WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

«АЛЕКСЕЙ КСЕНДЗЮК Человек неведомый: ...»

-- [ Страница 4 ] --

Во-вторых, эффективность межличностных взаимодействий имеет чисто техническое обоснование.

Рассуждая про искусство сталкинга, дон Хуан уделил особое внимание проблеме маленьких тира нов. (Подробнее я еще скажу об этом в соотв. главе.) Если мы вдумаемся в суть отношений с себе подобными, то быстро поймем: “Почти все окружающие нас люди так или иначе исполняют роль маленьких тиранов.” Лишь самые близкие в духовном и эмоциональном плане люди могут стать редким исключением из этого неприятного правила.

Таким образом, хоть социальная мотивация и теряет свою актуальность для безупречного воина, он по-прежнему активен и следит за эффективностью своего поведения. Условности социума не так просты, как может показаться, они требуют развитого внимания и повышенной бдительности.

Это требования энергии первого кольца Силы, которые невозможно игнорировать, — иначе свобо да превратится в забвение, а расширенное восприятие — в непрерывную галлюцинацию.

Вот почему бытие в среде общественных игр и социальных символов сопровождает воина до са мых высших уровней Трансформации. Дон Хуан называл это состояние контролируемой глупо стью. Карлос узнал об этом приеме только после признания самого Нагваля, иначе он никогда не усомнился бы в социальной эффективности дона Хуана, исполнявшего роль шамана-учителя. С таким же успехом можно исполнять роль профессора Калифорнийского университета или агента по продаже недвижимости. Социум не пострадает, скорее уж, выиграет, ибо приобретет подлинно эффективного участника общественного процесса.

Чувство собственной важности — не просто наша воплощенная социальность. Оно оказывает весьма значительное влияние на все устройство нашего тоналя, по сути структурируя пузырь вос приятия, и определяет конституцию нашего энергообмена.

Очень важно понять эти два момента, поскольку мы привыкли считать ЧСВ чем-то вроде гордыни, источника субъективных оценок самого себя и других, а также предрассудков по поводу отноше ний с социальной средой. Все это так, но это лишь верхушка айсберга, скрывающая нашу сущно стную порабощенность миром первого внимания.

Чувство собственной важности — это генератор все системы координат для нашего поля воспри ятия. Если страх смерти ограничивает и консервирует нашу энергетическую форму, то ЧСВ, опи раясь на закупоренную страхом “консервную банку” тоналя, строит внутри нее систему блоков, комплексов, определяет центр и периферию, важное и второстепенное. Чувство собственной важ ности — это строительный материал, определяющий размеры и консистенцию “кирпичей”, это на полнение формы.

Тональ, в котором нет ЧСВ, практически пуст. У него есть лишь внешние границы и бесконечное стремление восприятия повторять само себя. Это — каркас, сотворенный страхом смерти. В таком аморфном поле пребывают многие виды животных. Здесь нет (или почти нет) символов, внутрен них координат, в поле которых возможны внутренние эволюции — только наслаждение и боль, пища и голод, размножение и смерть. Если страх смерти обеспечивает наш гомеостазис, то ЧСВ наконец-то делает нас людьми — теми противоречивыми существами, которые, по словам дона Хуана, вызывают ужас и восхищение одновременно.

ЧСВ — стержень личности и фундамент ее мотивации в человеческом мире. В этом чувстве кроет ся поистине гигантская сила, которая придает законченность человеческой форме. Это — самый сильный наркотик, поскольку нет ничего, вызывающего более мощную и почти непреодолимую зависимость. Почти любое социальное действие мотивировано чувством собственной важности — ради этого сомнительного “кайфа” мы работаем и живем, богатеем и творим, гонимся за политиче ской властью или за престижными приятелями. Именно по причине ЧСВ мы все — конкуренты на этой маленькой Земле, какие бы формы эта конкуренция ни принимала — от самых возвышенных, приличных и благородных, до низменных, беспринципных, отвратительных.

Просто в какой-то миг маленький монстр в нашей голове говорит: “Этого я хочу, а этого — не хо чу. Это — важно и приятно, а это — никому не нужно и толку от него никакого.” Это — перцеп тивная позиция, внушенная вечно воспроизводящим себя социумом. Это — позиция восприятия, построенная на условностях, нацеленная на условности, искаженная и извращенная одним великим гипнотизером по имени “общество”.

Данная позиция целиком построена на символах. Кусок желтого металла или бумажка с изображе нием какого-нибудь президента оказывается ВАЖНЕЕ привязанности или благодарности, здоро вья, покоя, самого человека. Диплом, аттестат, статья в журнале, собственное имя на лавке авто запчастей, счет в банке — за все это можно пожертвовать не только достоинством, но даже свобо дой. (Иногда за это способны убить.) Это — наша система координат. С течением жизни она становится все подробнее и сложнее. Каж дый пункт включает в себя подпункты, категории превращаются в разветвленные системы оценок.

В конечном итоге внутри поля нашего восприятия не остается ни одного объекта, который не был бы помечен согласно придуманной шкале чувства собственной важности. И это вовсе не абстрак ция, которую мы держим в затылке про запас, — это непрерывная цепь подтверждений или отри цаний, от которой зависит сила (слабость) любого конкретного восприятия.

Мы в первую очередь воспринимаем то, что важно;

неважное мы чаще всего не замечаем совсем.

Любому ясно, что нет вещей важных или неважных помимо человека. Именно чувство СОБСТ ВЕННОЙ важности программирует важность окружающих полей восприятия. Это правило уни версально. Оно распространяется даже на самые мелкие пустяки, хотя мы сами можем этого не за мечать, ибо значительная часть подобной селекции воспринимаемого осуществляется бессозна тельным.

Наш мир “важного-неважного” чрезвычайно искусственен. Вот почему даже простой “разговор с растениями” вызывал у Кастанеды сначала полное недоумение, а потом нервный смех. Координа ты “важности” заданы слишком жестко. Лишь на первый взгляд кажется, что это — обычные предрассудки, которые легко преодолеть.

Попробуйте для начала просто прилечь на тротуаре, безмятежно разглядывая снующих туда-сюда людей. Или написать у себя на лбу “дурак” и прогуляться по центру города... Как вам это понра вится? А ведь это самые простые примеры игнорирования чувства собственной важности. Никто вас не убьет, не посадит в тюрьму — но даже такая лихость станет серьезным испытанием для ва шей безупречности.

Структура всего нами воспринимаемого — результат чувства собственной важности. За исключе нием самых фундаментальных параметров, определяющих биологическую выживаемость, все ос тальное — проекции ЧСВ на воспринимаемый материал. Фокус внимания (прежде всего, непроиз вольного) всегда совпадает с областью “самого важного” в мире социальных координат. Размеры, форма и длительность — все подвергается здесь определенной интенсификации. Ибо ошибка тут, по мнению социального тоналя, может быть почти фатальной.

Обратите внимание, что страх безумия (о котором мы коротко сказали в связи со страхом смерти) в большинстве случаев имеет вполне социальный подтекст. Ибо страшит не безумие как таковое, страшит утрата адекватности, т.е. утрата социальной роли. Безумие отступает на второй план.

Любой невротик, который хоть раз испытывал приступ лиссофобии, знает, что наедине с собой он переживает данную фобию иначе (если его не преследует страх одиночества, то лиссофобия как бы отступает). Ужас безумия сильнее всего преследует человека, когда он думает о восприятии окру жающих. Для них он всегда должен оставаться адекватным.

Контроль и адекватность превратились в манию социального человека. А всякая причуда — стала поводом для недоверия и подозрительности. Никого не интересует на самом деле, что происходит у вас в голове. Просто сделайте вашу паранойю (фобию, навязчивость) незаметной для социума.

Основатели нейролингвистического программирования Гриндер и Бэндлер в своем подходе прямо таки проповедовали подобный цинизм. (Например, если ваш клиент — шизофреник и слышит “го лоса” из электрической розетки, просто научите его “общаться” с этими голосами незаметно, что бы они не влияли на его поведение. Стоит убедить его скрывать свои “контакты” с розеткой — считайте, пациент здоров. И в самом деле, а что еще нужно?) Главное — не потревожить ядро чув ства собственной важности.

Вы страдаете фетишизмом и коллекционируете ношеные колготки, которые выбрасывают на свал ку? Не беда — просто делайте это так, чтобы вас не поймали, и будете успешно возглавлять мини стерство.

Наша цивилизация достигла порога собственной условности. Шизофреники и аутисты открывают этот факт самым непосредственным образом. Они знают, что могут делать все что угодно, пока их не поймали. Пока их не обвинили в нарушении правил. Психиатры прекрасно об этом осведомле ны. Эти пациенты механически воплощают идею чувства собственной важности — чувство роли, исполнение которой должно соответствовать принятым правилам. Их осознание разрушено, и они больше не живут для самих себя. Оставаясь наедине со своей психикой, они превращаются в жи вотных.

Нормальный социальный индивид напоминает шизофреника. Он тоже не живет для себя, он — хо дячая функция, набор поведенческих программ. Он — чувство собственной важности, которое ста вит перед собой адекватные цели и добивается их адекватными средствами. Например, он желает стать президентом торговой фирмы — и это становится содержанием всей его жизни. Все измеря ется этим, все служит этому. Когда никто не видит, он упивается мексиканскими сериалами или собирает открытки с изображением бейсболистов. Разве этот человек не шизофреник? Его осозна ние точно так же сужено до минимума, он точно так же различает “правила” и “личную жизнь”, а главное — он так же бессмысленен во всех отношениях. Он — только совокупность ролей: со трудник фирмы, муж, отец, филателист, душа компании среди таких же, как он (так как знает не сколько анекдотов и может много пить, не закусывая). Кроме того, ему, как и всякому шизофрени ку, никогда не хватит духу трезво взглянуть на самого себя.

Помните прекрасную притчу Кастанеды про крестьянина, который всю жизнь ухаживал за куку рузным полем, доставшимся ему в наследство от отца? Дон Хуан еще сказал, когда послышался волчий вой, что это воет “тот самый фермер”. Это и есть сущность чувства собственной важности.

В нем нет никакого величия, как думают некоторые, оно не зовет к великим свершениям, которые всегда — удел одиночек. В массе своей это просто рабство. Безоговорочная порабощенность соб ственной ролью, которая имеет в принятой модели мира некое специальное значение, или важ ность. Всякий раз, когда вы говорите себе, “я должен быть строителем (механиком, профессором, оленеводом), потому что так делают другие, чтобы прокормить семью, вырастить детей, построить дом и т.д. и т.п.” — это чувство собственной важности. Это ваша тюрьма, где все содержания вос приятия заранее обусловлены, их цена назначена, все распределено, мир завершен. “Пузырь вос приятия” закрылся.

Это чувство может расширяться и, наоборот, сужаться. Оно может захватывать частности и стро ить модели до бесконечности, а может избавиться от пустой и вредной символики, оставив для пе реживания одну лишь суть.

Экспансия чувства собственной важности порождает гнетущее чувство озабоченности собственной судьбой.

Редукция (сужение) чувства собственной важности устраняет все социально обусловленные ком поненты и обнажает “внутреннее Непостижимое”, которое заставляет нас признать (а главное, по чувствовать), что “человек — это Тайна”. Отсюда возникает особое ощущение, которое дон Хуан назвал “уважением к человеческому духу”.

Подобное уважение — совершенно не-социально. Оно никоим образом не связано со статусом или ролью, с успешностью или безуспешностью в реализации собственной судьбы, с системой оценок и координат в социальном пространстве. Оно отталкивается от универсальной доступности чело веческого осознания Абстрактному, Бесконечному. Дон Хуан как-то указал Кастанеде на нищих индейских детей, которые рылись в мусоре, и сказал: “Каждый из них может стать человеком зна ния”. Презрение или жалость здесь неуместны. Перед лицом Реальности все мы равны — вплоть до заключительной схватки со смертью.

Апофеоз уважения к человеческому духу — Любовь. То, что нагуализм через безупречность куль тивирует бескорыстную Любовь к миру, Земле, Природе, — совершенно очевидно. Любовь к лю дям, однако, — дело иное. Ибо социальный человек, как правило, демонстрирует искаженный и уродливый мир эго, мир маленького человеческого тоналя, которому нет никакого дела до пре красной Реальности-снаружи. Разглядеть за этими деформациями, за этим убожеством сокровище осознания — вот где нужна высокая безупречность. Понять условность ограничения условного мира — это достижение по-настоящему широкого и чистого восприятия. Рано или поздно это чув ство приходит, и тогда видение человеческого мира все ставит на свои места. Понятно, что здесь нет ничего от сентиментального умиления и слезливого потакания сирым и убогим. Это — пони мание и принятие человеческого уродства наравне с его красотой. Его не объяснить и не описать.

Факт осознания свидетельствует сам себя и не нуждается в описании.

Скованность восприятия и энергии, которую вызывает ЧСВ, поистине масштабна. Здесь, благодаря особому механизму перераспределения психических напряжений, скрывается огромная сила. По этому любое потрясение основ системы чувства собственной важности генерирует богатейший спектр эмоций. Из трех базальных комплексов ЧСВ — самое продуктивное. Страх и жалость на много проще.

Вот лишь небольшая часть из того списка эмоциональных реакций, которые характерны для чувст ва собственной важности:

Уважение;

гордость;

признание;

благодарность — инстинкт “приятия”.

Надменность;

злоба, ненависть — инстинкт “неприятия”.

Зависть;

ревность;

жадность;

желание владеть — инстинкты “хозяина территории”.

Униженность;

ничтожность;

преклонение;

стеснительность;

желание подчиняться — ин стинкт “подчинения”.

Честолюбие и тщеславие — инстинкт “борьбы за территорию”.

Весь этот многообразный эмоциональный спектр сильно влияет на восприятие, выполняя роль строительного материала для большей части “матрицы тоналя”. Благодаря этой энергетической подпитке существует центр тоналя в виде самого важного элемента — Я, или образа себя. Благода ря ей же формируется стандартная проекция себя во времени. Подумайте: как мы воспринимаем себя в прошлом, настоящем и будущем? Только как череду важности — неважности.

Перепросмотр особенно ярко обнажает этот принцип.

Мы существуем во Времени как постоянно возрастающая важность — это оптимальная позиция для личности. Мы исполняем роль, в которой следующая сцена важнее предыдущей, подтверждает наши достижения, закрепляет их и поднимает нас на следующую ступень воображаемой лестницы.

Если мы осуществили значительную часть своих притязаний, то согласны неопределенное время ограничиться простым подтверждением. Время выступает в роли фиксатора — и чем меньше наша уверенность в исполненности роли, тем чаще мы ищем ее подтверждения. С этой целью мы обра щаемся к социальному окружению, совершаем различные поступки и ждем одобрительной реак ции. Каждодневная активность такого рода выматывает, требует бесчисленных усилий — но соци альный человек не в силах остановиться.

Третий вариант — это кризис и катастрофа. Если человек вдруг открывает, что его существование во Времени — не возрастающая, а убывающая важность, он становится глубоко несчастным. Утра та социального статуса, изменение роли в сторону менее значительной — все это повергает в шок даже в том случае, если это не связано с выживанием непосредственно. Чем абстрактнее достиже ния и лишения, тем проще заметить, до какой степени человек порабощен тональным миром сим волов. Директор становится простым инженером и впадает в тяжелую депрессию. Министра ли шают должности и отправляют послом в Уганду. Главного ассенизатора лишают высокого доверия и отправляют чистить обычные нужники, хотя прежде он чистил лишь правительственные убор ные. До какого абсурда бы ни дошло, человек искренне страдает.

Деструктивные эмоции пораженного ЧСВ ведут к ослаблению осознания и сильному сужению воспринимаемого поля. Пребывая в состоянии угнетенности, вы мало замечаете окружающую ре альность. Внешние впечатления вообще теряют значение, становятся бесцветными и унылыми. На это стоит обратить специальное внимание. Дело в том, что обычный человек испытывает сковы вающее влияние ЧСВ практически непрерывно. Только отобранные по признаку важности (прежде всего, социальной) сенсорные сигналы достигают осознания. Это — сигналы-символы, это знаки, которыми можно манипулировать и использовать их опять-таки для поддержания чувства собст венной важности. Чувственные сигналы либо полностью блокируются, либо вытесняются на пе риферию собранного мира.

Энергетически это выражается в культивируемой инертности всей фронтальной пластины кокона.

С другой стороны, этим обусловлена крайняя жесткость позиции точки сборки, поскольку важный для нас набор символов может быть собран и интерпретирован исключительно в заданном режиме восприятия. Мы бесчувственны и сосредоточены на сборке собственной важности. В этом крайне узком диапазоне мы постоянно реагируем на пустяки, строим из них все здание своей эмоциональ ной жизни, здесь — наша судьба. Сюда уходят все наши силы, из-за чего мы так ничтожны и пере полнены мыслями о себе.

История базального комплекса “чувство собственной важности”.

Все импринты, составляющие комплекс ЧСВ, — социальны. Это делает их сложными и способст вует образованию масштабных констелляций. При перепросмотре в этом отношении наиболее чет ко различаются “ранние” символы-импринты и “поздние”. “Ранние” импринты связаны с наиболее однозначными ситуациями и вызывают самые сильные и неуправляемые эмоции. Их сложнее все го трансформировать, но и число связей, ими образованных в нашем бессознательном, относитель но невелико.

К “ранним” импринтам относятся:

(1) Импринт “хозяина территории”. Обычно он формируется в первые годы жизни и связан с конкуренцией за внимание родителя (матери или отца). О нем любят говорить фрейдисты, находя здесь причину “эдипового комплекса”. Мы не станем, вслед за психоаналитиками, ссылаться на раннюю сексуальность, поскольку личная история индивида чаще всего ни в малейшей степени это не подтверждает.

Просто ребенок ведет себя, как любое коллективное млекопитающее, обретшее первый опыт роли.

Если опыт показывает, что ты — центр группы, которому по статусу положено иметь больше вни мания (ласки, ухода, пищи), чем другим, существо впервые на чувственном уровне знакомится с представлением о собственной важности. Какое-то время ребенок находится вне конкуренции — на его крик сбегаются взрослые, чтобы утешить малыша, мать чаще прижимает его к груди, чем мужа или более взрослых детей, за ним ухаживают, его ласкают и успокаивают. Он — хозяин тер ритории.

В случае явного пренебрежения интересами ребенка еще в период младенчества, у него развивает ся инверсия импринта, которую можно сформулировать “я — чужой”. Это может вызвать социопа тические отклонения, аутизм в той или иной форме, выявить шизоидные черты, которые выража ются в бессознательном убеждении “я — вне правил”. Все это наносит психологический ущерб.

Личность с инверсией раннего импринта ЧСВ может быть лишена целого комплекса переживаний, в том числе жалости к себе и жалости к другим. Как правило, это ведет к явной или скрытой пси хопатологии. Не следует ожидать, что из такого ребенка вырастет личность, более способная к безупречности, безжалостности и Пути Воина. Чтобы трансформировать ЧСВ, его надо сначала вырастить и правильно сформировать.

Правильное формирование в данном случае — это постижение, что такое “хозяин территории”, вместе с прилагающейся к роли системой координат. Иными словами, это установление иерархии важностей. Сначала ребенок находится на вершине пирамиды, но постепенно узнает, что сущест вуют ситуации, когда он может оказаться на втором, третьем и даже последнем месте. Сопоставле ние позиций делает его тональ упорядоченным, обустраивает структуру.

Опыт этого импринта и следующих за ним констелляций обучает человека самому понятию “тер ритории”. Здесь (в данный момент, в данном окружении, в данной ситуации) я — самый важный, поскольку это “моя территория”. Но меняется ситуация, приходят новые люди — взрослые и свер стники — и это уже другая “территория”. Все это крайне важно, потому что из этих, казалось бы, простейших впечатлений формируется социальная сеть, пленником которой мы оказываемся во взрослой жизни.

(2) Импринт “подтверждения роли”. Он формируется в момент борьбы за внимание, в момент посягательства на “территорию”, узаконенную предыдущими импринтами. Констелляция имприн тов на почве подтверждения роли может называться “импринтом манипуляции”.

Это своего рода исполнение закона и справедливости. Проще всего объяснить на примере. Скажем, у ребенка 4 лет его сверстник отбирает любимую игрушку. Ребенок уже знает, что игрушка — это его территория. Он также знает, что сверстник, в отличие, например, от отца или иного авторитет ного вожака, не имеет никакого права на данную игрушку (территорию). Его первая реакция обу словлена предыдущим импринтом — он попросту начинает кричать и плакать, призывая автори тетную фигуру навести порядок, восстановить его попранные права, его собственную важность.

Однако поблизости никого нет. Ребенок понимает, что справедливости не дождешься, и начинает драться с самозванцем. В конце концов он возвращает себе отнятую игрушку, и с этого момента импринт подтверждения роли начинает работать. Отныне он всегда будет выражаться в гневе и аг рессии, активном противостоянии сопернику -самозванцу.

Это лишь один из возможных вариантов. Бывают случаи, когда подтверждение роли впервые дос тигается хитростью, интеллектуальным превосходством, убеждением и т.п. Кондиционирование импринта может быть разным, но в любом случае подтверждение роли оставляет эмоциональный след на всю жизнь. Предпочитаемая модель поведения уменьшает число выборов, вынуждая дей ствовать автоматически. Гнев и агрессия возникают раньше, чем осознание и планирование. Эмо ция, источник которой давно забылся, импульс, успешность которого доказана мимолетной дракой в трех-четырехлетнем возрасте, продолжает давить на наши ощущения через 10, 20 и 30 лет.

(3) Импринт “ценность себя”. Последний из ранних импринтов ЧСВ. Его смысл сводится к про стому лозунгу — “мое существование доставляет радость ближним, я нужен им, без меня они не счастны”.

Как правило, это принципиальное открытие собственной важности делает ребенок, у которого уже сложился начальный уровень самосознания. Для этого достаточно простой наблюдательности.

Тривиальные ситуации могут послужить триггером для такого импринтирования. Достаточно ре бенку потеряться и вызвать этим серьезную тревогу у родителей, заболеть, даже просто надолго уехать (например, к бабушке), а потом увидеть, как радуются близкие его возвращению или вы здоровлению, увидеть их тревогу, озабоченность или страдания. “Я ценен”, “я любим”, “я важен” — эти идеи могут затем беспощадно эксплуатироваться при малейшем посягательстве на чувство собственной важности. Депрессия, “уход в болезнь”, угроза “уйти и все бросить”, истерика и под черкнутая несчастность — вот лишь немногие способы удовлетворить ЧСВ, которые часто бывают порождены импринтом ценности себя.

Конечно, ценность себя, как и импринт хозяина территории, может в определенных условиях пре вратиться в собственную противоположность, стать инверсией. Частичная инверсия (“я ничтожен”, “меня никто не любит”) — почва для затаенной и непрерывной жалости к себе. Такая инверсия возникает в том случае, если предыдущие импринты формировались нормально и подтверждались окружающими. Это так называемое “позднее разочарование”. Оно всегда заключает в себе неосоз наваемую надежду найти кого-то, кто завершит гештальт, подтвердит, наконец, вашу ценность.

“Позднее разочарование” часто приводит к необдуманным бракам, неразборчивости в отношении друзей, поиску безусловной реализации собственной важности в любой сфере жизни (т.е. там, где нет конкурентов, поскольку частичная инверсия импринта ценности себя, как правило, ведет к бес сознательному страху перед любым соперничеством — не дай бог вновь убедиться в том, что ваша ценность невелика!).

Что касается полной инверсии импринта “ценность себя”, то она выражает себя крайне деструк тивно — мизантропия, злоба, патологическая завистливость, часто тотальное неверие в духовную и физическую любовь, мрачный цинизм и показное безразличие к мнению окружающих.

Если люди, страдающие частичной инверсией импринта “ценность себя”, вопреки множеству пси хологических затруднений способны уравновесить свою личность, найти собственную нишу и, в конечном счете, даже направить свои усилия на Трансформацию, то полная инверсия импринта порождает неприятие себя в такой степени, что лишь два сценария удовлетворяют подобных субъ ектов: 1) разрушение окружающих и 2) разрушение себя. Они замкнуты на себе, полагают свое мрачное описание завершенным и неизменным;

они не способны к самотрансформации. К несча стью, человеческая история иногда складывается настолько причудливо, что позволяет этим ущербным личностям возглавлять целые народы. Как известно, это приносит человечеству неис числимые беды.

К поздним импринтам, формирующим чувство собственной важности, относятся сложные струк туры и цепочки (констелляции импринтов). История ЧСВ во многом подобна истории самого опи сания. Начиная с некоторого уровня развития личности, единичные импринты осуществляют себя исключительно в рамках масштабных блоков описания. Если же учитывать, что каждый импринт и каждая констелляция импринтов в процессе личной истории обретает собственное кондициониро вание, нагружается сопровождающими условными рефлексами и их последовательностями, то мы осознаем, что ЧСВ — самый объемный пакет поведенческих программ, построенных тоналем для осуществления личности в присущей человеку среде.

Поздние импринты ЧСВ — это две огромные группы констелляций: “роль” и “образ себя”. В неко торых случаях они пересекаются, бывают тождественны друг другу, обмениваются схожими ком понентами. Отдельные психологические школы по-разному толкуют сущность этих явлений и формулируют отличия между ними.

Ничуть не претендуя на исследование по психологии личности в академическом стиле, мы, тем не менее, вынуждены учитывать наличие самих феноменов и различать их — так как в практике пе репросмотра это влияет на характер работы по трансформации чувства собственной важности.

Прежде всего, роль — это проекция ситуации межличностного взаимодействия. Это поведенче ский сценарий, следование которому важно только в определенных рамках (также оговоренных ролью). Поэтому импринты роли часто обусловлены коллективными представлениями. Они могут опираться на традицию (этническую, культурную, социальную, гендерную или семейную). Лич ность, ее неповторимое своеобразие, здесь отступает на второй план.

Исторически роль древнее, чем образ себя. Скажем, первобытная община — это прежде всего со вокупность ролей. То же самое можно сказать про целый ряд традиционалистских культур — средневековый феодализм, общины и страны, сосредоточенные на фундаментальном следовании религиозной морали и кодексу поведения. На этом уровне чувство собственной важности полно стью сосредоточено на совокупности условных требований. Выбор роли часто не зависит от чело века — роль достается либо по наследству, в связи с происхождением, либо автоматически следует из некоторых ритуальных действий.

“Ролевое” общество, которое по сей день большая часть человечества автоматически воспроизво дит, — это общество, можно сказать, ритуальное. Эмоции и сам характер поведения регламентиро ван традицией и освящен доминирующей религией. Здесь чувство собственной важности привяза но к человеку самым жестким и примитивным способом. Надлежащее исполнение ритуала — единственный способ реализации чувства собственной важности. Нарушение ритуала — самое страшное унижение, смерть личности, изгнание и позор.

В ролевом обществе трансформация ЧСВ возможна лишь на фоне тщательной маскировки, иначе она грозит практику смертельной опасностью. И в этом нет никакого преувеличения. Только на самых ранних этапах формирования социума можно было безопасно выходить из роли, и позволя лось это одним шаманам — ибо они были посредниками между племенем и “миром потусторонне го”.

Современный мир (та цивилизация, в которой мы живем) отошел от жесткого исполнения ритуала, но переполнен атавизмами. Роль не исчезла, она стала условностью. Если в прежние века требова лась определенная смелость, чтобы просто признать — есть “пространство роли” и есть мое “лич ное пространство”, то теперь это банальность, общее положение, которое никому не приходит в голову опровергать.

Жрец (монарх, военачальник) в древнем мире хранит свою роль, как святыню. Он не будет тайком есть мясо (если его религия проповедует вегетарианство), он не напьется (если его роль включает в правила жизни абсолютную трезвость), не станет проводить время в сомнительной и неблагород ной компании. Когда такие вещи начали случаться, это послужило одним из первых знамений то го, что “время близко” — ролевое общество разваливается изнутри.

Иными словами, именно роль была главным, и, по сути, единственным содержанием чувства соб ственной важности в течение веков или даже тысячелетий. С наступлением нового времени про странство, внутри которого роль оставалась безоговорочно важной, сокращалось. Принимая “ли беральные ценности”, европейский мир расширял “личность” и сокращал “роль”. Сегодня роль, за исключением редких случаев, привязана к тщательно отобранному минимальному списку ситуа ций.

Можно подумать, что в результате трансформация чувства собственной важности стала доступнее.

Ничего подобного. Ситуация, напротив, заметно осложнилась, поскольку энергия ЧСВ перенапра вила себя на поддержание “образа себя”. Тональ в очередной раз проявил гибкость и этим еще больше закрепил описание мира.

Поскольку образ себя — это, так сказать, метароль, метапрограмма. Он работает в любой ситуа ции и свободно использует роли (незыблемые и абсолютные в прошлом) в качестве сиюминутных инструментов. Сталкиваясь с образом себя — этой вершиной психологической изощренности че ловека в методах собственного порабощения, начинаешь понимать, насколько проще работать с ролью.

Те толтеки, что полагают себя сталкерами, часто склоняются к ролевой игре. Ибо они инстинктив но чувствуют, что так проще, что здесь можно достичь более быстрого и очевидного успеха. Ко нечно! Ведь условность и ограниченность роли в современном обществе западного образца не тре бует доказательств. Она лежит на поверхности, и сталкеру остается лишь выследить некоторые ав томатизмы, до которых еще не добралось его дремлющее осознание.

Но сущность трансформации ЧСВ сегодня лежит глубже. Основная масса психической энергии теперь расположена в “личном пространстве”, или в пространстве личности, — там, где социаль ный человек, находясь в это время вне социума, продолжает думать о себе как центре системы со циальных координат. “Образ себя” для себя и “образ себя” для других — вот любимые области размышлений. Вот ядро комплекса.

Вы можете сыграть юродивого, патологического лжеца, тупого забулдыгу или обычного бандита.

Вы можете испытать окружающих и изучить их реагирование на различные роли — и все это не будет иметь никакого отношения к трансформации чувства собственной важности.

Потому что образ себя для себя и образ себя для других останутся неизменными. Вы скажете — ладно, образ-для-себя — дело тонкое, интимное, но образ-для-других должен измениться! Увы, нет. Ибо это не роль, а образ. Образ (кому бы он ни предназначался) никогда не бывает снаружи, он всегда внутри. Невидимый наблюдатель (абсолютное воплощение наших высших, экзистенци альных ожиданий) — тот самый “другой”. И наш образ — для него. Если хотите, можно назвать его личным Богом, выросшим из тысячелетий человеческой социальности. Если вы практикуете толтекское знание, то Он — Единственный, Кто может оценить ваши усилия в сновидении, стал кинге и безупречности. Проблема заключается в том, что пока Он существует у вас в голове, безу пречность недостижима.

Однако, рассмотрим поздние импринты ЧСВ по порядку. Этот порядок не имеет отношения к пе репросмотру (ни прямого, ни обратного). Как я уже сказал, эти психологические структуры на столько сложны, что опутывают наше энергетическое тело настоящей сетью. Индивидуальные взаимосвязи и ассоциации обнажаются в процессе перепросмотра в собственном порядке. Общие законы существуют лишь для самых простых и ранних образований — будь-то импринты-символы или рефлексы. Поздние психологические образования возникают на протяжении всей личной ис тории субъекта — для них нет возрастных границ. Они могут видоизменяться и подвергаться мно гочисленным коррекциям даже в зрелом возрасте.

“Роль”.

Относительно простая социальная программа. В процессе перепросмотра вы можете обнаружить в себе несколько десятков ролей. Универсальной ролью можно назвать только гендерную (социопо ловую). Но даже она пострадала от того, что социум оставил роль и перешел к личности. Мало кто задумывается, что тенденция к неопределенности половой роли (гомосексуальность, бисексуаль ность, унисексуальность) — естественный элемент развития мирового тоналя, бегущего от любых ролей. Всего столетие назад гендерная роль считалась императивом, а редкие отклонения от био логической сексуальности — тяжким недугом. Сегодня социум склонен рассматривать это как ва рианты естественного (!) полового поведения.

В норме социополовая роль имеет лишь три модуса. Первый — подготовительный, два — актуаль ных.

Подготовительный модус:

мальчик — девочка (до наступления половой зрелости).

Актуальные:

мужчина — женщина отец — мать Социум налагает на эти роли огромное количество требований. Подтверждение удовлетворитель ного исполнения какого-нибудь требования, входящего в роль, вызывает удовлетворение и порож дает чувство собственной важности. Несоответствие (реальное или мнимое) даже самым простым (наиболее биологическим) требованиям вызывают сильное ущемление ЧСВ. Только у человека момент сексуальной близости является не только (порой даже не столько) наслаждением, сколько испытанием роли. Раньше этот груз ответственности нес по большей части мужчина, теперь к не му присоединились женщины. И те и другие обязаны быть сексуальными, активными, способными “дарить наслаждение и получать его”. Это превратилось в часть роли, иногда это превращается в ритуал, пустую формальность и притворство. Биосоциальное поведение становится все менее био логическим и все более социальным — условным, регламентированным, искусственным.

“Материнство” и “отцовство” — это роли, возведенные на пьедестал социума. Обвинение в том, что вы “плохой отец” или “плохая мать”, — это классическое оскорбление, унижение и уязвление ЧСВ, пришедшее из глубины веков. Другой вид уязвления, теперь более распространенный, — об винение в том, что супружеская пара не желает иметь детей. Таким образом, приказ общества зву чит однозначно: “Плодитесь и размножайтесь, кормите, растите и воспитывайте потомков.” Обратите внимание на то, что это изначально естественное, биологическое стремление преврати лось в лозунг, требование, приказ, повод для восхваления или осуждения. Посягнуть на социопо ловую роль — значит, ударить в самое уязвимое место общественного человека. Импринты и реф лексы, лежащие в основе этих проявлений, давным-давно ушли на второй план и утратили акту альность. Их место теперь занимают социальные символы и сигналы, импринтированные относи тельно недавно. Их импринтирование может случиться и в 12, и в 20, и в 30 лет.

У этой роли есть один немаловажный аспект, связанный с моногамностью данного типа цивилиза ции:

Всякое посягательство на моногамность ваших отношений с партнером рассматривается как напа дение на личность и крайняя степень ее унижения.

Это не биологическая проблема, возникшая из инстинкта борьбы за самку (самца). Это — пробле ма собственной важности. То, что вызывает ревность и все сопутствующие ей разрушительные эмоции, — по сути, вызвано отрицанием вашей гендерной (социополовой) роли тем или иным спо собом. Человек испытывает ревность именно потому, что бессознательно полагает — Я не “спра вился(лась)” с ролью любовника (любовницы), мужа (жены), отца (матери). Вот причина гнева, униженности, желания мстить, подавленности, а порой даже суицидных настроений.

Поскольку речь идет о самом важном (согласно импринтам), мы мгновенно забываем, что всего лишь играем роль. Мы начинаем верить, что это и есть жизнь.

По сравнению с гендерными, остальные роли — частности. Они состоят из элементов, которые мо гут быть доминирующими или вторичными, могут иметь разную степень сочетаемости (валентно сти) между собой, могут быть производными от половой роли и ситуативными, возникшими почти случайно в первые годы активной социализации.

Когда мы рассматриваем свои автоматические реакции, мгновенные эмоции, то всегда натыкаемся на подобные кирпичики. Каждый из них, взятый отдельно, кажется незначительным, но они скла дываются в целые здания, определяя этим конкретную судьбу конкретного человека. Качества в определенном соотношении становятся стилем поведения, способом решения задач, причиной внутренних и внешних конфликтов. Например:

ведущий — ведомый сильный — слабый открытый — закрытый зависимый — независимый уверенный в себе — неуверенный в себе И т.д. и т.п.

Каждое из этих условных качеств может быть выбрано как предпочитаемый способ поведения в момент импринтной уязвимости. Каждое из них может быть причиной для самооправдания, само довольства и даже самовосхищения. Когда-то мы убедили себя, что цепляемся за привычные каче ства и манеры по ОЧЕНЬ ВАЖНОЙ причине. Еще более убедительно мы внушили себе, что любой иной способ (реагирования, поведения, решения) НЕПРИЕМЛЕМ ДЛЯ НАС, так как — опять же — помешает чему-то крайне важному.

Важно быть слабым, потому что так мы имеем больше безопасности. Важно быть закрытым, пото му что вокруг полно негодяев, которые пытаются вас обмануть или выставить вас в дурном свете.

Важно быть зависимым, потому что тогда к тебе не станут предъявлять претензий, с которыми ты БОИШЬСЯ не справиться. Важно быть неуверенным в себе, тогда тебе простят возможные ошиб ки.

Я специально перечислил не лучшие из человеческих качеств. Как видите, за каждым из них стоит своя важность. Иначе и не может быть — роль (какой бы мелкой она ни была) выбирается с целью подтвердить собственную важность (важность своих предпочтений, мнений, выбора, положения).

Точно так же оправдываются добродетели. Они могут отлично выглядеть, но за кулисами та же пыль и пустота.

Обычно общественный человек отождествляет себя с набором выбранных ролей. Он редко остает ся один. Каждый день насыщен играми — вот он муж, вот сын, вот начальник, а вот — профессио нал за работой. У каждой роли свои правила, свои автоматизмы, рефлексы, сценарии. И всякий раз его интересует только одно — подтверждение, подтверждение и еще раз подтверждение право ты (важности) своего восприятия, эмоций, чувств, мнений, идей и отношений.

Можно ли вырваться на свободу из этой грандиозной клетки? Можно ли просто сказать себе “Все в одинаковой степени важно и неважно. Я — ничто в этом равнозначном мире, и я — всё, поскольку это МОЁ осознание свидетельствует неважность и важность мира”?

Когда мы уединяемся, роли на время исчезают. Это облегчение делает отшельничество соблазни тельной штукой для искателей Трансформации. Но тут мы быстро открываем, что социум посе лился у нас в голове. Это — “образ себя”.

“Образ себя”.

О нем уже было упомянуто. Можно сказать, что это наше идеальное представление о себе, сфор мированное из тех элементов ролей, которые кажутся нам самыми типичными или лучшими для нас. “Образ себя” — не просто фантазия или совокупность умозрительных соображений на свой счет. Если бы этим все и ограничивалось, “образ себя” являлся бы исключительно объектом дис циплины по остановке внутреннего диалоге. Но это не просто внутренний диалог.

Можно сказать, что образ себя — это зона “отсроченных (или вытесненных) реакций”. Например, некто полагает себя талантливым (терпеливым, усердным, тщательным) ученым. Он ходит в ин ститут, где играет роль скромного, но усердного лаборанта (аспиранта, младшего научного со трудника и т.п.). И так — в течение многих лет. Наконец, он совершает открытие, получает сте пень и становится профессором. Он счастлив, ибо его образ себя реализовался. Теперь новоиспе ченный профессор будет всячески пытать студентов и подчиненных, каждый день тыкая им в нос, какой он крупный ученый, и насколько те — ничтожны. Отсроченные реакции вступили в силу.

Бывает гораздо хуже. Все тот же усердный лаборант (по причине бесталанности или из-за интриг “друзей” по науке) лет через двадцать окончательно понимает, что не суждено ему стать профес сором. Хватает он колбу с кислотой и разбивает об голову любимого учителя: А почему бы и нет?

Это — тоже отсроченная реакция. И наконец, в случае, если бедняга сдерживается и не выходит из скрытой депрессии, мы имеем дело уже не с отсроченной, а с вытесненной реакцией.

“Образ себя” — это некая совокупность идеальных (умственных) ролей, моделей поведения, кото рые когда-нибудь получат свое воплощение. Если же это невозможно, их вытеснение завершится инсультом либо язвой желудка.

В образе себя мы находим основные экзистенциальные координаты личного бытия:

(1) Я для себя.

(2) Я для других.

Здесь есть подпункты:

(3) Я для семьи.

(4) Я для лиц противоположного пола.

(5) Я для группы (коллектива, общины).

Все перечисленные координаты требуют самого тщательного перепросмотра. Как правило, фунда мент образа себя полностью оформляется еще в подростковом возрасте. Именно там мы находим важнейшие импринты-символы, породившие систему идеальных ценностей, ВАЖНОСТЬ которых кажется неоспоримой. Семья и примитивные формы социума (вроде школьного класса) создают ситуации, когда мы раз и навсегда решаем “про себя”: “я буду ТАКИМ”, или “ТАКИМ я никогда не буду”.

Пожалуй, самым сложным для анализа оказывается тот интегральный образ, который менее всех остальных ориентирован на социум — образ себя для себя, или Я-для-себя.

Хочу обратить ваше внимание: все элементы данного образа-для-себя ВСЕГДА имеют социальное происхождение. Проблема в том, что здесь мы не нуждаемся в социуме, чтобы подтвердить собст венную важность. Это именно то, о чем можно сказать: “Даже если я всю жизнь проведу на необи таемом острове, Я БУДУ (то-то) и НЕ БУДУ (то-то).” Все содержания образа себя проще вскрывать через отрицание. Именно отрицание обнажает нашу сущность, потому что оно требует активности. Проще открыть в себе формулу “Я никогда не буду беспомощным”, чем декларацию “Я всегда буду самостоятельным”. Разглядывая собственную важность, определите, ЧТО ВЫ НЕ ПРИЕМЛЕТЕ, и поймете, что такое вы-для-самого-себя.

Хоть содержание образа себя (как и многое в нашей личности) построено на чувстве собственной важности, это совсем не значит, что от этого содержания необходимо избавляться. Трансформация ЧСВ, как уже много раз говорилось, — это инструмент для усиления осознания. Задача заключает ся в том, чтобы использовать навыки тоналя (сформированные под влиянием ЧСВ), без использо вания самого ЧСВ. Безупречный воин выбирает стиль поведения и способ реагирования осознанно.

То, что он неважен, а его судьба не имеет значения, — всего лишь факт распределения перцеп тивной энергии. Воин совершает действия, и эти действия могут быть образцом социального кон формизма. Значит ли это, что воин заинтересован в карьере, власти, особом статусе и т.п.? Нет, он просто совершает действия, которые наиболее прагматичны и служат поставленной им стратеги ческой цели. Толтек может быть каким угодно — “ведущим” или “ведомым”, “открытым” или “за крытым”. Он всего лишь не ищет подтверждений, он всего лишь не испытывает чувства собствен ной важности, зная, как работает его личность, какие содержания она скрывает. Не надо удалять содержания, не стоит ампутировать личность, достаточно быть бдительным и все осознавать.

В этом заключено искусство усиления осознания. Постепенное избавление от ЧСВ демонстрирует вам, какой огромный объем абстрактного внимания оно держало под своим контролем. Бесконеч ное вылавливание сигналов и символов из искусственной среды социальных координат, непрерыв ное манипулирование ими и собственными реакциями на них — как это утомительно!

Даже психоэнергетически активность чувства собственной важности выражается чрезвычайно масштабными и непрерывными напряжениями. Горловой центр и корень мозга, где происходит переработка символьной информации, сковывают энергетические поля вокруг верхней части коко на и фиксируют человеческую форму. Эти напряжения постоянно присутствуют в плечевом поясе, верхней части спины, они искажают нашу мимику и управляют гримасами.

По этой же причине мы все время настороже и ждем каких-то значимых сигналов от себе подоб ных. Это выражается в напряжении фронтальной пластины кокона — особенно от солнечного сплетения и выше. Мы ждем нападения со спины — “центр страха” между лопаток все время акти вен и влияет на фиксацию точки сборки.

Словом, если страх смерти держит нас в некотором диапазоне восприятия, то чувство собственной важности ужасающим образом сжимает объем доходящих до нас в этом режиме сигналов.

Трансформация базальных комплексов “небезупречности” приводит к психофизиологическим, психоэмоциональным и перцептивным феноменам. О них более подробно будет сказано во второй части книги, где речь пойдет о практическом воплощении в жизнь преображенной психологии безупречного воина Глава 5. ЖАЛОСТЬ И БЕЗЖАЛОСТНОСТЬ "Как средина небес, сердце бога далеко, Познать его трудно, не поймут его люди. " Из древневавилонской поэзии Третий базальный комплекс, названный Хуаном Матусом “жалостью к себе” (self-pity), — это, главным образом, реакция (либо рефлексия) на два предыдущих комплекса — страх смерти и чув ство собственной важности. Вне иных базальных структур (страх смерти, ЧСВ) этот комплекс не существует, но роль его в обслуживании комплексов столь значительна, что он не может не рас сматриваться отдельно. Кроме того, жалость к себе обладает спецификой в феноменологическом смысле — проще говоря, она выражает себя отдельной и легко идентифицируемой гаммой эмо циональных переживаний и чувств. Жалость — всегда жалость, и поскольку толтеки занимались эмпирическими исследованиями своей психологии, они не могли не ощутить разницу между жа лостью и страхом, жалостью и гордостью, и т.д.

Впоследствии видящие открыли, что жалость к себе, кроме того, — отдельный психоэнергетиче ский феномен, отдельная сила, “третий ремень”, фиксирующий позицию точки сборки. Его функ ция — стабильно удерживать напряжение сердечного центра, солнечного сплетения (центральной области фронтальной пластины кокона). Подобно тому, как психологически жалость к себе может быть следствием страха смерти (чей центр — “просвет”) и чувства собственной важности (где главный фокус — горловой центр), так энергетически — необходимый уровень напряжения фрон тальной проекции solar plexus достигается двумя путями — либо через трансляцию лишних поле вых напряжений от суженного страхом “просвета”, либо от ритмично пульсирующего горлового центра.

Однако, я уже говорил о том, что сердечная чакра — центр, привязанный в наибольшей степени к нашему социальному чувству. Здесь фокусируются волны напряжений, которые ответственны за отношения с себе подобными. Тут пылает любовь и ненависть, ревность и симпатия. “Сердечная чакра”, обладая собственной чувствительностью, обеспечивает нас интуитивным знанием обо всех эмоциях и чувствах окружающих людей. Причем же здесь жалость к себе?

На самом деле бессознательное никакой жалости к себе — в буквальном смысле — не знает (пока его не наполнили социальными импринтами и условными рефлексами). Внутренняя природа этого процесса подразумевает, если хотите, раздвоение или расщепление психологического субъекта.

Ибо всегда есть “тот, кто испытывает жалость” и “тот, на кого жалость направлена”.

В предыдущей главе было коротко сказано про так называемый “образ себя” и его отличие от “ро ли”. Так вот — именно образ себя генерирует чувство жалости к себе. Вспомните о природе “об раза”, и вы легко поймете, что социум и здесь не дает нам покоя. Жалость к себе — это вообра жаемое отношение между одним Я и другим Я. То есть, это существующая лишь в голове социаль ная позиция.

Существует фиктивный “наблюдатель” и не менее фиктивный “наблюдаемый субъект”. Наблюда тель жалеет наблюдаемого. Этот процесс глубоко скрыт от нашего осознания, он заблокирован и недоступен прямому анализу по простой и такой же социальной причине, внушенной нам в раннем детстве, — ЖАЛЕТЬ САМОГО СЕБЯ НЕПРИЛИЧНО. ЭТО СВИДЕТЕЛЬСТВО ИЗЛИШНЕГО СЕБЯЛЮБИЯ И ОБЩЕЙ СОЦИАЛЬНОЙ СЛАБОСТИ. Напротив, жалеть других — хорошо, по скольку это свидетельство альтруизма и, соответственно, “силы”. В связи с этим, как правило, жа лость к себе выступает в превращенных формах и не склонна демонстрировать себя открыто.

Мы бесконечно лицемерны по отношению к обществу, нами построенному, и по отношению к са мим себе. Одно и то же чувство, просто имеющее два различных модуса (о чем будет сказано от дельно), оценивается другими и воображаемым “оценщиком” (живущим в нашем затылке) прямо противоположным образом.

Однако психоэнергетика не может быть лицемерной. Она демонстрирует единый процесс жалости.

Его основное давление сосредоточено в центре социальных чувств: один жалеет другого. Надо до бавить, что образ себя — вообще формация, которая не терпит пристального внимания. Она всегда пребывает в тени, съёживается и деформируется, как только ее пытаются разглядеть поближе. Это скопище тайн и признаний, которые не предназначены для посторонних. Интересно, что в число посторонних равным образом входит наше сознательное “Я” со своими масками и ролями.

Зачем сознательному “Я” знать, что кто-то (более глубокая часть того же Я) регулярно жалеет самого себя? Зачем знать о себе, настолько ты себялюбив (до мелочности, до пустяков) и насколь ко ты на самом деле слаб? Безусловно, когда наше осознание проявляет должную настойчивость (в приступе саморефлексии, например), ему позволено знать часть правды (точно так же, как мы ино гда позволяем это своим самым близким друзьям), но узнать всю правду можно только на допросе.

Для толтеков таким допросом является перепросмотр или особый сеанс психоделического само анализа (с помощью “растений силы”). Для психотерапевтов, допрашивающих нас у себя в кабине те, — это психоанализ или наведенный транс. Как часто результатом психоаналитических бесед становится безысходная депрессия и катастрофическое снижение самооценки, знают только сами аналитики, которые помалкивают, дабы не пострадал великий бизнес и утешают себя словами “ну, кого-то мы все же вылечиваем:” А ведь в жалости к себе нет ничего постыдного, унизительного или противоестественного. Это — нормальная часть полноценной социальной личности. Она так же необходима тоналю, как страх смерти и чувство собственной важности. И все же — мы не стесняемся проявлять гордыню (в са мом широком смысле этого слова), но боимся пожалеть себя без специальных условий и оговорок (таких, как “большое личное горе”). Чтобы жалеть себя без стеснений, нужно, например, “хотя бы” попасть в автомобильную катастрофу.

Все вышесказанное вовсе не исключает существования особой категории людей, для которых жа лость к себе — это образ жизни, способ привлекать к себе внимание, находить комфортное поло жение в их социальном мирке. Они всячески эксплуатируют это чувство, если находят жертву, склонную испытывать чувство вины по любому поводу. Примеры такого поведения широко из вестны (в первую очередь, психологам), и мы не будем на них останавливаться.

Биологическое начало жалости к себе не подлежит никакой социальной оценке, так как происхо дит из тривиального инстинкта самосохранения. Точнее, оно связано с переживанием допустимо го предела физических и психических нагрузок. Дело в том, что смерть способна подкрадываться к биологическому существу незаметно, обходя все защитные механизмы страха. Простейшие ситуа ции такого рода настолько далеки от нашего представления о жалости как эмоциональной разрядке (или чувстве), что биологическое происхождение жалости заметить далеко не просто. Когда жи вотное вынуждено в течение долгого времени непрерывно и быстро убегать от опасности, оно мо жет оказаться на грани истощения. В этом случае страх смерти, если он продолжает гнать живот ное без отдыха и сна, способен не спасти, а убить. Как поступает зверь — олень, загнанный волк, косуля и проч.? Он падает на землю и лежит, пока не восстановит силы. Понятно, что никакой жа лости он не испытывает — и все же корень психического опыта растет отсюда. Как поступает жи вотное, которого непрерывно пугают и терроризируют, которому сутками не дают опомниться?

Оно перестает реагировать на окружающее, забивается в угол и погружается в апатию. Если умеет, оно плачет.

Таков механизм инстинкта самосохранения. Чтобы остаться в живых, надо перебрать все возмож ные варианты — бежать, нападать, прикидываться мертвым. Если ничто из этого не разрешает си туацию, остается один выход, самый рискованный, — взять паузу, которая может вернуть силы для продолжения борьбы.

Этот опыт человек получил по наследству от высших млекопитающих. Переживание вынужденно го бессилия стало психическим фоном, на котором выросло могучее чувство жалости к себе. Ассо циативно оно связано с болью и страданием. Жалость и страдание неразрывны. Поскольку же со циальная жизнь человека сопровождается страданием (для него слишком много причин, чтобы все перечислять), то жалость к себе работает практически непрерывно.

О жалости, вызванной страхом смерти, говорить проще — здесь почти все очевидно. Стоит лишь напомнить то, о чем было сказано, — в отличие от животных, которые испытывают страх лишь при виде непосредственной угрозы, мы боимся “идеи” смерти, мысли о смерти, из-за чего бессоз нательно страдаем даже в ситуации полной безопасности.

По этой простой причине жалость к себе, пребывая где-то на грани осознаваемого внутреннего пространства, ноет внутри без перерывов. Мы давно привыкли к этой почти неосознаваемой тяже сти в груди, к тому, что наше солнечное сплетение никогда не расслабляется полностью. Мы гото вы страдать и жалеть, жалеть и страдать. Поэтому слова, сказанные Буддой почти 2600 лет назад, по-прежнему актуальны: “Жизнь — это страдание”. Очень часто мы даже не знаем, почему, но уже жалеем себя.

Крайний способ самосохранения, который в мире животных используется лишь перед лицом оче видной и неизбежной гибели, стал фоновым чувством человека, ибо человек создал максимально агрессивный мир вокруг себя, а потом и внутри себя.

Жалость к себе, вызванная чувством собственной важности, работает точно так же. Мы даже не представляем, насколько буквально все понимает наше подсознательное, бессознательное, а вместе с ним — тело. Там, в собственных глубинах, мы — по-прежнему приматы, убегающие от хищни ков, дерущиеся за пищу и самку, требующие исполнения правил, установленных вожаком, и т.д. и т.п. Именно в этих примитивных категориях бессознательное и тело понимают окружающий мир.

“Опасность” — “безопасность”, “нападение” — “защита”, “подтверждение” — “неподтвержде ние”. Сложные символы, социальные сигналы и знаки транслируются туда, в фундаментальные слои наследственного тоналя, очень просто — по принципу “хорошо — плохо”, “угроза — защи та”.

Если мы вернемся к предыдущей главе, то очень быстро составим приличный список причин для возникновения жалости к себе. Любое неподтверждение роли, любое посягательство на террито рию или иерархию (не только людей, но и мнений, убеждений, ценностей) влечет за собой приступ жалости к себе — иногда короткий, иногда затяжной, более сильный или относительно слабый. Но это уже частности.

Возникает другой вопрос (по-моему, важный для исследователя своей психической природы) — почему жалость к себе стала универсальной реакцией? Легко понять, когда вы действительно при жаты к стене, когда вы не можете в силу обстоятельств или иных весомых причин ответить агрес сией (бегством) противнику, — здесь переживание острой жалости к себе вполне логично и даже обоснованно (если исходить из модели биологического происхождения этого чувства). Однако пристальное самонаблюдение покажет любому, что жалость к себе отзывается в той или иной мере на ВСЕ виды социальных ситуаций неподтверждения (принуждения, ограничения и пр.). Это за ставляет задуматься.

Этому феномену есть одно грустное объяснение. Оно связано с человеческой способностью про гнозировать, учиться и делать выводы. Животные, в отличие от нас, наделены этой способностью в гораздо меньшей степени. Правда, они не способны к самотрансформации, но страдают, безус ловно, меньше, чем человек.

Человек быстро усваивает важный урок — социальный мир никогда не заканчивается, покуда вы живы. Никогда не заканчиваются проблемы, конфликты, угрозы, посягательства, принуждение.

Никогда не заканчивается конкуренция (которая для бессознательного есть синоним “борьбы за выживание”). Никогда не заканчиваются стрессы, и не существует в тонале способа остановить удушающее давление социальной сети. Сегодняшняя победа важна только сегодня, завтра она мо жет обернуться поражением. А человеческий тональ непрерывно существует и действует в про странстве Времени — частично мы всегда в будущем, частично — в прошлом. Сражаясь или убе гая, добиваясь удовлетворения или испытывая фрустрацию, мы всегда с высокой долей вероятно сти можем прогнозировать, что рано или поздно наступит такой день, когда никакой способ дейст вия нам не поможет. Вот почему чувство жалости к себе никогда полностью не умолкает — просто иногда оно “переходит на шепот”. Тем более, что мы регулярно наблюдаем неудачников и бедолаг, которые уже встретили этот момент, а ведь мы мало чем от них отличаемся.

Поэтому первая маска или проекция жалости к себе (самая очевидная) — это жалость к другим.

То, что жалость к другим на самом деле направлена на себя, легко заметить по доминирующей пассивности этого чувства. Конечно, альтруизм и сострадание давно стали поощряемыми социаль ными добродетелями. Время от времени мы просто обязаны убеждать себя, что действительно жа леем других людей. Тогда мы совершаем добрые дела — иногда полезные, иногда бесполезные.

(Любопытно, что известное удовлетворение мы испытываем в любом случае — даже когда наш поступок не принес никакой пользы ближнему. Это лишний раз подтверждает, откуда на самом деле родился наш альтруизм.) Мы помогаем ближним и способны даже чем-то жертвовать ради них (не только деньгами, но и временем, вниманием, собственными интересами).

В этом размышлении нет ни малейшего цинизма, как может показаться поверхностному читателю или убежденному противнику кастанедовской безжалостности. Потому что цинизм начинается там, где возникает лицемерие, а я говорю о поступках, которые люди совершают абсолютно ис кренне. Да и как может быть иначе? Любой человек искренне жалеет себя, а потому не менее ис кренне жалеет других. Однако в большинстве случаев мы сталкиваемся с характерной динамикой, своего рода психологической пульсацией. Жалость к себе и жалость к другим интересным образом чередуются в психической жизни массового человека. Жалость сменяется черствостью и даже жес токостью, безразличие и погруженность в себя сменяется приступом сострадания. Это типичный маятник, демонстрирующий единый источник энергии, вынуждающей его колебаться.

Безразличие, черствость и жестокость — это всего лишь фасад жалости к себе. Простой сигнал, обозначающий “Я занят собой, потому что никто другой мною не занят. Мне себя жалко, но вы этого не увидите — ведь вам нет до меня никакого дела.” Жалость к другим — обратная сторона:

“Я вижу в вас себя. Ведь и мне может быть так плохо. Я вас пожалею”. Жалость к другим напоми нает, что вас тоже следует пожалеть. Если это некому сделать, вы жалеете себя сами, и становитесь черствым эгоистом. Через некоторое время маятник отклоняется в противоположную сторону — и вот вы снова жалеете других.

Посвятите перепросмотру своей жалости хотя бы месяц, и вы без труда откроете описанные тут закономерности. Наиболее чувствительные даже способны воспринять само маятникообразное пе ремещение энергии — вглубь и наружу, в сторону “сердечной чакры” и в сторону горлового цен тра. И эту неприметную, но неутихающую боль — спазм полевых структур энергетического тела, неразрывно связанных с мышцами шеи, груди и спины.

Таким образом, жалость исполняет функцию заботы о себе — как биологической, так и социаль ной. Биологическая часть жалости к себе (которую можно считать наиболее продуктивной) — это “бегство от боли”. В самом широком смысле это то движение энергетических полей, которое дела ет нас нетерпеливыми и ленивыми.

В социальной части жалость к себе — это корень всякого потакания. Это страх перемен, страх из менения социального статуса, вечный поиск сиюминутного убежища (что стратегически часто бы вает ошибочным). Изначально жалость к себе — это инфантилизм, желание вечно оставаться зави симым и безответственным, опекаемым авторитетными фигурами социума. Некоторые умудряют ся сохранить свой инфантилизм до глубокой старости, пряча его за той или иной социальной мас кой. Но большинство проявляют гибкость и свойственную человеку высокую обучаемость.

Этот второй сорт людей, взрослея, находит все новые и новые типы убежища. Всякий раз они же лают неподвижности, всякий переход из одного убежища в другое сопровождается мучительным страданием. Они интенсивно жалеют себя, потому что вынуждены двигаться и развиваться.

Это типично для людей с доминирующей жалостью к себе. Обычно человек испытывает социаль ную радость, когда приобретает навык или поднимается по лестнице статусов. Как уже было ска зано выше, идеал человека, которым движет чувство собственной важности, — это возрастающая важность. Жалость к себе толкает в противоположную сторону. Безопасность и застой, минимум усилий и максимум “утешительных призов” (забота, ласка, подчиненность “ответственным това рищам” и т.д. и т.п.).

Рефлексия делает эти чувства чрезмерными. Лозунг жалости к себе, которая является реакцией на страх смерти, звучит просто:

“Не хочу действовать!” Жалость к себе, возникшая от ущемления чувства собственной важности, имеет две формулиров ки, которые выступают в роли самооправдания: “Я унижен” и “Я недостоин”. Обе формулы воз никают внутри образа себя и являются личностными искажениями, импринтированными в раннем детстве. Первая восходит к образу Я для других, вторая — к образу Я для себя.

Это центральные идеи, которые предпочитают оставаться в глубокой тени бессознательного. Чело век прикрывает их частными и прикладными моментами. Например, действие ведет к выходу из убежища и вызывает перемены. Кроме того, напряженное усилие вызывает боль в той или иной степени. Самым простым разрешением ситуации является отказ от действия, опирающийся на лень, то есть, нежелание прилагать усилие.

Синонимы лени — безволие и бесхарактерность. Всякий раз, перепросматривая ситуацию, в ко торой мы выбираем пассивность, ее фундаментальным началом оказывается жалость к себе. Это импульс, который требует безоговорочного подчинения автоматизмам, рефлексам, поведенческим программам. Он активно противостоит любой работе по трансформации осознания.

Специфика жалости к себе заключена в том, что у нее собственная (вполне бессознательная) ие рархия усилий. Есть целый ряд многократно повторяемых и привычных усилий, с которыми наша жалость давно смирилась. Мы способны совершать трудоемкие действия, но если они служат са моповторению тоналя, то жалость молчит, поддерживая позицию терпеливой покорности. Стоит нам посягнуть на саму сущность проторенных путей ежедневного осознания, как тональ начинает бунтовать, призывая на помощь все ресурсы собственной жалости.

Почему так происходит? Просто потому, что наша тональная личность — своего рода “карточный домик”. Отказ от привычных реакций влияет на всю систему тонких взаимосвязей, удерживающих эго в стабильном состоянии. Достаточно немного повысить интенсивность осознания, и целый по ток психических содержаний (прежде тщательно скрытых, вытесненных, замаскированных) начнет влиять на внутреннюю жизнь личности. Ибо все связано друг с другом в неразрывном единстве.

Стоит перепросмотреть страх смерти, как изменится ряд комплексов, входящий в чувство собст венной важности. Перепросмотр чувства собственной важности неминуемо повлечет за собой но вые переживания и новые отношения к переживаемому. Описание мира преобразится — и доволь но существенно.

Все это — отнюдь не абстракции. Потому что вслед за этими трансформациями потребуется изме нить само содержание жизни. Жалость к себе — это, если хотите, система раннего предупрежде ния о подобной опасности. Именно она тайно препятствует полноценной практике. Под маской лени или безволия жалость тщательно оберегает нас от любой процедуры, которая способна по настоящему изменить уровень нашего осознания и открыть принципиально новый способ жизни.

Маской жалости к себе, неразрывно связанной с ленью, является такая черта (способ реагирова ния), как “нетерпение”.

Известно, что терпение есть одна из высших добродетелей безупречности. Благодаря терпению возможно следовать из года в год разнообразным практикам толтекской дисциплины, начиная с неделания и ОВД и заканчивая сталкингом и перепросмотром. Обычные люди бессознательно ис пользуют терпение как продукт определенного волевого насилия над собой. Это результат борьбы, внутренней войны, вытеснения неугодных тоналю содержаний на периферию осознания, а также искусственного отсрочивания реакций, целей, задач и стратегий.

Иными словами, обычное терпение — просто изощренный самообман (чтобы не делать то, чего вы хотите) или издевательство над привычными импульсами, система запретов. Такое терпение — со всем не добродетель и ни в малейшей степени не способствует достижению безупречности, т.е.

трансформации базальных комплексов. Это социальная уловка, одна из стратегий, которая исполь зуется индивидом для достижения успеха в роли и в соответствующей поведенческой программе.

Подлинное, безупречное терпение возникает как следствие трансформации жалости к себе. Она возникает в процессе остановки индульгирования (об этом ниже) и в результате отказа от ценно стей и важностей, детерминирующих самосохранение через жалость. Исчезновение страдания по поводу боли и по поводу предпринимаемых усилий вызывает состояние безучастности к текущим переживаниям. Терпение становится фоном.

Как иначе Карлос Кастанеда мог часами чертить пальцем круги по пыльной земле вокруг хижины дона Хуана? Как иначе может нормальный человек многократно переметать кучу мусора из одного угла в другой и многое другое? Только потому, что так взбрело в голову эксцентричному индейцу, выдающему себя за шамана? Или потому, что “незаинтересованное действие” вдруг стало для мо лодого антрополога чем-то вроде хобби (хотя он даже не читал “Бхагавадгиту”)?

Трансформация жалости к себе (как и трансформация остальных базальных комплексов) проходит у ученика незаметно. Весь космос дон-хуановских идей давит на адепта, предоставляя новые объ яснения и показывая мир с новой точки зрения. На первых порах особую роль играют психодели ческие сессии с “растениями силы”.

Нам лишь кажется, что мы имеем дело с абстракциями. Относительность восприятия и существо вание Реальности-снаружи (казалось бы, философские доктрины) — идеи, вполне допустимые для европейского философского разума — после нескольких эмпирических подтверждений в моменты импринтной уязвимости становятся чувственным опытом, который может пошатнуть все здание базальных комплексов (страх смерти, чувство собственной важности, жалость к себе). Комплексы теряют свою безусловность и возвращают себе утраченную относительность. Вместе с относи тельностью привычного мира восприятия и мира внутренних поведенческих программ приходит относительность угнетающего усилия, приложенного извне. Ведь именно мощью внешнего давле ния обусловлено то терпение, что нам присуще в нормальной жизни. Итак, абстрактные философ ские доктрины определяют более чем конкретную вещь в нашем поведении — терпение при со вершении любых действий (или при воздержании от действий).

Терпение и отказ от лени обусловливают друг друга, будучи разными аспектами единой силы осознания, осуществляющего личное или безличное намерение.

Помните, как Хуан Матус разъяснял Карлосу, в чем заключена сущность хорошего тоналя — того тоналя, который способен стать тоналем воина и следовать несгибаемому намерению? Он говорил, что есть два слоя тоналя — внешний и внутренний. Один заведует мыслями и решениями (идеями и собственно описанием мира), другой — поступками, принятыми на основе решений “внутренне го слоя”. Гармоничное сочетание внутреннего и внешнего слоя тоналя (когда между ними не воз никает противоречий) — характерная черта хорошего тоналя.

Связующее звено, которое обеспечивает гармонию между слоями (делает тональ “хорошим”), и есть терпение (отсутствие лени). Готовность долго выносить некомфортные внешние давления, раздражающие или болезненные условия, готовность следовать однажды принятому решению, на строению или неестественной стратегии толтекского праксиса в определенных обстоятельствах — все это абсолютно необходимое терпение, порожденное трансформацией жалости к себе у безу пречного воина-толтека.

В терпении такого рода заключена Сила. Ее самоосуществление уже отрицает описание мира, по скольку отказывается поддерживать стандартную систему реакций. Кроме того, терпение, вызван ное трансформацией жалости к себе, сопровождается замедлением определенного типа внутренне го диалога. Те элементы описания, что обеспечивают жалость социальной личности, больше не рассматриваются в автоматическом режиме ВД. Образуются своеобразные лакуны в самоописа нии, которые постепенно разрастаются и захватывают примыкающие зоны чувства собственной важности.

Эти факторы вызывают дрейф точки сборки. Она медленно сползает вверх, влево и немного по гружается в приповерхностные слои кокона. По сути, это ничто иное как траектория ТС в сторону достижения “места без жалости” (о котором подробнее еще будет сказано). Процесс медленного смещения точки сборки обязательно захватывает все базальные комплексы личности — включая страх смерти и чувство собственной важности. Если толтек уделяет специальное внимание только жалости к себе и игнорирует остальные комплексы, его прогресс становится неравномерным, за трудненным и чреват неожиданными кризисами. Его безжалостность может стать вредной и раз рушительной, а психика — слишком неустойчивой.

Всякая дисгармония в работе по трансформации жалости к себе может незаметно привести к ее инверсии. В данном случае, это — агрессия, направленная на себя и других, бессознательное стремление к саморазрушению. Ведь мы слишком ригидны и совсем не желаем подчиняться дис циплине. Сосредоточившись на устранении жалости к себе, мы можем легко (а главное, незаметно) впасть в противоположную крайность — возненавидеть себя за лень, слабость, сентиментальность, неспособность к упорядоченному действию и т.д.

В этом случае мы будем усиленно доказывать себе, что не таковы — подвергать себя различным испытаниям, предаваться специальной аскезе (для которой на самом деле нет причин), более того — подобным же образом воспитывать ближних. Ибо чем они лучше нас? Если я могу заставить себя, то и они могут. Как я сказал, это совсем не трансформация жалости к себе, а именно ее ин версия. Мы жалеем себя извращенным, парадоксальным способом. Мы словно говорим невидимо му наблюдателю: “Видишь, до чего ты меня довел! Видишь, на что я иду ради усиления осозна ния?” И ненависть кормит сама себя.

Совершенно необходимо регулярно перепросматривать мотивы своих ежедневных действий и не допускать развития подобного сценария.

Конечно, проблема выслеживания гармоничных трансформационных воздействий внутри поля ба зальных комплексов личности, — дело качественного сталкинга. Именно сталкинг осуществляет изменения и сохраняет жизненно важное равновесие. Поэтому нелишне еще раз подчеркнуть, что всякий толтек обязан освоить навыки сталкинга. Сновидящий должен быть сталкером, чтобы нау читься управлению энергетикой собственного осознания.

Следующий симптом, непременно сопровождающий жалость к себе, — это индульгирование.

Индульгирование — очень широкое понятие. Так переводчики кастанедовских работ назвали “по такание себе”. Но, очевидно, они были правы, когда не воспользовались русским синонимичным словосочетанием. Поскольку мы имеем дело с термином, обозначающим целый класс явлений и процессов в психической жизни человека. Сказать “он потакает себе” — практически ничего не сказать.

Мы рассматриваем индульгирование в разделе, посвященном жалости к себе, по той причине, что именно жалость к себе является триггером большей части процессов индульгирования. Биологиче ская его причина вполне ясна — в основе индульгирования лежит идея реверберации сенсорного или психического сигнала. Иными словами, здесь можно говорить об одном из аспектов психоди намики. Такая реверберация совершенно необходима для всех существ с развитой ЦНС и соответ ствующей системой органов чувств.

Пребывая в сложной и изменчивой сенсорной среде, мы никогда не можем быть в точности увере ны, что полученный в данное мгновение сигнал верен, что его интерпретация поистине адекватна описанию, что наше реагирование на сигнал получает тот единственный отклик внешнего поля, который докажет нам, что мы правильно выживаем. Человек всегда нуждается в повторном под тверждении и повторном переживании этого подтверждения.

По мере развития рефлексии человек склонен реверберировать сигналы, которые по природе своей не нуждаются в повторном подтверждении. Это касается жалости, грусти, злости, обиды и мн. др.

Более того, он обретает способность индульгировать в тех переживаниях, которые лишь предстоят, и в тех, что давным-давно канули в прошлое. Эта неуместная избыточность психической деятель ности уже никакого отношения к нашей биологии не имеет. Это — особенности работы описания мира, репродукции и укрепления конкретного тоналя.

Здесь, на уровне описания, жалость к себе проявляет себя особенно ярко. Мы только прогнозируем впечатления, чувства, эмоции, усилия и поступки, мы лишь строим в умственном будущем обстоя тельства, которые активизируют жалость к себе, но уже испытываем ее — более того, испытываем ее вновь и вновь. Мы пребываем в “области индульгирования” по поводу будущего. Абсолютно то же самое происходит, когда мы вспоминаем (погружаемся в прошлое).

Жалость к себе либо предупреждает нас о грядущих неприятностях, либо напоминает о прошед ших. Стоит выследить жалость к себе, как индульгирование уходит. Вы испытываете чувства и эмоции, но они перестают возвращаться.

С энергетической точки зрения индульгирование — это еще один способ фиксации точки сборки.

Повторяя чувства, впечатления и переживания, вы заставляете точку сборки постоянно возвра щаться на прежнее место даже в том случае, если перцептивный центр уже приобрел некоторую подвижность. Самый яркий пример фиксирующего индульгирования может быть продемонстриро ван в случае, если вы вдруг начинаете плыть — ваш сенсориум плавно перестраивается (скажем, в момент глубокого “неделания”), поля восприятия теряют идентификационную точность, а вместе с непривычными перцепциями приходят новые чувства в теле и вокруг него. Ваше намерение — в результате данного упражнения добиться остановки внутреннего диалога.

И тут вы пугаетесь. Вам кажется, что тело распадается, осознание меркнет: Словом, вы на пороге смерти. Как работает в данном случае индульгирование? Оно начинает повторять и повторять ощущение страха, неопределенности, близости к распаду — пока эти во многом придуманные чув ства не приобретают панической интенсивности. В результате сосредоточение гаснет, а точка сборки возвращается на привычную позицию. Гомеостазис восстановлен.

Требуется особое усилие осознания, чтобы разобраться, как именно это произошло. А произошло приблизительно следующее: когда в вашей психике впервые повеяло холодком страха, вы решили удостовериться, есть ли для него причина. Ясной (идентифицированной) причины не нашлось, по скольку то, что вы делаете в момент неделания, вообще находится за пределами описания мира.

Тогда некая заботливая часть вас решила повторить проверку. Холодок смерти усилился, но ясной причины для него по-прежнему нет. И дальше ваше бессознательное стало лихорадочно сканиро вать пространство, обращаясь то к неясным опасениям, то к самому себе. Страх достиг критиче ской точки, когда ваше внимание оказалось не в состоянии поддерживать “режим неделания”. И вы возвращаетесь в исходную позицию.

Что же включило само индульгирование? Почему вдруг психика стала проверять и перепроверять саму себя до изнеможения, продлевая, таким образом, неприятные и истощающие переживания?

Помните, что чуть выше я назвал жалость к себе “системой раннего предупреждения”? Это оно и есть.

Индульгирование может быть не только “фиксирующим”, но и разрушающим — нет, не режим восприятия. Оно может разрушать здоровье, энергетический тонус. Оно может наносить колос сальный вред, хотя изначальная задача этого процесса — самосохранение индивида.

И практически во всех случаях за началом процесса потакания себе стоит жалость и первая ее ли чина — лень. Через индульгирование мы фиксируем свое восприятие, закрепляем чувства и эмо ции, способствует бесконечному повторению поведенческих программ. После того, как все эти в общем полезные действия совершены, мы погружаемся в трясину истощающего индульгирования — причем истощающее индульгирование у взрослого человека отнимает куда больше времени.

Целая область человеческих действий оказывается продуктом именно этого вида индульгирования.

Например, мы постоянно жаждем подтверждения сигнала “Ты любим” или “Ты добрый”, или “Ты умный” и т.д. и т.п. Человек вновь и вновь отправляется туда, где он может получить этот сигнал, где он может сыграть некую подходящую роль.

Странно, но очень часто на таком индульгировании держится имитация дружбы. Подобно завод ной игрушке, мы отправляемся в компанию, где уже наготове два-три разинутых рта “Какой ты умный!”, “Какой ты оригинальный!”, “Какой ты талантливый!” Точно так же, на автоматическом “заводе”, мы уносим ноги от людей, которые говорят “Ты должен измениться!”, “Ты плохо и мало работаешь!”, “Ты не реализовал себя”. Обычный человек не может это слушать. Он гневается и уходит в придуманное убежище. А потом (о, индульгирование!) он начинает мысленно отвечать неприятным собеседникам, доказывать свою безусловную правоту, приводить оправдания и аргу менты. Он впадает в состояние мрачной обиды на весь свет и доводит себя до такой степени угне тенности, что погружается в подлинную депрессию.

Бывают настолько чрезмерные случаи, что даже спустя месяц индульгирующий субъект не может выйти из мрачного настроения. Его осознание максимально сужено, оно бесконечно повторяет “Меня обидели”, “меня обидели”, “меня обидели”: Разумеется, обидели несправедливо. Для чело веческого эго “справедливых” обид просто не бывает. Жалость к себе никогда не допустит, чтобы посягнули на основы чувства собственной важности. Ведь они — близнецы-братья, у них общая цель.

Жалость к себе, объединившись с индульгированием, никогда ни в чем не уверена до конца. ПОД ТВЕРДИТЕ! — вот ее девиз. А затем еще раз подтвердите.

Поэтому обычный человек постоянно нуждается в помощи и утешении — физическом, моральном, психологическом, каком угодно. Мы постоянно стремимся опереться на чьи-то плечи. Родители, близкие, друзья — все должны гладить нас по головке и говорить: “Что бы там ни было, а ТЫ ЛУЧШЕ ВСЕХ!” Когда-то Хуан Матус (как писал Карлос Кастанеда) сказал ученику жестокую и холодную фразу.

Пока у вас сохранилась активная жалость к себе, она будет вас отталкивать: “Воин не нуждается в помощи и утешении.” Принимать помощь и нуждаться в ней — разные вещи. Точно так же бывает необходимо принять утешение. Человек устроен так, что порой через утешение ближнего реализует собственную вооб ражаемую ценность. Пока мы находимся в социуме, всегда найдутся люди, которые чувствуют на стоятельную необходимость кого-то утешать. Если толтек культивирует противоестественную бесчувственность, он впадает в еще одну инверсионную разновидность жалости к себе. “Не смейте жалеть меня, не смейте утешать, — мысленно говорит он. — Я не нуждаюсь в вашем крохотном мирке. Вы не заманите меня своими притворными вздохами!” Но окружающие люди ни в чем не виноваты. Они так же порабощены социальным гипнозом и не умеют иначе выражать сочувствие.

Они нуждаются в выражении сочувствия, чтобы думать о себе хорошо. Безупречный толтек при нимает это спокойно и безропотно, если стремится трансформировать жалость к себе.

Все вышесказанное не означает, что мы можем полностью и всесторонне отказаться от жалости к себе. Это так же неверно, как отказаться от страха смерти. Жалость — это регулятор наших уси лий. Безупречный воин ставит его под контроль. Мы должны знать, когда жалость к себе останав ливает наше развитие, когда — исполняет возложенную на него функцию самосохранения сущест ва. Есть экстремальные позиции восприятия, когда мы просто узнаем, что такое — быть “безжало стным”. Это необходимый опыт “временного отключения программы”. То же самое происходит с восприятием, когда мы достигаем “остановки мира”. В таком состоянии невозможно пребывать долго, в нем нельзя полноценно функционировать. “Остановка мира” способна убить упорядочен ное осознание, а полное устранение жалости к себе может погубить наше тело. Никто и ничто не остановит безжалостного воина, ибо у него не осталось рефлексов, оберегающих от физического и энергетического истощения.

Дон Хуан когда-то показал Кастанеде “место без жалости” точно так же, как заставил его “остано вить мир”. Он продемонстрировал, что есть состояния, в которых все воспринимается и пережива ется принципиально иначе, что любые психические программы можно остановить, а значит, Трансформация возможна. Я постараюсь описать это специфическое положение точки сборки в той мере, в какой мне позволяет личный опыт.

Место без жалости.

Прежде всего, “место без жалости” — состояние энергетическое. Для его достижения часто совер шенно необходимо пройти через сильные эмоции, но, как и всякая позиция точки сборки, — это определенный режим восприятия и энергообмена. Поскольку жалость к себе интегрирует в себе колоссальный объем ценностей и идей, которые являются фундаментом описания мира, само место без жалости в значительной степени переживается как внутреннее опустошение.

Социальная сеть, существующая в голове воина, словно отмирает. Липкая паутина разнообразных сожалений, которая составляет контекст личности и обеспечивает нас целым лабиринтом иллю зорных убежищ, распадается и обнажает первичное одиночество осознающего существа. Это — предпосылка потери человеческой формы. Здесь, в “месте без жалости” мы находим в себе удиви тельную готовность принять свой Путь — независимо от результата предпринятого Приключения, независимо от наличия или отсутствия компании.

Здесь мы открываем в себе очень многое. Мы узнаем, что способны выдержать гораздо больше, чем полагает человек. “Жалость” затуманивает наш взор и ставит перед нами несуществующие границы. В результате мы убеждены, что нуждаемся в обществе себе подобных, в утешении, в привычных формах для воспринимаемого мира, в поклонении кому-то или в признательности.

Место без жалости показывает, что без придуманных уютных границ вполне можно жить. Откры тие сродни первому испытанию сильной болью — оказывается, боль можно перетерпеть. Большой урок заключается в том, что Мир больше жалости к себе.

Энергетически это выражается в расслаблении фронтальной пластины кокона, благодаря чему она становится более чувствительной и способной к мощному энергообмену с внешним полем. Про свет открывается в той степени, в какой это необходимо для достижения нового уровня Силы. По скольку точка сборки не плывет, а сразу же фиксируется в новой позиции, пупочный просвет (тес но с нею связанный) открывается лишь частично. Энергообмен изменяется не столь радикально, как при трансформации страха смерти, а умеренно — в той степени, в какой мы готовы принять новую энергетическую свободу.

Движение полей, вызванное полученными импульсами через “просвет” и частично через иные ка налы фронтальной зоны, подталкивает точку сборки к сдвигу. Она поднимается вверх и оказывает ся где-то на уровне основания шеи (позади физического тела). Одновременно точка сборки погру жается в кокон и смещается вправо, занимая позицию практически по центральному меридиану.

Это и есть “место без жалости”.

В перцептивном отношении ярче всего демонстрирует себя феномен смещенного центра воспри ятия — кажется, словно вы наблюдаете за собственным физическим тело сверху или сбоку. По скольку “место без жалости” очень близко расположено от “точки повышенного осознания”, вы открываете, что тональ переполнен сенсорной информацией. Тело действует автоматически, без участия внутреннего диалога.

Исчезновение хронических напряжений из области горлового центра и солнечного сплетения вос принимается как исходящая оттуда прохладная волна. Эта позиция — удобная стартовая площадка для глубокой остановки внутреннего диалога и перехода в сновидение наяву. Обычная телесная активность, которая сопровождает переживание “места без жалости”, часто не дает остановиться и использовать его для дальнейшего сдвига точки сборки.

Дело в том, что обычно безжалостность в психологической активности индивида является либо следствием сильного стресса, либо сопровождает его. Поэтому ощущение безжалостности воина достаточно специфично — оно далеко от созерцательности и спокойного уединения. Это — фоно вое состояние для исполнения серьезной работы, для разрешения возникшей проблемы. При этом оно не имеет ничего общего с насилием ради “выстраданной идеи”. Толтекская безжалостность прямо противоположна любому зомбированию, поскольку опирается на высокую интенсивность (а значит, самостоятельность) осознания.

“Для магов безжалостность — это не жестокость. Безжалостность — это противоположность жа лости к самому себе и чувству собственной важности. Безжалостность — это трезвость”, — сказал Хуан Матус.

Добавлю: безжалостность дон-хуановского воина — это НЕ отказ от помощи ближнему. Каждый из нас самостоятельно решает, в каких случаях его помощь абсолютно необходима. Толтек, кроме того, помнит о том, что всякая помощь — это еще и ответственность. Любое решение в жизни воина — это не сиюминутная реакция, не приступ сентиментальности. Это — начало цепочки со бытий, каждое из которых — следствие предыдущего выбора. Если мы полагаем, что в конкретной ситуации конкретному человеку следует помочь, то должны быть готовы к очень длинной череде следствий. Решение — это не каприз, который можно впоследствии оправдать жалостью. Решение — это действие Силы в жизни безупречного толтека.

Если мы хотим овладеть намерением хоть в какой-то мере, то должны помнить: исполняя решение и принимая ответственность за все его последствия, мы уподобляемся универсальному “безлично му” намерению мироздания, которое действует так же императивно, как всякий физический закон.

Мы уподобляемся нагуалю.

В противном случае мы уподобляемся непостоянству и противоречивости человеческого описания мира, нерешительности его личной воли, непоследовательности его эгоистической психологии.

Всякое решение принимается безупречным воином как закон. Невозможно отказаться от последст вий этого закона, невозможно игнорировать факт бытия, потому что этот факт манифестирует себя бесконечной чередой эффектов. Если же вы полагаете свои решения условностью — элементом человеческого описания мира, то вы обладаете полной безответственностью и игнорируете Реаль ность. В таком случае Реальность относится к вам симметрично — Вы тоже условность для Мира снаружи, фикция, каприз, который сегодня имеет значение, а завтра — просто не существует.

Важно понять это соотношение: мы одинаковы. Мир и Человек реальны друг для друга, просто Че ловек выдумывает разнообразные глупости, чтобы исказить это положение.

Эта ситуация (толтекская безжалостность и безупречность) логическим образом приводит к тому, что человек становится полноценным проявлением экзистенции. В этом состоянии он — Непости жимое. Человек Неведомый, человек — Тайна.

Отличительные черты ограниченного и легко вычисляемого существа — “человеческая форма”, “личная история”, импринты, комплексы, запрограммированное эго — постепенно растворяются.

(Подробно о стирании личной истории и утрате человеческой формы будет сказано во второй час ти книги.) То, что от них остается, кажется неопределенным и непредсказуемым. Это не черты, а лишь намеки, это не факты, а следы, подобные “пятнам Роршаха”... Толтеки движутся в особом поле Реальности, где законы человеческого тоналя всегда остаются частностями, не имеющими решающего значения. Оставаясь тоналем, они свидетельствуют нагуаль.

* * * Подводя итоги трансформации основных базальных комплексов, порождающих человеческую не безупречность, коротко рассмотрим психоэнергетические последствия данной практики.

(1) Стабильное смещение точки сборки.

В результате трансформации базальных комплексов точка сборки изменяет свою позицию. Ослаб ление фиксации через привязанность к просвету кокона и фронтальной пластине приводит к тому, что точка сборки начинает дрейфовать вверх, вглубь и влево. Каждый из этих импульсов совер шенно понятен в рамках наших нынешних представлений об устройстве человеческого кокона.

Движение вверх обусловлено постоянным притоком энергии снизу, от планетарного поля, и плав ным снижением плотности полей в верхней части ЭТ. Движение вглубь связано с перераспределе нием внимания, что является выражением постоянного контроля активности внутренних, или “ма лых” эманаций и намерением осознания интегрировать внутреннее и внешнее. Движение влево связано с естественным замедлением внутреннего диалога и (возможно) активизацией правополу шарного мышления.

В конечном итоге точка сборки стремится в то положение, которое было типично для антропоида на ранних этапах эволюции его рациональности.* Эта позиция почти тождественна положению повышенного осознания за единственным исключе нием — точка повышенного осознания расположена чуть глубже и точно по центральному мери диану ЭТ, который является проекцией стержня.

Важно иметь в виду, что мы без помощи “удара Нагваля” можем на практике достичь того же со стояния — исключительно при помощи дисциплины безупречности. Фактически отсюда начинает ся дорога к сновидению наяву.

(2) Изменение активности основных каналов энергетического тела (психофизиология и психо энергетика).

Психофизиология безупречности выражается в общем снижении реверберации внутреннего сигна ла. Это касается как сенсорных впечатлений, так и эмоциональных переживаний. Возникает спе цифическая и труднообъяснимая толерантность к любым химическим агентам, меняющим состоя ние сознания. Возникают затруднения при необходимости химической анестезии (это не столько результат самой безупречности, сколько следствие смещенной и плавающей позиции точки сбор ки. Это заставляет подозревать, что мы имеем дело с характерными изменениями биохимии ЦНС либо с изменениями энергетической проводимости нейротрансмиттеров (возможно, перестройки синапсов).

Всякая эмоция становится почти неуловимой. Она возникает и тут же исчезает, что доказывает значительное изменение характера рефлексии. Выражаясь языком Кастанеды, индульгирование в состоянии безупречности оказывается невозможным на нейрофизиологическом уровне.

(3) Изменение чувствительности поверхности энергетического тела (фронтальная пластина и “центр страха”).

Реактивность энергетического тела резко повышается. Это не противоречит предыдущему пункту, поскольку сильная реакция (эмоция) угасает так же быстро, как возникает. Вся фронтальная пла стина “пробуждается”. Это влечет за собой проблески безмолвного знания об окружающих людях и природной среде. Волны возбуждения пересекают обычно инертные зоны. Сердечный центр реа гирует на мир и социум сильно, но его сигналы часто распознаются тоналем неверно. Это может вызывать параноидальные мысли на фоне искаженных ощущений, что подчеркивает особую необ ходимость в культивировании трезвомыслия, критичности и самоконтроля. С каждым шагом по толтекскому пути Трансформации бдительность должна возрастать.

“Центр страха”, расположенный чуть ниже лопаток на задней стороне поверхности кокона, больше не тянет точку сборки к поверхности и вправо (что обусловлено непрерывным ожиданием опасно сти). Его фокусировка также меняется. Теперь чувствительность “центра страха” снижена, но рас пространена на гораздо большую область. Это не только изменяет реактивность ЭТ, но и улучшает ориентирование в кризисных ситуациях, способствуя безошибочному поведению и усиливая спо собность к выживанию в непривычной среде.

(4) Перераспределение энергии внимания внутри “матрицы” тоналя.

Это влечет за собой повышение активности канала промежности и канала макушки — тех зон ко кона, что непосредственно контактируют с большими эманациями. На уровне психоэнергетики об этом свидетельствует усиление светимости в этих областях и расширение гало свечения вокруг са мой точки сборки. Осознание усиливается благодаря обоим факторам. Исчезает обычная размазан ность энергии внимания по пространственно-временному континууму, собранному миром описа ния. Усиливается энергообмен с полем Земли и полями всех больших систем.

(5) Усиление осознания благодаря активности большой зоны кокона, интегрирующей стандарт ную позицию точки сборки и смещенную в результате практики безупречности.

Непрерывность осознания по мере практики ведет к естественному объединению тонального ми ровосприятия (“мира небезупречности”) и измененных режимов восприятия, где базальные ком плексы человека значительно пассивизируются, уходят на второй план. Это принципиально новое положение, поскольку прежде человек имел дело только с двумя положениями реагирования — бодрствованием и сновидением. Теперь человек оказывается в “третьем положении”, связываю щем два модуса осознания фактом непрерывности, длительности и постоянного контроля. Точка сборки вынуждена собирать комплекс полей и удерживать их в состоянии готовности. Это не оз начает полноценного восприятия всей зоны, лежащей между двумя позициями точки сборки, но ежеминутно подтверждает их принципиальную доступность осознанию. Безупречный воин, таким образом, в гораздо большей степени готов к расширенному восприятию, чем любой медитатор.

Ибо практика безупречного воина не только непрерывна, но и связана с характерной установкой на принятие любого перцептивного феномена. Повышенная готовность к сборке прежде недоступных полей сопровождается исключительно высокой критичностью, так как условность всего воспри нимаемого сопровождает настроение безупречности и во многом обусловливает его.

Трансформация базальных комплексов (что и есть новое качество человеческой эмоциональности и реактивности) составляет основу безупречности как функции (способа и образа действия) толтек ского мага. Эта безупречная психология позволяет воину действовать безошибочно. Здесь необхо димо заметить, что сама идея выбора правильного решения ситуации — это всегда следствие нашей зависимости от описания мира. Пребывая на острове тональ, мы осознанно или бессознательно следуем “протоптанными тропками”. Мы рациональны даже в тех случаях, когда забываем о соб ственной рассудочности.

Со мною не согласятся те психологи, что традиционно понимают рациональность как интеллекту альный дискурс, как результат логики или так называемого здравого смысла. Конечно, если мы от талкиваемся от узкого, формального подхода к нашей разумности, следует, скорее, говорить о торжестве иррационального в человеке. Некоторые мыслители и психологи так и поступают. В их понимании человек не-разумен, не-рационален, склонен к животной эмоциональности, саморазру шению и прочим страстям, триумф которых порой заставляет усомниться в экзистенциальном здо ровье вида homo sapiens.

Но человеческая рациональность — это, на мой взгляд, нечто другое. Это не логика, это — психо логия. За каждым поступком, чувством или реакцией у нормального человека кроется система мо тивов, обусловленная постигаемыми законами его биосоциальной природы. В конечном итоге, ес ли значительно упростить ситуацию, человеком всегда движут либо биологические программы выживания и размножения, либо социальные — программы роли, статуса и реализации. Поскольку каждая конкретная ситуация взаимодействия человека и мира часто включает в себя элементы жи вотного и общественного, мы движемся путем сложных компромиссов, словно пытаясь усидеть на двух стульях одновременно.

Отсюда проблема выбора (как реагировать и как поступать) встает перед нами предельно часто.

Независимо от степени осознанности мы выбираем, следуя частным и общим психологическим за конам. Это и можно назвать в широком смысле “человеческой рациональностью”, жизнью внутри описания и по законам описания.

Безупречность все изменяет. Описание больше не управляет нашим поведением автоматически, его законы теряют повелительное наклонение, а интенсивность осознания возрастает. “Остров то наль” перестает быть единственным полем, заполняющим все наше существование — он становит ся всего лишь областью, вариантом восприятия и реагирования, за пределами которого открыва ются поистине странные перспективы, ибо они вне психологии в той же мере, в какой они вне че ловека вообще.

Здесь, в странном и Непостижимом, человек наконец-то может быть по-настоящему иррациональ ным. А как иначе назвать позицию, в которой ведущие стимулы и координаты личности теряют безоговорочную силу неизбежности и ультиматума?

Первый итог личностной Трансформации — отрешенность. Он поначалу изумляет даже самого практика и может бросаться в глаза окружающим, если маскирующий сталкинг еще не отработан.

В социальном (и даже в биологическом) смысле это — самое универсальное отрицание;

отрицание “озабоченности собственной судьбой”. Толтек идет по жизни, как невесомый призрак. Он не име ет в себе ничего, кроме самого процесса осознания. Для любого нормального человека, не знающе го, что такое безупречность, — зрелище странное и пугающее.

Ибо всякая личность (даже “высокодуховная”) держится грузом фикций, суждений и обусловлен ностей. Эти абстрактные символы и слова, надежды, верования и смыслы, будучи совершенно бес плотными и чудовищно далекими от Реального Мира, творят иллюзию опоры, обеспечивают вооб ражаемые пути и “называют” свершения. Оставшись без этого груза, каждый субъект испытывает ужасающее чувство потерянности. Бесконечность без красивых слов о ней не вызывает у человека ничего, кроме ощущения своей ничтожности и отчаяния. Только поистине безупречный воин (как Хуан Матус у Кастанеды) мог сказать, что этот необозримый Путь способен “уравновесить ужас от того, что ты — человек, и восхищение тем, что ты человек”.

Перед лицом своей судьбы остаться нагишом, признать, что жизнь в тонале — это слова и слова о словах, это ведь не философская декларация, не поза эстетствующего нигилиста, который решил немного подразнить буржуазного обывателя. Это — бесконечный труд, который только начинает ся с признания своей сущностной пустоты, но суть которого — в бесконечном наполнении себя Ре альностью;

той самой Реальностью, которая раньше обитала за высоким забором нашего самозаб венного сознания. Поток впечатлений, переживаний и опыта — вот позабытая и вновь обретенная Жизнь, которая возможна только налегке. Избавиться от груза, чтобы сесть у обочины в ожидании Знания, — такой способ, возможно, хорош для йога или традиционного мистика, но для толтека не имеет смысла. Толтекская отрешенность, “пустотность” — это способ идти, а не размышлять о ходьбе, способ преодолевать, а не рефлексировать насчет природы препятствий.

Одним из эффектов “безупречной позиции”, таким образом, становится незаинтересованное дей ствие. Этот подход есть практически во всех духовных дисциплинах, но одну из самых древних концепций, описывающих “действие ради действия”, можно найти в поучениях Кришны из “Бха гавадгиты”. Надо лишь заметить, что у толтеков это даже не дисциплина, а, скорее, побочный эф фект всего комплекса практики безупречности. Это выход за рамки описания, где просто не может быть действия ради результата, поскольку результат — это всегда семантика, это “значение”, при думанное человеком для тоналя.

Логично было бы предположить, что “незаинтересованность действия” переходит в абсолютную пассивность, в отсутствие действия вообще. Чтобы разрешить этот парадокс, ориентальные систе мы создавали дополнительные смыслы — иногда откровенно антропоморфные, иногда изящные и туманные. Так человек становился в их представлении “инструментом Божественной Воли” либо “исполнителем Закона, Пути вещей, Дао”. Толтеки оставались “пустыми” и здесь. Их единствен ным мотивом к действию было намерение абстрактного, усиление осознания ради осознания, безупречность ради безупречности. Абсолютный минимум смыслов и значений был, с одной сто роны, предпосылкой, условием “правильной” безупречности, с другой — крайним выражением и итогом безупречности.

Разве для искателей Реальности возможен иной итог? Жизнь не нуждается в оправдании, она — воплощенное оправдание самой себя. Все остальное (Бог, эволюция, Закон или Смысл) излишне.

Поистине это “Путь налегке”, чье Сердце — Непостижимое и Безымянное. А Жизнь — просто Жизнь, как это ни странно звучит для любителей мистической метафизики.

Другим мотивом для незаинтересованного действия толтека оказывается Любовь. Это особое чув ство, которое никак не окрашено личными привязанностями или религиозным вдохновением. Оно обнажается в результате естественного восхищения Миром, красота которого доступна осознанию в результате интенсивного переживания Реальности. Радость от переживания “данного в опыте” не может не вызывать чувство уважения и благодарности по отношению к самому факту бытия осоз нания.

Толтекская Любовь к миру — это, как и многое другое, следствие усиленного осознания. Она без лична, не связана с надеждой и преклонением, это высшее понимание реального положения вещей, где ценность не связана с описанием, а есть простая констатация удивительного бытия — “я осоз наю Мир”, и это само по себе достаточно для любви к факту осознания, к Миру (со всем его мно гообразным содержанием) как полю бесконечного опыта и себе как носителю таинственного про цесса опыта, способного давать радость присутствия и постижения. Хуан Матус выразил это осо бое чувство с помощью двух насыщенных символов — “Любовь к Земле” и “уважение к человече скому духу”. Здесь можно найти самое полное представление о настроении безупречного воина, который относится ко всему (включая самого себя) чутко и бережно. Он не знает, каков будет ко нец его пути, но сама возможность Путешествия на фоне безупречности не может не рождать Лю бовь.

Стихия безупречности приводит в “безличное”. Процесс осознания оказывается мощнее, чем силы, удерживающие структуру и порядок восприятия. Центр и периферия переживаемого контролиру ются не изнутри, а словно бы извне, каким-то посторонним взором. Его фиксирует внешние давле ние эманаций, а не цепочки внутренних символов, которые мы привыкли считать сутью нашей личности.

В результате этих смещений внимания всякий внутренний опыт лишается системы координат, за данных порядком тоналя. Когда-то я написал, что человек страдает не столько от боли, сколько по поводу боли, не от голода, а по поводу голода. Надо стать безличным, чтобы по-настоящему осоз нать разницу. Переживание, лишенное системы тональных координат, становится чистым опытом.

Оно рождает почти бесконечное терпение, без которого несгибаемое намерение никогда не воз никнет. Так что, Безличное — это конечный итог безупречности воина. Оно сопровождает дейст вия и поддерживает любую активность толтека. В нем нет ни начала ни конца. Если угодно, это и есть психологическая сущность того, что Кастанеда назвал “активной стороной Бесконечности” — сущность сокровенного таинства намерения, на которое опирается “непостижимое действие толте ка”.

ЧАСТЬ II. НЕПОСТИЖИМОЕ ДЕЙСТВИЕ ТОЛТЕКА " Самосовершенствование — это, в сущности, проявление посредственности. Самосовершен ствование с помощью добродетели, благодаря отождествлению себя с умственными способ ностями, с помощью той или иной, позитивной или негативной формы защищенности, — все это замкнутый в себе процесс, каким 6ы широ ким он ни казался... Ум никогда не может быть великим, так как то, что действительно явля ется великим, — неизмеримо. Известное — сравнимо, но всякая его деятельность несет лишь скорбь. " Джидду Кришнамурти Глава 6. СТАЛКИНГ: ЕГО СУЩНОСТЬ И ОСНОВНЫЕ СТРАТЕГИИ " Переструктурировать — значит изменить концептуальную и/или эмоциональную настро енность или точку зрения, относительно кото рой ситуация переживается, и перенести ее в другую систему отношений, в рамки которой «факты» прежней ситуации вписываются не менее точно, а может быть, даже лучше, и из менить таким образом весь смысл ситуации. " Вацлавик, Викленд и Фиш, «Изменение» Я ничуть не претендую на исчерпывающее описание дисциплины сталкинга, поскольку сам не владею им в совершенстве. Мое предрасположение — сновидение, и лишь неизбежная потребность овладеть в максимальной степени навыками «выслеживания» вынудила меня долгие годы работать в сталкеровском направлении.

Результатом этой работы стало характерное для сновидящего структурирование данной области опыта.

Сталкинг — это особое искусство работы с вниманием. Искусство универсальное, потому что на правлено на фиксацию всякого измененного восприятия. Изменить режим восприятия, сместить точку сборки можно разными способами. История мирового мистицизма знает десятки и даже сот ни рецептов — начиная с «волшебных грибов» и заканчивая изощренными способами медитации.

Главная проблема трансформации всегда заключалась не в самом изменении режима восприятия, а в обретении новой стабильности. Только полноценная фиксация в новом положении включает трансформационные процессы. Только здесь начинается подлинная магия и подлинное преобра жение человеческой природы.

Интересно, что сам сталкинг легко становится способом смещения точки сборки, если к нему при лагается соответствующее намерение. В этом смысле сталкинг может оказаться главной опорой толтекского знания и привести к удивительным эффектам. Когда толтеки обнаружили специфиче скую силу, заключенную в сталкинге, они также выяснили, что каждый воин имеет собственное предрасположение. Одни склонны приходить к сталкингу через сновидение, другие — напротив, идут к сновидению с помощью сталкинга.

Таким образом, толтекские маги разделились на сновидящих и сталкеров. Сновидящие по природе своей одиноки. Каждый из них стремится посещать избранные им перцептивные поля. Такой путь одинокого Приключения далеко не всегда приводит к полноценной Трансформации. Я коротко объясню, почему.

У каждого своя направленность личной силы в сновидении и во втором внимании. Направленность связана с характером намерения, а характер намерения — с особенностями личного тоналя.

Особенности тоналя ведут к формированию полусознательных или даже бессознательных ассо циаций (цепочек образов и связанных с ними эмоций). Это и есть хранимый у нас «в затылке» об раз цели. Когда мы пытаемся остановить внутренний диалог и совершить заданное неделание, этот бессознательный вектор активизируется и точка сборки уходит вслед за ним. В результате «ветер нагуаля» разносит нас в разные стороны.

Объем накопленной силы определяет глубину сдвига точки сборки. У каждого объем — свой. Как это ни банально звучит, но объем силы совершенно зеркально отражает уровень безупречности каждого из нас. К сожалению, безупречность у большинства из нас очень далека от совершенства.

Именно здесь, судя по всему, обнаруживается самое слабое место. Механический навык остановки внутреннего диалога и неделания выше, чем повседневный уровень безупречности. А это, в свою очередь, определяет уровень интенсивности осознания. В результате, часто получается что-то вро де движения «без руля и без ветрил». Когда мы попадаем в сильные «воздушные потоки», можно улететь довольно далеко, но куда — этого никто толком не знает. Вот проблема.

Трансформация значительных объемов энергетического тела (что и является целью толтекской ма гии) происходит за счет вынужденной активности энергообмена. Достижение подлинной синхро низации сдвигов точки сборки, очевидно, напрямую связано с образом цели. Это штука темная, ибо относится к нагуалю. Упорядоченно (тонально) воспринять цель, т.е. позицию точки сборки, невозможно. Это не восприятие, а ощущение тела (энергетического, в первую очередь). Вот поче му чистота тоналя так много определяет. Абсолютно чистый тональ ничего не ожидает от наших опытов и потому ничего не моделирует. Это достигается лишь в том случае, когда все «три ремня» (страх смерти, ЧСВ и жалость к себе) ослаблены равномерно.

Отсюда главное — ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ УСИЛЕНИЕ СТАЛКИНГА САМОГО СЕБЯ. В результате об раз цели должен стать максимально абстрактным (содержательно, т.е. тонально) на фоне высокой чувствительности энергетического тела, от которого идут аморфные сенсорные импульсы, веду щие к цели сами по себе, за счет одного лишь резонанса, а не мысли о нем. Качественный сталкинг может помочь уловить в себе это тонкое ощущение.

Смог ли я объяснить, что имею в виду? Попробуйте прислушаться к себе. Телесные ощущения да ют многое — но они практически неописуемы. Возможно, вы почувствуете прохладу в районе гру ди, некоторую неуверенность в контурах тела, характерную дрожь, но главное — отчетливое пе реживание ПОЛНОГО отсутствия страха смерти, ЧСВ, жалости к себе. Проекцией такого ощуще ния становится очень странная дезориентация обычного осознания как в отношении пространства, так и времени. Координаты описания становятся почти нереальными или, по меньшей мере, силь но искажаются. Сталкинг нужен еще и для того, чтобы, в случае достижения этого состояния, не потеряться в нем.

Любой непривычный способ восприятия автоматически вынуждает нас блуждать, ни на чем спе циально не останавливаясь. Общее любопытство сновидящего — недостаточный стимул для жест кой фиксации и деятельности энергетического тела. Чтобы заставить свою целостность заработать во втором внимании или во внимании сновидения, надо построить модель условных отношений, систему координат, структурировать опыт по модели первого внимания и установить иерархию целей, мотивов, реакций.

Все вышеперечисленное — своеобразные ключи к оживлению инертных полевых зон, фиксирую щие якоря, которые вынуждают исследователя пережить чужеродные комплексы сенсорных сиг налов во всей полноте — и этим обрести еще один облик своего существа, живущего в прежде не вообразимой среде. Это достигается при помощи специфического самосталкинга.

Энергетически эффективное действие становится доступным сновидящему в результате той осо бой убежденности тела, которая открывается через систематический сталкинг в процессе освоения конкретной позиции сновидения. Конечно, подобная практика имеет определенные недостатки, детерминированные изначальной установкой сновидящего. Если его цель — в сновидении или во втором внимании, она заслоняет все остальное, как только начинает проявлять свою реальность.

Повседневный мир первого внимания больше не вызывает интереса.

Окружающие люди на фоне самосталкинга сновидящего уходят на второй план и не привлекают.

Сущность отношений в первом внимании становится призрачной, об играх или манипуляциях не может быть и речи. Основное внимание абстрактно направлено на собственное энергетическое те ло, в результате вокруг — одни «фантомы», как у дона Хенаро по дороге в Икстлан. Начальным импульсом для перехода в такое состояние может служить отобранный образ. Для меня — это пус тыня, горы, море или нечто подобное, безлюдное и масштабное. Как только приходит изменение самоощущения и восприятия, субъективный образ следует отбросить, чтобы освободить путь в Неопределенное.

Но это лишь одна сторона сталкинга сновидящего. С ее помощью можно зафиксировать точку сборки в мире второго внимания и заниматься абстрактными исследованиями. Но так вы не смо жете обрести целостность. Энергообмен почти полностью фокусируется на «втором кольце Силы» — уходит способность к разговору, к отдельным видам интерпретации воспринимаемого, а вместе с ними теряется возможность адекватного применения нового энергообмена для действий и влия ний.

Чтобы интеграция протекала гармонично, сталкинг должен поддерживать среду активных соци альных взаимодействий. Общение с окружающими и сохранение социально приемлемой маски в ситуации внешнего давления — самый трудный, но и самый эффективный вариант практики.

Именно он постоянно «ускользает». Прежде всего потому, что большинство из нас не удерживает в течение дня этого настроения, забывается и незаметно возвращается в привычную колею.

Используйте специальное намерение. Сидеть и созерцать ландшафт — не совсем то, что нужно.

Точнее, это лишь часть необходимого опыта. Сохранение внутреннего созерцания на фоне актив ной коммуникации с представителями стандартного тоналя — вот что приносит успех.

Все это повторяет уже сказанное у Кастанеды, но не становится предметом чувства — возможно, лишь на минуты, а нам нужно, чтобы безупречность сопровождала нас круглосуточно. Очень часто ускользает чувство смертности — ведь смерть находится на самом краю тоналя. Идея смерти по стоянно удаляется от многих из нас в область исключительно умственного, что абсолютно невер но. Безупречность без «смерти за спиной» — это профанация. То же самое происходит с некото рыми аспектами чувства собственной важности. Импринтные ядра подвижны и способны к беско нечным мутациям.

Таким образом, сталкинг исполняет как минимум две функции. Во-первых, фиксирует точку сбор ки в любом избранном положении и этим обеспечивает полноценный энергообмен тела с внешни ми полями. Во-вторых, выслеживает первое внимание, чтобы безупречность поддерживалась неза висимо от текущей ситуации и внешних условий.

Что касается безупречности, то необходимым условием ее правильного выслеживания является перепросмотр, которому будет посвящена следующая глава. Здесь же нас интересует схема то тального сталкинга, который позволяет выделить и закрепить интересующие толтека реакции и состояния. Иными словами, нас интересует сталкинг как инструмент, позволяющий манипулиро вать собственным осознанием.

Уже сам принцип позволяет повысить интенсивность осознания независимо от лежащего в его ос нове намерения. «Выслеживание» любой поведенческой программы подразумевает взаимовлияние двух типов опыта — автоматического (обусловленного научением и импринтами) и активно созна тельного (отстранённо наблюдающего и корректирующего). Образно выражаясь, сталкер делит свое внутреннее пространство на «охотника» и на «дичь». Интенсивность его осознания как бы уд ваивается. Он вынужден сохранять равновесие двух позиций и не может оставить ни одну из них.

Сосредоточившись исключительно на позиции наблюдателя, сталкер превратится в медитатора.

Его погруженность в себя остановит естественную работу тоналя, в результате чего точка сборки тут же покинет привычное место и отправится путешествовать. Спонтанное «неделание» вовлечет его в аморфные зоны, где экзотические впечатления порождают хаос, где фрагменты описания не связаны между собой. Энергетическое тело восхищенно трепещет от необыкновенных пережива ний, но управлять ими не в состоянии. Интенсивность осознания при этом колеблется, за расшире нием воспринимаемых областей следует их сужение. Сталкинг невозможен — «дичь» сбежала от «охотника».

Чтобы понять, какой объем работы заключен в достижении непрерывной осознанности реагирова ния при осуществлении различных поведенческих программ, рассмотрим общую схему тотально го сталкинга.

Прежде всего, мы должны учитывать, что человек постоянно пользуется тремя типами вни мания. Именно сочетание всех типов внимания выстраивает обычную схему переживания и основанного на нем поведения, результатом чего становится непрерывная потеря энергии.

Внимание бывает 1) произвольным, 2) непроизвольным и 3) послепроизвольным.

(1) Первый тип внимания есть прямая манифестация осознанно принятого описания мира. Рабо тать с ним проще всего, поскольку оно легко меняет свое направление и интенсивность, если тол тек намеренно изменяет описание мира. Эта разновидность внимания опирается на те аспекты мо дели воспринимаемого мира, которые требуют подтверждений и не воспроизводятся автоматиче ски. Обычно это сложные семантические конструкции, работа со структурами, состоящими из зна чений, опознаваемых по шаблону (практически без участия активного осознания). Однако интер претация многоэлементных структур вынуждает внутренний диалог всякий раз повторять законы описания, что сопровождается участием произвольного внимания.

Произвольное внимание выслеживается просто, поскольку каждое его движение связано с усилием осознания. Оно охватывает информационно наиболее плотные области описания, которые предла гают несколько выборов (что требует не-автоматичности поведения), и по этой же причине сопро вождаются ментальным комментированием — самым явным компонентом внутреннего диалога.

Остановка ментального комментирования вызывает паузу, которая может перенаправить произ вольное внимание и изменить сценарий сложного реагирования. Благодаря этим относительно не сложным процессам возможно так называемое «позднее» обучение и переучивание. Так охотник учится различать следы животных, а современный человек — управлять автомобилем или работать с компьютером. Ибо во всех случаях обучения надо знать, на чем сосредоточить внимание, чтобы выделить важное и убрать второстепенное. Каждый навык требует собственного распределения внимания и нового алгоритма. Поэтому вполне естественно, что сталкинг начинается с выслежи вания произвольного внимания.

(2) Непроизвольное внимание обусловлено биологией и нейрофизиологией. У всех млекопитающих с развитой ЦНС непроизвольное внимание работает по схожим законам. По сути, непроизвольное внимание — это простое отражение доминирующих энергообменных процессов. Среда (внешнее поле) диктует законы непроизвольного внимания так же, как законы самого выживания.

Например, пучок энергетических полей, который интенсивно перемещается в непосредственной близости от субъекта, может оказаться опасным. Подобный пучок, пребывающий в состоянии от носительного покоя, реже представляет собой угрозу. Непроизвольное внимание в этой ситуации всегда фокусируется на более активном пучке. Близкие объекты для непроизвольного внимания важнее далеких, крупные важнее мелких, яркие важнее бледных и т.д.

Подобные законы работают и во внутреннем мире субъекта. Эмоции и переживания, впечатления и мысли имеют свою иерархию важности для непроизвольного внимания. Главная проблема в вы слеживании непроизвольного внимания, когда речь идет о психических фактах, заключается в том, что содержание внутреннего мира чаще всего обусловлено всеми видами внимания одновременно.

Некая часть бодрствующего сознания всегда следует за произвольным вниманием, другая — за по слепроизвольным. Вычленить биологический автоматизм — это значит обрести важный инстру мент сталкинга, поскольку этот автоматизм может исполнять роль конкурирующего сигнала в це лом ряде нежелательных эффектов тоналя.

Сущность непроизвольного внимания заключена в непосредственности. Оно всегда пребывает «здесь» и сейчас», и уже этим противостоит самозабвению бесконечных проекций в будущее и прошлое, в условное (воображаемое) наклонение. Непроизвольное внимание в чистом виде несо вместимо с индульгированием. Таким образом, в процессе сталкинга можно опираться на непроиз вольное внимание, чтобы устранить психоэмоциональные нагромождения, порожденные тоналем.

Внутренний диалог принимает минимальное участие в этом виде внимания. Причем именно здесь внутренний диалог всегда опаздывает. Он не сопровождает и не оформляет внимание, он фиксиру ет последствия непроизвольного акта.

(3) Основное поле для выслеживания сталкера — это послепроизвольное внимание. Этот тип вни мания поддерживает основную часть тоналя, фиксирует режим восприятия и поглощает наиболь ший объем энергии. Почему? Субъективно нам кажется, что как раз произвольное внимание требу ет максимальных усилий от воспринимателя. На деле же все обстоит немного иначе.

Во-первых, послепроизвольное внимание занимается поистине колоссальным объемом сигналов.

Оно вычленяет, о-значивает, оценивает абсолютное большинство сигналов и сенсорных комплек сов, поступающих из внешнего поля. Оно непрерывно «делает» окружающую среду — как при родную, так и социальную, оно раскладывает по пунктам инвентаризационного списка эмоции, чувства, переживания. Во-вторых, сущность послепроизвольного внимания — это своего рода «за бытая произвольность». Любой акт послепроизвольного внимания так же неестественен, как и дей ствие произвольного внимания. Он обусловлен цепочкой символов, взятых из описания, совокуп ностью элементов внутреннего диалога. В известном смысле послепроизвольное внимание — все гда результат размышления. Иногда оно бывает простым, но чаще скрывает в неотслеженных глу бинах множество ходов и последовательностей. Мы не замечаем, как всякий раз повторяем это «размышление» — в сокращенном виде, разумеется. Но даже в сокращенном виде внутренний диалог потребляет все накопившиеся ресурсы, за исключением неприкосновенного запаса, кото рый хранится на случай катастрофических перцептивных и психических нагрузок.

Не будет большим преувеличением сказать, что взрослый человек живет в мире послепроизволь ного внимания. Даже простейшие действия (например, ходьба) — результат послепроизвольного внимания. Когда-то ребенок потратил достаточный объем произвольного внимания, чтобы нау читься ходить, а не ползать на четвереньках.

Конечно, в царстве послепроизвольного внимания тоже существует своя иерархия сложностей (энергоемкости). Ходьба, например, относится к простейшим действиям и потребляет совсем мало энергии. Распознавание звуков и слов родного языка — более сложный процесс. К нему примыкает целая система социальных сигналов, условностей, возникших на ранних этапах антропогенеза, ко гда формировались первобытные племена с их примитивными (но уже искусственными) ритуала ми.

Своеобразным апофеозом послепроизвольного внимания стали для человека чтение и письмо. Эти навыки ярче всего демонстрируют искусственность мироописания и его условность. Одновремен но они легли в основу глобального феномена человеческой культуры в целом. Сегодня чтение и письмо пребывают далеко не на вершине сложных автоматизмов послепроизвольного внимания.

Есть навыки куда более сложные, но все они базируются на тех же принципах: сотворение знака после многократного абстрагирования мысли и представления, а затем — сотворение синтаксиса, т.е. законов, управляющих последовательностями знаков.

Язык, чтение и письмо сделали мышление человека синтаксическим. Одновременно собственный неприродный синтаксис приобрели все виды восприятий и описание мира целиком. Само устрой ство общественной жизни человека с какого-то момента стало детищем синтаксиса. Абстрактные понятия генерируют социальные феномены, и общество существует как определенный язык.

Исторически эти явления (внимание, язык, социум, культура) развивались системно и синхронно.

Степень их взаимовлияния друг на друга настолько велика, что мы не можем определенно выяс нить, какой из факторов был решающим в конкретной ситуации развития. Очевидно одно — объем послепроизвольного внимания на каждом следующем этапе возрастал. Это наблюдение и дает нам возможность уверенно говорить об усложнении тоналя человека, а равно о том, что с каждым сто летием он требует все большего объема перцептивной энергии для поддержания своих разросших ся структур.

Таким образом, если объем произвольного и непроизвольного внимания остается в общем неиз менным, то послепроизвольное внимание впитывает в себя специфические содержания (часть ко торых постоянно меняется) и отнимает возможность изменить режим восприятия. Следует заме тить, что это положение не нужно понимать буквально: рост мирового тоналя влияет на индивиду альный тональ человека определенной эпохи, но не определяет его содержание во всех частностях.

Прежде всего, индивидуальный тональ не может удержать непрерывного потока модификаций описания — более того, он в этом не нуждается. Часть неактуальных содержаний регулярно отми рает и перестает быть объектом послепроизвольного внимания. «Пузырь восприятия» принимает в себя те изменения, которые помогают ему более изощренно поддерживать неизменность базового режима перцепции. Поэтому усложнение одного аспекта может вызвать торжество вульгарной простоты и искусственной однородности в других областях описания мира. Таким образом тональ избегает губительного истощения — он всегда оптимален и пользуется самыми адекватными сред ствами для своего сохранения.

Поскольку сталкинг в первую очередь направлен на изменение объема послепроизвольного вни мания, он сам по себе может вызывать резкие колебания в интенсивности энергообмена. Этим объ ясняется способность сталкера не только фиксировать точку сборки в измененной позиции, но и смещать ее наяву, без обращения к сновидению или медитативному трансу.

Для достижения этой цели сталкер пользуется внутренними ресурсами. Если мы проанализируем процесс сталкинга с точки зрения манипуляции вниманием, то заметим, что объем послепроиз вольного внимания сокращается благодаря обращению к произвольному или непроизвольному вниманию. Именно к этому сводится процедура тотального сталкинга себя.

Мы можем выследить автоматизм (т.е. своевременно заметить его и остановить) либо посредством активного осознания, либо с помощью конкурирующего сигнала. Активное осознание делает по слепроизвольное внимание произвольным — поймав себя во время стереотипного отреагирования или восприятия, мы вынуждаем осознание «просканировать» обычно ускользающую цепочку сим волов и интерпретаций. Конкурирующий сигнал возникает при вычленении элемента непроиз вольного внимания из обычной сети стереотипных реакций.

В обычной ситуации внутреннего диалога непроизвольное внимание угнетено, вытеснено на пери ферию. Его возвращение в центр осознания, соответственно, «выдавливает» внутренний диалог и прекращает делание описания мира. Наиболее ярко этот принцип демонстрирует свою эффектив ность во время «ходьбы Силы». Максимальная активизация непроизвольного внимания, которая достигается благодаря неестественному расширению зрительного поля, вызывает впечатление пе реполненности информацией и останавливает внутренний диалог. Более мягкий вариант — слеже ние за работой непроизвольного внимания в любой текущей ситуации. Это состояние во многом идентично медитации «свидетель», которой пользуются некоторые йогические и буддистские школы.

Однако, манипуляция вниманием — всего лишь инструмент сталкинга. Она обретает смысл в том случае, если направлена на определенные области, благодаря чему дает новый опыт и позволяет в дальнейшем не только иначе переживать внешнее и внутреннее, но и познать закономерности сво его существования в тонале, чтобы затем целенаправленно преобразовывать его.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.