WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«АЛЕКСЕЙ КСЕНДЗЮК Человек неведомый: ...»

-- [ Страница 3 ] --

Если принцип устройства сети вам понятен, никакого труда не составит проследить, из какого символа выросло то или иное представление, та или иная ценность, мотив. Скажем, друг решил поделиться с вами чем-то очень личным, но он такой скромный, что повел вас в темную аллею (допустим, в вашем городе нет бандитов) или просто в темную комнату. Через небольшое время вы испытываете нервозность, вам хочется уйти (слушать приятеля вам уже неинтересно), он настаива ет — в результате разгорается отчаянная ссора. Друг считает, что вам наплевать на его сокровен ные переживания, вы считаете, что он — эгоист и глуп как пробка. Ситуация — банальная до пре дела. А дело-то заключалось в темноте, которая для вас является символом страха.

Из символа выросла эмоция, которая определила все ваши поступки в этот злосчастный вечер.

Точно так же генерируются представления. Один и тот же фильм, который вы посмотрели в тем ном кинозале и дома у телевизора, оставит разные впечатления. Это, как писал Лири, “роботизиро ванное поведение”. Мы — роботы, только не знаем собственных программ.

Из одного символа-импринта вырастает целый лес понятий, оценок, линий поведения. Целая об ласть описания мира. Она принадлежит только нам и никому другому. Это — наше сокровенное, наша личная жизнь, за ней чаще всего не стоит ничего, кроме импринтов и условных рефлексов, про которые мы давным-давно успели позабыть.

Чтобы произвести правильный перепросмотр базального комплекса, необходимо всесторонне про анализировать его. Чем ближе подбираетесь вы к ядру комплекса, тем больше препятствий. Это — моменты так называемого “необъяснимого забывания”. Обратите внимание на такую простую штуку: каждый день мы забываем не менее 10 — 15 % всех полученных впечатлений, и это в слу чае целенаправленного перепросмотра. Обычный человек забывает почти половину.

Всякий раз, когда наша неуловимая и капризная память встречает символы и ситуации, привязан ные к трем базальным комплексам, приступ склероза неизбежен. При этом важно иметь в виду, что ситуации и поведение остаются в памяти намного чаще — это банк опыта, без которого человек не может обойтись: пропадают из памяти символы, т. е. триггеры (включающие механизмы). Мы час то помним, что именно сделали, куда пошли, помним, что разозлились или обиделись, испугались или продемонстрировали презрение, — мы не помним, ПОЧЕМУ это сделали. Каков был перво толчок, ЧТО в единый миг вывело нас из равновесия?

Когда вы впервые открываете для себя источник, это почти откровение. Ибо символ-импринт — ключ ко всему связанному с целой гаммой эмоций и отреагирований, областью поведения. Запом ните его раз и навсегда, внесите его в список фундаментальных идей вашей уникальной личности.

Ибо это — только ваше, оно работает только для вас и только одним определенным способом. Это — основа вашего личного тоналя.

Ситуации и эмоции относительно просты для перепросмотра. Обычно есть всего лишь несколько цепочек события и несколько вариантов эмоционального отреагирования, связанных с символом импринтом. Составляя список личной истории тоналя, вы без труда заметите их и поместите в от дельную рубрику. Только не надо думать, что тональ прост и механистичен. Страх смерти может вызывать не один лишь страх, но и злость, агрессию, ненависть, обиду, отвращение и др. Главное — обнаружить триггер. Жизненные ситуации демонстрируют нам буйное разнообразие в заданных границах. Точно так же отвечает на это тональ, Ты посягаешь на то, что мой страх не достоин страха (вдумайтесь)? Получи в ответ мой гнев. Ты полагаешь, что моя скромность недостаточно скромна? Получи оскорбление, моя жалость не адекватна? Получи презрение.

Человек удивительно сложен внутри собственной, самодельной конструкции. И он же удивительно прост, когда мы открываем главные принципы его механистичности.

Если вам удалось не только всмотреться в ядро комплекса, но и расписать ситуации и эмоции, с ним связанные, — это уже половина дела.

(3) Сама Трансформация комплекса начинается лишь с третьего пункта. Здесь мы только начинаем понимать, с чем реально придется иметь дело. Ибо перед нами появляется картина, которую необ ходимо вывернуть наизнанку.

Для начала вернемся к энергетической модели и вспомним, что всякая эмоция (как и всякая рабо та) — есть энергия. Она куда-то движется (у нее есть импульс), она во что-то превращается (у нее есть цель). Обычный человек — это существо эмоций, и именно эмоции определяют, тратит он энергию или сохраняет ее, излучает или поглощает. Как вы догадываетесь, самой энергии совер шенно все равно, куда двигаться. Она подчиняется нашим командам, а команды человека суть ко манды семантические (прежде всего), команды описания мира.

Потому всякое описание, пока мы не достигли Свободы, нуждается в альтернативном описании, способном нейтрализовать пагубные последствия обыденного описания человека. Дон Хуан для этой цели предложил Кастанеде причудливое описание магов. О нем следовало бы написать от дельное исследование, но я этого делать не стану — просто потому, что описание магов самостоя тельной ценности не имеет. Оно исполняет роль нейтрализатора: предлагает вместо страха смерти “смерть-советчицу”, вместо чувства собственной важности — отрешенность, вместо жалости к се бе — безжалостность. “Магическое описание” прекрасно справляется со своей ролью, оно все объ ясняет (в той мере, в какой это необходимо начинающему толтеку). Более того, оно предоставляет по-своему замечательный миф об Орле и миф о магическом отряде. Все перевернутые ценности жизни находят для себя новое — вполне комфортное — место.

А теперь задайте себе вопрос устраивает ли вас новое комфортное положением Нам нужны оппо зиции (противоположности) — это понятно. Нам нужны новые смыслы и ценности. Но разве со временный толтек всерьез полагает, что существует Орел, мимо которого он должен проскочить~ После всех размышлений о Непостижимой Реальности, которую Кастанеда с таким пафосом на звал “темным морем осознания”? После всех признаний об относительности и исключительной прагматичности толтекский знаний?

Уверен, мы прекрасно отдаем себе отчет в дидактичности и, если хотите, психотерапевтичности сообщений Хуана Матуса (Кастанеды). Мы просто нуждаемся в модели, которая сняла бы проти воречия и ограничения человеческих представлений о себе и Мире. Нам нужны оппозиции — об разы-символы, которые убедительно покажут нам несущественность страха смерти, чувства собст венной важности, жалости к себе. Эти образы могут быть разными. Их роль — служить нейтрали заторами.

Это — этап трансформации базальных комплексов. Мы используем идеи, концепты лишь потому, что обратиться напрямую к чувствам не способны. Человек слишком далеко ушел от фундамента собственного описания. Сегодня он способен обратиться к чувственному фону лишь при помощи глубокого аутотренинга или гипноза. Поэтому мы придумываем идеи. Если мы отказываемся от страха смерти как непродуктивного и энергоемкого образования в собственной психике, то нужда емся в таком образе смерти, таком символе, что породит бесстрастие, свободную активность, но вые возможности разрешать ситуации и при этом не тратить энергию, а сохранять ее.

Если мы хотим отказаться от чувства собственной важности, то проще всего принять идею равно ценности всех вещей и явлений Мира, разговаривать с растениями, извиняться перед муравьем, думать о том, что Земля — живая, и всегда помнить, что ее огромные нужды бесконечно важнее наших маленьких потребностей. Нам непременно надо знать, что все люди имеют право быть та кими, какими они стали, что “Знание не распространяется”, оно “просто живет”. Ведь если Знание распространяется, то каждый, не принявший его, — человек второго сорта? А эта мысль никак не может сочетаться с безупречностью толтекского воина. Вот почему дон Хуан не признавал ника ких гуру, “учителей жизни” и прочих энтузиастов от духовности. Мир всегда такой, каким он и должен быть. И улитка сама переползет через дорогу, и ученик сам окажется перед Нагвалем. Ни кто не распространяет Знание. Это — мудрость подлинной Трансформации. Нельзя с помощью воспитания избавить учеников от базального комплекса. Это — парадокс описания. Так или иначе, последователи просто придут (и никого не спросят), а Знание будет доступно искателям, ибо тако во их намерение. Но трансформант не свяжет себя с их судьбой — его задача иная, Итак, список оппозиций составлен. Он всегда проще, чем то, от чего он отталкивается. Покой, бес страстие, доброжелательность, неприятие — все это простые эмоции. “Смерть-советчица” или “смирение воина” — намного проще, чем длинные списки реагирований на опасности или разно образных врагов. Тональ, вступив на путь Трансформации, упрощает себя. Ибо его Большой Мир, как бы он ни был разнообразен, — проще и однородней мира человеческого, социального, где вся кий пустяк становится предметом специальных страстей и длительных переживаний.

По этой самой причине я не стану приводить здесь примеры альтернативного описания. Во первых, они чрезвычайно субъективны, во-вторых — сводятся к ряду универсальных символов, которые ничего не скажут теоретику. А практик в таком списке не нуждается.

Единственное, что здесь важно отметить, — альтернативные символы нового описания должны стать чувствами. Как правило, идеи и символы не становятся чувственными переживаниями, и это прекрасно знают психологи-практики. Пока идея существует на рациональном уровне, она остает ся предметом ментальных спекуляций, и не более того. Для нашей целостной психики она, можно сказать, вовсе не существует. Ибо человек тысячелетиями манипулирует образами собственной мысли и как правило, не исходит из этого материала, когда начинает чувствовать или действовать.

Толтекские маги поступали самым простым образом — заставляли ученика принимать раститель ные психоделики и на этом фоне впечатывали в его сознание новые символы, обеспечив их необ ходимым эмоциональным аккомпанементом. Это же делали последователи йоги или дзэн, вынуж дая учеников годами переживать измененные состояния сознания. Однако новые видящие могут сделать то же самое без химических агентов и без специальных медитаций. Они либо сбивают точ ку сборки своими нагвальскими приемами, либо вынуждают адепта к измененному реагированию, используя символьную манипуляцию. Если первый способ нам недоступен, то мы в полной мере можем использовать второй — и именно такой символьно-ментальный способ рассматривается в приведенном здесь алгоритме трансформации комплексов.

Именно на уровне символов — на уровне семантики, того поля значений, которые мы сами для се бя сформулировали, связали другими значениями и ассоциациями, — возможно говорить об аль тернативном описании. Список самых элементарных оппозиций отчасти уже приводился. Напри мер:

страх — бесстрашие тревожность — покой обида — бесстрастие гордыня — смирение злоба — доброжелательность зависть — радость за всякое живое существо жалость — безжалостность Это даже не список, а только наброски. Проблема в том, что всякая черта личности, получая в про цессе межличностных взаимодействий подкрепления и неприятия, способна вырасти в отдельную структуру. По дороге она переплетается с иными базальными комплексами, что превращает внут риличностное пространство в почти непроходимый лес. Взять, скажем, пару противоположных ка честв: “уверенный в себе — скромный, застенчивый”. Она может быть простой и иметь в своем корне единственный базальный комплекс — например страх смерти или чувство собственной важ ности. Но эта же пара оппозиций может происходить из адской смеси импринтов и рефлексов са мого разного происхождения. Конечно, последовательный перепросмотр рано или поздно препа рирует эти джунгли. Я могу назвать лишь общие ориентиры, симптомы, категории и признаки — детали всегда останутся вашей личной тайной, а значит — и спецификой личного пути.

На более высоком уровне, где обитают абстракции, возникают две фундаментальные оппозиции, которые содержат в себе все:

обусловленность — свобода эго — безличность “Свобода” и “безличность” — окончательные условия психоэмоционального бытия дон хуановского воина. То и другое подразумевает выход из социальной игры, который возможен, как считают многие, уже за пределом человеческого вида. Это “святость”, это великие души (махатмы) и даже “вочеловечивание Высшей Силы” (аватары). Пессимисты полагают, что речь идет о невоз можном. Т. Лири, в частности, написал: “Духовные призывы трансцендировать эго тщетны. Это существует точно так же, как и любой другой уровень сознания. Как существует карма. Мы можем лишь поставить сознание эго “в центр” и увидеть его реальное взаимодействие с остальными на шими “я”. “Социальное эго” ужасно тривиально по сравнению с “атомным я”, “генетическим я”, но в этом и состоит великая мистификация игры в космические прятки, в которой “социальное эго” сумело завоевать такую огромную и бесполезную власть, что ему оказалось под силу отправить все остальные наши “я” в дальние уголки сознания. Так что помолимся: всемогущее эго, отпусти меня!

Освободи! Всемогущее эго, разреши моим глазам видеть!” Но эго не нуждается в “растворении” или “трансцендировании” — даже ради тотальной Транс формации существа. Эго нуждается только в изменении, Ведь речь идет о структуре психоэмоцио нальных содержаний, которая обслуживает чувство нашего отдельного и уникального “Я”. Как уже многократно было сказано выше, путь толтеков не ставит целью растворение субъекта. Путь магов призывает сохранить отдельное “Я” в таком виде, чтобы оно обрело свободу и бессмертие.

Значит трансформант по-прежнему нуждается в эго.

Просто эго безупречного воина имеет слишком мало общего с твривиальным эго социального че ловека. Безличность, о которой мы говорим в рамках толтекской безупречности, — это способ ность переживать собственное “Я”-как-оно-есть, без оценок и “оценщиков”, вне условий и ограни чений, вне эмоций или чувств, порождаемых биосоциальной стихией, суть которой всегда — кон куренция, борьба за выживание, и в дальнейшем, за лидерство. Иными словами, битва за социаль ную роль.

Понять простую вещь — эго способно реализовать себя вне социума, его мнений, оценок и навя занных отношений — мысль, выходящая за пределы мировоззренческой парадигмы нынешнего мирового тоналя. Древняя индуистская мантра “Я есмь” (Ахам асми), цель которой заключалась в постижении себя вне условностей социального и биологического мира — такая простая и как бы очевидная, — сак” по себе настолько изменяла структуру человеческого эго, что йоги не могли смириться с европейским понятием эго. Они отделили “Я” от эго, ибо находили между ними очень мало общего.

И все же мы должны понимать, что йоговское “Я” — тоже эго. Тот самый Атман, который есть Брахман, — новое чувство себя, сополагающего собственную очищенную суть с тайфуном миро вых энергий, А потому безличность, достигнутая в результате специальных медитаций, — тоже личность. Она предстает в новых, чистых и прекрасных одеждах, она — как верховный жрец и высший судья в человеческом мире, но так и не превратилась в сверкающую птицу или молнию, отправленную к Солнцу через бездны пустого и безразличного космоса. Это — эго, оно просто пе реродилось, как гусеница превращается в бабочку. И нет у нас права называть ее, например, “Бо жественным присутствием”, если мы не хотим воспоследовать за мировыми религиями.

Давайте говорить “превращенное эго” или “трансформированное эго”. Пусть эти неуклюжие сло восочетания напоминают нам о родине — о той колыбели, из которой мы выбрались, чтобы отпра виться в полет. Если же слово “эго” вызывает у вас неприязнь, подумайте, отчего это произошло?

Нет ли здесь внушения — того самого социального гипноза, который превращает нас в марионе ток, провозглашая замечательные ценности “свободного общества” и “нового сознания”?

(4) Допустим, чудесное свершение осуществилось. Перед нами два описания — социальное и ма гическое. При нормальном развитии событий одно из описаний автоматически принимается как базовое, второе — как дополнительное. Это стереотипно, а потому неверно.

Почему это так? Базовое описание всегда бессознательно принимается как основа для энергообме на нашего целостного существа с целью функционирования и выживания. В общем, это — разви тие уже имеющейся ситуации. Безо всякой магии мы имеем два описания — явь и сновидение. Из лишне говорить, что явь неизменно побеждает даже в том случае, если ваши сны отличаются не обыкновенной осознанностью и посещают вас каждую ночь.

Тональ не принимает их как равноценные. Оппозиция “основной — дополнительный” (по поводу режима перцепции) — типичный стереотип распределения внимания и энергии;

можно сказать, это — наша базовая структура. Мало ли чего там привидится! Можно поесть мухоморов или принять ЛСД, можно курить марихуану или опиум — что это меняет в нашем существовании? Да ничего.

Ибо внимание в самом раннем детстве обучено воспринимать иные режимы реагирования и вос приятия как отклонения.

Это — основа нашей ригидности. Сколько подобных примеров мы наблюдаем в среде начинаю щих духовных искателей! Они усердно и непрерывно практикуют безупречность, не-делание и сновидение, они самозабвенно предаются сталкингу — но результатов нет и быть не может. По простой и понятной причине: их тональ не принимает альтернативное описание как равноправ ное основному. Если вы под действием галлюциногена встречаете на улице союзника, можно под вергнуть его допросу с пристрастием, узнать что-то полезное, и все же — через 12 часов вы снова здесь, среди неизменных социальных существ. Более того, вы сами вновь становитесь ими.

Психоэнергетическое объяснение этому феномену очевидно: точка сборки входит в резонанс с ок ружающими нас представителями вида. Действие химического агента закончилось, он метаболи зировался, а давление собратьев не иссякает. Но что толку от подобных объяснений? Цель толтека, идущего по пути безупречности, — найти внутренний механизм растождествления с теми цепями, что влекут нас в исходное положение.

Намерение и остановка внутреннего диалога — вот эти механизмы. Мы не можем в одночасье пе рейти в иную парадигму мироощущения, но мы способны остановить себя в момент отождест вления. Мы можем не пустить символ-импринт и прилагающийся к нему сценарий реагирования поведения внутрь. Пусть вся эта машина останется за порогом. И магическое описание пусть также побудет за порогом. Дайте нам отдохнуть, сделать паузу, чтобы понять, насколько они условны и по большому счету равноценны.

Это открытие должно быть чувственно-эмоциональным. Ибо умственные откровения такого же масштаба ничего не дают, кроме глубокого удовлетворения по поводу собственной интеллекту альной свободы и способности допустить то, чего никогда не видел и не испытывал.

Для нашего психического пространства ментальные символы — пустое место. Мы нуждаемся в переживаниях, в эмоциональных порывах и чувствах. Разве можно ментально познать бесстрашие, смирение или безжалостность? Их можно просто назвать и положить на полочку в колоссальный архив, где хранятся, помимо всего прочего, “зеленые человечки”, “Атлантида” и, например, “кате горический императив” Канта.

Одна лишь “чувственность”, “эмоциональность” принимается в расчет. Живой и непосредствен ный опыт — вот в чем мы нуждаемся.

Когда альтернативное описание обусловливает наши поступки, когда мелкие тираны получают достойную отповедь, а злые собаки улепетывают от нас со всех ног — вот когда можно говорить о бесстрашии. Мир ответит нам должным образом, если мы не разговором, а прямым действием вы нудим его к этому.

Переход из одного описания в другое не должен вызывать затруднений. Они равноценны, они оди наково функциональны. Здесь ни в каком смысле не участвует воля, а потому, строго говоря, это не сталкинг. Это переключение внимания — не более значительное, чем быстрый переход с одного языка на другой (допустим, вы — полиглот).

(5) Следующий пункт Трансформации относится к так называемым “высшим этапам”. Он связан с измененными режимами восприятия (в частности, с видением и сновидением), но сказать о нем необходимо.

Его сущность (принятие центрального символа базального комплекса и его компонентов) связана не столько с переживанием как таковым, сколько с таинственным высказыванием дона Хуана о “пути сердца”. Ибо принятие — это не переживание. Это — исключение из картины мира иных способов поведения и реагирования. Можно сказать, это — воплощенная магия. Вспомните, как Хуан Матус говорил про себя и своих соратников: “Мы не можем отказаться от пути воина, пото му что иначе мы умрем”. Загадочное и фаталистическое высказывание. Оно кажется изрядным преувеличением или кастанедовским “поэтизмом”. Но это не так.

Усиленное осознание (в том числе с помощью сновидения и видения) показывают толтеку, что ни какого выбора у него нет. То есть у него есть масса частных выборов, есть множество вариантов конкретного разрешения той или иной ситуации. Однако с Пути сойти он уже не в состоянии. На этом этапе он окончательно понимает смысл выражения “я отдан Силе, что правит моей судьбой”.

Ибо дон-хуановский маг становится частицей универсального Намерения. Никакие альтернатив ные описания не помогут ему сбежать от воли безличных энергетических ли. Он обречен на безу пречность. Это состояние можно назвать “универсальным растворителем” — потому что намере ние абстрактного растворяет комплексы личной истории и базальные комплексы вида.

(6) Полноценная трансляция принятого переживания на уровень чувства тела — не что иное, как переход тональной энергии на весь объем человеческого кокона. Это стабильное и необратимое смещение точки сборки. Частично это происходит еще здесь — в мире первого внимания, но ос новная Трансформация (уже не эго и не базальных комплексов, а целостного существа) — содер жание последних шагов к “окончательному путешествию”.

Энергетические потоки универсального намерения, видение эманаций — все это так влияет на психический мир, что повседневный, социальный человек просто перестает существовать. С ними трудно иметь дело, с ними — великими Трансформантами, которые отправляются в Неведомое — практически невозможно общаться.

Безупречность лишает этих сверхлюдей последней шелухи социальности. Они чересчур просты и жестоки. Они видят так много, что не могут выделить из Большого Мира крохотные интересы сво их собратьев, их ничтожные эмоции. Не стоит думать, будто они надменны или способны на обду манную жестокость. Это иной психологический тип — необыкновенно великодушный, терпимый, любопытный и чувственный.

Но что между нами общего, если они чувствуют всем телом “толчки” Земли или миграцию неорга нических существ через наш диапазон восприятия? Что мы можем сказать друг другу?

Толтекские маги, достигшие Трансформации, холодны и далеки для нас — социальных “челове ков”. Более того, они пусты и слишком абстрактны, ибо им нечего нам предложить. Это другой вид. Они подобны звездам — каждый школьник знает, как они далеки и огромны, сколько энергии бушует внутри этих раскаленных сфер... Тем не менее судьба звезд — Космос, а мысли их длятся иногда миллионы лет — что нам сказать друг другу?

Так и толтеки. Они уходят, мы остаемся. Их намерение прекрасно и непостижимо, как и их судьба.

Ну а наша судьба — проста и банальна. Настолько банальна, что порой спросишь себя: а стоит ли называть себя Человеком?

Глава 3. ТРАНСФОРМАЦИЯ СТРАХА СМЕРТИ.

“МЕРТВЫЕ ВОИНЫ”.

"Смерть вызывает тревогу, потому что затрагивает са мую суть нашего бытия. Но благодаря этому происходит глубинное осознавание себя. Смерть делает нас лично стями. " Хайдеггер "Прикосновением смерти завершается всё, и всё, чего она коснулась, становится Силой. " Карлос Кастанеда Начнем с главного базального комплекса, корня человеческой формы — со страха смерти.

Психология страха смерти — одна из самых интригующих тем в изучении внутренней жизни чело века. Она неисчерпаема и так же плохо поддается изучению, как все базальные феномены психи ческого бытия — сон и сновидение, внимание и восприятие, воля и мышление. О смерти размыш ляли древние мудрецы и религиозные пророки, ей посвятили тома философы как древних, так и новейших времен — от Платона и Пифагора до Киркегора, Юнга и Грофа. Страх смерти был и ос тается предметом пристального интереса со стороны психотерапевтов, изучающих “феномен Че ловека” в его целостности — как, например, В. Франкл или Э. Кюблер-Росс с описанием “стадий встречи со смертью”.

Однако, если в прежние века отношения человека со смертью наталкивали мыслителей на подлин ные шедевры мудрости, то в последнее время эта проблема, как и все, касающееся экзистенции, по большей части рассматривается богословами и учителями жизни. Современная наука предпочитает отделываться общими рассуждениями, заимствованными у великих предков, либо топтаться во круг частностей, которые именуют эмпирическими исследованиями. Смерть, как и Жизнь, хранит свою Тайну, и наше отношение к смерти в полной мере отражает извечное остолбенение человека перед непостижимой Реальностью.

С одной стороны, общим местом стала мысль, что “человек начинает жить подлинной жизнью, лишь осознанно принимая неотвратимость смерти”. Это как бы лежит на поверхности, но подобная мудрость немного стоит, ибо остается декларацией, весьма редко превращаясь в живую эмоцию.

Прежде всего нас пугает неизвестность. И здесь наблюдается парадоксальность нашего восприятия мира. “Нам ничего неизвестно о нашей судьбе, кроме достоверного факта конца нашего земного существования. И эта абсолютная неизбежность вызывает в нас сильнейшее чувство тревоги, на столько сильное, что мы не можем его вынести. Мы предпочитаем неведение. Как можно ощущать себя, зная, что рано или поздно тебя не будет? Как жить, творить и действовать в мире, зная, что все закончится для тебя? Как общаться с людьми, зная, что каждый из них раньше или позже будет закопан в землю?” — восклицает С. Белорусов в статье “Психология страха смерти”. Он же цити рует “современную духовную писательницу”, которая заметила: “Смерть бьет человеческое суще ство в самую сокровенную его сердцевину так унизительно, так ужасающе радикально, что его спонтанной реакцией может быть только бегство (в мучение или презрение), которое “спускает с цепи” всякое зло. Смерть ужасна. Она — злейший враг. Несмотря на все научные объяснения, смерть остается непостижимой. Внезапно предстающая жуткая картина собственной смерти со всей ее неизбежностью вызывает шок. В самой глубине личности открывается незаживающая яз ва…” Человек “хочет не знать” о смерти. Он убегает от знания. Цивилизация помогает ему в этом. Об щество вырабатывает нормы приличия. Разговоры о смерти неприличны. Знание о том, что чело век умрет, оттесняется далеко на периферию сознания, часто даже в область бессознательного.

Простая психологическая защита устраняет невыносимое знание и человек отказывается от “един ственного достоверного знания о себе”.

X. Ортега-и-Гассет полагал, что вся человеческая культура и искусство возникли для преодоления страха смерти. Известный социолог и антрополог Э. Беккер утверждает, что структура человече ского характера есть не что иное как система защиты от невыносимого страха смерти. По его мне нию, знание о собственной смертности может привести человека даже к безумию (!). Из этого рас тет практически вся человеческая личность, все оборонительные сооружения нашего эго предна значены для самосохранения этого скопища иллюзий на свой счет. Наша реактивность, по мере формирования личности определяющая характер, есть в этом свете не что иное, как набор скрытых психозов (Ш. Ференчи). Здесь аналитики недалеки от истины, так как страх смерти производит столь масштабные и разнообразные метастазы, что без преувеличения можно сказать: страх смерти есть причина большей части человеческой эмоциональности.

Основные проявления и модификации страха смерти я уже перечислял в “Тайне Карлоса Кастане ды” (гл. 6) и не стану здесь повторяться. На данном этапе нас интересует более глубокое понима ние феномена, связь этих глубинных реакций с формой энергетического тела и изменением вос приятия, а главное — методы практической трансформации страха смерти, который, как мы уви дим, в превращенном виде может быть использован как источник личной Силы толтекского мага.

Страх приводит к такому отчаянию перед утратой контроля за своим существованием, что человек прекращает это существование.

В первую очередь, усиленное внимание к смерти и страху перед ней питает сознание духовное, философское и религиозное. Причем религиозное сознание, будучи в этом ряду наиболее влия тельным, часто формирует самые ранние установки личности, по сути, гипнотизируя нас. Это про исходит даже в том случае, если человек вырос в атеистической среде и не склонен к потусторон ним исканиям. Влияние это настолько опосредованно, что кажется почти мистическим. Мне при дется уделить этому феномену некоторое внимание по следующим причинам:

а) религиозный миф — один из самых древних, самых укоренившихся и сильных в поле коллек тивного бессознательного человечества;

б) смерть, будучи элементом Неведомого и Непостижимого в нашем пузыре описания, прежде все го становится предметом трепета, а именно трепет — в ряду важнейших источников религиозного чувства;

в) смерть, будучи явлением пограничным и завершающим явную жизнь человеческого существа, всегда рассматривается в ряду фундаментальных смыслов, а вопрос об окончательном смысле че ловека — ядро всякой религиозной доктрины.

Конечно, нет никакой возможности в рамках этой книги подробно изучить страх смерти и ее смысл в свете многочисленных религий. Да в этом и нет нужды, поскольку мы повсюду встречаем ся с относительно небольшим набором стереотипов. Следует сказать лишь несколько слов об ин тересующем нас аспекте христианского сознания (поскольку мы живем внутри этой цивилизации) и найти некоторые параллели с общечеловеческими идеями на этот счет, влияющими на нас по всеместно.

Вот как религиозное сознание пытается утешить человека перед лицом страха смерти: “Но Тот, Кто выше нас, не забывает нас. Бог возвращает нас к знанию о том, кто мы есть. Он не навязывает нам Своей воли. Он предлагает нам понять Свой замысел о мире. Понять, насколько мы в силах, насколько хватит нашей решимости. Убежать всегда в нашей власти, и это было и в мировой исто рии, и в жизни каждого из нас. Бог не насилует никого. Слово Его — Евангелие — переводится как Благая Весть. Поверив Ему, мы услышим только хорошие новости: Не жестоко ли со стороны Бога отнимать у нас жизнь? Вовсе нет, потому что если мы верим в Него, то верим и в возможность “ос тавления грехов и жизни вечной”. Блаженный Августин писал: “Мы не боимся умирать, потому что имеем доброго Бога”. Итак, мы умрем... и не умрем: Для христианина смерть — это не конец, а завершение какого-то этапа, рубеж, а для праведника — рождение в новую реальность.” Более то го, в христианских текстах, писаниях старцев и трактатах богословов мы можем найти рассужде ния, что смерть всегда приходит в самый оптимальный момент жизни личности, что смерть — это окончательная реализация души на Земле, премудро посланная нам Всевышним для обретения по тустороннего счастья.” (С. Белорусов. Там же.) Религия, во многом сосредоточенная на страхе смерти, пестующая этот страх как некий даже ду ховный стержень, находит множество рационализаций смерти, оправданий для нее. Можно ска зать, религия и большинство духовных учений весьма последовательно выстраивают Миф о Смерти. Иногда этот миф состоит из череды тривиальностей, иногда — включает изящные и даже неожиданные идеи. Смерть, как утверждается, смиряет человека. А смирение ведет к осознанию потребности диалога с Богом — мысль довольно предвзятая в психологическом смысле и опираю щаяся не на здравый смысл, а на конкретную метафизическую конструкцию. Оправдывается эта идея тем, что чувство смертности указывает на “бессилие человека спасти самого себя”. Иными словами, смысл смерти заключен в непрерывном подтверждении ограниченности нашей природы и наших возможностей.

Я специально хочу обратить ваше внимание на эту мысль, поскольку она весьма красноречива и заключает в себе некую квинтэссенцию религиозного отношения к смертности, будучи диамет рально противоположной тому настроению, что культивирует толтекская магическая практика.

Смерть ограничивает и вынуждает полагаться (уповать) на Высшее, пребывающее по ту сторону бытия — вот пафос мировой Церкви. Нагуализм же, будучи принципиально не-религиозным на правлением духовного поиска, говорит совсем иное: смерть вынуждает нас к мобилизации всех усилий, это — единственный стоящий противник, фундаментальный вызов, брошенный человеку Мирозданием. Смерть — это та грандиозная Сила, что толкает нас на путь Трансформации.

Часто подчеркивается, что смерть вынуждает нас жить “при свете вечности”, видеть подлинные ценности, помогает не забываться в суетных и мелких делах. Это, безусловно, правда — но для толтекского воина очевидная банальность. Ибо вопрос не в том, чтобы помнить о вечности (по большому счету, какое нам до нее дело, если она простирается за границами растущего человече ского осознания?), дело в том, как использовать бренное и совсем не вечное тело, чтобы вечность перестала быть всего лишь праздной мыслью, а превратилась в подлинную потенциальность, ре альную перспективу, в которой есть место Жизни и сопутствующим ей изменениям?

Рассматривая концепцию смерти с двух сторон — со стороны религии и со стороны учения о Трансформации, ярчайшим образцом которого является знание толтеков, — мы находим два типа ars moriendi (искусства умирать). В таком названии кроется великий парадокс человеческого осоз нания. Ибо на уровне Предназначения Человека и человеческого вида всякая наука жить сводит ся к науке смерти. Ведь именно отношение к смерти определяет способ и качество жизни. Между этими двумя полюсами хранится напряжение подлинного намерения, делающего нас теми, кто мы есть.

Эта мудрость родилась на заре эона. Было сказано: “Тот, кто не умирает до того, как он умрет, пропадет, когда умрет”. Разные духовные и религиозные традиции использовали ее, приспосаб ливая к собственной системе понятий и ценностей. В речах дона Хуана эта максима предстает в обнаженном и, возможно, наиболее пугающем виде. Нечто сходное можно обнаружить в идеоло гическом кодексе японских самураев или у воинствующих даосов. Но даже там мысль о Смерти, будучи вполне трезвой и реалистичной, не приобретает настолько стимулирующего и (как ни странно) оптимистического звучания.

Религиозный Миф с готовностью говорит о Смерти как о рубеже и непременно напоминает, что это не конец. Таков оптимизм религиозного толка. Дон-хуановский воин не уповает, он смотрит в глаза Реальности и отдает себе отчет в том, что смерть может быть окончательным и бесповорот ным прекращением. Оптимизм толтека пребывает на непредставимой для религиозного сознания высоте — толтек опирается на ту точку осознания, где торжествует сама Реальность, где раз ница между жизнью и смертью вновь становится простым фактом-вне-нас, не нуждающимся в рефлексии и никак не связанным с эмоциональным страданием.

Стереотипно мыслящему и чувствующему человеку это действительно трудно представить. Внут ри общечеловеческого тоналя смерть неотделима от эмоционального балласта, в который входит не только страх, но и благоговение, преклонение перед Непостижимым, которое сопровождается болью и предельным отчаянием. Толтекское “искусство смерти” устраняет этот нестерпимый груз, и мы в конечном итоге предстаем лишь перед фактом битвы — самой важной битвы, и все же не более того. На этом уровне личной Силы в некотором смысле смерть перестает быть субъектив ным Апокалипсисом, поскольку на первый план выходит задача сохранения светимости, или энер гетической структуры, здесь более нет привязанностей и страстей.

Буддисты могли бы сказать, что достижение такой позиции глубинного бесстрашия уничтожает кармическую цепь, сжигает груз обусловленностей, а значит — останавливает колесо Сансары.

Чтобы помочь себе в принятии толтекского осознания смерти, следует быть внимательным и не смещать акценты. Порой воины, вставшие на путь нагуализма, бессознательно полагают, что ко нечная цель дисциплины — победа над смертью. Или, выражаясь языком дона Хуана, “наша цель — проскочить мимо Орла”. Это верно лишь с поверхностной точки зрения. Настроение воина за ключается не в этом.

Победа над смертью — всего лишь высшее испытание на Пути. Это как бы “выпускной экзамен”, который демонстрирует глубокое и всестороннее усвоение науки Трансформации. Но не в этом смысл и суть предпринятой магической работы. Важно постоянно помнить, что все самое главное на пути воина происходит сегодня. Нынешнее мгновение осознания — вот непосредственной объ ект, на который направлено несгибаемое намерение толтека. В противном случае намерение просто не может стать несгибаемым.

Неверно думать и ощущать, будто воин всю жизнь копит силу для некой окончательной кульмина ции, драматического поединка со смертью, который состоится “завтра”. Если вы именно так рас пределяете свои усилия, ваша энергетическая форма всего лишь готовится к действию, но нико гда по-настоящему не действует. Все подлинно значимое происходит в нашей жизни сейчас. Сего дня.

Каждую минуту мы отвечаем на вопросы, поставленные перед нами жизнью. И наш смысл заклю чается в том, чтобы всякий раз отвечать наилучшим образом — вот чему учит безупречность, вот в чем наивысший труд пути дон-хуановского воина. Виктор Франкл, основатель экзистенциально го анализа в психологии, красноречиво выразил эту идею практически теми же словами: “Спраши вать о смысле жизни вообще — ложная постановка вопроса, поскольку она туманно апеллирует к общим представлениям о жизни, а не к собственному, конкретному, индивидуальному существо ванию каждого. Возможно, нам стоит вернуться назад и воссоздать исходную структуру пережи вания: А именно: сама жизнь (и никто иной!) задает вопросы людям. Не человеку вопрошать об этом;

более того, ему было бы полезно отдать себе отчет в том, что именно ему держать ответ пе ред жизнью;

что он вынужден быть ответственным перед ней и, наконец, что ответить перед жиз нью можно только отвечая за жизнь.” Конечно, выдающийся психолог, говоря об ответственности, опирался на ценности описания, и по тому, как бы глубоко ни анализировал человеческую экзистенцию, не мог выйти за рамки стан дартного осознания. Его подход, безусловно, эффективен, а взгляд проницателен — и все же ис ходная структура переживания сводится к воспроизводству общих схем жизни (или, выражаясь терминами толтеков, инвентаризационному списку тоналя). Это особенно важно, поскольку он же, размышляя о смысле жизни и смысле смерти, приходит к справедливому выводу, что ценность и глубина смысла определяется, прежде всего, уникальностью и неповторимостью ситуации лично го бытия. Рассуждая общим, теоретическим образом, можно найти такую неповторимость абсо лютно повсюду — но наш тональ, к несчастью, подсознательно осведомлен об утомительном од нообразии бесконечного самоповторения. Наверное, здесь и заключена причина неубедительности психотерапевтических рецептов такого сорта.

Неповторимое, уникальное и таинственное — это скрытая от обычного сознания перспектива.

Она всегда присутствует за каждым опытом, за каждым переживанием, но весьма редко осознает ся, так как для ее осознания нужна особая сила и специальное намерение. Это — пронзительное и вечно свежее дуновение нагуаля, которое дано нам в каждом дыхании. Безупречность открывает нам доступ к этому чудесному Непостижимому, а Непостижимое обеспечивает безупречность смыслом. Так они взаимно осуществляют друг друга, представляя собой единый и непротиворечи вый Путь. И это Непостижимое вовсе не скрывается только в измененных режимах восприятия, в экзотических полях опыта, среди гипнотизирующего мерцания эманаций. Оно здесь — прежде всего, внутри, в самом акте резонанса энергий, производящих процесс осознания. Для полного своего проявления оно нуждается лишь в интенсивности. Потому я называю его Внутреннее Не постижимое. Это Тайна Мира, скрытая в нашем взгляде на него. То, что всегда перед нами, и по тому является преддверием к магическому сновидению. Это наш “дневной Сон”, постижение ко торого непосредственно вводит нас в состояние сталкинга (о чем подробнее будет сказано ниже).

А смерть в этом “Сне” — только решительный сюжетный поворот, срывающий маски с нас и со всего окружающего. Его ценность непревзойденна даже тогда, когда сюжетный поворот оказыва ется заключительной развязкой, так и не получившей продолжения.

Важно также заметить, что страх смерти вырастает из двух представлений человеческого тоналя — представления о Времени и представления о своем эго (о себе). Мыслители, которых занимала эта воображаемая оппозиция “смерть — бессмертие”, рассуждая внутри данного нам описания мира, приходили к безысходности и отчаянию. Мыслимая смерть вызывает ужас, а мыслимое бессмертие навевает тоску и скуку, поскольку наше воображение не знает ничего, кроме самоповторения, и полагает бессмертие “я” дурной бесконечностью. Эта противоречивая ситуация веками томит че ловека. С одной стороны он, подобно Унамуно, то и дело трагически восклицает: “Я не хочу уми рать — нет, я не хочу ни умирать, ни хотеть смерти;

я хочу жить во веки веков. Я хочу, чтобы это “Я” жило — это бедное “Я”, которым я являюсь и ощущаю себя здесь и теперь:” Но такой форму лой человек автоматически обрекает себя на непрерывную тоску монотонности, которая в пер спективе бесконечности рано или поздно превращается в вынужденное страдание узника. И, вооб разив себе эту нескончаемую череду повторяющихся переживаний, человек склонен вслед за ан тичными мыслителями провозгласить felix opportunitate mortis (“счастлив возможности умереть”)!

Проблема в том, что человеческий тональ не имеет никакого опыта свободы. Более того, он не имеет даже умственного представления о ней. В результате все размышления человека о смерти и о бессмертии ограничены детерминированным, не-свободным пространством. Человек знает про длительность и ограниченный отрезок длительности. Он опирается на сотворенный им самим пузырь восприятия, из которого нет выхода в новое поле, а есть лишь репликация, бесчисленное повторение выделенных фрагментов с бессознательно заданными свойствами.

В таком пузыре бессмертие может быть лишь неограниченным по сроку заключением — бессмыс ленным пребыванием в “местах лишения свободы”. Даже в том случае, если речь идет об ученом, которому навеки предоставили инструменты и лабораторию, он обречен на вечное самоповторе ние. Такой естествоиспытатель может быть поражен самозабвением в процессе своих нескончае мых опытов, но однообразие собственного эго пожрет его рано или поздно. Ибо для вечной Жизни необходим не только бесконечный опыт внешнего мира, но и бесконечная изменчивость собст венного “Я”. Не реинкарнация, где психологическое единство субъекта периодически прерывает ся, а плавная изменчивость роста целостного осознания. Обычный человек знает это переживание — оно сопровождает его недолго и связано с биологическим ростом и социальным становлением.

Недаром каждый зрелый субъект считает свое детство и юность если не самыми счастливыми, то самыми яркими временами жизни. Это и есть мимолетный фрагмент того толтекского бессмертия, которое является подлинным антиподом смертности — не опытом по механическому приращению срока жизни, а процессом неустанного обретения все новой и новой свободы. Свободы количест венной и качественной, каждый раз меняющей все, кроме принципа непрерывности изменений внутри целостного энергетического тела.

Так устраняется проблема страха смерти и бессмертия. Так разрешается диалектическое противо речие, долгие времена казавшееся человеку тупиком мысли и чувства. Восприятие свободы — перцептивной, функциональной, энергетической и психологической — становится универсальным растворителем тональных преград. Заслуга толтекского нагуализма и здесь оказывается неоцени мой. Парадигма толтекского знания просто требует внимательной разработки, и мы находим фун даментальные решения извечных проблем человека — системные и подлинно диалектические.

Даже в том случае, если они оказываются умственными, философскими, они содержат практиче скую потенциальность, поскольку предполагают эмпирическое содержание — ту конкретику чувств, ради которой исполняется дисциплина.

Ибо век умственной философии кончился. Все становится предметом психологической практики, энергетических опытов и реальных чувств. Путь воина обнажает экзистенциальную ситуацию че ловека, тем самым превращая философию в непосредственный опыт каждого практика. Он пре одолевает нашу социальность, и это выглядит естественным продолжением нашей эволюции.

(Э. Фромм несколько десятилетий назад прекрасно сформулировал “ситуацию человека”. Я процитирую его дефиницию, и вы определенно увидите, что тол текское знание Трансформации просто логически продолжает осознанную этим психологом тенденцию: “Эволюция человека основывается на том, что он утратил свою первоначальную родину — природу: У него теперь только один путь: покинуть свою естественную родину и искать новую, которую он сам се бе создаст. В соответствии с этим проблема человеческого существования — единственная своего рода проблема в природе: Он отчасти как бы бог, отчасти — животное, отчасти бесконечен и отчасти конечен. Необходимость искать новые решения противоречий его существования, все более высокие формы единения с природой, окружающими людьми и самим собой выступает ис точником всех психических сил, которые побуждают человека к деятельно сти, а также источником всех его страстей, аффектов и страхов.” Продол жая мысль Фромма, мы видим, что человек утратил не только первоначальную природу, но и собственно человеческое — эту адскую смесь физиологии и зна ковой информации, порожденной социальным гипнозом. Ступая на путь тол текского знания, он двинулся дальше — в область очередного пресуществле ния себя, и оказался на ступени, где прежние его манифестации демонстриру ют только отсутствие свободы и ограниченность вида. Здесь нет ничего неес тественного, а только интеграция прежних потуг, проявивших себя во всей полноте на следующем уровне. Ничто не утрачено. Безупречный воин только приобретает — свободу от социума и новые перспективы восприятия.) Итак, эволюция человека даже логически (не говоря уж о законах развития энергетического тела) подразумевает преодоление социальности. А страх смерти прежде всего социален. Он порожден нашими бессознательными проекциями на будущие взаимоотношения с окружающей социальной средой. Размышляя о смерти, любой человек сначала думает о прекращении контактов с себе по добными и лишь потом о прекращении потока впечатлений вообще. Это вынуждает нас погово рить об одиночестве.

Переживанию такого специфического состояния, как одиночество, в жизни безупречного воина есть место — правда, оно приобретает иную окраску (можно сказать, становится позитивным), но приобретение новых акцентов в самоощущении происходит далеко не сразу. Поначалу все мы сталкиваемся с одиночеством во всем его пасмурном и даже трагическом облачении. Это болезнь роста, свидетельство внутреннего удаления и, если хотите, переживание откровения — воин ока зывается лицом к лицу с бесконечностью и обнаруживает свою внесоциальность, более того — свою надмирность, что вызывает неоднозначные чувства. Вряд ли это можно назвать восторгом, ибо печаль путника сопровождает его вплоть до окончательной трансформации.

Возникновение такого рода эмоций объяснить несложно. Обычный человек, далекий от толтекской идеи безупречности, полностью погружен в описание мира, сотворенное тоналем. Совокупность тональных представлений о самом себе всегда опирается на некую сетку социальных координат — индивид может идентифицировать себя только в процессе взаимодействия с подобными ему суще ствами. В этом — главная причина непереносимости одиночества. Тональ, творящий иллюзию личности, отказывается функционировать вне социальной сети: большая часть его ценностей и идей девальвируется, из-за чего само представление о себе становится почти призрачным. Можно сказать, что страх одиночества есть не что иное как страх утраты личности — иными словами, проекция страха смерти. Так что, глубинная связь этого чувства с тремя ядерными структурами эго — страхом смерти, чувством собственной важности и жалостью к себе — теми структурами, что являются главными объектами трансформации в безупречности, несомненна. Внимательный пси хологический анализ обнаружит генетические связи практически всех эмоциональных проявлений эго с этой классической триадой, провозглашенной толтеками.

Чувство одиночества (то самое чувство, которое заставляет толтекских магов говорить о “тоске воина”) является, к сожалению, неотъемлемой частью спектра психоэмоциональных состояний, который характеризует известный этап становления безупречности. Конечно, оно не должно вызы вать угрюмость и озабоченность, если же такое настроение возникает, то можно с уверенностью сказать: преобразование стереотипов реагирования еще не достигло того качественного порога, за которым обнажается чистое и безупречное сознание воина. Ценности тоналя все еще актуальны и продолжают терзать личность, погруженную в мир иллюзорных отношений, порождаемых ограни ченностью сознания и восприятия. Рэлф Оди, исследовавший в свое время проблему одиночества, ярко описал эту ситуацию: “...Неожиданное развитие человеческого разума сначала позволило че ловеку выделить себя как нечто совершенно отдельное от живой системы вокруг него;

потом — назвать ее “окружающей средой” и почувствовать способность управлять ею и подчинить ее себе;

затем — накопить силы для ее уничтожения и еще больше отдалиться от той системы, в которой он — всего лишь один из компонентов. Потому, что наряду с перечисленными достижениями часть мозга человека, находящаяся в прямом сенсорном контакте с окружающей средой, гипер трофировалась в сознании и утратила в основном свою способность поддерживать связь с глуби нами другой части мозга;

наконец, потому, что вместе с этим человек создал общества и сопутст вующие структуры, в которых из-за недостатка понимания его сущности его человеческие способ ности были упущены из виду. Ему негде преклонить голову — вокруг лишь холодные и не вызы вающие в душе отклика пространства”.

Хотя данный автор, безусловно, вовсе не исходил из концепции нагуализма, легко заметить, что на самом деле стоит за фразой “часть мозга, находящаяся в прямом сенсорном контакте с окружаю щей средой”. Мы называем ее тоналем — именно раскрепощение и трансформация тоналя (что и есть цель безупречности) устраняет переживание одиночества как истощающего и порождающего депрессию состояния, оживляет естественное чувство единения с бесконечным разнообразием ми ра. Безупречность воскрешает в человеческой психике чувство однородности внешнего и внутрен него, и это чувство, в отличие от эгоистических эмоций повседневного существования, отражает действительно реальное положение дел, а не самодельные иллюзии, придуманные для поддержа ния нашего привычного описания мира.

Откуда же тогда время от времени возникают приступы тоски воина даже в том случае, если он окончательно укрепился в своей безупречности? Опыт показывает, что чувство одиночества может иметь разнородные причины. Ведь в основе функционирования осознания лежит некоторая сово купность операций информационного типа. Осознание осуществляет себя, превращая поступаю щие извне сигналы в структуры, и завершенность (полноценность) этих структур подразумевает наличие активно реагирующей стороны, чтобы осознание могло манифестировать себя, воспри нять отражение этой манифестации и сравнить разнородные впечатления, полученные таким обра зом. Тот же Рэлф Оди сформулировал данное положение так: “Структура гармонического баланса у людей и животных требует хотя бы некоторой реакции со стороны внешнего мира в виде вос приятия предметов, запахов, в особенности осмысленных социальных контактов или взаимодейст вия. Общая для людей и животных жажда информации была точно установлена путем наблюде ний и экспериментов”.

Обратите внимание на то, что подобная “жажда информации” свойственна не только людям, но и животным. Устранить ее невозможно и ни в коем случае не следует к этому стремиться. Ведь именно это качество осознающей природы подталкивает всех людей, без исключения, к деятельно сти по изменению мира и самих себя. Та же жажда влечет толтеков и поддерживает в них намере ние бесконечно расширять свои возможности восприятия. Тоска воина — результат неминуемых затруднений, связанных с постепенной перестройкой типа обрабатываемой информации. Все мы скованы громоздкой цепью привычек, и в их число входит привычка получать наибольшее количе ство впечатлений от социально обусловленных взаимодействий. Хочу подчеркнуть: не просто от подобных себе существ (поскольку такая привычка имеется и у животных), но именно от социаль ных игр, условности и правила которых однажды создал и увековечил наш тональ.

Последовательная и всесторонняя практика безупречности, безусловно, разрушает этот стойкий стереотип. Безупречный воин обращается к впечатлениям иного рода и из них черпает материал для полноценного самоосуществления осознания. Любой контакт с внешним становится, в первую очередь, источником первичных ощущений и достигает удовлетворительной полноты за счет рас ширения объема необусловленного восприятия (вплоть до переживания полево-энергетических взаимодействий, природная сложность которых значительно перевешивает монотонную работу последовательно включающихся социальных шаблонов и сценариев). Освоение гармоничного ис пользования таких, прежде малоосознаваемых сигналов, которые никогда не были для нашего то наля основным источником сознательного перцептивного опыта, часто требует длительной адап тации. В той или иной степени трудности, вызываемые ею, дают о себе знать в течение многих лет, а порой и десятилетий. В такие мгновения и приходит тоска воина.

Не следует, однако, думать, что эмоциональные разряды подобного рода — только атавизмы, ко торые надо непременно изжить, изгнать из своего внутреннего мира. Как ни странно, они вовсе не являются признаками наших несовершенств — скорее, наоборот, полное их отсутствие вполне мо жет быть тревожным признаком сужения перцептивного поля, а значит, и сферы энергообмена с внешним полем. Правильный процесс интеграции всех режимов восприятия, который является обязательным условием гармоничной трансформации энергетического тела, требует периодиче ского оживления эмоциональных состояний, характерных для изначальной фиксации психики. По сути, это означает, что точка сборки должна время от времени пересекать различные полевые слои, возвращаясь к своей стартовой площадке — в этих условиях все доступные человеку виды реаги рования естественным образом займут свое место в новой, расширенной структуре сознающего существа. Безупречный контроль, направленный на сохранение и накопление энергии, здесь дол жен проявлять себя только для того, чтобы переживание не закрепилось вновь и не привело к во зобновлению работы преодоленного уже комплекса психических автоматизмов. (В одной из книг Кастанеды есть очень яркий эпизод, описывающий успешное применение безупречного контроля в подобной ситуации. Я имею в виду одну из заключительных сцен “Путешествия в Икстлан”, когда дон Хуан и Хенаро как бы “остановили волну” нахлынувшей на них тоски и всепоглощающей нос тальгии.) Кроме того, даже в данном случае, когда речь идет о довольно тягостном чувстве “тоски”, превра щенность и богатство эмоциональной жизни безупречного воина проявляется довольно ярко. Не даром приходится заключать слово “тоска” в кавычки — неоднозначность реагирования и связан ные с этим затруднения адекватно описать его связаны с неустойчивым положением точки сборки, которая уже утратила прежнюю жесткую фиксацию. Каждое эмоциональное переживание, возни кающее на фоне подлинной безупречности, приобретает множество оттенков и, кроме того, несет на себе отпечаток фоновой отрешенности, так как точка сборки все время совершает плавные ко лебательные движения. Эта специфическая отрешенность, которая словно пребывает на заднем плане чувственной активности, создает пространство — дистанцию, наполненную воздухом и объ емом. С точки зрения субъективного восприятия, именно здесь находится полнота самоощущения и свобода выбирать различные типы отношения к предложенной ситуации жизни. Искусство стал кинга, которому посвящен один из разделов этой книги, невозможно без этой внутренней дистан ции, без пространства, где могут свободно существовать различные стереотипы реагирования, в одинаковой степени готовые к использованию. Таким образом тональ получает гораздо более ши рокий выбор сценариев поведения и одновременно теряет свойственную ему жесткость и одно значность интерпретационных схем. Мы видим, что свобода восприятия и свобода реагирования обусловлены друг другом. Что же касается техники безупречности, то она оказывается одним из самых эффективных инструментов для формирования такой внутренней свободы, без которой полное освоение толтекской дисциплины вообще невозможно.

Недаром все экзистенциальные поиски собственной сущности начинаются с уединения. Созерца ние пустынных просторов помогает осознанию постичь простое переживание, лежащее в его осно ве: основной источник впечатлений — не взаимодействие тоналей между собой, а давление без личных энергетических полей, существующих помимо наших оценок и вне придуманной сетки ко ординат. Эта пустота и есть один из ликов смерти, поскольку угрожает тоналю разрушением. Это щемящее чувство мы именуем одиночеством.

Это крайне важное переживание для воина как экзистенциального, а не социобиологического су щества. Почему? Да очень просто, и частичное объяснение этому положению мы можем найти у самого Кастанеды. Окончательная фиксация точки сборки в человеческом мире возможна лишь благодаря последовательной социализации. Личность собирает себя саму в поле определенных коммуникаций, и каждое восприятие, изначально данное как некоторая неопределенность, стано вится завершенным фактом благодаря многократному сравнению и подтверждению со стороны наших сородичей. Мы никогда полностью не доверяем себе — вот в чем проблема фундаменталь ной несамостоятельности тоналя.

Здесь скрывается одна из сложностей, на преодоление которой нацелена практика безупречности.

Где-то в недалеком бессознательном скрывается внушенное нам чувство беспомощности. Это — детский импринт, невыслеженный и позабытый во взрослом состоянии фиксатор точки сборки.

Всякий раз, когда мы что-то воспринимаем, мы нуждаемся в объективном наблюдателе — “оцен щике” со стороны. Всякий опыт имеет ценность лишь тогда, когда подтвержден собратьями по ви ду, и это — единственное доказательство нашей адекватности.

Человек, не практикующий толтекскую безупречность, редко замечает данный тип перцептивной несамостоятельности. Для нас вполне очевидна зависимость социальных аспектов восприятия — особенно моральных. Мы готовы согласиться, что понятия “хорошо” и “плохо” имеют значение лишь в среде общения, но это далеко не все. На самом деле, большая часть воспринимаемых ха рактеристик обусловлена реальными или воображаемыми мнениями других. Восприятие цвета, размера, формы, и шире — пространства и времени (то есть, принципиальные параметры перцеп тивного поля), обретают однозначность благодаря взаимоподтверждающей коммуникации.

Одиночество лишает нас подтверждений. Одиночество — источник неуверенности и опасений.

Наш статус как воспринимателя повисает в воздухе, а это психологически равноценно погружению в измененное состояние сознания — ведь только там мы можем иметь дело с никем и ничем не подтверждаемой субъективностью. И если в течение некоторого времени тональ способен выдер жать абсолютное одиночество, опираясь на опыт сновидения, то впоследствии он начинает пани ковать.

Потому что сновидение, не имеющее обозримого конца, — ничто иное как смерть. Вот на каком глубинном уровне одиночество и смерть сливаются в единый образ и вызывают слишком похожие переживания.

Не сенсорный и эмоциональный голод, не подавление чувства собственной важности, возможной лишь на фоне социальных коммуникаций (хоть каких-то, пусть самых скромных) и не инстинкт продолжения рода делают одиночество невыносимым. Причина в другом — в снижении фиксации точки сборки, если следовать терминологии Кастанеды. Вызванная этим не столько психологиче ским, сколько энергетическим процессом неопределенность восприятия автоматически вызывает неустойчивость самой формы энергетического тела, и значит, ставит под сомнение выживаемость личности. Близость смерти становится неотступным фактом каждодневного опыта.

Отсюда становится понятным, почему трансформация (преодоление) страха смерти столь ради кально меняет отношение человека к одиночеству. Более того, мы даже можем согласиться с тем, что бесконечное одиночество путешественника в третьем внимании — опыт, нам принципиально не известный, — не должен сопровождаться печалью, тоской и страданием даже в том случае, если трансформант обречен никогда не вступать в контакты с подобными себе. Окончательная реализа ция безупречности (без чего достижение третьего внимания невозможно) наконец-то делает суще ство абсолютно самостоятельной воспринимающей единицей, способной выбирать миры и спосо бы их чувственной интерпретации без оглядки на прежний человеческий опыт. Понятно, что опыт вида учитывается и интегрируется, но этот способ упорядочивания впечатлений становится только одним аспектом, одной из многочисленных граней перцептивного конструирования. Он обслужи вает некий уровень действия, но теряет былую категоричность. Перцептивный опыт человека ста новится условностью.

Сама возможность столь странного расширения и углубления восприятия, его раскрытие и пре вращение в нечто пластичное и изменчивое, лишенное надежной опоры, открывается толтекскому воину в результате преодоления страха смерти. Таким образом, практический порядок дисциплины часто имеет следующий вид — сначала трансформация страха смерти и лишь потом растворение перцептивных барьеров первого внимания через осознанное сновидение и значительные сдвиги точки сборки.

Страх смерти вообще проявляет себя в психической жизни социального человека весьма многооб разно, и страх одиночества — здесь самая простая и очевидная проблема. Кроме того, страх смерти порождает а) привязанности, б) влечение к впечатлениям, в) страх потери времени, г) страсть к деятельности и, наконец, д) волю к власти и борьбу за лидерство.

Когда мы примемся анализировать историю страха смерти, станет понятно, каким импринты отве чают за этот сложный чувственный фон. Скажем, привязанность — не столько результат страха одиночества, сколько желание иметь убежище. Влечение к впечатлениям не имеет почти ничего общего с физиологической чувственностью, а страх потери времени напрямую связан с реализаци ей социобиологической роли. Иначе говоря, слова часто вовсе не называют подлинный характер страсти или переживания. Что же касается воли к власти, то ее обретение есть высшее подтвер ждение исполненности социобиологической роли индивида. Особенно ярко эта социальная страсть демонстрирует себя у тех, что по каким-то причинам не получил более простого и доступного под тверждения. Вот почему аналитики часто говорят о стремлении к власти как определенной ком пенсации имеющегося комплекса неполноценности.

Социум и государственность, как видите, базируется на страхе смерти и различных его формах.

Это главный рычаг, с помощью которого можно манипулировать личностью и таким образом строить общественный порядок. Поэтому всякая технология трансформации страха смерти обще ству неугодна и должна считаться социально опасной. Этот парадокс смогли частично преодолеть в китайском и японском обществах. Чтобы уравновесить антиобщественное бесстрашие даосов в Китае и самураев в Японии, пришлось прибегнуть к самой абстрактной системе долга и космиче ской социальности — конфуцианству. Свободу потребовалось уравновесить высшим порядком.

Нынче распад социальных структур нам не угрожает по той простой причине, что мировой тональ создал избыточную массу автоматических существ — полностью одурманенных производителей и потребителей. В нашем обустроенном, монотонном мире ни одна религия, философская школа, мистическое учение или оккультная практика не станут массовыми и не пошатнут устоев. Страх смерти, чувство собственной важности, жалость к себе — это фундамент массового человека, уйти от которого могут лишь единицы.

Непосредственно, без социальных масок и тональных проекций, страх смерти в психическом про странстве человека манифестирует себя двояко. Чтобы провести тщательный перепросмотр этих глубинных эмоций, надо сказать об этой двойственности несколько слов.

Как бы мы ни стремились вообразить смерть, сколько бы ни размышляли над ней, мы все равно имеем на этот счет исключительно умственное представление. Можно сказать, что сама смерть не присутствует на острове тональ, там есть лишь идея смерти. Чаще всего именно идеи смерти мы и боимся. И это первый, наиболее очевидный и лежащий на поверхности вид страха смерти.

Для человеческого организма смерть — это, так сказать, самый сильный и завершающий его суще ствование стресс. Последний миг умирания во всех случаях сопровождается нестерпимой болью.

Чаще всего человек приходит к этому мгновению в состоянии уже настолько помраченного созна ния, что просто не способен ощущать боль. Сборка ощущений отсутствует либо полностью, либо в весьма значительной степени. Однако тело умирает, и знание тела о смерти вполне исчерпывающе, как и знание о рождении.

Рождение и смерть окружают биологическую стихию. Эти события в колоссальной массе своей отпечатываются на полосах эманаций, являющихся нашим строительным материалом. Если рас суждать в рамках юнгианской терминологии, то это, судя по всему, составляет значительную часть содержания коллективного бессознательного нашего вида. А коллективное бессознательное на своем уровне непрерывно воздействует на личное бессознательное каждого из нас.

Дон Хуан сказал бы, что опыт смерти доступен нам как часть безмолвного знания. Окружающая нас смерть подавляет, тревожит, вызывает смутные, пугающие предчувствия. Поскольку все это происходит вне сферы бодрствующего сознания, нам, как правило, довольно трудно идентифици ровать реальный источник своих беспокойств. В сновидениях эти ощущения предстают в виде уст рашающих или бесконечно мрачных образов, в измененных состояниях сознания порождают бур ные телесные реакции и насыщенные галлюцинации, являющиеся буквально квинтэссенцией стра ха. Именно это давление бессознательного и вызывает второй, глубинный вид страха смерти.

Подводя итоги описанию страха смерти, можно заключить, что как факт тоналя он выражен в двух плоскостях — социальном и экзистенциальном. Как факт нагуаля страх смерти выражает себя био логически, в виде знания тела. Итак:

Социальный аспект страха смерти.

Сплавлен с одиночеством, необходимостью иметь “оценщика”, с привязанностями (иногда чуть ли не экстатическими, что находит выражение в чувстве любви). Выражает себя в тоске и печали, в абсолютной невозможности существовать без социальных реализаций, без определенного соци ального статуса (в гипертрофированном виде становится волей к власти).

Экзистенциальный аспект страха смерти./P> Дан как невыносимое пред-ощущение прерывания потока самосознания, неминуемого конца лич ного Времени, боязнь пустоты, отсутствия впечатлений, ощущений и чувств. Глубоко связан с вы тесненной памятью о “травме рождения”. Выражает себя в страсти к деятельности, любому виду занятости (даже нерациональному), зрелищам, развлечениям, в спешке жить.

Телесный страх смерти (факт нагуаля).

Не может быть рационально описан. Выражается в давлении энергетических потоков, восприни маемых как невыносимое чувство, в возбуждении бессознательных содержаний психики. Перепро смотр не способен открыть эпизодов из личной истории, поясняющих его происхождение. В изме ненных состояниях сознания транслируется только архетипическими символами (как правило, космического масштаба).

Методы трансформации.

Каждый из этих аспектов требует собственных методов трансформации. Третий (нагуальный или телесный) аспект принципиально отличается от первых двух. По сути, он даже не трансформиру ем, поскольку источник чувств, им вызываемых, расположен вне энергетического тела человека. О нем я скажу отдельно.

Говоря о методах, мы не должны забывать, что безупречность, сталкинг и перепросмотр — дисци плины, связанные неразрывно в повседневном практике воина. Их нельзя разделить и добиться ус пеха. Каждая задача, которую мы ставим перед собой в практике безупречности, для исчерпываю щего разрешения требует привлечь технические принципы сталкинга себя и перепросмотра.

Ведь всякий психоэмоциональный комплекс осуществляет себя во многом автоматически. Внима ние не привыкло пристально следить за его активностью, а осознание размазано сразу по несколь ким координатам матрицы тоналя. Чтобы справиться с этой вялостью и полусознательными повто рениями привычных движений, нужно потратить время на развитие способности сталкинга самого себя.

С другой стороны, каждый комплекс (в том числе, страх смерти) имеет историю. История форми рует механизмы бессознательного — те самые механизмы, которые обладают наибольшей инерци ей. Вспомнить ключевые эпизоды истории страха смерти, прожить их заново и лишить их этим темной автоматической энергии — тут без перепросмотра не обойтись. Я постараюсь детально описать методику этого дела в соответствующем разделе.

История базального комплекса “страх смерти”.

Поскольку страх смерти относится к базальным комплексам социальной личности, являясь стерж невым в мире описания (тонале), его история охватывает большую часть самых важных содержа ний эмоциональной памяти — сознательной, подсознательной и бессознательной.

Для полной трансформации комплекса, его история должна быть перепросмотрена со всей тща тельностью — в соответствии с теми толтекскими правилами, что коротко описаны в книгах Кас танеды.

История базального комплекса состоит из одиночных импринтов либо из их констелляций, кото рые охватывают как досоциальный период существования индивида, так и социальный, поскольку страх смерти — не только результат социального научения, но и свойство любого биологического существа с развитой нервной системой.

До-социальные импринты и их констелляции.

(1) Натальный импринт. Чувство без описания.

(2) Страх утраты убежища (выход из материнского лона).

(3) Опыт бессознательности, полученный во время сна без сновидений. Страх необратимой фикса ции точки сборки в позиции, где сборка сенсорного материала невозможна.

Социальные импринты и их констелляции.

(4) Страх потери, разлуки (первый опыт расставания с матерью или отцом в период ранней социа лизации).

(5) Страх боли (в результате собственного опыта и наблюдения за опытом других).

(6) Страх разрушения тела и уродства. “Страх гниения”.

(7) Страх беспомощности (социализированная форма “страха утраты убежища” — развитие второ го импринта).

(8) Страх утраты контроля и безумия.

Импринты 5-8 могут следовать в разном порядке или возникать одновременно. Их формирование обусловлено личной историей субъекта, в малой степени отражая объективные закономерности роста энергетического тела и осознания.

Приведенный здесь порядок отражает, скорее, не хронологическую последовательность, а локали зацию психоэнергетических напряжений:

Страх боли — центр пупка Страх разрушения — солнечное сплетение Страх беспомощности — горловой центр Страх утраты контроля и безумия — центр межбровья.

Напомню: перепросмотр импринтных ситуаций (как и всякий перепросмотр) производится в об ратном порядке — его начинают с сегодняшнего момента и ведут к максимально удаленным по времени воспоминаниям. Поскольку этот порядок может варьироваться и зависит от личной исто рии конкретного субъекта, мы для удобства опишем импринты в прямом хронологическом порядке (насколько это возможно).

(1) Натальный импринт. “Травма рождения”. Переживается как психический и соматический взрыв впечатлений.

В этот момент — момент наивысшей импринтной уязвимости человека — в его тональ входит не имоверное число символов. Каждый из них впоследствии определяет какие-то аспекты его судьбы.

Но нас, разумеется, интересует только та символика, что непосредственно связана со страхом смерти. Физиологически это — отделение от пуповины и асфиксия (удушье).

Центральные символы-импринты наилучшим образом открываются сознанию во время пиковых психоделических переживаний. (Об этом см. подробно у С. Гроф, Дж. Галифакс, Дж. Лилли, Т.

Лири и др. авторов.) Во время сеансов сильно измененного сознания импринт демонстрирует всю сопутствующую ему соматику, типичные паттерны реагирования — вплоть до уровня позы, жес тов, всей гаммы мышечных напряжений и проч. Эмоционально-чувственный фон присутствует в самых ярких, иногда гротескных формах, порождая экстатические или кошмарные галлюцинации.

Хочу, однако, подчеркнуть: выявление импринта (даже столь глубокого) возможно и без использо вания психоделических агентов. Более того, даже без использования знаменитого голотропного дыхания, предложенного в качестве альтернативного метода С. Грофом.

Сама практика безупречности открывает эти возможности. Ведь в чем-то дисциплина безупречно сти схожа с медитацией. Правда, здесь особая форма сосредоточения — это сосредоточение на на мерении. Иными словами, сама сущность магии. Об этом надо сказать несколько слов.

Не будет большим преувеличением заявить, что безупречность — это развитие и усиление намере ния в первом внимании. Часто начинающие адепты нагуализма замечают странные перемены, ко торые нельзя приписать ни неделаниям, ни “безмолвию ума” (т.е. ОВД), ни иным специальным техникам. Просто изменяются привычные характеристики восприятия. Интуиция, изменение по вседневных обстоятельств, даже влияние на людей — все это демонстрирует себя на каком-то про стом, обыденном уровне.

Вы можете поставить над собой простой опыт: практикуйте только безупречность на протяжении нескольких месяцев. Сосредоточьте на безупречности все свои помыслы, настроения, внимание.

Будьте бдительны каждый день — с момента пробуждения до момента засыпания. Если ваше на строение следовать безупречности будет иметь нужную интенсивность, в качестве побочного эф фекта вы получите целую гамму магических или околомагических феноменов. Фактически вы бу дете жить в измененном состоянии сознания — не пробираться туда на пару минут, а полноценно жить в нем с утра до вечера.

Таким образом, дисциплина безупречности (дон Хуан сказал бы “настроение новых видящих”) бу дет сама по себе вызывать “вскрытие” позабытых и ушедших в бессознательное импринтов.

Натальный импринт, следуя логике перепросмотра, выходит на поверхность последним. Посколь ку он завершает историю страха смерти, его драматическое появление вполне можно сравнить с “потерей человеческой формы”. Помните, как описывал этот феномен Кастанеда?

Карлос не нуждался к тому времени ни в психоделиках, ни в голотропном дыхании. Он просто од нажды проснулся и почувствовал, что с ним что-то происходит. (Эта деталь тоже весьма характер на: любое завершение трансформационного процесса чаще всего случается либо сразу после про буждения, либо в полудремотном состоянии, когда точка сборки менее всего зафиксирована всей совокупностью наших человеческих щитов.) В случае с молодым Нагвалем трансформационные процессы имели всеобщий характер — они завершали исход не только страха смерти, но и ЧСВ, жалости к себе, а также всего груза привязанностей и личной истории. Так что, его описание нель зя отнести собственно к трансформации страха смерти.

В описываемом нами случае соматика весьма конкретна. Это спазм живота и удушье. Человек стремится принять позу эмбриона, свернуться калачиком, поскольку это — поза максимальной за щищенности. Она, правда, не спасает, но смягчает переживания и отвлекает от болей, пронизы вающих тело.

Страх смерти покидает нас через конвульсии и тотальный спазм всего дыхательного аппарата. Его зрительный эквивалент — “взрыв однородности”. Словно вас десятилетиями держали в пустой и совершенно темной (ослепительно белой) комнате, а потом взорвали ее вместе с вашим несчаст ным телом. Это -провал в бездну, которая ничего хорошего не сулит;

разве что избавление от му чений.

На уровне символа можно сказать, что это положение абсолютной смертности и незащищенности.

“Просвет” максимально открыт, дыхание (единственный вид произвольного энергообмена) забло кировано, тело не способно двигаться. Мы впускаем в себя накатывающую силу смерти и ничем не можем ей противостоять.

Если вы принимаете участие в сессии голотропного дыхания или в ЛСД-терапии, ваше осознание помнит спасительный ответ: “Это всего лишь реакция на дыхание (препарат). Это пройдет.” Здесь ситуация не подразумевает никаких вариантов мнимого спасения и потому сжигает страх смерти полностью и без остатка. Вы знаете, что МОЖЕТЕ действительно умереть, более того, вы вполне допускаете, что это не “потеря формы”, а тривиальный сердечный приступ (инфаркт или инсульт), что ничего не закончится по приказу психоделического агента, а может продолжаться до самой что ни на есть РЕАЛЬНОЙ смерти.

Это последний импринт, последний бастион вашего человеческого страха. Если вы преодолели его, то свободны от страха смерти навеки. На его месте формируется новый импринт, который сводится к формуле: “я все могу преодолеть, даже это.” Я и сам имел подобный опыт. Когда случился этот кошмар, я даже не знал, что уходит последний импринт страха смерти. Это все равно что перейти Рубикон. Никогда после этого Вы не будете та ким, как прежде. Вы станете другим — не лучше и не хуже, просто другим;

словно из вас вынули одно сердце и поставили вместе него другое. Этот опыт — вне описания.

(2) Страх утраты убежища (выход из материнского лона). Когда младенец покидает утробу матери и наконец перестает страдать от ужаса накатывающей силы, начинается другой вид страданий. Ре бенок уже может обойтись без пуповины и принимать сенсорный хаос извне, но ему по-прежнему необходимо чувствовать оберегающие его руки, тепло и т.п. Он должен чувствовать, что после ка ждой прогулки по чужому и холодному миру ему есть где укрыться хотя бы на время, чтобы полу чить пищу и поспать. Этот импринт убежища формируется после того, как мать хотя бы на минуту отпустит свое дитя, а потом вновь прижмет к своей груди. С тех самых пор ассоциация “смерть — утрата убежища” становится универсальной констелляцией импринтов. Позже она изменяется, ее наполняют социальные и иные символьные содержания, но суть отношения возникла до социума, и касается только исключительного тандема “мать — ребенок”.

Стоит вам оказаться одному в лесу (горах, на необитаемом острове), как возникает этот вид страха.

Поначалу это страх оказаться вне социума (что является более поздним импринтом) и выражается он социально — вы начинаете вести дневник, заводите свой календарь, творите систему коорди нат, имитирующую пребывание в социуме. Потом выясняется, что этого крайне мало (бедный Ро бинзон Крузо!). Некоторые сходят с ума, другие заводят домашних животных, которым всячески докучают своим вниманием (бедные козочки!).

Так или иначе, человек страстно ищет убежища в биологическом смысле. В нынешнем социуме форму такого убежища принимает семья. Если вы много лет женаты, попробуйте пожить одному хоть пару месяцев. Беспричинные кошмары во сне и гнетущая тревожность наяву вам обеспечены.

Всмотритесь пристально в причину этого страха, и найдете там оскал Смерти. Рассмотрите альтер нативное описание, где одиночество — Жизнь, а не Смерть, примите такое описание, почувствуйте его.

Относительно натального импринта этот — перепросматривается значительно легче. Ищите мо мент импринтной уязвимости — в данном случае это будет момент продуктивного одиночества, а мир вокруг — излишнее беспокойство.

(3) Опыт бессознательности, полученный во время сна без сновидений. Этот импринт особенно мешает сновидящим. Он вынуждает их выскакивать из сна, он обусловливает их характерную тре вожность по поводу чрезмерной яркости восприятий в толтекском сновидении.

Есть один способ, который годится для реимпринтирования. Технически он прост, но в исполне нии весьма сложен. Достаточно почувствовать, что вы можете остаться в приснившемся вам мире навсегда, и, внимательно сосредоточившись на такой возможности, сохранить покой, отрешен ность и бесстрастие.

Тот способ, что применяется наяву, — требует очень долгих усилий. Здесь надо обмануть тональ, чтобы он поверил, будто ваша жизнь наяву — всего лишь сновидение. Через многие годы он обя зательно сработает. Достаточно попасть в момент импринтной уязвимости — в то единственное мгновение, когда тональ готов поверить во что угодно.

Социализированные импринты рассматриваются проще. Возьмем, к примеру (4) и (5): страх поте ри, разлуки (первый опыт расставания с матерью или отцом в период ранней социализации) и страх боли (в результате собственного опыта и наблюдения за опытом других).

Всякий раз, когда вы впадаете в панику от возможности утраты близкого человека (на время или навсегда — неважно), всякий раз, когда вы боитесь испытать боль (физическую или душевную) — ситуация на виду. Опишите условия, вызывающие страх, обратите внимание на символы и сигналы (выражение лица, тон голоса, неизбежность ситуации) и произведите эмоционально-чувственное делание прямо противоположного — покой вместо гнева, бесстрастие вместо паники и т.д. и т.п.

Манипулируйте собой, пока не усвоите условность любого типа реагирования. Главная задача сталкинга в этом случае — проследить цепочку эмоций и реагирований от центрального символа до его действующих в каждой ситуации компонентов.

(6) Страх разрушения тела и уродства. “Страх гниения”.

Вот о чем надо сказать специально. Мы иногда отвлекаемся от конкретной физической формы смерти, ибо абстракция — это некий аморфный символ конца или прекращения. С абстракцией можно играть бесконечно. Но мы — люди, и в человеческом (биологическом) мире смерть — это весьма конкретная, чувственная штука. Только социум с его патологическим страхом не позволяет нам основательно продумать: что же есть смерть в нашем человеческом случае?

Буддистские монахи, пытаясь избавиться от страха смерти, годами медитировали на разрушении собственного тела во всех отвратительных подробностях. Они понимали, что не бывает смерти во обще. Бывает конкретный труп, изуродованный самим фактом смерти, с которым Время поступает омерзительно. Смерть — это ГНИЕНИЕ. Куски мокрой протоплазмы, источающей тошнотворный запах, гной, черви и иные паразиты — вот что такое смерть. Мы знаем, но отмахиваемся от этого тления под лозунгом “мало ли что будет с моим телом, когда самого меня уже не станет!” Это отговорки. На самом деле люди чудовищно, панически боятся всякого уродства, деформации, тления. Их пугает проказа, рак кожи, ампутации и т.п. Ибо все это — символы Смерти. На них су ществует сильный запрет восприятия. Каждый раз, когда он почему-то нарушается, тональ испы тывает шок.

Кто из вас часами рассматривал полуразложившийся труп? Если случится увидеть — помните:

ЭТО ВЫ ЧЕРЕЗ КАКОЕ-ТО КОЛИЧЕСТВО ЛЕТ. Гниение — обратная сторона нашей жизни. Нам следует знать ее во всех деталях. Оно не должно вызывать эмоций. Не только страха, но и отвра щения, брезгливости и т.п.* Потому что все негативное, что вы испытываете, разглядывая бывшего человека, — маски страха смерти.

Безупречность настолько далека от человеческого, что принимает уродство и гниение как факты, равные всему остальному. Безупречность не выбирает.

О “страхе беспомощности” (7) мы уже говорили в его до-социальной форме. Здесь другие им принтные ситуации, здесь изначальный страх привязывается к социальной роли, и ее реализации, к оценке, оценщику, подтверждению или опровержению. Выследить его просто — он возникает от сознательного общения с себе подобными и может обновляться на протяжении всей жизни.

(8) Страх утраты контроля и безумия. Он настолько распространен среди массового человека, что даже получил психиатрическое название “лиссофобия” (страх безумия). Во многом, это уродство и разрушение, перенесенное на психический план. Шизофреник “гниет” изнутри, прокаженный — снаружи. Иными словами, это страх смерти заживо.

Трансформировать его несложно (просто следуйте описанному выше алгоритму трансформации).

Единственное, о чем надо помнить, — о связи этого страха с социальностью в самом широком ви де (а значит, с ЧСВ и жалостью к себе). Сегодняшний мировой тональ слишком часто деформирует изначальные понятия и символы. Иногда сойти с ума — это не столько потерять свою личность, сколько потерять социальную роль, имидж, уважение, престиж и т.п. Страх не справиться с ролью (ответственностью, оказаться “неудачником”) — вот движитель страха безумия. Ибо контроль и адекватность превратились в манию социального человека. А всякая причуда — повод для недове рия и подозрительности. Об этом аспекте страха безумия нам придется говорить в разделе, посвя щенном чувству собственной важности.

“Смерть — советчица” Этот, очевидно, довольно древний прием толтекских воинов относится к простому, но эффектив ному способу перепрограммирования.

Если выражать идеи трансформации тоналя языком программ и программирования, то следует иметь в виду, что триггером (включающим механизмом) программы является символ-импринт ли бо последовательность, которую в нейролингвистическом программировании именуют “якорем”.

Каждая конкретная программа реагирования и поведения может быть усилена или ослаблена, ней трализована либо трансформирована. В первых двух случаях ядерный символ-импринт превраща ется в цепочку импринтов. Поскольку наша психика может содержать большие констелляции и по следовательности импринтов. Чаще всего такие совокупности становятся цепочками;

каждый сле дующий символ, вошедший в структуру в мгновение импринтной уязвимости либо подтверждает предыдущей (и этим усиливает его воздействие), либо отрицает (и этим ослабляет реагирование).

Далее следует исполняющая часть программы и, наконец, часть обратной связи (сюда относится оценка эффективности предыдущих программных действий и завершающее впечатление. Это впе чатление настолько значительно, что может превратиться в новый импринт, служащий усилению или ослаблению программы). Разумеется, тональ человека прежде всего работает на подтвержде ние импринтированного в первые годы жизни опыта.

Надо сказать, что в значительной степени и по сегодняшний день практическая психология пред почитает иметь дело с исполняющей частью программы поведения. Тому яркие примеры — эрик сонианский гипноз, НЛП, гештальтпсихология и та аморфная область психотерапии, которую при нято назвать “традиционной”. Все они, видимо, полагают последовательности реакций и дейст вий, условные рефлексы, акцентирование волевых способностей человека (“взять себя в руки”, “вспомнить о долге, о семье, о близких” и проч.) — наиболее податливой частью внутреннего мира человека. При этом их успехи вовсе не внушают оптимизма.

Аналитическая психология обращается к символам и содержаниям, то есть к триггерам поведенче ских программ. И этим чаще всего ограничивается. Пытая клиентов детскими воспоминаниями и ассоциативным допросом, эти психологи много узнают о субъекте, но по-прежнему мало изменяют его. И проблема здесь не только в неполном представлении о психологическом механизме, но и в тех областях, с которыми психотерапевт и аналитик (каким бы талантливым он ни был) принципи ально ничего сделать не может. Ибо человек попросту не хочет меняться. Даже в том случае, ко гда он глубоко несчастен, ужасающе не адаптирован, когда его психологические дефекты грозят полностью разрушить личность: Тональ предпочитает неизменность и бесконечное самоподтвер ждение. Можно, подобно нашим психологам, испытывающим влечение к мифологии, приписать человеку страсть к смерти, но это лишь метафора, красиво называющая проблему — кому от этого толк? Человек по-прежнему живет и выживает, терзается и медленно убивает себя, не переставая уповать на спасение.

Перепрограммирование, которое используют толтекские воины, идущие к безупречности, опирает ся на символы-импринты, которые формируют триггерную цепочку подтверждений. Эти символы вторичны по отношению к ядерному импринту и в большей мере связаны с осознаваемыми вос приятиями и ситуациями.

В случае со “смертью-советчицей” это работает приблизительно так:

(1) Непосредственно за самим страхом смерти (базальным комплексом) стоит импринтированное усиление — запреты на восприятие, мотив убегания от опасности, импринт “симуляции комы” или “маленького ребенка”, разрешение ситуации через агрессию.

Мы уже говорили, что все полюбившиеся тоналю сценарии реагирования и поведения служат единственной цели — устранить психологически неприемлемое переживание. В этом смысле то нальный аппарат ведет себя, как обычный дебил или как наркоман, способный совершать действия лишь для того, чтобы избавиться от невыносимой “ломки”. Переживание страха смерти подобно абстиненции наркомана или страшной зубной боли в кресле дантиста. Ситуация НЕМЕДЛЕННО должна быть изменена таким образом, чтобы переживание исчезло — вот ведущий сигнал тоналя в случае посягательства на его базальный комплекс.

(2) Обращение к символу “смерти-советчицы”, прежде всего, разрушает запрет на восприятие, во вторых, не допускает симуляции комы и агрессию (как и всякое хаотичное, непродуманное пове дение). Пользуясь уже описанным алгоритмом трансформации комплекса, мы условно принимаем новый компонент (“смерть-советчица”) за основной и начинаем а) пристально изучать его, б) вы членять основные компоненты, в) принимать его сначала семантически, а затем и чувственно. Для этого мы можем осознанно пользоваться известной толтекской метафорой, что “смерть находится за левым плечом каждого из нас”.

Начинать лучше со снятия запрета на восприятие. Пристальное созерцание этой пары, которая вечно у нас перед глазами (смерть и смерть-советчица), должно открыть как два вида чувственно эмоциональных переживаний по одному и тому же поводу (что уже, по сути, является не-деланием стереотипа), так и двух способов действия в ответ на работу страха смерти. Испугаться или понять причину страха? Бежать или наблюдать? Разозлиться или сосредоточиться?

Первая реакция тоналя на раздвоенность символа — неподвижность. Надо иметь в виду, что это никакое не бесстрашие, а еще одна ловушка. Так как неподвижность через несколько мгновений может включить паттерн имитации комы. Покой перейдет в апатию, осознание сожмется, а тело примет одну из инфантильных защитных поз и победа над страхом смерти станет простым ожида нием смерти. Но разве ЭТО советует нам смерть?

Настоящая противоположность стандартному реагированию на страх заключается не в неподвиж ности и даже не в отрешенном выражении лица. Нет, суть достижения заключается в осознанности действий. Ведь страх (как и любая сильная эмоция) снижает качество и силу осознания, это три умф автоматизмов, помраченности и почти беспамятства. Потому смерть именно “советчица” — не “утешительница” и даже не “победительница всех врагов”. Роль этого символа заключается в верном направлении действий — обдумывание, планирование, прогнозирование вариантов, реше ние поставленных задач.

“Смерть за левым плечом” — это не холод безразличия, а ясный свет Мудрости. Как поступает безупречный толтек, узнав, что жить ему еще только два часа? Они просматривает список несде ланных дел, нерешенных проблем и выбирает те несколько пунктов, которые действительно может выполнить за столь короткий срок. Он выражает свою любовь и благодарность тем, кто рядом и кто должен это услышать;

он пишет то, что должен написать;

прощается и отдает долги. Он смот рит на мир и подводит итоги, выражая уважение к человеческому духу.

Все это невозможно исполнить, если вас охватила холодная апатия и бездумный паралич. Нельзя оценить Смерть и ее Силу, если безразлично отмахиваешься от Жизни и ее Движения.

Нечто подобное происходит всегда, если воин призывает смерть-советчицу. Не имеет значения, сколько ему осталось бродить по этой Земле — час, день или десятилетие. Он выполняет все необ ходимое и открывает для себя чувство правильной завершенности.

Если все получилось, как надо, произошло перепрограммирование комплекса страха смерти. Ибо здесь принимали участие все компоненты программы — измененные по содержанию, смыслу и итогу. Цепочка символов-импринтов привела не к ужасу, панике, бегству, злобе и хаосу — она вышла на символ действенной мудрости. Действующая часть программы вместо того, чтобы быть крайне эмоциональной и беспорядочной, обрела структуру и определенность. Обратная связь под твердила, что избранный тип реагирования и поведения был эффективным и целесообразным, вы звал в конечном счете чувство равновесия и удовлетворенности.

К сожалению, чтобы все так удачно сложилось, требуется далеко не одна попытка. Тональ упрям и может не соглашаться с новым сценарием долгие годы. Он все принимает как дополнения, необя зательные вариации, стечения обстоятельств или особые случаи.

Прибегая к данному методу трансформации комплекса, мы должны, во-первых, максимально уни версализировать его — то есть, психологически связать его с таким числом положений и исходных эмоциональных состояний, чтобы вынудить тональ забыть про его условность, во-вторых, мы об речены на множество попыток хотя бы потому, что ищем моменты собственной импринтной уяз вимости.

Символ “смерти-советчицы” в конечном итоге должен стать импринтом, который дополнит цепоч ку или заменит непригодный в новых условиях символ-импринт. С этого момента вы будете впра ве сказать, что “сила смерти-советчицы на кончиках ваших пальцев”.

“Символическая смерть” Это самый радикальный метод трансформации базального комплекса страха смерти. Его нельзя моделировать или имитировать, но, как ни странно, он часто происходит с толтеками, направив шими свое намерение на безупречность.

“Символическая смерть” универсальна. Она распространяется на все аспекты и формы страха смерти, она перепрограммирует все импринтные ситуации единым махом. Это становится возмож ным по одной простой причине — инициирующая ситуация, чтобы вызвать “символическую смерть”, всегда бьет по самым уязвимым компонентам базального комплекса. Можно сказать, это “универсальный растворитель”. Символическая смерть предлагает комплект символов нейтрализаторов, каждый из которых влияет на всю триггерную цепочку.

Каждый из нас обладает собственной уникальной конфигурацией тоналя в отношении комплекса страха смерти. Из перечисленных восьми импринтов один может проявлять себя слабее, другой — сильнее. А “символическая смерть” абсолютно симметрична. Она влияет на те компоненты, кото рые более других нуждаются в трансформации, и оставляет в покое те, что легко покинут нас без посторонней помощи.

Поэтому принято считать, что “символическая смерть” — это подарок Духа. Обычно это специ альный порядок синхронистичностей, вызванных к жизни по воле несгибаемого намерения воина.

“Мертвые воины”.

Здесь я не собираюсь пересказывать дисциплину некоей “школы мертвых воинов” — по той про стой причине, что она нам не известна. Название это родилось случайно, и во многом благодаря многократным попыткам увидеть во втором внимании, какими путями шли толтеки на протяже нии своей многовековой истории.

Что-то из увиденного таким образом показалось мне достоверным, что-то — обычными фантазия ми доморощенного антрополога, желающего реставрировать духовные искания уничтоженных культур. В любом случае мы знаем важнейшее методологическое основание, на котором строилось толтекское знание о страхе смерти. Мы знаем, что уничтожить страх смерти нельзя, ибо он — неотъемлемая черта нашего психологического портрета в присущей человеку позиции точки сбор ки. Если же мы испытываем иллюзию, будто уничтожили страх смерти в собственном существе, на деле это означает лишь то, что мы основательно вытеснили его в самые мрачные, самые подавлен ные глубины бессознательного. Следствием такого поступка станет либо разрушительный нервный срыв, либо — патологическая инверсия страха смерти, то есть влечение к смерти в полуосознан ном, а значит — наиболее опасном и неконтролируемом виде.

В конечном итоге оба варианта — в равной степени деструктивны и направлены на самоистребле ние. Нервный срыв принимает форму депрессии, которая (зачастую без всякого сознательного по вода) ищет выход в какой-нибудь форме самоубийства: ожесточенное стремление навредить себе, разорвать жизненно необходимые связи (“нажить врагов”), влечение к самоистощению (отказ от пищи, сна), к разрушению своей психики и тела в изнуряющем и бессмысленном труде, — словом, желание создать невыносимые условия и наполнить внутреннее пространство негативными пере живаниями до отказа. Влечение к смерти (танатофилия) стремится проявить себя в таких поступ ках и таком образе жизни, где постоянно присутствует риск для жизни. При этом человек баланси рует на грани возможной гибели, наслаждаясь мнимым равнодушием к собственной судьбе — ему кажется, что все эти самодельные испытания, которым он себя подвергает, доказывают безупреч ность и бесстрашие его духа. На самом же деле подобный толтек в тайне от самого себя наслажда ется именно угрозой смерти, ее реальной близостью. Рано или поздно его стремление реализуется, и он гибнет. Окружающим его смерть может показаться глупой или героической, но суть дела от этого не меняется.

Таким образом, страх смерти не может быть уничтожен (читай: вытеснен), если толтек желает достичь состояния принципиально новой гармонии с окружающим миром. Страх смерти может быть только трансформирован. Дон Хуан Матус в кастанедовском эпосе говорил о “смене фаса дов”. По сути, я говорю о том же.

Фокус “мертвых воинов” заключается в том, что они полностью принимают факт своей смерти еще при жизни, — прямо сейчас. Можно сказать, это предельная актуализация символа “смерть советчица”. Особенность этой концепции заключена в специальном использовании Времени.

Любая эмоциональная реакция (даже такая стремительная, как страх смерти) нуждается в некото рой “отсроченности” объекта эмоции, во временной дистанции. Тональ должен прогнозировать и пред-ощущать, поскольку всю свою активность разворачивает в пространственно-временном кон тинууме. Если временной дистанции нет, эмоции уходят — наступает время действовать. Это об щий закон тоналя. Дело в том, что рефлексия по поводу ожидания возникла в тонале намного поз же, чем способность к сиюминутной реакции. Мы пытаемся совместить два эволюционных уровня, но больших успехов здесь не видно.

Когда мы превращаем смерть в факт не будущего, а настоящего, настройка тоналя сбивается. Ему необходимо выбрать одну из двух программ реагирования (“позднюю” или “раннюю”). И здесь срабатывает закон, который хорошо известен специалистам по информационным системам, — в случае перегрузки системы или в ситуации неопределенности система деградирует, т.е. выбирает менее сложную программу. Иными словами, тональ прекращает рефлексии и ожидания, он начи нает действовать по принципу сиюминутной реакции.

Человек, увидев нападающую на него пантеру, не успевает по-настоящему испугаться, — он про сто бросается наутек. Точно так же “мертвый воин” не боится смерти, а выбирает такой тип пове дения, чтобы смерть не прекратила его осознание.

Здесь как бы используются два приема, парадоксально дополняющие друг друга. Один — равнове сие пассивности (я уже умер и ничего хуже этого со мной не случится), другой — равновесие ак тивности (смерть еще не коснулась меня, каждый миг я должен сделать лучшее в своей жизни до ее прикосновения).

Это положение автоматически отвечает на вполне объяснимые сомнения критиков — а не станет ли человек, полагающий себя “мертвым”, существом бездеятельным, бесцельным и бессмыслен ным? Нет, совокупность ранних программ тоналя не позволит ему замереть в придуманной коме.

Скорее, он рискует стать чересчур деятельным, обрести ложную ясность и пойти на поводу у чув ства собственной важности. Но все эти опасности в равной мере подстерегают воина на любом другом пути избавления от страха смерти.

Технически путь мертвого воина не сложен. Культивировать особое настроение и мировоззрение, моделировать “мертвость” некоторых частей своего тоналя — это не проблема. Навык сталкинга и перепросмотра используется здесь, чтобы вовремя выследить желание или реакцию, протестиро вать ее (соответствует ли она образу “мертвого воина”), а затем принять или отвергнуть.

Подлинная сложность этого пути в том, что он вовлекает в работу намерение. Как это происходит, никому неведомо. Тайна совершается в некий неопределенный миг — в течение нескольких меся цев или нескольких лет вы уговаривали свое энергетическое тело стать “мертвым воином”, и вдруг это случается.

Конечно, на самом деле ничего не бывает “вдруг”. Предвестия этого знаменательного поворота судьбы (радикального смещения точки сборки) можно заметить. Ведь намерение — это именно та часть нашего существа, которая непрерывно манипулирует миром и незаметно изменяет его. Ме няются обстоятельства, общая линия судьбы, встречаются необычные попутчики, уходят друзья и возлюбленные: Множество знаков говорит о том, что Мир так или иначе уже полагает вас “мерт вым”. Вы, конечно, по-прежнему считаете себя обычным человеком, который посвятил жизнь эк зотической форме аутотренинга, — не более. И окружающие перемены полагаете стечением об стоятельств или даже местью мирового тоналя за то, что вознамерились сбежать из его тюрьмы.

Есть еще один важный момент — сопротивление тоналя. Несгибаемое намерение “мертвого вои на” противоположно центральной программе выживания тоналя. Это поистине неравная схватка.

Намерение (будучи частью нагуаля) не может быть видоизменено тональными методами, его нель зя уговорить или поставить на место, оно по природе своей не способно понять, что такое компро мисс. Тональ ригиден и готов использовать все свои силы в борьбе с чуждым ему намерением. По скольку рациональность здесь не работает, тональ генерирует эмоции, сила которых способна ос тановить практикующего.

Тональ включает иррациональный и гипертрофированный страх смерти. Это может случиться че рез две-три недели или через год. Это чудовищный кризис, который надо преодолеть. Иногда сила намерения использует кризис в собственных целях и создает условия для “символической смерти”.

Может случиться что-то совсем неожиданное. Просто имейте в виду — тональ в результате прак тики “мертвого воина” когда-нибудь взорвется страхом смерти. И вам придется это пережить.

Но вот наступает особый миг, и вы вдруг ясно понимаете, что задуманное свершилось. Вы мертвы, а значит, почти свободны.

Последствия произошедшей перемены только впереди — соматические реакции, психоэмоцио нальные блоки, все это будет вырываться из вашего тела со всей сопутствующей болезненностью.

Но главное случилось — трансформация страха смерти произошла.

* * * Всесторонняя трансформация страха смерти, необходимая для достижения безупречности дон хуановского воина, ведет к ощутимым психоэнергетическим сдвигам в энергетическом теле. Час тично мы уже обсуждали изменения полевых структур в коконе в результате практики безупречно сти, но эти абстрактные схемы не дают конкретного представления о самоощущении бесстрашного толтека.

Во-первых, разные аспекты страха смерти, на которые было указано выше (социальный, экзистен циальный, телесный) поддаются перепрограммированию с различной скоростью. Возможно, на темп трансформации влияет степень их доступности осознанию. Так или иначе, перекос возникает в процессе работы даже тогда, когда все ваше внимание сосредоточено только на одном базальном комплексе.

Экзистенциальный страх смерти трансформируется рывками, со страданием и болью. Они могут иметь столь яркую соматику, что все социальные страхи — пустяки перед лицом этого монстра.

Перепросмотр ядерных символов-импринтов требует всей нашей силы и внимания, ибо в нем скрывается целый тайфун Энергии. Неудивительно, что после таких подвигов в борьбе воина на ступает затишье. И на поверхность выходит, наконец телесный (нагуальный) страх.

По поводу нагуального страха смерти надо заметить, что ослабление двух предыдущих комплексов его лишь усиливают, ибо — обнажают. Здесь нет никакого парадокса;

энергетические движения, его генерирующие, приходят извне, и сила их восприятия во многом зависит от степени нашей чувствительности. Как будет еще неоднократно отмечено, в результате практики безупречности чувствительность энергетического тела неуклонно возрастает.

Если смерть как тональное понятие, как представление с комплексом внушенных условностей, по немногу теряет власть над нашей реактивностью и эмоциями — после многолетнего использова ния описанных выше приемов, то ее присутствие снаружи становится отчетливым и подлинно уг нетающим.

Именно в этой ситуации “смерть за левым плечом” почти перестает быть метафорой. Она сковыва ет и источает холод. Если на той стадии, когда мы работаем с тоналем, она стимулирует и высту пает в роли советчицы (мудрости), то здесь она парализует и является воплощенным безмолвием.

Можно сказать, что смерть здесь — реальная Сила, пучок эманаций, излучаемый спектром органи ческих существ. Каждая волна накатывающей силы, рвущейся в “просвет” нашего кокона, несет с собой эхо океана смерти. Это — последний барьер, и его в человеческой позиции просто невоз можно преодолеть.

К счастью, давление Смерти становится невыносимым лишь на самых продвинутых этапах толтек ской безупречности. Природа даже здесь снисходительна к искателям Трансформации, подтвер ждая древнюю истину всех учителей духовности: мир ставит перед нами только те преграды, кото рые мы способны преодолеть.

Поэтому я скажу то, что, возможно, обескуражит новичков — нагуальный страх смерти побежда ется целенаправленным смещением точки сборки.

На самом деле, все не так уж недостижимо. Когда тональ достиг нужного уровня чистоты, и все формы страха смерти, присущие “описанию”, перестали выкачивать из него энергию, происходят две удивительные вещи, неразрывно связанные друг с другом. Во-первых, толтек начинает чувст вовать накатывающую силу, ибо его “просвет” стал шире, а общая чувствительность возросла.

(Эти новые ощущения могут поспособствовать обретению воли. Возможно, дон Хуан, сосредото чивший внимание Карлоса именно на этих идеях старых магов, надеялся обратным путем спрово цировать у своего ученика ускоренную трансформацию страха смерти и поставить его на путь воина окончательно и бесповоротно.) Во-вторых, вместе с накатывающей силой воин открывает давление всеобщей органической смерти. И его точка сборки, подталкиваемая большими эмана циями, бежит в то место, где дыхание органической смерти ослабевает.

Эта новая позиция точки сборки не обязательно должна собирать мир неорганических существ или еще какую область второго внимания, куда эхо смерти почти не доносится. Довольно и того, чтобы форма кокона изменилась так, как это не свойственно ни одному из нормальных органических су ществ, обреченных на разрушение.

Дон Хуан рассказывал Кастанеде, что у неорганических существ коконы имеют “трубчатую” фор му. Не знаю, как там насчет “трубчатости” в буквальном смысле слова, но то, что они обладают гораздо большей проницаемостью для внешних энергопотоков, — это можно заметить даже при самом поверхностном с ними знакомстве. Но и среди органических структур есть существа с высо кой проницаемостью. Начиная с бактерий и амеб вплоть до ряда растительных форм — вроде гри бов или водорослей.

(Особенно поражают воображение грибы — их энергетические тела огромны, а их каналы энерго обмена почти полностью открыты планетарному полю Земли. Более того, если у человека, млеко питающего, большинства позвоночных, даже у растений — стержень кокона может быть только один, то энергетическое тело грибницы, в зависимости от насущных энергетических потребностей, разрастаясь, постоянно формирует все новые и новые “стержни”. Любопытно, что псилоцибино вые грибы при этом имеют, возможно, самую большую скорость энергообмена, исключительную плотность кокона и, к тому же, чаще других меняют форму энергетического тела. Изменчивость формы — это вообще одно из преимуществ грибной жизни, но наши псилоцибиновые “поганки” просто фонтанируют. Остается пожалеть, что мне так и не пришлось видеть живую строфарию или классическую Psylocibe mexicana. Не связана ли их способность вырабатывать психоактивные триптамины с необычной активностью энергетической формы?) Все эти (вполне органические) существа не сталкиваются со смертью, а если все же сталкиваются, то не хранят в себе энергетической “памяти” о ней. И воин, убегая от позиции давления, приходит к структурным трансформациям кокона, напоминающим тех “бессмертных”, что обитают в одной полосе вместе с нами. У него активизируется целая сеть каналов, по своей мощности способных конкурировать с “просветом”, а его энергетическая связь с Землей многократно возрастает.

Во многих случаях позиция точки сборки, отвечающая новой структуре поглощения и распределе ния энергии, близка к позиции повышенного осознания. Специальные неделания и остановка внут реннего диалога доводят процесс до конца, и позиция повышенного осознания становится как бы “второй родиной”, так как достигается регулярно. И эта эволюция на данном этапе уже необрати ма.

Вообще-то локализация точки сборки внутри кокона — это в некоторой степени условность. Во первых, потому что пространство на уровне видения энергетических структур воспринимается не однозначно, всегда демонстрируя условность развертки сигналов в аппарате интерпретации. Во вторых, потому что сверхсложная топология энергетического тела обусловливает механизмы влияния точки сборки, которые невозможно напрямую привязать к рисункам и даже трехмерным моделям. И в третьих — а кому это, собственно, надо? Только видение может объяснить, как имен но связана конкретная позиция ТС с трансформационными процессами в психоэнергетике субъек та. Но каждый практик идет собственным путем, и, возможно, информация о точной позиции точ ки сборки кому-то покажется важной.

В описанном выше состоянии ухода от давления органической смерти точка сборки поднимается к основанию шеи, устанавливается на центральной линии (за позвоночником) и погружается почти на целую ладонь, считая от поверхности энергетического тела. Если она продвинется вглубь еще чуть-чуть, толтек переключится на повышенное осознание.

Для этой позиции характерно а) отсутствие естественного для любого человека правого смещения ТС, а значит, затрудненность вербально-логического мышления, б) экстремальная активизация вершины кокона (центр макушки) в режиме поглощения, в) неожиданное включение каналов энер гообмена, которые прежде не работали — вдоль обеих ног, перед верхней частью фронтальной пластины (грудь и горловой центр, который обычно излучает, а не поглощает), перед лицом.

Ничего удивительного, что в этой позиции вы ощущаете неожиданную близость к растениям, обо стренно чувствуете Землю и солнечный свет. Волны, идущие из области просвета, не теряют плот ности, но становятся как бы более упорядоченными. Короче, это новый взгляд и новое ощущение существа, практически полностью трансформировавшего страх смерти. Накатывающая сила, кото рая несла активную тревожность, неустойчивость и чувство грядущего разрушения, теперь несет рост и изменение.

Давайте рассмотрим возможные изменения в самоощущении тоналя бесстрашного толтека упоря доченно. Здесь также будут учтены психоэнергетические процессы, но лишь схематически и в той степени, в какой они влияют на мироощущение воина целиком.

Прежде всего, изменения, о которых сейчас пойдет речь, не наступают сразу же после трансфор мации комплекса. Они уже есть и их как бы нет. Ибо тональ (суть которого — консерватизм во всех впечатлениях) не допускает к осознанию феномены, откровенно чуждые стандартному описа нию как внешнего поля, так и себя (последнее даже более важно). Отсюда в течение некоторого буферного периода мы чувствует неясное присутствие перемен, но не в состоянии понять, каких именно перемен. Происходит это следующим порядком.

(1) Общее возрастание чувствительности. Поскольку чувствительность энергетического тела не распознается, она интерпретируется как накатывающее давление.

“Просвет” расширяется и значительно снижает частоту пульсаций. Вся фронтальная пластина ис пытывает волны энергетического возбуждения. Источником таких волн является не только “про свет” (центр пупка), но и область промежности, которая принимает сильные импульсы от плане тарного поля. Центр фронтальной пластины — солнечное сплетение, сердечный центр подвергает ся мощным атакам сенсорных импульсов, вызванных возмущениями пупочной и тазовой области.

Иными словами, сердечный центр пребывает в состоянии фонового напряжения, идущего изнутри.

Этот момент важно понять. Проблема в том, что solar plexus, как правило, предназначен для полу чения волн от среды. Фокус его энергетического внимания — другие люди, их настроения, эмоции, намерения, их сила или слабость. Но в случае трансформации страха смерти сердечный центр на чинает волноваться по причине нестабильности собственного кокона, что влечет за собой весьма специфическое галлюцинирование.

(2) Метаморфозы социальных чувств. Толтеку начинает казаться, что изменились чувства окру жающих его людей. Во-первых, эти чувства (отношения) стали значительно менее определенными.

Отсюда сам образ окружающих становится неоднозначным. При этом повышенное качество осоз нания вызывает впечатление ясности, иногда даже откровений по поводу мнений на ваш счет, оце нок, эмоций и т.п.

Важно понять, что это ничем не подобно паранойе. Ощущения подлинны, вводят в заблуждения наши оценки обретенных впечатлений. Если толтек наделен мудростью, то он быстро понимает — люди никакие (не в смысле философской концепции, а в смысле конкретных отношений в его ад рес). Они и раньше не так уж любили его, не так уж ненавидели. Человек только формально по гружен в социальные взаимодействия, даже здесь, на самом главном его поприще, преобладают автоматизмы и шаблоны, за которыми чаще всего стоит скука. Поэтому, когда воин чувствует, что раньше люди принимали его, а теперь повернулись к нему спиной, — это обычное галлюциниро вание, вызванное напряжениями в солнечном сплетении.

(3) Усиление ЧСВ. Второе следствие трансформации страха смерти парадоксально. Когда волна возбуждения фронтальной пластины достигает горлового центра, ЧСВ как бы усиливается. Толтек становится надменным — окружающие вызывают у него брезгливое отвращение, они суетны и никчемны, и таковы все их дела. Психологически кажется, будто победа над страхом смерти сде лала тебя выше остальных людей, ты — лучше, более того, ты — избранный. (Ср. с описанным выше “комплексом Зверя” — здесь можно найти его корни.) Потакая себе в молчаливой гордыне, толтек на самом деле всего лишь перенаправляет обретенный избыток энергии. Сила уходит через горловой центр. Как вы понимаете, для этого совсем необязательно разговаривать. Метафорически выражаясь, горделивое молчание — всегда разговор о собственном превосходстве с самим собой.

Это — ловушка на пути безупречности.

(4) Нисхождение безмолвного знания. Наконец, третье следствие трансформации страха смерти — откровения безмолвного знания. Она усиливается всякой медитацией, любой остановкой внутрен него диалога, неделанием. Но даже без использования медитативно-технологических “ключей” от кровение нисходит на вас — точно так же, как нисходило на апостолов в виде Духа Святого. Если ЧСВ и жалость к себе не трансформированы надлежащим образом, если дисциплина практикуется фрагментами на свой вкус, а не в той необходимой целостности, которой учил Хуан Матус, откро вение становится экстазом, а потом вызывает печаль, подавленность, скорбь.

Пока вы остаетесь человеком, Знание о сути бытия, об уродливости окружающих людей, о гряду щем тупике Истории, о вашей исключительности и единичности — приносит не радость, а безыс ходное отчаяние. Вы покинули гнездо для того, чтобы узнать про никчемность своего вида, про бесконечную чужеродность открывшихся вам просторов? “Нет мне гавани, нет мне приюта…” — повторял Карлос. А Нагваль учил его: “Это только слова”. Конечно, только слова — для тех, кто трансформировал чувство собственной важности и жалость к себе.

Вот и еще одна причина, поясняющая, почему воин должен делать все одновременно. Наша психо энергетическая структура сложна — в ней не найти изолированных элементов, и благотворная са ма по себе трансформация одной лишь области ЭТ может навредить целостности и даже погубить ее.

Поэтому дальше речь пойдет о двух других базальных комплексах, формирующих вместе со стра хом смерти единый канат, который удерживает нас на привязи и порабощает нас. А ведь нам нуж на свобода для странствий в океане нагуаля. Его ветер уже ощутим, и мы уже бесстрашны — толь ко гавань все еще держит нас, та самая гавань, о которой говорил Карлос Кастанеда.

Глава 4. ТРАНСФОРМАЦИЯ ЧУВСТВА СОБСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ "Беспокойство мне доставляют не вещи сами по себе, а те мнения, которые мы имеем об этих вещах. " Эпиктет Если страх смерти — это главный компонент тоналя, оберегающий режим восприятия, позицию точки сборки и, следовательно, выживаемость биосоциального существа, то чувство собственной важности (ЧСВ) — опора и стержень нашей социальности.

Зачатки этого чувства можно найти у всех высших млекопитающих, живущих коллективной жиз нью. Конечно, у животных все это устроено немного иначе, но основные сценарии эмоционального реагирования проследить можно. Они, как и люди, испытывают гнев, зависть, ревность, они гото вы бороться за ту или иную социальную позицию. Нет гориллы, которая не хотела бы стать вожа ком стаи. Нет моряка, который не мечтал бы стать капитаном. Не правда ли, мы похожи?

Однако человеческий тональ много сложнее тоналя волка или обезьяны. Проблема в том, что люди опираются на чрезмерно развитую семантику. Чувство собственной важности — чувство семан тическое. Оно состоит из символов, значений, ценностей и целей, поощряется и подавляется ус ловными знаками.

Можно сказать, что ЧСВ — это разросшаяся в семантическом поле человека манифестация “со циополового контура” (по классификации Тимоти Лири). Непосредственно к нему примыкает “чувство безопасности” — импринт, общий для страха смерти и исполнения роли — но получив ший общественную окраску. Проще говоря, “роль” исполняется по двум глубинным причинам 1) чтобы обеспечить собственную безопасность, 2) чтобы получить максимальный доступ к самкам своего вида и сделать свою генетическую линию доминирующей.

Если говорить о животных, то они прекрасно справляются с этой незамысловатой задачей. Те, что сильнее, ловчее и привлекательнее, становятся вожаками, успешно размножаются, получают больше пищи и самые удобные места для устройства нор (берлог). Слабые, неказистые и глупые — вымирают, хоть никто не называет их неудачниками.

Понятно, что с человеком все обстоит не так. Я упомянул животных по одной причине — чтобы мы увидели изначальный примитивизм чувства собственной важности. Оно начинается с простых целей. И декларируется лишь двумя лозунгами, которые мы давно вытеснили из своего сознания:

“Я — хозяин территории (пищи, самки, норы или берлоги)” и “Я — вожак данной группы (полу чаю больше всех и отвечаю за остальных)”. Животная социальность становится фундаментом че ловеческой социальности.

Эти базальные чувства обретают плоть под влиянием главного содержания человеческого тоналя — ментально-манипуляционного. Ибо в нашем сообществе ценность имеют навыки, умения, зна ния. Мы хотим быть осведомленными и специализированными существами. Мы построили знако во-символьную цивилизацию. Физическая сила, ловкость, мудрость охотника и земледельца утра тили свое значение. Ведь мы живем в системе опосредованных отношений с внешним миром. От ношения опосредованы набором знаний и соответствующих умений.

Никто не ждет от президента страны особой ловкости в погоне за дичью. Никто не ждет от про граммиста умения выращивать большие урожаи зерновых. Даже простой водопроводчик не обязан уметь ставить силки на зайцев или ходить с рогатиной на медведя.

Мы невероятно далеки от природной среды, где живое благодаря своим стремлениям становится более живым. Мы живем в мире знаков, в мире семантики. Поэтому человеческое чувство собст венной важности не имеет прямого отношения к выживаемости — более того, оно не имеет отно шения ни к чему Реальному, только к отношениям между людьми — бесконечно искусственным, условным, химерным.

Безусловно, человеческая ментальность — образование позднее. Значительная часть популяции с ней до сих пор не свыклась — т.е. не постигает, но учитывает. Это как любой крестьянин хотел бы выучить сына на профессора — ему непонятно, зачем, но он убежден, что это хорошо и вызовет уважение односельчан. Ментальность (т.е. освоение символьно-абстрактного мышления) в нашей модели цивилизации обеспечивает исполнение социальной и социополовой роли. Сколько людей бросило бы учиться в наших университетах, если бы им просто сказали, что плотником быть более почетно, чем профессором!

Это — символы, это социальные ценности, это — фундамент нашей технологической жизни. Ни какой кризис и никакая революция не могут изменить данного положения дел. Главное знание ци вилизации — ментально-манипуляционное, и это не зависит от жалования, от сиюминутных обще ственных приоритетов. Это — парадигма цивилизации как таковой. Программист “лучше”, чем комбайнер. Ядерный физик “лучше”, чем копатель могил на городском кладбище. (Независимо от зарплаты.) А почему, собственно?

Потому что общество делает само себя не с помощью охотников и гробокопателей, а с помощью ученых, специалистов и руководителей. Это заложено в самой модели. Нередко успешный бизнес мен, заработавший целое состояние, продолжает завидовать какому-нибудь биохимику, который за всю свою жизнь ничего не видел, кроме пробирок и единственного микроскопа. Потому что ран ний импринт социальной роли у этого бизнесмена заключается в умении делать то, чего другие делать не умеют. Ментальное умение служит исполнению социальной (цивилизационной) роли.

Любое иное умение бесплодно и бессмысленно. Конечно, мы ловко обманываем сами себя — не даром сотворили цивилизацию знаков и символов! Мы можем сказать, что высший смысл человека — “делать деньги” или “возглавить социальную структуру”. Более того, мы способны в это пове рить. Люди могут быть удивительными чудаками — всю жизнь потратить на собирание марок, на построение домиков из спичек, на отращивание ногтей или волос. Но суть проблемы от этого не меняется — мы хотим делать нечто важное, чтобы испытать гордость за свое имя, свой род, свое участие в миротворении.

Наши попытки найти место или просто достойное выражение лица в мировом процессе, не нами начатом и не по нашим правилам, — вот реальная суть чувства собственной важности. Масштаб может быть самым разным, как и уровень притязаний. Один стремится быть вождем народов, дру гой — хорошим отцом или мастером по починке стиральных машин.

Так или иначе, двигателем всех социальных действий оказывается чувство собственной важности.

Именно это чувство создает культуру, социум, цивилизацию. Его детище -образ себя и личная ис тория. Его сила — озабоченность собственной судьбой. Его конечным продуктом становится пол ноценное эго.

Следует верно понять масштаб трансформационного замысла толтеков — избавить человека от ЧСВ, значит лишить его роли в человеческой цивилизации. Для социального мира это даже страш нее, чем победа над страхом смерти. Это вовсе не христианское смирение, это — игра, где каждый имеет возможность попробовать себя в любой роли. Огромная сила, которая поддерживала ЧСВ, никуда не исчезает — она просто получает бесчисленное множество выборов, ролевых игр, она делает нас разными и подлинно свободными. Условность роли резонирует с условностью самого человеческого мира — в такой ситуации возможно все.

Лозунг этой трансформационной игры — “нет ничего более важного, чем остальное”. Ниже мы подробно рассмотрим суть импринтов, лежащих в основе чувства собственной важности. Но сна чала необходимо понять специфическую сложность перехода из мира важных символов и знаков в мир широкий и неопределенный.

Личность, трансформировавшая ЧСВ, становится проще. Это парадоксальная простота, поскольку она приносит с собой новые ощущения и восприятия, новые нюансы и перспективы, особое не социальное пространство подлинной жизни. Здесь можно много говорить об измененной психо энергетике и перцептивных феноменах. Мир-вне-человека демонстрирует насыщенность своего бытия. Вы обретаете чуткость, которая прежде маскировалась непрерывными заботами о важном.

Однако социальная часть личности, несомненно, становится более однородной. Противоречивые мотивы и стремления, тревоги, суть которых направлена на подтверждение себя и опровержение другого в социальной игре — все это обретает одинаковую степень условности. Выражаясь фигу рально, повседневная красота солнечного заката и пыльные невыразительные пейзажи становятся предметом более пристального внимания, чем поиск признания и уважения в компании самовлюб ленных попутчиков. Осуществить выгодную сделку, подняться по служебной лестнице, получить научную степень, соблазнить надменную красотку — это принципиально подобные действия. Это наше “делание”, привычное, однообразное. Это — повторение самого себя. Даже пристальное на блюдение за ползущим жуком в этой ситуации становится “неделанием”, проходом в иной, более широкий и свободный мир.

Искусство толтека заключается в том, чтобы на фоне удивительного открытия Большого Мира, лежащего за стеной чувства собственной важности, его заманчивой свежести, его новизны и странных тайн, личность не стала пассивной, не обратилась к созерцательности, отказавшись со вершать любые социальные усилия и поступки. “Игра” продолжается, она лишь меняет свое каче ство. Более того, она ведет к иным результатам.

Как это происходит? Социальное действие теряет свою самоценность. Этот прискорбный факт заставляет критиков нагуализма и защитников общественных интересов усматривать здесь потен циальный вред. Ибо если утрачена искренняя вера в абсолютную важность общественного бытия, то как социум обеспечит себя энергичной поддержкой индивида? Естественным кажется вывод о полном безразличии людей, лишенных ЧСВ, к дальнейшей деятельности, грядущей остановке ис тории и массовом бегстве бывших граждан в пещеры, пустыни и поля.

В случае религиозного искания так и случается. Но для толтека социальное действие не исчезает, оно всего лишь становится действием экзистенциальным. Безупречный воин совершает усилие в качестве упражнения по развитию внимания, восприятия и самоконтроля. Более того, он знает, что только взаимодействие с общественными людьми, этими рабами эго, дает необходимый навык по управлению собственной энергией и режимом перцепции.

Эффективность межличностных взаимодействий в толтекском знании оказывается критерием раз вития в области сталкинга и безупречности, без которого на определенном этапе невозможно обойтись.

Во-первых, это постоянный тест на трезвость и критичность мышления. Человек, следующий Пу тем Воина, не имеет права казаться “странным”, “чудаковатым” или эксцентричным. Концепция стирания личной истории требует, чтобы вы не привлекали к себе специального внимания. Свобо да нуждается в незаметности. А что может быть незаметнее, чем человек, идущий вслед за осталь ными путем стандартного социального реагирования и поведения? Невольно напрашивается ана логия с просвещенным китайцем, который, живя в Поднебесной, считал себя гармоничным суще ством, если внутри был человеком Дао, а снаружи — уважаемым конфуцианцем. Точно так же дон Хуан хотел, чтобы его ученики были снаружи тоналем, а внутри — нагуалем. Чтобы показать ис кусство своего контроля, он, как вы помните, даже красовался перед Кастанедой в специально сшитом на заказ костюме. Иными словами, чтобы освободиться от мира тоналя, надо искусно ис полнять навязанные тоналем роли, ни на миг не забывая про их бесконечную условность.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.