов вой ны, сегодня они уже доживают свой век. А поэтому все острей и острей жела ние хоть в малой доле вернуть им тот огромный, неисчислимый, неоплатный долг. Я искренне рад за те поколения, которые могут судить о войне лишь по книгам, фильмам, спектаклям. Это огромное счастье, подаренное нам ими, прошедшими длинную, смертельную дорогу войны. И очень важно, чтобы о них помнили всегда.

Да, фильм произвел на телезрителей ошеломляющее впечатление. Но прошли годы, мало осталось живых участников Великой Отечественной, и ко му то захотелось сегодня «по новому» взглянуть на события тех лет, с подачи заокеанских идеологов произвести переоценку ценностей, расставить иные ак центы в отношении минувшей войны. Нашлись такие переоценщики и на род ном телевидении. Они и предложили мне переозвучить, переписать заново уже прочитанное и пережитое ранее, но теперь без эмоций, бесстрастно, как нечто мало волнующее, не заслуживающее особого внимания, с иным отношением к войне, событиям, с ней связанным.

Естественно, я сразу решительно отказался от такого предложения. А че рез некоторое время увидел на телеэкране знакомые до боли кинокадры Вели кой Отечественной, но озвученные уже другим человеком, именно так, как мне предлагалось: бесстрастно, холодным дикторским голосом пересказывались события, приводились статистические цифры, назывались армии, места сра жений. Нередко комментарий сопровождался замечаниями, намеками, близ кими по смыслу тем, что высказывались соседом Юматова.

Конечно, я не мог пойти на такое. Кроме того, что это глубоко чуждо мое му отношению к материалу, это было бы и предательством по отношению ко всем фронтовикам, положившим головы на полях сражений, предательством дружбы с Георгием Юматовым, с которым нас связывали и общие взгляды на происходящее вокруг.

Фильм в новой его версии, как я и предполагал, оставляет зрителей равно душными к информации, звучащей с телеэкрана, как равнодушны были к нему новые интерпретаторы документальных кинокадров о войне. И это не оставля ет ничего более, как только сожаление, горечь и обиду за тех, кто кровью пи сал страницы истории.

Не секрет, что уже давно и настойчиво нам навязывается переоценка цен ностей, связанная с Великой Отечественной войной, что существует тенденция принизить значимость Советской Армии в разгроме врага. Понятны эти поту ги западных идеологов, но мерзко и отвратительно наблюдать, как наши домо рощенные холуи подпевают им, из временных, конъюнктурных соображений угодничают перед ними, выкидывают святыни из нашего дома, приносят в жертву национальную гордость, достоинство русского человека. С этим я ни когда не соглашусь, с этим нельзя согласиться.

Под знаком ЗИЛа В своем рассказе о спектаклях и фильмах на военную тему хронологиче В ски я слишком далеко «забежал» вперед, оставив позади много интересного и существенного из прошлого...

Наверное, у каждого человека есть, во всяком случае, должна быть своя обетованная земля, ступив на которую он возвращается к тем истокам, кото рые питали его в далеком или же не очень далеком прошлом. Возвращается к исходным мечтам своим, отдыхает душою при одних воспоминаниях о ней, на бирается сил для новых дел, с позиции юношеского максимализма вглядывает ся в себя сегодня: не отступил ли в какой то момент жизни от главного, не пре дал ли мечты юности, сохранил ли чистоту детства? И чем дальше отходишь от нее, той далекой и немножко загадочной земли, тем сильнее притягивает она к себе, пробуждает теплоту воспоминаний.

Такой «обетованной землей» стала для меня после деревенского детства, как и для многих других мальчишек и девчонок, театральная студия при Двор це культуры завода имени Лихачева. Это была не просто студия, это было братство, содружество людей, увлеченных, просто одержимых искусством, объединенных одним, захватившим всех делом, счастливых людей уже от того только, что их многое духовно роднило, что они были вместе и не мыслили се бе существования друг без друга. Пушкинские слова: «Друзья мои, прекрасен наш союз!» — мы воспринимали как свои, сказанные и о нас тоже, о нашем союзе, так же, «как душа», неразделимом и вечном.

Создана студия была в 1937 году, и открытие ее состоялось 10 февраля, в годовщину смерти Александра Сергеевича Пушкина. Создавалась она, конеч но же, не для того, чтобы где то на рабочей окраине Москвы воспитывать про фессиональных артистов. А это тогда была самая что ни есть окраина города, самый производственный его район, где разместился целый блок заводов. Не случайно он так и называется — Пролетарский.

У истоков студии стояли тогда еще студент третьего курса театрального ин ститута Сергей Львович Штейн и педагог Лидия Михайловна Сатель. С само го начала они ставили перед собой чисто просветительскую задачу — привить детям рабочих окраин интерес и любовь к литературе, искусству, научить их са мостоятельно и нестандартно мыслить, глубже понимать и чувствовать прочи танное и увиденное. Конечно, в то далекое время открытия студии никто еще и не догадывался, во что выльется это начинание и какие последствия для мно гих будет оно иметь. Первый набор был небольшой. Пока мало еще кто знал о ее существовании и немногие верили, что это было начало большого и очень интересного дела.

Самое главное, что удалось руководителям на первых порах, — создать удивительную атмосферу настоящей студийности, творчества, атмосферу доб роты, взаимного доверия, радости общения, узнавания нового, упоения поис ком, раскованности, где совершенно не было места окрику, принуждению.

Дисциплина была внутренняя, осознанная, товарищеская. Если кто то посту пал не так, как следовало, его поправляли сами студийцы. Участия взрослых не требовалось, не было необходимости и прибегать к наказаниям. Все делалось увлеченно, весело, с озорством, где всем находилось занятие по душе и, нако нец, где работа и учеба превратились в праздник.

Подготовка здесь была поставлена тоже на достаточно высоком професси ональном уровне. Скоро была разработана и введена в практику целая органи зация подготовки студийцев по дисциплинам: сцендвижение, сценречь, музы ка, живопись, история театра. Не случайно поэтому театральная студия ЗИЛа дала нашему профессиональному театру, кино, радио и телевидению таких ар тистов и режиссеров, как Юрий Васильевич Катин Ярцев, Вера Васильева, Игорь Таланкин, Татьяна Шмыга, Сергей Яковлев, Алексей Локтев, Валерий Носик, Владимир Земляникин, Аза Лихитченко — диктор Центрального теле видения, режиссеры на радио — Вадим Софронов и Вячеслав Волынцев. А сколько бывших студийцев, избравших другую стезю, не театральную, стали учеными, докторами наук, учителями, врачами, военными и благодаря студии прожили и живут интересной, наполненной жизнью, любят и понимают искус ство. А как сосчитать тех, кого студия уберегла от улицы, от ее дурного влия ния? Со страхом думаю и о себе, что бы стало со мной, пройди я мимо Дворца культуры ЗИЛа, не окажись в этом «лицейском братстве».

Война, как известно, не украшает жизнь, но уродует многих. Сколько при несла она искалеченных судеб, и в том числе судеб детей. Послевоенное время тоже было суровым, очень нелегким. Многие из моих сверстников, оказав шись предоставленными самим себе, проводили время в основном на улице, часто ничем не занимались, хулиганили. У многих родителей не было, у других с утра до вечера работали, и присмотреть за детьми было некому. Далеко не все дети той поры смогли получить хорошее воспитание. В этом смысле я не был исключением. Вместе с дружками слонялся без дела по улицам, забирался в огороды за огурцами, морковью, помидорами. С питанием сразу после войны было еще трудно, так что не очень то выбирали — что росло, то и брали. Вме сте со сверстниками ездил на подножках и «колбасе» трамваев — любимый способ передвижения мальчишек той поры. Словом, выходки были такими, что далеко не всегда назовешь приглядными и безобидными.

Вот поэтому придаю особое значение студии, что, помимо всего прочего, огромная ее роль еще и в том, что она вырывала из той среды полубеспризор ных мальчишек, становясь им вторым домом, отогревавшим детские, порою искалеченные войной души, открывавшим перед ними совсем другой мир. Сре ди тех немногих был вырван из той среды театром студией и я, тринадцатилет ний Вася Лановой. Много позже понял, — это было моим огромным счасть ем, что попал в этот дом, потому что некоторые из моих дружков по улице, как потом узнал, действительно оказались в трудовых колониях, не у всех сложи лась жизнь.

А произошло все вроде бы случайно и само собой. Однажды гуляли по ули цам в районе ЗИЛа с Володей Земляникиным (позднее известным киноакте ром и артистом театра «Современник», к великой нашей печали рано ушед шем из жизни), и вдруг наше внимание привлекла афиша: «М. Твен — «Том Сойер», «Друзья из Питтсбурга». Нам захотелось посмотреть, что же это та кое. К тому же было это совсем рядом и до начала спектакля оставалось не так уж и много времени. И мы, недолго думая, направились во Дворец культуры.

Так оказались на спектакле, поставленном по произведениям Марка Твена «Приключения Тома Сойера» и «Приключе ния Гекльберри Фин на».

Спектакль произ вел на нас обоих такое впечатление, что сразу же после его окончания пришли за кулисы и стали просить, чтобы нас тоже записали. Нас поразило то, что играли в спектакле наши свер стники или, может быть, чуть постарше. И нам, естественно, захо телось вот так же выйти на сцену в какой нибудь роли и представлять То ма Сойера или его друга С Маргаритой Монаховой в спектакле "Аттестат Гека Финна.

зрелости" И вот, придя на пер вое занятие, сразу же окунулись в эту стихию, другого слова не подберешь, студийности. Здесь было так интересно, весело, непринужденно, что я не заметил, как пролетело время и надо было расходиться. А расходиться не хотелось, и следующего занятия уже ждал с нетерпением, ждал как праздника.

Педагоги в студии были очень увлечены работой с детьми, беззаветно пре даны театру, просто одержимы любовью к нему, и это передавалось нам. Не было ни одного педагога, с кем было бы неинтересно заниматься. Каждый из них по своему открывал нам что то свое, неизвестное ранее, и в постижении тайн профессии, и в расширении кругозора. Сцендвижение вели педагоги из Большого театра, режиссуру — Игорь Таланкин (тогда студент театрального училища), сценречь — Лидия Михайловна Сатель.

Часто начинались занятия с того, что в аудиторию входил Сергей Львович, снимал пиджак, вешал его на спинку стула, садился за пианино и начинал иг рать... Кроме режиссерской профессии, он в свое время получил еще и хоро шее музыкальное образование, к некоторым спектаклям сам писал музыку (песня, написанная им к спектаклю «Овод», стала нашим студийным гимном).

На занятиях он часто играл нам Моцарта, Бетховена, Шопена, Чайковского.

Много импровизировал. Он учил нас фантазировать, воспитывал нетерпи мость к штампу, к равнодушию как в искусстве, так и в жизни.

Больше всего мы любили репетиции. Нравился процесс поиска, в который нас вовлекали педагоги. Скоро мы все так подружились, что уже не мыслили себе существование друг без друга, без студии. Читали стихи или отрывки из литературных произведений. Загадывали загадки, такие, к примеру, как: «Где находится город, в котором происходит действие «Ревизора»?» Или: «Как зва ли отца Гамлета?», «Какая кличка у ло шади Дон Кихо та?», «Как постри жены деревья и кус ты в парке Верса ля?» и т. д.

Очень много нам дала в узнава нии литературной классики Лидия Михайловна Са тель. Она вела заня тия по художествен ному чтению и ста ралась нам привить любовь к большой Сергей Львович Штейн мой первый учитель. В 13 лет вывел литературе. Попав в меня на сцену Дворца культуры автозавода имени Лихачева ее руки, мы погру (тогда завод ЗИС) жались как бы в по ле высокой культуры, знаний и сами непроизвольно тянулись до этого уровня.

Поручая нам для разучивания отрывки из произведений, она не стремилась да вать адаптированные тексты, а ориентировала на классику, самую высокую ли тературу. Первое произведение, с которого мы начали с ней занятия, было ни больше ни меньше «Война и мир» Л. Н. Толстого. Давая каждому из нас по от рывку из романа, она помогала докапываться до глубин толстовской мысли, до истинной красоты художественного слова.

Вероятно, только так и нужно поступать в процессе обучения театрально му или какому либо другому делу, не бояться браться за самое сложное, боль шое, глубинное. И уж если взялись, то обязательно постараться докопаться до этой глубины, не отступать перед сложностью. Такой подход к делу пробужда ет в человеке его фантазию, учит широко мыслить, работать в полную силу по максимуму, словом, серьезность дела требует и серьезного, творческого к не му отношения. Только таким путем, я считаю, можно прийти к сколько нибудь значительному результату.

Почему я так люблю сегодня читать с эстрады стихи, отрывки из произве дений, почему так люблю художественное слово? Да потому, что эта любовь была заложена с детства, с той самой студии и теми самыми педагогами, кого я называл.

Лидией Михайловной была подготовлена с нами целая программа художе ственного слова под общим названием «Наташа Ростова». И я читал в ней первый выезд Наташи Ростовой на бал.

Наверно, это было далеко не совершенно. Да то чтение и не могло быть профессионально, психологически глубоко обоснованно. Ну что мог понимать в отношениях Наташи Ростовой и Андрея Болконского тринадцатилетний мальчишка? Но слушателей подкупала, видимо, искренность, с какой читались отрывки.

А мы испытывали настоящее наслаждение, упоение от чтения художест венной прозы и стихов. Отрывки были минут на пятнадцать двадцать чтения.

Мы их не просто разучивали, запоминали текст, а старались максимально до нести до слушателей авторскую мысль, передать настроение, состояние геро ев, описание красоты природы.

После «Войны и мира» я читал отрывок из «Тараса Бульбы» Н. В. Гоголя:

«И погиб козак, пропал для всего козацкого рыцарства. Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви божией...» И это тоже высочайшая, просто уникальная проза, слитая воедино с высокой поэзией.

Толстой, Гоголь, Пушкин — какие писатели, какие глыбы в мировой литерату ре и в художественной культуре в целом! И мы учились, воспитывались на этих высоких ее образцах. Лидия Михайловна много рассказывала нам о Гоголе, о Толстом, о Пушкине и других писателях, об их творчестве, жизни, произведе ниях. Рассказывая, например, о Гоголе, возила нас к памятнику на Гоголевском бульваре, говорила о том, что хотел выразить скульптор, создавая портрет пи сателя. Так перед нами открывались целые пласты русской культуры, и какой культуры! Лидия Михайловна значительно расширяла для нас школьную про грамму обучения, пробуждала любовь к художественному слову. Конечно же, такие уроки не могли пройти бесследно.

После того как я поработал над отрывками, усвоил первые уроки сцениче ского искусства, мне наконец позволили выйти на сцену в спектакле, правда, пока без слов, в массовке. Этим первым спектаклем был «Дорогие мои маль чишки» по пьесе Льва Кассиля. Но и через участие в массовках надо было пройти, потому что репетиции — это одно, а спектакль на зрителе — совсем иное. Волнение буквально захлестывало, сковывало в первые мои появления на сцене, и без предварительной адаптации выходить перед зрителем, пускай даже в самой небольшой роли, — дело совсем не простое и, более того, рис кованное. Освоившись в массовке, получил уже роль со словами. Я был одним из пионеров, который бойко докладывал председателю дружины: «Был в гос питале. Провел громкое чтение вслух и еще две книги про себя. Сочинение Маркова Твенова, очень интересно!» Меня поправляли — Марка Твена. И в другой раз я уже говорил — Марка Твенова. Все хотелось переделать амери канского писателя на русский лад. И лишь на третьем спектакле сказал, как надо было. Правда, говорил с жутким украинским акцентом. Особенно выда вала буква «г», ее я еще долго не мог произнести чисто, так, как она должна звучать.

Это были первые слова, произнесенные мною со сцены. И, несмотря на за мечания по поводу украинского произношения и ошибки, я все же был горд оказанным доверием. Но сказать, что испытывал большое счастье в момент исполнения этого малень Моя учительница в Щукинском училище легенда кого сценического кусочка, русского театра Цецилия Львовна Мансурова.

не могу. Скорее это были муки борьбы со страхом, с волнением, чем радость.

Мешала зажатость, ро бость. Но и этот урок надо было пройти. Захотелось преодолеть себя, преодо леть боязнь сцены и почув ствовать себя так же сво бодно в роли, как старшие мои товарищи по студии, что поначалу было трудно выполнимо. Но сложность задачи разбудила во мне злость, стремление все же достигнуть своего. Чего здесь больше — уязвлен ного чувства самолюбия или чисто украинского уп рямства, сказать трудно, только желание во что бы то ни стало преодолеть се бя было, оно то и помогло сделать первые шаги на сцене. Педагоги поддержи вали во мне это упорство и помогали, ненавязчиво направляли в работе, отме чали самый малый успех, а это окрыляло, стимулировало процесс учебы, по буждало еще серьезнее относиться к ней. Ну, а в качестве награды были но вые, все более ответственные роли в спектаклях. В «Золотом ключике» А.

Толстого играл Пса, в «Ромео и Джульетте» — Ведущего, где я начинал спек такль словами:

Две равноуважаемых семьи В Вероне, где встречали нас событья, Ведут междоусобные бои И не хотят унять кровопролитья...

Затем были роли Гека Финна в «Друзьях из Питтсбурга», Климки в спек такле «Как закалялась сталь». В этой небольшой роли я впервые по настоя щему почувствовал радость пребывания на сцене. Произошло это в сцене «Тюрьма», когда стражники пришли за Павлом, чтобы увести его, и друзья прощаются с ним. Климка думал, что его друга уводят на смерть. И в этот тра гический момент прощания я вдруг почувствовал, что у меня потекли настоя щие слезы. Как это тогда меня самого потрясло! Значит, был прожит настоя щий кусочек его, Климки, жизни. Это были, наверное, элементы уже настоя щей жизни на сцене. Приятно и радостно было на душе от того, что так вошел в роль, что трудно уже себя отделить от своего героя. Вот это ощущение радо сти пришло ко мне впервые. Конечно, помогли мне в том партнеры, ансамбль исполнителей, который сложился в спектакле. Потом я сыграю, и не один раз, самого Павку Корчагина в спектаклях и в фильме, но той маленькой роли в студийном спектакле не забыть никогда.

Из наиболее зрелых и осмысленных работ в студии была роль Валентина Листовского в спектакле «Аттестат зрелости» Л. Гераскиной. Этот спектакль на Всесоюзном конкурсе самодеятельных театров в 1951 году был удостоен первой премии, и мы с Игорем Таланкиным (он играл роль учителя Николая Ивановича) были награждены грамотами конкурса. Любопытно, что на этом же конкурсе стал лауреатом и Игорь Горбачев за его великолепное исполнение роли Хлестакова в спектакле «Ревизор», ставшей началом артистической би ографии актера.

Готовясь к этому конкурсу, мы много дополнительно репетировали, оттачи вали каждую мизансцену в спектакле, каждую роль в нем. И в этом смысле ра бота над ролью и в целом над спектаклем мне как начинающему актеру очень много дала. Состав исполнителей в этом спектакле у нас подобрался просто редкостный. Спектакль начинался звонкоголосым, молодым, дивным по чисто те звучания пением Танечки Шмыги: «Еще в полях белеет снег, а воды уж вес ной шумят...» Своим пением она как бы давала настрой всему спектаклю — мажорный, жизнерадостный, «звонкий». Звучание рахманиновского романса в ее исполнении у меня ассоциировалось с началом жизни, весной, пробуждени ем в природе всего живого. Моими партнерами, кроме Игоря Таланкина и Та тьяны Шмыги, в том спектакле были Владимир Земляникин, Алексей Локтев, Валерий Носик, Аза Лихитченко. Таким боевым составом мы просто обязаны были стать лауреатами. И затем, когда спустя год начал создаваться фильм по этой пьесе, я был приглашен сниматься в нем в роли Валентина Листовского.

В работе над этой ролью я многое получил для себя и в постижении про фессии. Ведь мой герой был не просто сверстником, а обладал сложным, про тиворечивым характером. Это способный, но заносчивый, самолюбивый, эта кий холеный эгоист из хорошей, обеспеченной семьи, противопоставивший се бя коллективу. А в моей жизни все было не так. Я рос совсем в другой семей ной обстановке и в других условиях. И надо было играть, по сути дела, свою противоположность. А переродиться в другого человека, причем в свою проти воположность, — дело чрезвычайно трудное. Это был чужой мне человек и, более того, чуждый, ненавистный мне. Вот его то и предстояло играть. Неслу чайно поэтому роль долго не давалась. Период поисков был долгим, мучитель Валентин Листовский "Аттестат зрелости".

ным, пока, наконец, не нашел суть роли, не почувствовал этого человека, не нашел характерные ему жесты, манеру держаться, говорить, мыслить его ка тегориями. А когда начало получаться, я вдруг однажды услышал, как обрати лись к режиссеру с вопросом: «Где вы откопали этого маменькина сыночка, этого юного деспота?» Слова те были для меня высшей оценкой работы. Ве роятно, я в чем то наигрывал, но это уже был характер. Здесь уже не было чи сто типажного, внешнего сходства, потому что играл совершенно другого чело века, образ мыслей которого, образ жизни, отношение к окружающим по че ловечески для меня не были приемлемыми.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.