WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«Источник: Крутикова Людмила Владимировна "А.И. Куприн" Электронное издание подготовила Волкова А.В. по книге из серии "Библиотека словесника", Издательство "Просвещение", Ленинград, 1971. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Но Куприн снова остался верен себе. Он говорил о том, что видел. Думал о том, как сложны и трудно разрешимы "проклятые" русские вопросы и главный из них - о мужике, о деревне, о народе.

"Зреет у меня большой фельетон, - писал Куприн Батюшкову 8 октября 1907 года. Заглавие "О чуде", здесь будет - Гапон, Шмидт, Хрусталев-Носарь, революция, Каменский, Стенька Разин, Верховенский, Гершуни, Блок, Гофман, Белый - героизм, индивидуализм"59. Как видно, замысел - огромный, остро политический, социально-философский и злободневный, ибо речь, по всей вероятности, должна была идти о сложной русской истории, о народных восстаниях, о героизме, об индивидуализме и предательстве. Недаром Куприн ставит рядом столь разные имена: легендарного Шмидта, провокатора Гапона, авантюриста Хрусталева Носаря. Глубину замысла подтверждает более позднее высказывание писателя о России: "...нет, Россия это не Европа и не Азия, это страна самых неожиданных решений, это край Степана Тимофеевича, где жадность и самоотвержение, подлость и бесстрашие, трусость и (*70) презрение к смерти так удивительно переплелись, как нигде в мире"60.

К сожалению, разобраться в сложных сплетениях русской истории и в противоречиях русского характера было не по силам Куприну. Важно другое.

Писатель мучился и бился над самыми трудными вопросами эпохи, приковывая к ним внимание современников. Отзвук их слышен в рассказах "Гамбринус", "Мелюзга", "Попрыгунья-стрекоза" и в повести "Яма".

С замыслом фельетона "О чуде" явно перекликается рассказ "Мелюзга", - одно из самых трагичных и безысходных произведений Куприна. Даже легкая авторская ирония, всегда спасавшая писателя от горького отчаяния, на этот раз оказалась бессильной.

Трагический накал, рождающийся в рассказе из ужаса повседневной жизни глухой русской деревушки Большая Курша, предвосхищает суровые ноты бунинских произведений о деревне. Да и по проблематике, по мучительной глубине затронутых вопросов "Мелюзга" сродни будущим бунинским книгам, таким, как "Деревня", "Суходол", "Веселый двор", "Древний человек", "Ночной разговор".

Не случайно Куприн высоко ценил талант Бунина61, радовался тому, что именно с ним разделил он Пушкинскую премию 1909 года62. Возможно, и секрет не всегда ровного и дружелюбного отношения писателя к Бунину кроется в том, что автор "Поединка" чувствовал, как удается его другу воплотить (*71) в совершенной форме то, что гораздо раньше мучило и разрывало его душу, но так и не находило достойного художественного решения63. В спорах учителя Астреина и фельдшера Смирнова о русском народе, о русской истории, о загадочности психики русского мужика, о его надежде на чудо предвосхищены многие мотивы бунинской "Деревни" и "Суходола", в частности, темы полемических схваток героев "Деревни" - Тихона и Кузьмы, Кузьмы и Балашкина. Но если у Бунина словесный поединок Кузьмы и Балашкина о русском народе и его истории составляет одну из ключевых сцен "Деревни", связанную с изображением бытовых и социально психологических картин народной жизни, то у Куприна высокий накал философских сражений учителя и фельдшера не подкреплен дальнейшим ходом повествования. Рамки и материал рассказа оказались тесными для затронутых сложных проблем. Случилось то, что часто бывало с писателем. Клокочущая мысль не перебродила, не отстоялась, а захлестнула его, ворвалась раскаленной публицистикой, требуя хоть какого-нибудь выражения. В бытовом материале недостатка не было. И все-таки он оказался не в ладу с огненными вспышками авторской мысли.

Спасла эмоция, накаленность чувств. Рассказ не стал заурядным. В нем бьется авторская тревога о заброшенных, нищих, первобытно жалких деревушках, о суровой доле разночинной интеллигенции, спивавшейся, дичавшей и погибавшей в глухой русской провинции. Но рассуждения о русской истории и русском народе, об интеллигенции, не знающей своей страны, рассуждения, местами меткие и злые, не слились в единое целое с повествованием о судьбе учителя и фельдшера. Взяв высокую ноту поначалу;

автор не выдержал тональности рассказа и перевел философскую битву в "тяжелый, бесконечный, оскорбительный, скучный русский спор".

(*72) Большим единством и стройностью отмечен рассказ "Попрыгунья-стрекоза", по мысли и материалу очень близкий к "Мелюзге", хотя их отделяют три года.

Новый рассказ не перегружен рассуждениями. Мысль художника устоялась. Легкая ирония снова вступила в свои права, окрашивая мрачные картины деревенского житья столичных гостей. Рассказ производит цельное впечатление. В нем есть единое дыхание, своя неповторимая тональность и ничего лишнего, все до предела сжато, отточено, музыкально. Настроение тревоги и все растущего ощущения непроходимой пропасти между столичной интеллигенцией и многомиллионным народом постепенно захватывает читателя и вполне оправданно завершается внутренним монологом героя. "Вот, - думал я, - стоим мы, малая кучка интеллигентов, лицом к лицу с неисчислимым, самым загадочным, великим и угнетенным народом на свете. Что связывает нас с ним? Ничто. Ни язык, ни вера, ни труд, ни искусство. Наша поэзия - смешна ему, нелепа и непонятна, как ребенку.

Наша утонченная живопись - для него бесполезная и неразборчивая пачкотня.

Наше богоискательство и богостроительство - сплошная блажь для него, верующего одинаково свято и в Параскеву-Пятницу и в лешего с баешником, который водится в бане. Наша музыка кажется ему скучным шумом. Наша наука недостаточна ему. Наш сложный труд смешон и жалок ему, так мудро, терпеливо и просто оплодотворяющему жестокое лоно природы. Да. В страшный день ответа что мы скажем этому ребенку и зверю, мудрецу и животному, этому многомиллионному великану?" Эти спокойные и одновременно тревожные слова о взаимоотношении интеллигенции и народа были точным отзвуком времени. В те годы многие думали и спорили на эту тему. Блок, например, выступил в 1908 году со статьей "Народ и интеллигенция", во многом перекликающейся с рассказом Куприна.

Если в рассказах "Мелюзга" и "Попрыгунья-стрекоза" Куприн, касаясь судьбы России, народа и интеллигенции, останавливался в растерянности, то в "Гамбринусе" - лучшем произведении тех лет - трагические события времени уравновешены светом (*73) авторского идеала. "Гамбринус" выгодно отличается от многих произведений писателя тем, что здесь судьба личности сплетена воедино с судьбой страны, народа и искусства. Куприну удалось передать самое трудное:

мощное дыхание народной жизни, полной самых неожиданных контрастов - сурового труда и бесшабашного разгула, отзывчивости и грубости, смелости и трусости, детской непосредственности и жестокости. Именно дух народа и сопутствующего ему искусства, порой вдохновенного, порой незамысловатого, аляповатого даже, как горельефное раскрашенное изображение пивного короля Гамбринуса, придают рассказу неповторимый колорит.

Построен рассказ предельно просто, почти очерково. Облик кабачка (1-я глава) сменяется обликом его посетителей (2-4-я главы), а затем знакомые читателю герои включаются в бурные события времени. Так постепенно повседневность сплетается с историей, психология быта перерастает в психологию эпохи. В разноликих посетителях кабачка (матросы, рыбаки, рабочие, лодочники, водолазы и портовые норы, контрабандисты) писатель пытается уловить нечто общее. Его интересуют их настроения, тонус жизни, своеобразные законы поведения.

Не останавливаясь на характеристике отдельных людей, Куприн создает собирательный облик тружеников моря, простых жителей портового города: "...все они,- замечает писатель, - были молоды, здоровы и пропитаны крепким запахом моря и рыбы, знали тяжесть труда, любили прелесть и ужас ежедневного риска, ценили выше всего силу, молодечество, задор и хлесткость крепкого слова, а на суше предавались с диким наслаждением разгулу, пьянству и дракам".

Куприн ничего не упрощает, не сглаживает и не улучшает в поведении своих героев. Писатель отдает должное их мужеству, их тяжелой, отчаянной жизни. Но одновременно он не скрывает их пороков, дикости, безоглядного ухарства.

Сложным чувством "почтительной грусти" окрашены, например, сцены разгула рыбаков, когда несколько тысяч рублей, заработанных тяжким трудом, "спускались в два-три дня в самом грубом, оглушительном, пьяном кутеже".

(*74) Запечатлев атмосферу "Гамбринуса" в обычные дни, Куприн переходит к злободневным событиям эпохи. Война англичан с бурами, франко-русские торжества, русско-японская война, революция 1905 года и мрачное время реакции с погромами, черносотенцами, повальными обысками и страхом - по-разному отражались на нравах, настроении и поступках завсегдатаев "Гамбринуса".

Писатель находит удивительно верный барометр, передающий изменяющиеся настроения людей. Модные, сезонные песни точно фиксируют смену эмоций и интересов в "Гамбринусе". "Во время войны англичан с бурами процветал "Бурский марш"....Затем "градоначальник с кислой миной разрешил играть Марсельезу". "На минутку сделался было модным мотив кекуока..." В годы русско японской войны звучал "Куропаткин марш", но больше всего трогала простые сердца "страдательная" "балаклавская" песня собственного сочинения:

"Ax, зачем нас отдали в солдаты, Посылают на Дальний Восток?

Неужели же мы в том виноваты, Что вышли ростом на лишний вершок?" Новые события рождали новые настроения, новые настроения звучали в новых песнях "Гамбринуса". Так, в "светлые, праздничные, ликующие дни" пробуждения России по-новому запели Марсельезу. "Но вся эта радость мгновенно исчезла..." - пишет Куприн. В "Гамбринус" ворвался помощник пристава с одним приказом:

"Молчать!.. Чтобы никаких гимнов!" Время черной сотни требовало своих гимнов. Мотька Гундосый, сутенер и сыщик, ставший предводителем погромщиков, захотел услышать в "Гамбринусе" "народный гимн в "честь обожаемого монарха". Многому беспрекословно подчинялся скрипач Сашка, безотказно исполнял он волю своих почитателей, "играл без отдыха все заказанные песни". Но при воплях Гундосого произошло неожиданное. Это был единственный случай, когда любимец "Гамбринуса" проявил свою волю, гордо отказавшись играть монархический гимн. В гневном и гордом поведении Сашки звучал (*75) протест против реакции. Человек, близкий народу и искусству, отказался служить злу.

Темы революции и реакции, народа, личности и искусства неразрывно связаны в повести. Одно невозможно отделить от другого. Неправы поэтому те исследователи, которые сводят рассказ то к апофеозу искусства, то к апофеозу "маленького человека", то к поэтизации трудового народа.

Смысл произведения более многозначен и мудр. В нем затронуты мучительно противоречивые и нелегко разрешимые проблемы времени, которые касались, в частности, сложности народного характера, неразвитости народного сознания и чувств, проявляющихся как в быту (пьяные драки и кутежи), так и в искусстве (любовь к примитивным куплетам, жестоким романсам) и в общественной жизни, когда одни и те же люди пели Марсельезу, шли "под символами завоеванной свободы", а потом могли убивать, жечь и грабить. Эпизод с каменщиком, который чуть было не убил всеобщего любимца и выместил разбушевавшуюся злобу и ненависть на ничем неповинной собаке, весьма показателен в этом смысле.

Писатель приковывал внимание к сложным явлениям, нелегко поддающимся объяснению и разрешению.

Как всегда, Куприна беспокоила, в первую очередь, податливость воли людей, неустойчивость их настроений и психики. Что же может помочь людям выстоять, укрепить волю и сердце, отстоять, сохранить человеческое достоинство? Еще в "Поединке" устами Ромашова назвал Куприн те истинные ценности, которые помогают человеку стать человеком: "наука, искусство и свободный физический труд". В "Гамбринусе" писатель отчетливо проследил, как искусство сопутствует людям, помогает им жить, иногда вдохновляя и очищая, иногда давая выход их эмоциям, накопившейся жажде жизни, иногда просто радуя и веселя.

Могучая сила искусства, облагораживающая человека, ярче всего раскрыта писателем в образе скрипача Сашки. Именно искусство помогает ему быть большим человеком, добрым и великодушным, смелым и мужественным, помогает выстоять в годину испытаний, защитить свое человеческое достоинство.

(*76)Рассказ завершается мажорным финалом. Искалеченный Сашка не утратил способности зажигать сердца. Он вернулся в "Гамбринус" и засвистел на окарине оглушительно веселого "Чабана". Веселая, торжествующая мелодия и веселые обрадованные люди, пустившиеся в пляс, как бы знаменуют неиссякаемую мощь жизни, выражая просветленную уверенность писателя в силу человеческого духа, "Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит", - такими словами заканчивается рассказ. Вместе с тем в финале звучит и грустная нота: "...

жалкая, наивная свистулька пела на языке, к сожалению, еще не понятном ни для друзей Гамбринуса, ни для самого Сашки..." Этой фразой писатель как бы подчеркивал нелегко разрешимую коллизию времени. В ней - скорбь и боль автора о загубленных человеческих силах и способностях. В ней - грусть большого художника, который понимал, что язык подлинного искусства еще недоступен многомиллионному народу. Не так легко торжествует в жизни свобода и красота.

Еще много невидимых и непознанных преград на пути человечества к процветанию. Об этом не раз будет писать Куприн, пытаясь одновременно проторить пути в далекое будущее.

У автора "Поединка" было остро развито чувство современности. Он чутко улавливал запросы читателей, угадывал их настроения, постигал те сложные проблемы, которые требовали немедленного разрешения. Однако подобная отзывчивость писателя имела и негативную сторону. Он иногда слишком поспешно откликался на недавние события. Именно тогда появлялись его незрелые вещи, дававшие повод для различных кривотолков.

Годы реакции обострили интерес к "вечным" темам. Снова стали дебатироваться вопросы о смысле жизни, о взаимоотношении человека и общества, о любви и смерти, о роковой предопределенности бытия. Куприн не оставался равнодушным к спорам. Но высказывания его зачастую не отличались глубиной выстраданной мысли. Скорее это был торопливый разговор по поводу. Таковы многие его "философские" миниатюры - "Счастье", "Вечерний гость", "О пуделе", "Лавры", "В трамвае", "Дух века" и (*77) рассказы "Искушение", "Ученик", "Морская болезнь", "Королевский парк".

В них отразились раздумья Куприна о сложности жизни и человеческой натуры.

Писатель говорил о запутанных связях человека с миром, о включенности каждого, казалось бы, простого явления в нераспознанный поток "мирового урагана" ("Вечерний гость";

этот рассказ высоко ценил Л. Н. Толстой).

Одновременно Куприн выступал против упрощенного и однолинейного взгляда на мир, против дешевого оптимизма и бездумного наслаждения жизнью. Он звал молодежь к жизнелюбию, нравственной чистоте и целомудренности, доброте и отзывчивости ("В трамвае"). Но никогда не впадал писатель в назидательное морализирование, а, наоборот, пытался приоткрыть завесу над неразрешенными тайнами бытия, среди которых немалое место занимали и роль случая, рокового стечения обстоятельств ("Искушение", "О пуделе") и непростое соотношение разума и инстинктов ("Морская болезнь", "Дух века").

Но многие из названных рассказов легковесны, сделаны небрежно, наспех.

Выбором сюжета в "Морской болезни" (изнасилование социал-демократки) Куприн, даже не желая того, отдал дань и глубокому натурализму с привкусом порнографии и принижению социал-демократов, что сразу отметили Горький и Воровский. Справедливости ради стоит заметить, что писатель не смыкался с порнографической литературой, он пытался внести гуманистический оттенок в рискованную ситуацию. Елена Травина изображена человеком высокого долга и бескомпромиссных чувств. Вместе с тем мотив духовной чистоты явно был вытеснен в рассказе легковесностью сюжета, элементами натурализма и мелодраматизма.

О верности гуманизму и высоте авторского идеала говорят публицистические выступления Куприна в годы реакции. Он отстаивает все истинное в искусстве и восстает против бравады, фокусничества, притворства, игры словом.

Писатель всегда преклонялся перед именем Л. Толстого. В 1910 году в статье под знаменательным заглавием "Наше оправдание" Куприн заметил: (*78) "Он показал нам, слепым и скучным, как прекрасны земля, небо, люди и звери. Он говорил нам, недоверчивым и скупым, о том, что каждый человек может быть добрым, сострадательным, интересным и красивым"64.

Представления Куприна о личности человека довольно яркое выражение нашли в небольших заметках-некрологах: "Памяти А. И. Богдановича" и "Памяти Н. Г.

Михайловского (Гарина)". В облике талантливых современников автор подчеркнул то, что вообще ценил в человеческой натуре - несокрушимую силу воли, творческую увлеченность, бескорыстие, самоотверженность, благородство, изящество.

Особое восхищение вызывала у Куприна искрометная, обаятельная и щедрая натура Гарина-Михайловского, инженера и писателя. "Его деловые проекты и предположения всегда отличались, - писал Куприн, - пламенной, сказочной фантазией, которую одинаково трудно было как исчерпать, так и привести в исполнение. Он мечтал украсить путь своей железной дороги гротами, замками, башнями, постройками в мавританском стиле, арками и водопадами... Таким он был во все свои дни. Веселый размах, пылкая, нетерпеливая мысль, сказочное, блестящее творчество".

В годы реакции художник напряженно думал о силах, способствующих развитию чувства личности и собственного достоинства в людях. Куприн использовал любой повод, - то интервью о детской литературе или религии, то рецензию, литературный портрет или путевой очерк ("Немножко Финляндии", например), то ответ на анкету о самоубийстве, - для выражения своих заветных идей о торжестве цельной и здоровой, свободолюбивой и самостоятельной личности.

Еще в 1906 году в ряде писем Батюшкову Куприн изложил свой взгляд на значение личности в человеческом обществе. Не найдя более точных слов, он писал о неотложной необходимости "возвеличить личность и ее... власть", понимая под властью, "радостно приемлемой всем миром", лишь власть (*79) "вдохновения, изобретательности, глубокой мысли, тонкого искусства, красоты, смелости и самоотверженности в труде и науке"65. Литературные портреты Чехова, Л.

Толстого, Д. Лондона, Гарина-Михайловского как раз и служат этой цели - "возвеличить личность" талантливого человека.

В 1913 году писатель скажет: "Меня влечет к героическим сюжетам. Нужно писать не о том, как люди обнищали духом и опошлели, а о торжестве человека, о силе и власти его"66. Это влечение "к героическим сюжетам" всегда жило в Куприне. Оно усиливалось в годы реакции, когда писатель искал противоядия против пошлости, неврастении, деградации человека.

Наиболее сильное противоядие, укрепившее волю к жизни самого Куприна, писатель нашел в среде балаклавских рыбаков. Хорошо известно, что Куприн высоко ценил простых балаклавских тружеников. Как равноправный член артели, овладевший сложной рыбачьей наукой, вместе с ними уходил Куприн в море, гордясь их дружбой и доверием.

Чувством великой благодарности писателя к друзьям-рыбакам одухотворен известный цикл "Листригоны". Написанные в разное время (1907-1911), очерки составили одно целое, ибо были пронизаны единством авторской мысли и тона.

Прямо как будто и не связанные с общественными событиями и настроениями времени, "Листригоны" на самом деле внутренне едины с ними. Они полемически заострены против скептической, пессимистической и индивидуалистической литературы, вселявшей в души людей эгоизм, неверие и уныние.

Композиция, жанр, название и пафос "Листригонов" подчинены одному:

противопоставить неврастеничным, издерганным, эгоистичным, праздным и вздорным горожанам-дачникам цельные натуры мужественных рыбаков, отдаленных потомков гомеровских листригонов (мифических великанов людоедов). Писатель с восхищением пишет о балаклавских рыбаках, сохранивших тысячелетний опыт предков, (*80) сохранивших волю и мужество, простоту и добросердечие, наивность и естественность, товарищескую спайку и преданность, способность к риску и безоглядному веселью. Куприн воспел в "Листригонах" именно те качества, которых так не хватало размагниченным современникам, опустившим руки и головы в годы реакции.

Юра Паратино, Ваня Андруцаки, Коля Констанди, Саша Аригриди, Федор из Олеиза... Куприн не изменил реальных имен героев, ибо они были достойны не меньшей, а даже большей славы, чем, говоря словами писателя, "германский император", "знаменитый бас", "модный писатель" или "исполнительница цыганских романсов".

Хорошо знавший жизнь, быт, нравы и обычаи рыбаков, Куприн создал оригинальные очерки-поэмы, в которых воедино слились морская стихия, повседневные заботы, напряженный, вечно рискованный рыбачий промысел, требующий воли и отваги, наивные и прекрасные легенды, мужественные поступки, героические характеры, шутки, выдумки, своеобразный артистизм и веселье, праздники, разгул, кутежи. Столь же разнообразен и стиль "Листригонов", сочетающий очерковую точность, проникновенный лиризм, эпическую величавость, юмор, иронию, сарказм и простодушную мудрость народных преданий.

Поистине сама сверкающая многоцветная жизнь - трудная и радостная, горькая и веселая, мрачная и светлая, зловещая и вдохновляющая - встает со страниц "Листригонов".

Бодрое и радостное мировосприятие окрашивало и великолепные рассказы писателя о животных. Куприна "влечет к непосредственной, природной, инстинктивной жизни, - писал Батюшков.- Его любовь к животным известна, и описывает он их мастерски, передавая инстинктивные ощущения животных, точно переживал их"67.

Писателя беспокоило то, что городские люди утрачивали близость к природе, а вместе с тем теряли (*81) цельность, естественность, простоту, силу животворных инстинктов, выработанных тысячелетним опытом предков. В рассказе "Дух века" Куприн писал о своих опасениях: "...все страдания людей происходят оттого, что люди все больше и больше отдаляются от животных. Мы утеряли их натуральную красоту, их грацию, силу и ловкость, их стойкость в борьбе с природой, живучесть.

Но хуже всего, что сознание убило в людях инстинкты"68.

Предостережения о пагубном влиянии отрыва человека от природы, от векового наследия предков, высказывали тогда и другие художники, в том числе Иван Бунин, у которого этот мотив получил более сложное, более развернутое и глубокое освещение.

Наряду с "листригонами" - хранителями вековых "природных" традиций - Куприна привлекали люди, не утратившие другую вечную ценность - любовь.

Рассказы о любви помогали писателю и "возвеличить личность", и отстоять от поруганий величайшее из человеческих чувств. А отстаивать было насущно необходимо, ибо как только ни издевались, ни глумились, ни попирали любовь в те годы, прикрываясь различными высокими словами о свободе чувств, о раскрепощении страстей, о вдохновенном экстазе эротики. Сколько циничных слов и дешевой порнографии появилось в прозе и стихах К. Бальмонта, Ф. Сологуба, Д.

Мережковского, А. Каменского, Вяч. Иванова и др.

Надо было обладать немалой решительностью, чтобы в ту пору разгульного цинизма написать вдохновенно о чистой, большой, настоящей любви. Куприн не побоялся сложности задачи. Автор "Олеси" не мог остаться в стороне, когда поруганной оказывались женщина и любовь. Он берется за перо и пишет "Суламифь", "Леночку", "Телеграфиста", целомудренный "Гранатовый браслет", "Яму".

Гуманистический и высоко нравственный пафос рассказов Куприна о любви не вызывает сомнений. Смысл их истолкован в последних работах о писателе довольно полно. Обращаясь к этим известным рас(*82) сказам, следует добавить и акцентировать только одно. Тема любви неотделима в творчестве Куприна от других немаловажных проблем времени: смысла жизни, пробуждения личности и чувства собственного достоинства у простых людей.

В архиве писателя сохранилось письмо к Батюшкову, в котором Куприн рассуждает о любви как об одной из главных животворных сил личности, делающих человека человеком. Куприн пишет о любви как о сложном и нелегко определимом чувстве: "Она заслуживает или гимна, или анафемы - но и то и другое индивидуально... Для любви, - замечал писатель, - нужен особый талант, как для музыки, живописи, скульптуры, пения, стихотворства..."69 Вдохновенное чувство доступно только избранникам, - утверждал Куприн, имея в виду духовную одаренность личности. Кроме того, в любви, по мнению писателя, ярче всего проявляется индивидуальность человека.

Во всех рассказах и повестях о любви Куприн, по существу, и писал об индивидуальном проявлении этого чувства. Человек, способный вдохновенно любить, всегда становится у Куприна незаурядной, богатой, духовно одаренной личностью. Таковы герои "Леночки", таков телеграфист, удивительно тонкий и благородный человек, умеющий радоваться даже чужому счастью.

В том же ключе написана знаменитая "Суламифь", повествующая о великой любви мудрого царя Соломона и бедной девушки. Куприна увлек сюжет библейской "Песни песней". Он много читал, изучал специальную литературу, чтобы воссоздать колорит эпохи.

В свое время М. Горький отрицательно отозвался о "Суламифи". В разгар реакции пролетарскому писателю хотелось видеть произведения более актуальные и социально значимые. Кроме того, он понимал, что особая стилистика "Песни песней" требует более тонкого словесного рисунка. Все же, думается, оценка Горького была излишне суровой. "Суламифь" выдержала испытание времени, до сих пор она волнует (*83) читателя силой и чистотой любви, которая сильнее смерти. Вместе с тем "Суламифь" не принадлежит к лучшим произведениям писателя, налет стилизации, книжности, иногда сентиментальности чувствуется в повести. В этом отношении Горький был прав. Воссоздание подлинного духа "Песни песней" требовало большей тонкости. И сам автор понимал это. На восторженные отзывы о повести он однажды ответил суровой самооценкой: "А ведь это искусственная вещь. Написана она по книгам. Набор книжных сведений, выписки, цитаты... Жизни в "Суламифи" нет. Это очень искусно сделанная вещь"70.

Цикл произведений 1908-1911 годов о любви завершает "Гранатовый браслет".

Любопытна творческая история повести. Еще в 1910 году Куприн писал Батюшкову: "Это-помнишь, - печальная история маленького телеграфного чиновника П. П. Желтикова, который был так безнадежно, трогательно и самоотверженно влюблен в жену Любимова (Д. Н.- теперь губернатора в Вильно)".

Дальнейшую расшифровку реальных фактов и прототипов повести мы находим в воспоминаниях Льва Любимова (сына Д. Н. Любимова). В своей книге "На чужбине" он рассказывает, что "канву "Гранатового браслета" Куприн почерпнул из их "семейной хроники". "Прототипами для некоторых действующих лиц послужили члены моей семьи, в частности, для князя Василия Львовича Шеина - мой отец, с которым Куприн был в приятельских отношениях". Прототипом героини - княгини Веры Николаевны Шейной - была мать Любимова - Людмила Ивановна, которая, действительно, получала анонимные письма, а затем и гранатовый браслет от безнадежно влюбленного в нее телеграфного чиновника.

Как замечает Л. Любимов, это был "курьезный случай скорее всего анекдотического характера"71.

Куприн использовал анекдотическую историю для создания повести о настоящей, большой, самоотвер(*84) женной и бескорыстной любви, которая "повторяется только один раз в тысячу лет". "Курьезный случай" Куприн озарил светом своих представлений о любви как о великом чувстве, равном по вдохновению, возвышенности и чистоте только большому искусству.

Во многом следуя за жизненными фактами, Куприн тем не менее придал им иное содержание, по-своему осмыслил события, введя трагический финал. В жизни все закончилось благополучно, самоубийства не произошло. Драматический финал, вымышленный писателем, придавал необычайную силу и весомость чувству Желткова. Его любовь побеждала смерть и предрассудки, она подымала над суетным благополучием княгиню Веру Шеину, любовь звучала великой музыкой Бетховена. Не случайно эпиграфом к повести поставлена Вторая соната Бетховена, звуки которой звучат в финале и служат гимном чистой и самоотверженной любви.

И все же "Гранатовый браслет" не оставляет такого светлого и вдохновенного впечатления, как "Олеся". Особую тональность повести тонко подметил К.

Паустовский, сказав о ней: "горькая прелесть "Гранатового браслета".

Действительно, "Гранатовый браслет" пронизан высокой мечтой о любви, но одновременно в нем звучит горькая, скорбная мысль о неспособности современников к большому настоящему чувству.

Горечь повести - и в трагической любви Желткова. Любовь победила, но она прошла какой-то бесплотной тенью, оживая лишь в воспоминаниях и рассказах героев.

Возможно, слишком реально-бытовая основа повести помешала авторскому замыслу. Может быть, прототип Желткова, его натура не несли в себе той радостно-величавой силы, которая была необходима, чтобы создать апофеоз личности. Ведь любовь Желткова таила в себе не только вдохновение, но и ущербность, связанную с ограниченностью самой личности телеграфного чиновника.

Если для Олеси любовь - часть бытия, часть окружающего его многоцветного мира, то для Желткова, наоборот, весь мир сужается до любви, в чем он признается в предсмертном письме княгине Вере. (*85) "Случилось так, - пишет он, - что меня не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем счастье людей - для меня вся жизнь заключается только в Вас". Для Желткова существует только любовь к единственной женщине. Вполне естественно, что утрата ее становится концом его жизни. Ему больше нечем жить.

Любовь не расширила, не углубила его связи с миром. В результате трагический финал наряду с гимном любви выражал и другую, не менее важную мысль (хотя, возможно, сам Куприн и не сознавал ее): одной любовью жить нельзя.

В отличие от "Олеси", которая знаменовала наступавший расцвет купринского дарования, "Гранатовый браслет" завершал период творческих удач и был предкризисным произведением. Он создавался в состоянии душевной усталости и надломленности, о чем свидетельствуют письма Куприна 1910 года к Батюшкову.

Куприн все еще стремился к большому полотну. Замысел "Нищих" тревожил, но не давался. Не удовлетворяла писателя и повесть "Яма", над которой он работал с большими перерывами в 1908-1915 гг.

"Яма", как и многие книги писателя, связана с "злобой дня". Повесть была откликом и на серию порнографических произведений, смаковавших всяческую извращенность и патологию, и на многочисленные дебаты о раскрепощении всех страстей, в том числе - сексуальных, и наконец, на конкретные споры о проституции, которые разогрелись в связи с организацией Всероссийского съезда по борьбе с проституцией (съезд проходил в Петербурге с 22 по 27 апреля года).

Писатель-гуманист посвятил свою книгу "матерям и юношеству". Он пытался воздействовать на незамутненное сознание и нравственность молодежи, беспощадно поведав о том, какие низости творятся тайно и негласно.

Но повесть, задуманная широко и смело, писалась с трудом, 1-я часть увидела свет весной 1909 года, а 2-я и 3-я - только в 1914 и 1915 годах. Творческий спад, неразрешимость многих проблем, непро(*86)ясненность авторского взгляда - все это сказалось в "Яме", обусловило противоречивость и художественную незавершенность произведения.

И все-таки "Яма" - это одна из тех жгучих русских книг начала XX века, в которой недостатки (неслаженность композиции, разностильность повествования, излишний натурализм, невыношенность авторской мысли, словом - неотделанность и незаконченность произведения) не умаляют, а, может быть, даже усиливают или, по крайней мере, оттеняют ее достоинства. "Яма" встает в один ряд с такими острыми вещами, как "Записки врача" Вересаева, "Красный смех" или "Рассказ о семи повешенных" Л. Андреева, "Деревня" и "Ночной разговор" Бунина - с теми книгами начала века, которые, несмотря на разного рода художественные просчеты, с особой силой аккумулировали нервный ритм эпохи, будоражили умы, приковывая внимание к самым больным, самым мрачным и трудно разрешимым проблемам.

"Яма" вызвала много шума при своем появлении. Оценивали ее полярно: одни - восторженно, другие - холодно, критически. Да и сейчас еще не сложилось окончательное мнение об этой повести.

"Проституция - это еще более страшное явление, чем война, мор..."72, - говорил Куприн. Вступая в единоборство с этим злом буржуазного мира, писатель понимал трудность, необъятность и запутанность избранной темы, подвластной, может быть, только гению, о чем не раз говорил художник в интервью, в письмах и в самой повести устами Платонова. Вряд ли поэтому до конца правы те исследователи, которые упорно пишут об идейной узости, об ограниченности социально-политических воззрений Куприна, не сумевшего якобы найти правильного объяснения и разрешения одного из самых страшных пороков современной ему цивилизации. Думается, стоит воздать должное мужеству писателя, который, ощущая непосильность задачи, все же взялся за перо и отважился рассказать о самом грязном и унизительном в истории человечества - о публичных домах, о ночных притонах, о нравах и быте проституток.

(*87)Великая скорбь о попранных, искалеченных человеческих жизнях и не менее великая ненависть к изолгавшемуся человечеству, погрязшему в жадности, трусости, порочности, рабстве, лености и притворстве, одухотворяют книгу. "Яма" вобрала в себя многое из неосуществленного романа "Нищие". В повести слышны отзвуки размышлений Куприна о заблудившемся человечестве, о нищенстве людских помыслов, поступков и идеалов. "Да, вот оно, настоящее слово:

человеческое нищенство!" - восклицает Платонов, иронизируя над громкими и пышными словами, которыми люди прикрывают свое убожество: "Алтарь отечества, христианское сострадание к ближнему, прогресс, священный долг, священная собственность, святая любовь".

Книга насыщена, и даже несколько перенасыщена сложными социально философскими проблемами века. Куприн говорит и о социальном неравенстве, и о невежестве, и о повсеместной испорченности, о порочности нравов самых разных слоев населения. Посетителями домов терпимости оказываются все: от столпов общества до солдат, парикмахеров и студентов. Куприн пишет о запутанности человеческих отношений, а главное - о сложности человеческой натуры, человеческих характеров, человеческих инстинктов. Он затрагивает вопрос о взаимоотношениях интеллигенции и народа, развенчивает облегченные, то либерально-филантропические, то наивно-книжные представления о жизни. В книге идет речь об анархизме и социализме, о революции и погромах, о русском характере, об искусстве и его влиянии на людей, о системе образования и воспитания.

Трудные вопросы пульсируют в повести не сами по себе. Все они так или иначе связаны с основной темой книги. Вопрос о проституции писатель не отделяет от многих других - труднейших и нелегко разрешимых. Не случайно исчезновение проституции Куприн связывает с полным освобождением человечества от рабства, деспотизма и невежества.

Повесть о домах терпимости выросла в жгучую книгу о социальных, моральных и психологических тупиках современности. Именно так воспринял и высоко оценил книгу Ромен Роллан, почувствовавший (*88)в ее лучших страницах то, что было свойственно всей Европе - этой громадной яме "накануне катастрофы"73.

Куприн нашел в "Яме" верный тон и свой угол зрения, позволивший писателю в будничных нравах, поступках и бытовых, казалось бы, драмах проституток увидеть отражение запутанных противоречий буржуазного общества в целом. Спокойно, без надрыва и "громких слов", без воплей "суетливых душ" повествует он о повседневной, привычной атмосфере ночных заведений. В декларациях Платонова писатель полемически заостряет и защищает избранный художественный метод.

Куприн выступает против громких, но абстрактных фраз "о торговле женским мясом, о белых рабынях, о проституции, как о разъедающей язве больших городов". Но ведь "криком никого не испугаешь и не проймешь", - замечает Платонов. Художник идет другим, чеховским путем, останавливаясь на более страшном - будничном, привычном, каждодневном. "Страшнее всяких страшных слов, в сто раз страшнее, какой-нибудь этакий маленький прозаический штришок, - говорит писатель устами Платонова, - ужасны будничные, привычные мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты... В этих незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства, как обида, унижение, стыд. Остается сухая профессия, контракт, договор, почти что честная торговлишка, ни хуже, ни лучше какой-нибудь бакалейной торговли". И на таких правдивых, достоверных и жутких в своей оголенности мелочах Куприн и строит повесть, воссоздавая жизнь ночных заведений "во всей ее чудовищной простоте и будничной деловитости".

Оказывается, под красным фонарем действуют обычные законы "мещанских будней", торжествуют мещанские нравы. Деловито ведет разговор за чашкой кофе Анна Марковна (хозяйка двухрублевого заведения) с околоточным Кербешем, недавно задушившим свою богатую жену-старуху. Заключив сделку, они тут же сетуют на падение нравов, на неуважение родителей. Так же буднично тянется день у (*89) самих обитательниц заведения, которые не знают, чем себя занять, "бесцельно слоняются из комнаты в комнату... лениво раскладывают гаданье на картах, лениво перебраниваются и с томительным раздражением ожидают вечера".

Обычны и многие другие проявления человеческих чувств: ссоры и привязанности, соперничество и взаимопомощь. Именно этот спокойно-объективный тон повествования то ли врача-аналитика, то ли ученого-исследователя, одинаково внимательного к разного рода фактам - как необычным, так и заурядным, позволил Куприну "правильно осветить жизнь проституток"74 - "без предубеждения, без громких фраз, без овечьей жалости".

Хотя Куприн и говорил в связи с "Ямой": "... в учители жизни я не гожусь", не следует слишком доверять скромному и взыскательному художнику. Писатель не просто рассказывает о жизни публичных домов, одновременно он пытается найти объяснение событиям, поступкам, характерам, переживаниям людей. Другое дело, что объяснения эти, каждый раз конкретные, то социальные, то исторические, то психологические и биологические, не сводились к одному знаменателю и не приводили к какому-то облегченному рецепту борьбы со злом. Так, трагически кончается добрая, но наивная попытка Лихонина "спасти" хоть одну падшую душу.

Весь эксперимент со спасением, обучением и перевоспитанием Любки понадобился Куприну не для "разоблачения" "фальшивого гуманиста" Лихонина.

Причины неудавшегося эксперимента писатель видит в сложности человеческой натуры, не так-то легко подчиняющейся заранее принятым решениям. Голос эмоций, инстинктов, затаенных вековых страстей зачастую оказывается сильнее рассудка. Именно об этом заставляет думать читателя Куприн, раскрывая отношения Любки с обучающими ее студентами. Да и другие многочисленные сцены и эпизоды "Ямы" построены на выявлении непоследовательности человеческих поступков, совершаемых вопреки благоразумию по воле затаенных инстинктов, "темных закоулков души". С легкостью рушатся, например, добродетельные доводы приват-доцента (*90) Ярченко, отговаривающего студентов от посещения ночного притона.

Неожиданный оборот принимают не только добродетельные намерения. Под давлением тех же непроясненных, непознанных страстей и эмоций видоизменяются и злые намерения людей. Пример тому - поведение гордой и злой Жени, решившей мстить всем: молодым и старым, невинным и негодяям. Но порыв неизбывной и справедливой, казалось бы, ненависти и мести иссяк у нее неожиданно при встрече с Колей Гладышевым, когда в душе ее снова пробудилась жалость.

Куприн, как и его герой Платонов, в растерянности останавливается перед безднами души человеческой, но он заставляет думать об этом, настойчиво искать ответов, распутывать клубок противоречии. Писатель неоднократно обращает внимание на сложные, нелегко объяснимые поступки и характеры. Такова эгоистическая натура Анны Марковны, торгующей девицами и всячески оберегающей от тлетворного влияния свою дочь Берточку. Таков швейцар Симеон - "вышибала в публичном доме, зверь, почти наверно - убийца", который обирает и бьет проституток и одновременно - необычайно религиозен, набожен, со слезами на глазах поет "последнее целование". Такова, наконец" и Тамара - совсем необычное существо среди проституток: образована, умна, знает два иностранных языка, а живет во власти стихийных эмоций: из монастыря тянет ее в кафешантан, из публичного дома - в цирк, в театр, в кордебалет, а больше всего влечет ее воровское дело. Так в "Яме" Куприн пытался показать, что борьба с проституцией упирается во всечеловеческие вопросы, связанные с изменением не только всей социальной структуры общества, но и человеческой природы, таящей в себе нераспознанные тысячелетние инстинкты.

"Яма" создавалась в период наступившего творческого распутья. Годы вдохновенного подъема сменились полосой разочарований и неудач.

Ссылки "В ночь после битвы" - название статьи В. Воровского (1908).

Слова из стихотворения Саши Черного "Простые слова" (памяти Чехова).- Саша Черный. Стихотворения, изд. 2. Л., "Советский писатель" ("Библиотека поэта", Большая серия), 1960, стр. 96.

Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15.125/ХСб 1, л. 181, 181 об.

Ф. Кулешов, стр. 415-421.

Куприна-Иорданская, стр. 255.

Куприна-Иорданская, стр. 248.

Куприна-Иорданская, стр. 249.

И.П. Павлов. Полн. собр. соч., изд. 2, т. III, кн. 1. М.--Л., Изд. АН СССР, 1951, стр. 345.

Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15. 125/ХСб 1, л. 27. Родичев Ф. И. - член I Государственной думы. Устюжна - уездный город Новгородской губернии, где неоднократно бывал Куприн, когда жил в имении Даниловское. Куприн описал город Устюжну в рассказе "Черная молния".

См.: П. Н Берков. А. И. Куприн. М.-Л., Изд. АН СССР, 1956, стр. 132.

Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15. 125/ХСб 1, л. 98.

См.: И. Корецкая. Горький и Куприн.-"Горьковские чтения, 1964-1965". М.

"Наука", 1966, стр. 145.

Отзывы Куприна о Бунине см. в статье автора "Лекция Куприна о литературе". - "Русская литература", 1962, № 3, стр. 190.

Премии им. А. С. Пушкина были учреждены при Академии наук в 1882 году.

Они присуждались отделением русского языка и словесности каждые два года в размере 1000 или 500 рублей (половина премии) за лучшие художественные произведения, переводы, за историко-литературные и критические работы. В году половинные премии были присуждены Куприну за 3 тома его сочинений и Бунину за 3-й и 4-й тома стихотворений и за переводы поэм "Годива" Теннисона и "Каин" Байрона.

Тема "Куприн и Бунин" еще не звучала в исследованиях о литературе начала XX столетия. Между тем она вполне законна, таит в себе немало любопытного и поможет прояснить неразгаданные еще особенности русского реализма у истоков нашего века.

А. И. Куприн. Полн. собр. соч., т. VII. СПб., Изд. А. Ф. Маркса, 1912, стр. 158.

Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15. 125/ХСб 1, л. 23 об.

С. Фрид. У А. И. Куприна. - "Биржевые ведомости", вечерний выпуск, 1913, сентября.

Ф. Д. Батюшков. Чехов и Куприн. - "Северные зори", 1910, № 8, стр. 25.

А. И. Куприн. Собр. соч., т. 10. М., "Московское книгоиздательство", 1913, стр.

221.

Куприн - Батюшкову. 1906, июль - август, - Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15.

125/ХСб 1, л. 28.

См.: Б. Киселев. Рассказы о Куприне. М., "Советский писатель", 1964, стр. 174.

Лев Любимов. На чужбине. М., "Советский писатель", 1963, стр. 16-17, 23.

"Биржевые ведомости", утренний выпуск, 1915, 21 мая.

"Литература и жизнь", 1958, 9 апреля "Биржевые ведомости", утренний выпуск, 1915, 21 мая Глава третья САМЫЕ ТРУДНЫЕ ГОДЫ (1912-1938) НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ИСКАНИЯ (1812-1918) Годы реакции и столыпинских реформ сменились новым подъемом освободительного движения. Начавшаяся мировая война усугубила до предела обострившийся кризис самодержавного правления. Февральская, а затем Великая Октябрьская революции разрушили до основания устои царской России. В великих муках начиналось рождение нового мира. И надо было обладать огромной силой духа и политической прозорливостью, чтобы сквозь штормы и бури разглядеть контуры будущего справедливого общества.

Куприн не обладал политической дальновидностью. Поэтому обострившиеся противоречия современности он воспринимал так болезненно, так трагически. К бурям века примешивались продолжавшиеся личные неурядицы: пошатнувшееся здоровье, безденежье, из-за которого писатель сотрудничал иногда даже в бульварной прессе, спешил, подрабатывая "кустарным промыслом", с отчаяния попадал в нелепые ситуации и подвергался травле падких до сенсаций газетчиков.

Неудивительно, что в его творчестве 1912-1919 годов все чаще звучат ноты скорби, горечи, грустного сожаления и сомнения. Писатель все яснее и отчетливее сознает те огромные трудности, которые лежат на пути человечества к прогрессу.

Заглядывая в бездны людского эгоизма, глупости, пошлости, невежества и жестокости, Куприн порой останавливается в расте(*91) рянности. В его книгах не появляется больше монологов, подобных речам Назанского, где звучала проповедь абсолютно свободной личности. Писатель начинает чувствовать, что человек еще далеко не подготовлен к идеалам свободы, равенства и братства.

Он продолжает вглядываться в запутанные человеческие судьбы и характеры. Он ведет бой против темных и злых сил и одновременно ищет ту "черную молнию", ту "светлую точку", те основы души, которые способны были бы оздоровить мир и человека. Гуманизм писателя не иссякает, он принимает лишь новые формы.

Куприн освобождается, например, от былой чрезмерной романтизации сильной, волевой, по одинокой личности. Он настойчивее начинает искать пути, которые бы содействовали прозрению и оздоровлению миллионов, а не единиц. Этим исканиям не суждено было завершиться. Но именно этими исканиями, предчувствиями, предвидениями и сомнениями дорог нам Куприн.

Новый поворот мысли, более трезвый взгляд на мир вызвали изменение художественной манеры писателя. Куприн становится более резким, суровым, беспощадным и одновременно более мягким, сердечным, снисходительным. Со страниц его книг постепенно исчезают поспешные выводы и скороспелые прогнозы. Стиль освобождается от назойливой риторики и патетики. Слово становится эстетически более весомым и глубоким. Все повествование проникается неуловимым авторским лиризмом, выражающим более тонкие, нежели прежде, отношение к миру. Далеко не все созданное в эти годы писателем равноценно.

Однако становление новой художественной манеры можно уловить в лучших произведениях 1912-1919 годов - в рассказах "Путешественники", "Слоновья прогулка", "Святая ложь", "Черная молния", "Анафема", "Гоголь-моголь", "Фиалка", "Беглецы", "Сашка и Яшка", "Царский писарь", "Гусеница" и путевых очерках "Лазурные берега", в повестях "Жидкое солнце" и "Звезда Соломона".

Самым удачным, художественно цельным и завершенным произведением Куприна этих лет был цикл путевых очерков "Лазурные берега".

(*93) В апреле-июне 1912 года писатель совершил свое первое заграничное путешествие. Проездом он побывал в Вене, а большую часть времени провел на лазурных берегах Франции - в Ницце и Марселе, совершая оттуда поездки в Геную, Ливорно, на Корсику и в Венецию. Заграничные впечатления послужили хорошей основой художественных очерков "Лазурные берега". В них снова проявились оригинальность Куприна, "смелость думать по-своему". Эти путевые очерки по праву могут встать рядом с великолепными зарубежными циклами и рассказами Герцена, Салтыкова-Щедрина, Л. Толстого, Гл. Успенского, Короленко и М.

Горького.

Куприн ни в чем не повторяет своих великих предшественников, его роднит с ними одно: трезвый взгляд на зарубежный мир. Он стремится увидеть реальную повседневную жизнь Европы без показного блеска, не теряя, однако, критического отношения к самодержавной России. С первых же страниц "Лазурных берегов" читатель попадает под обаяние автора-рассказчика, который ведет с ним откровенную беседу, повествуя о том, чего не сумели увидеть за границей другие русские и иностранные путешественники, знатные и богатые, пресыщенные, а потому нередко поверхностные и невежественные, обладающие "лакейским воображением". Книгу Куприна отличает сплав горькой иронии, рождающейся от сопоставления цивилизованной Европы с бесхозяйственной рабской Россией, и высокой одухотворенности, "всечеловечности", позволившей автору разглядеть добросердечие и великодушие простых тружеников, а под покровом внешней культуры и цивилизации - самодовольное европейское мещанство, всевластье циничного капитала.

Высота авторского взгляда на мир, глубокий демократизм, умение показать, что "в забавных и противных мелочах больше всего сказывается душа человека, страна и история", меткость глаза и тонкость художественного вкуса - все это позволяет отнести "Лазурные берега" к лучшим произведениям Куприна и русской литературы начала XX века. Особым блеском юмора, наблюдательности, острого критицизма и человечности отличаются главы "Географическое (*94) недоразумение", "Вена", "Монте-Карло", "Старый город", "Русский консул", "Венеция".

Любопытна по замыслу и новой направленности мысли повесть "Жидкое солнце", над которой писатель работал в 1911-1912 годах. Однако в целом повесть не удалась Куприну. Она интересна лишь постановкой, а вернее, предугадыванием сложных проблем века, тех проблем, которые станут в центре внимания ученых и художников только через 30-40 лет. В этой повести Куприн чуть ли не первым коснулся вопроса о влиянии нравственного облика ученого на практическую реализацию научных открытий.

В центре книги - талантливые ученые с различными характерами и разной жизненной целеустремленностью: гениальный физики обаятельный человек лорд Чальсбери, мужественный, честный и упорный Генри Диббль и чуть фатоватый, эгоистичный мистер де Мон де Рик, обладающий, однако, блестящим умом, большими знаниями, смелостью и оригинальностью гипотез.

Сопоставление их натур, столкновение их в одном великом научном открытии приоткрывало громадные возможности перед художником. К сожалению, Куприн не сумел осуществить их. Большой серьезный конфликт, наметившийся во взаимоотношениях ученых, принял в повести облегченный, мелодраматический характер.

И все же повесть до сих пор читается с интересом. Она привлекает поэтизацией настоящей науки и настоящих ученых, готовых работать "во имя славы и радости будущего человечества", во имя созидания, а не разрушения. Повесть увлекает размахом и смелостью научной гипотезы - сгустить солнечную энергию, превратив ее в жидкое солнце. Наконец, она заражает горькими сомнениями и предостережениями, которые мучают человечество и сегодня. Куприн один из первых устами лорда Чальсбери тревожно задал вопрос: не воспользуется ли гениальными научными открытиями кучка негодяев и мерзавцев, которые будут "употреблять... жидкое солнце на пушечные снаряды и бомбы безумной силы..."?

Скорбные, порой трагические интонации звучали и в рассказах Куприна кануна войны и революции. (*96) С болью пишет он о бедных людях, их искалеченных судьбах, о поруганном детстве, о жестокости и несправедливости, о мещанском болоте, засасывающем людей. Но вместо прежних мажорных и жизнерадостных финалов, новые рассказы обрывались зачастую трагической нотой, нотой грустного сожаления. "Эти фантастические путешествия составляют единственную, большую и чистую радость в их усталой, скучной, вымороченной жизни", - так заканчивает Куприн рассказ "Путешественники", сталкивая читателя с безысходным горем забитых и униженных существ, которые не утратили душевной чистоты и порывов к прекрасному.

Мотив безысходности окрашивает многие рассказы Куприна 1912-1919 годов.

Лишь особая кротость героев, их душевная чуткость, беспредельная доброта "спасают" рассказы "Путешественники", "Святая ложь", "Сашка и Яшка" от безнадежного пессимизма.

Правда, Куприна при этом подстерегала другая опасность. Поэтизируя нравственную чистоту и долготерпение таких героев как Ветчина ("Путешественники"), Иван Иванович Семенюта ("Святая ложь"), царский писарь или канцелярский служитель Иван Степанович Цвет ("Звезда Соломона"), писатель оказывался на грани умиления и сентиментальности, избежать которых помогал тон повествования - лирический и одновременно горестно-иронический. Именно эта изменившаяся интонация авторского голоса заметно отличает произведения 1912-1919 годов от ранних мелодраматических рассказов ("Последний дебют", "Просительница", "Детский сад", "Чудесный доктор").

Наряду с углубившимся лирическим сочувствием к униженным и обездоленным в творчестве Куприна предреволюционных лет возрастают ненависть и презрение к мещанству, чиновничьей знати, циничным дельцам. В рассказах и повестях появляются едкие и злые характеристики. Ирония и сатира накаляются гневом. Так возникает особый сплав сатиры и лирики, ненависти и любви, гнева и сострадания.

Презрение, гнев и мятеж наивысшего накала достигают в рассказах "Черная молния", "Анафема", "Слоновья прогулка". Именно в них появляются (*96) сильные, волевые, несгибаемые натуры, противостоящие злу.

Казалось бы, анекдотичный случай лег в основу "Слоновьей прогулки". Но под пером художника случайный эпизод превращается в мятежную повесть о том, как кротость, деликатность и великодушие оборачиваются гневом, яростью и мщением при столкновении с людским злом и жестокостью. По лирической одухотворенности и высоте нравственного чувства рассказ "Слоновья прогулка" не менее значителен, нежели два других - "Черная молния" и "Анафема", в которых конфликт имеет более широкий социальный смысл.

Победная, торжествующая сила человека, его ума, достоинства и воли звучит в речах и поступках героев "Черной молнии" и "Анафемы" - лесника Гурченко, самоотверженно сражающегося за лесные богатства с жадными помещиками, с тупым министерством, с невежественными крестьянами, и отца Олимпия, осмелившегося с церковного амвона провозгласить не анафему, а славу, многие лета "болярину" Льву Толстому.

Чудак, фанатик дела и бессребреник Гурченко, возвышающийся над мещанской трясиной, сродни горьковским целеустремленным и протестующим героям.

Недаром лейтмотивом рассказа проходит образ черной молнии из знаменитой "Песни о буревестнике". Да и по силе обличения провинциального мещанства "Черная молния" перекликается с окуровским циклом Горького, от второй повести которого - "Жизнь Матвея Кожемякина" - Куприн приходил в восторг. "Читал я на днях Кожемякина. Якши. Чок-чок якши", - писал он Горькому75.

Описание провинциального городка, его нравов и быта в "Черной молнии" не уступает в своей беспощадности суровым краскам Бунина. "Так и живет городишко в сонном безмолвии, в мирной неизвестности, - пишет Куприн, - без ввоза и вывоза, без добывающей и обрабатывающей промышленности, без памятников знаменитым согражданам, со своими шестнадцатью церквами на пять тысяч населения, с дощатыми тротуарами, со свиньями, коровами и курами на (*97) улице, с неизбежным пыльным бульваром на берегу извилистой несудоходной и безрыбьей речонки Ворожи, - живет зимой заваленный снежными сугробами, летом утопающий в грязи, весь окруженный болотистым, корявым и низкорослым лесом". Живет городишко без гимназии, без библиотеки, без театра и без лекций. А отсюда и нравы - времен Гоголя и Островского: большие заборы, тяжелые засовы и злые собаки, обеды и сплетни, скука и карты, "дома каменные, а сердца железные".

Бичующая сатира Куприна становится особенно беспощадной в годы первой мировой войны. Будучи призванным на короткое время в армию (ноябрь 1914-май 1915) и отдав в начале войны дань шовинистическим настроениям, призывая бороться до победного конца, чтобы окончательно подавить и "обезличить" воинственную Германию и тем самым принести миру "освобождение и смерть войне", Куприн на военные события откликнулся лишь несколькими публицистическими статьями и интервью. Писать художественные вещи о войне Куприн не хотел и не мог, так как сам не побывал на фронте и не ощутил его атмосферы. Более того, в ряде статей Куприн восставал против тех беллетристов, которые, не испытав и не осмыслив военного быта, "становятся жалкими, напыщенными и фальшивыми, когда берутся за батальные сюжеты"76.

Война с ее страданиями, жертвами и несправедливостями усилила сатирическую и лирическую направленность купринского творчества. Война заставила писателя острее и беспощаднее бичевать зло, ярче высветлять доброе, чистое, человечное.

О нравственной позиции писателя тех лет дает представление его письмо к Батюшкову от 14 февраля 1915 года: "...война переворачивает вверх дном все высшие человеческие понятия. Ценность человеческих жизней выражается количеством нулей, приставленных справа к единицам. Убийство награждается.

Самые гнусные виды предательства поощряются деньгами и другими соблазнами...

Но есть и неколебимые моральные законы, тем более великие, что они (*98) содержатся не в написанных или напечатанных буквах, а истекают из глубоких душевных качеств как отдельных людей, так и целых армий, и еще больше - самих наций. Это - безусловное уважение к раненым и убитым воинам... это милость к людям, имевшим несчастье попасть в плен. Это неприкосновенность жизни и чести мирных жителей завоеванной страны... Это - всегдашнее рыцарское отношение к женщинам, детям, старикам и больным. Это - опущенная сабля и склоненное ружье перед белым флагом и перед Красным Крестом"77.

В художественном творчестве военных лет Куприн и будет отстаивать, с одной стороны, "непоколебимые моральные законы", "высшие человеческие понятия", а с другой - восставать против усилившейся в год войны продажности, развращенности, беззастенчивого цинизма и пошлости. В рассказах писателя 1915 1918 годов происходит явное усиление как сатириры ("Гад", "Папаша", "Гога Веселов", "Груня", "Канталупы" "Интервью"), так и лирики ("Фиалка", "Гоголь моголь", "Скворцы", "Беглецы", "Сашка и Яшка", "Гусеница").

С небывалым сарказмом обрушивается Kyприн на крупных чиновников, бюрократов и взяточников, на распоясавшихся дельцов, на продажных газетчиков или бездарных, но высокомерных писателей. Их фигуры лишены теперь какой либо просветленности. Под покровом цинизма исчезли всякие проблески человечности, а семейные, дружеские, религиозные или какие-либо другие "добродетели" дельцов стали лишь глубже оттенять бездонность их лицемерия и ничтожества.

Гога Веселов, собиратель "компрометантных" писем, взяточник-миллионер Бакулин ("Канталупы"), ничтожный Гущин ("Груня"), сумасшедший генерал ("Папаша") - все они встают зловещими призраками разваливающейся Российской империи.

Куприн не видит тех социально-политических сил, которые могли бы оздоровить Россию, планету и человека. Но присущий художнику глубокий демократизм и жизнелюбие спасают его от отчаяния и безысходности. Писатель не теряет веры в возможное торжество (*99)добра, свободы и справедливости. Он не устает повторять: "Человек пришел в мир для безмерной свободы, творчества и счастья".

Он мечтает о будущем России, о том времени, "когда грамотная, свободная, трезвая и по-человечески сытая Россия покроется сетью железных дорог, когда выйдут из недр земных неисчислимые природные богатства, когда наполнятся до краев Волга и Днепр, обводнятся сухие равнины, облесятся песчаные пустыри, утучнится тощая почва, когда великая страна займет со спокойным достоинством то настоящее место на земном шаре, которое ей по силе и по духу подобает"78.

Первозданной чистотой, доверчивостью, высокой поэзией и мудростью подвига пронизаны рассказы "Фиалки", "Гоголь-моголь", "Сапсан", "Скворцы", "Беглецы", "Сашка и Яшка", "Гусеница", "Царский писарь", "Волшебный ковер". В них снова прорывается великое жизнелюбие художника, который в трудные годы войны и революции слагал гимны природе, жизни, радости, творчеству, героизму и красоте.

В поисках нравственной чистоты и укрепляющей веры в торжество справедливости Куприн обратился в эти годы к народным легендам, религиозным сказаниям и апокрифам. В них он увидел неумирающую народную мудрость, отблески вековой борьбы за правду. Так появляются в его творчестве "Сад пречистой девы", "Два святителя", "Пегие лошади".

Своеобразным итогом новых исканий Куприна явилась повесть "Звезда Соломона", первоначально называвшаяся "Каждое желание" (1917). Сам писатель дорожил этой вещью, не раз перепечатывал ее (в 1920 году она дала название сборнику его рассказов), дважды рекомендовал прочесть ее Куприной-Иорданской, с мнением которой он всегда считался.

Фантастический сюжет повести и ее слишком умиротворенный герой (Иван Степанович Цвет) смутили многих авторов статей и книг о Куприне. Повесть была зачислена в разряд неудачных произведений, свидетельствующих об идейном бездорожье, душевной и (*100)умственной усталости писателя, об отступлении от реализма.

На самом деле повесть "Звезда Соломона", как и "Жидкое солнце", интересна новой направленностью мысли художника.

Используя элементы фантастики, сталкивая маленького чиновника Цвета с чертом, который предлагал ему исполнение любых желаний, Куприн испытывал человека великими соблазнами всемогущей власти, богатства и славы. И тот факт, что чиновник Цвет отвергает услуги черта, не столько служит поэтизации "малых дел" и покоя, сколько компрометирует, низвергает живучие людские стремления к славе, богатству и власти.

Писатель не случайно вводит в повесть развернутый разговор о "всевластности денег". Он заставляет друзей и знакомых Цвета высказаться о том, как бы они жили, обладая большим состоянием. Затаенные мечты и помыслы людей оказываются безотрадными: "Мечтали вслух о вине, картах, вкусной еде, о роскошной бархатной мебели, о далеких путешествиях в экзотические страны, о шикарных костюмах и перстнях, о собственных лошадях и громадных собаках, о великосветской жизни в обществе графов и баронов, о театре и цирке, об интрижке со знаменитой певицей или укротительницей зверей, о сладком ничегонеделании с возможностью спать сколько угодно часов в сутки, о лакеях во фраках и, главное, о женщинах..." По словам чиновника Световидова, у всех присутствующих на банкете обнаружились "идеалы свиней, павианов, людоедов и беглых каторжников". Только один "ангелоподобный" Цвет пожелал земного рая в большом саду с прекрасными цветами, ручными животными и миролюбивыми людьми, которые бы жили "в простоте, дружбе и веселости..."

Итак, на первый план в повести выдвинута проблема идеала, человеческих представлений о счастье. Если раньше Куприн ратовал за безмерное развитие личности, за раскрепощение ее от всяких запретов и догм, то теперь, как бы ужаснувшись мелочности людей, "человеческой душевной грязи, в которой копошились ложь, обман, предательство, продажность, ненависть, зависть, беспредельная жадность и трусость", (*101)писатель задумался о содержании, мере и границах человеческих желаний. Не состоит ли заблуждение современного человечества, погрязшего в войнах и насилии, в безмерности требований, в неумении ограничить свои запросы, соотнести их с условиями жизни миллионов, в отсутствии высоких, но реально достижимых идеалов - вот философско-этические вопросы, которые пульсируют в повести.

Однако в "Звезде Соломона", как и в предыдущей повести "Жидкое солнце", писателю не удалось до конца реализовать свой замысел. Не удалось, видимо, потому, что сам автор не обрел тех высоких и реальных идеалов, которые могли бы могущественно и всевластно противостоять отвергнутым соблазнам. Рассуждения Световидова о маленькой, но возвышенной точке, о возможности сделать жизнь "прекрасной при самых маленьких условиях" звучат абстрактно и неубедительно.

Да и сам "ангелоподобный" Цвет, простодушный и милый, но без больших дерзаний, без сжигающих душу страстей, без великих устремлений, проходит бесплотной тенью, не становится тем героем, в котором воплотились купринские представления о человеке. Умиление, которое он вызывает, постоянно корректируется мягкой, чуть заметной, авторской иронией. Очевидно, сам Куприн понимал, что в канареечном существовании Цвета, в его ограниченных желаниях таилась опасность мещанской самоуспокоенности.

Дальнейшие бурные события 1917-1919 годов прервали затянувшиеся поиски новых нравственных истин, повернули писателя вновь к конкретным фактам современности.

Куприн восторженно встретил падение царского режима в дни Февральской революции. Проснулся его темперамент газетчика и публициста. Он выступает со статьями в эсеровских и либеральных газетах "Свободная Россия", "Вольность", "Петроградский листок", не всегда отчетливо представляя их политическую позицию.

Нечеткость социально-политических взглядов писателя сказалась и в годы Великого Октября.

В статьях, написанных в 1918 году, он то восхищается идеями большевиков, их целеустремленностью, (*102) энергией, самоотверженностью, высоко отзывается о В. И. Ленине и В. Володарском, то пишет о несвоевременности, непрактичности деяний большевиков в отсталой России.

Из всех купринских выступлений особенно примечателен его замысел газеты для деревни "Земля". Подробно разработанные план и программа издания свидетельствуют о широте мысли писателя, о его озабоченности судьбами народа, повышением материального и культурного уровня деревни.

Куприн собирался освещать в газете многие проблемы народной жизни. Он считал, что нужно писать о слиянии интересов города и деревни, о развитии народного хозяйства, о материальном благосостоянии и просвещении населения, об охране здоровья, об эстетических вкусах и т. п. Со знанием дела писатель ставил вопрос о мерах поднятия сельского хозяйства России: о механизации, электрификации, культурной обработке земли, осушении болот, охране лесов, о борьбе с засухой, о поощрении ремесел и развитии промыслов.

За разрешением на издание газеты Куприн при содействии Горького обратился к В.

И. Ленину. Встреча Куприна с Лениным состоялась 26 декабря 1918 года. Вождь революции сразу одобрил идею. "Такую газету издавать стоит", - сказал Ленин80.

Однако этому замыслу писателя не суждено было осуществиться.

Активное участие Куприн принимал в литературно-общественной работе Союза деятелей художественной литературы и в горьковском издательстве "Всемирная литература", для которого перевел "Дон Карлоса" Шиллера и написал предисловие к собранию сочинений А. Дюма. Выступал Куприн в те годы с чтением лекций и своих произведений.

Увлеченный общественно-публицистической деятельностью, Куприн создал немного художественных произведений. В 1917-1919 годах он написал всего несколько рассказов. Лучшие из них - "Сашка и Яшка", "Гусеница", "Царский писарь", "Волшебный ковер" - (*103) тематически связаны с предшествующим творчеством писателя. Стоит выделить только рассказ "Гусеница", в котором Куприн, обратившись к севастопольским событиям 1905 года, поэтизирует женщин-революционерок, их высокую одухотворенность, истинно человеческую и прекрасную самоотверженность и убежденность.

Рядом с "Гусеницей" диссонансом звучали проникнутые скептицизмом рассказы о текущих революционных событиях ("Гатчинский призрак", "Открытие", "Старость мира").

Противоречивость и неустойчивость позиции Куприна обернулась трагическими последствиями. Один из самых демократически настроенных писателей, вступавший в поединок с самодержавием, царской военщиной и тиранией, осенью 1919 года оказался в стане врагов, а затем - и в эмиграции.

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НА ЧУЖБИНЕ В октябре 1919 года армия Юденича захватила Гатчину, где в то время жил писатель. Через две недели, после поражения под Пулковым, белогвардейские войска уже беспорядочно отступали. Эти две недели оказались роковыми для Куприна. Выступая против террора и зверств белогвардейцев (его усилиями, например, был предотвращен еврейский погром в Гатчине), он одновременно стал редактором белогвардейской газеты "Приневский край", издававшейся штабом армии Юденича. Редактирование контрреволюционного листка было началом пути, приведшего писателя в эмиграцию. Была и другая причина, побудившая Куприна уйти из Гатчины при отступлении Юденича. Он боялся потерять жену и дочь, которые выехали в Ямбург за продуктами.

Покинув Гатчину, Куприн чудом разыскал семью и вместе с ней после больших колебаний и сомнений поехал в Финляндию. В Гельсингфорсе писатель попал под влияние белоэмигрантов и стал сотрудничать в их газете "Новая русская жизнь", помещая статьи и фельетоны, направленные против большевиков.

(*104) Переживания Куприна того времени ярко отразились в письмах к И. Е.

Репину81. Он жалуется художнику на тоску, на "голод по родине", на отсутствие свободы. Финляндию он решил покинуть. Но куда направить свой путь? "Есть три дороги - Берлин, Париж, Прага. На столбе, под именами городов, что-то написано.

Но я, русский малограмотный витязь, плохо разбираю, кручу головой и чешу в затылке. А главное, мысль одна: "домой бы!" - так писал Куприн Репину весной 1920 года.

Хорошо понимая, что ему не жить без России, что "тоска будет всюду", писатель все-таки отправился с семьей во Францию. 22 июля 1920 года он прибыл в Париж.

И там, на чужбине, Куприн прожил семнадцать лет - семнадцать трудных лет.

Никогда не оставляла его тоска по родине, по России, по русскому снегу, по русской природе, по живому русскому языку. "Домой бы!" - с этим затаенным желанием провел Куприн затянувшиеся годы эмиграции.

Поначалу писатель вращался в белоэмигрантских кругах, помещал в их прессе антисоветские фельетоны, статьи и заметки. Но вскоре ему опостылело эмигрантское кликушество. В статье 1921 года "Нансеновские петухи" Куприн уже выступил против слепого безумия эмигрантов, против их мрачных прогнозов о судьбах России. По воспоминаниям дочери Куприна, "шумные споры настолько надоели отцу, что он вывесил в столовой плакат: "О политике в моем доме прошу не говорить"82. В 1924 году Куприн резко отзывался об эмиграции в письме к Куприной-Иорданской: "Ты совершенно права... существовать в эмиграции, да еще русской, да еще второго призыва - это то же, что жить поневоле в тесной комнате, где разбили дюжину тухлых яиц... пришлось вкусить сверх меры от всех мерзостей сплетен, грызни, притворства, подсиживания, подозрительности, мелкой мести, а главное, непродышной глупости и скуки. А литературная закулисная кухня... Боже, что это за мерзость!" (*105) По-видимому, самым тяжелым для Куприна был 1920 год. Три рассказа, опубликованные в этот первый год его добровольного изгнания - "Лимонная корка", "Сказка", "Песик-Черный Носик" - полны небывалым дотоле отчаянием, скорбью и ужасом от людской жестокости, черствого благоразумия и эгоизма.

Даже в мире животных, который всегда был дорог художнику, он находит теперь нечто ужасное, дикое и злое: Песик-Черный Носик, злая, обжорливая собака, чуть не загрызла свою спасительницу, прекрасную девочку Раю.

Однако жизнелюбивая натура Куприна сумела выстоять и в последнем поединке - в поединке с горем, нуждой, одиночеством и отчаянием.

Жизнь в эмиграции складывалась трудно. Одолевали не только тоска, но и нужда.

"Бедность Куприна была особенно горька для близко его знавших", - вспоминал Н.

Рощин84. Мало помогли и быстро прогоревшая переплетная мастерская и "библиотека А. И. Куприна", где книги выдавались под залог незначительной суммы. Однажды зимой дошло до того, вспоминала Ксения Куприна, "что отсутствие денег и кредитов заставило нас ходить в лес Сен-Клу собирать там дикие каштаны и питаться ими. Хорошо еще, - писала дочь, - что отец научил маму и меня относиться с юмором к превратностям фортуны"85.

Юмор и добросердечие стали верными и почти единственными помощниками писателя в борьбе с тяготами жизни. В 1934 году, как бы подводя итоги пережитому, Куприн писал И. А. Левинсону, своему зарубежному читателю, другу и переводчику: "Но за эти тяжелые, сумрачные, неудачливые годы мы только тем и занимались, что перебирались с квартиры на квартиру, с квартала в квартал, с округа в округ... Все старались вместо дешевого жилища найти еще более дешевое... В жилет Вам плакать не стану, не уважаю и не люблю этого занятия. К тому же добрый бог дал мне маленький дар скромного юмора. Когда (*106) меня спрашивают: как поживаете? - я отвечаю: слава богу, плохо"86.

Талант художника увядал в эмиграции, сузился диапазон его творчества. Сам писатель признавался, что без ежедневного общения с русским народом и русским бытом талант его хиреет. "Эмигрантская жизнь вконец изжевала меня, а отдаленность от родины приплюснула мой дух к земле", - писал он Репину87.

Признание Куприной-Иорданской звучало не менее грустно: "Ах, дорогая моя, устал я смертельно, и идет мне 54-тый. Кокон моего воображения вымотался, и в нем осталось пять-шесть оборотов шелковой нити..."

Последние "обороты шелковой нити" Куприн не растратил зря. Он сумел встать выше личных невзгод. Он создал немало добрых вдохновенных страниц, хотя и приходилось ему напрягать волю, память, воображение, прибегать к сказке и выдумке, чтобы восполнить отсутствие новых впечатлений из русской жизни. Перелом в настроении Куприна наступил в 1923 году, когда после долгого творческого кризиса появились его новые талантливые произведения.

"Однорукий комендант", написанный еще в России, "Судьба" и "Золотой петух", опубликованные в 1923 году, различные по жанру и теме, интересны тем, что в них наметились те новые пути, по которым будет развиваться дальнейшее творчество писателя. Прошлое России, воспоминания о русских людях, нравах и обычаях, природа и легенды, повествующие о человеческой красоте и благородстве, - вот чему отдает Куприн последние силы своего таланта.

Примечателен небольшой рассказ-поэма "Золотой петух". В нем писатель славит природу, солнце и пение петухов-солнцепоклонников с такой юной радостью, что буквально поражаешься его неисчерпаемой влюбленности в жизнь.

Рядом с восхищением природой у Куприна всегда шло восхищение человеком. О силе, мужестве и благо(*107) родстве человека поведал он в "Одноруком коменданте" и "Кисмете".

Писатель дорожил рассказом "Однорукий комендант". Он радостно писал Куприной-Иорданской: "Благодарю тебя за комплимент моему "Коменданту". Ты у меня всегда умница: никто его аромата здесь не почувствовал, начиная с Бунина и кончая теми, которые в нем увидели белогвардейское начало"89.

"Аромат" рассказа - в поэтизации самобытности русского человека, оставившего после себя след в истории и героическим подвигом, и крутым нравом и легендарной своеобычностью. Таковы в изображении Куприна известный русский полководец М. Д. Скобелев и его дед - генерал И. Н. Скобелев, Скобелев первый, однорукий комендант.

Особый колорит рассказу придает и новая - сказовая - манера повествования, неторопливая, выдержанная в старинном духе, "когда, по словам писателя, еще не совсем исчезли из обихода: взаимная учтивость, уважение к старикам и женщинам, а также прелесть неторопливого и веского устного рассказа, ныне вытесненного анекдотом в три строчки или пересказом утренней газеты". И хотя Куприн уверяет читателя, что в его передаче когда-то услышанного рассказа "пропадет самое главное: прелесть старинных, иногда чуть-чуть книжных, иногда чисто народных оборотов речи, юмор не словечек, а положений, многозначительность пауз, меткие, лепкие сравнения", можно с ним не соглашаться. Наоборот, в приведенных авторских словах подчеркнуто как раз своеобразие, эстетическая прелесть рассказа.

Писателю превосходно удалось передать манеру речи рассказчика, влюбленного в русское меткое слово, в саму натуру незаурядных русских людей.

"Однорукий комендант"- первый рассказ из серии купринских произведений о прошлом России. Вслед за ним писатель еще не раз обратится к истории Родины.

Его будут привлекать неповторимые самоцветы русских обычаев и характеров. В рассказах и очерках о русской истории Куприн возрождал традиции Лескова, повествуя о необычных, иногда анекдотичных, (*108) ситуациях, колоритных русских характерах и нравах. В лесковской манере написаны такие превосходные вещи, как "Тень Наполеона", "Рыжие, гнедые, серые, вороные", "Царев гость из Наровчата", "Последние рыцари".

Однако за рубежом русского материала писателю явно не хватало. Вот почему, вероятно, он так широко обращается к жанру сказок, легенд и сказаний.

Показательно, что первое обращение Куприна к сказке в эмиграции было связано с его мечтой о преобразовании России. В статье "Сказочный принц" писатель нарисовал утопическую картину будущей обновленной России, где страной правит мудрый и чистый совестью правитель, посвятивший все свои силы заботам о землеробе, стремлению сделать "Россию цветущей, а народ богатым"90.

В этой же статье Куприн сказал о себе: "Я только мечтатель. Сказочник". Сказки, легенды помогали писателю утверждать прекрасное и доброе, мудрое и величественное. Куприна беспокоило исчезновение сказки. "Отчего нет сказок в наш суровый практический век?" - спрашивал он в рассказе "Ночь в лесу". В ряде новых произведений писатель то воскрешал старинные легенды и сказания, то создавал рассказы-сказки, подобно Андерсену находя сказочное в самой жизни.

В 1923 году он переложил в рассказе "Кисмет" ("Судьба") мудрое восточное предание о великой проницательности и мужестве купца, который в момент наивысшей удачи понял, что дальше неизбежно, по справедливости, должна повиснуть "длинная полоса неудач и несчастий", и, чтобы отвратить бедствия от семьи, покинул дом, "унося с собою неотвратимую судьбу".

"Кисмет", как и "Золотой петух", - своеобразная веха на пути Куприна, выражение нового мироощущения, знаменовавшего выход из тупика, возвращение к творчеству. В рассказе "Кисмет" торжествуют не рок, не судьба, а человек, который одерживает победу над неумолимой, казалось бы, судьбой.

(*109) Так Куприн снова обрел силу духа. Но, пройдя через многие испытания, стал он несколько иным, более умиротворенным, спокойным. Эти изменения в натуре художника чутко уловила В. Н. Муромцева-Бунина, жена И. Бунина, которая впоследствии поделилась своими воспоминаниями с Куприной Иорданской "В эмиграции к Александру Ивановичу относились и со вниманием и уважением, - писала она в 1960 году. - Он был совершенно другой, чем в России:

тихий ласковый и благостный. Тот, кто не знал его в России, и не представлял его [другим]. Его любили и большинство читателей ценили"91. Об этом свидетельство вал и Н. Рощин, также близко знавший Куприна в Париже: "Был он в своей первобытной силе и некоторой внутренней озадаченности устремлен к хорошему и простому и любил говорить, что как на земле земли для всех достаточно, так и добра должно хватить на всех..." Последний творческий взлет писателя - 1923-1934 годы. За это время Куприн выпускает 6 сборников, в которые вошло около 50 новых рассказов и очерков и три большие повести - "Юнкера", "Жанета", "Колесо времени".

Почти все, о чем пишет Куприн, проникнуто мыслью о России, затаенной тоской по родине. Даже в очерках, посвященных Франции и Югославии ("Париж домашний", "Париж интимный", "Мыс Гурон", "Старые песни"), писатель, живописуя иноземные нравы, быт и природу, не раз возвращается мыслью к России. Он сравнивает французских и русских ласточек, провансальских москитов и рязанских комаров, провансальских и балаклавских рыбаков, европейских красавиц и саратовских девушек. И все ему дома, в России, кажется милее, лучше и тоньше. Он восхваляет "русские милые веснушки - знак полноты жизни и чистоты крови, - которые обыкновенную девичью саратовскую лупетку сделают многократно красивее патентованной и премированной европейской красавицы". В сто раз более свирепыми кажутся ему (*110) москиты, хоть они "раз в двадцать меньше нашего наивного, глуповатого и - главное - неорганизованного рязанского комара".

Вместе с тем писатель помнит о недостатках своих сородичей и стремится рассказать им о лучшем из европейской жизни. В очерках "Париж домашний" и "Париж интимный" он призывает русских людей, которые, "в мятежной широте своей, считали даже самую скромную запасливость за презренный порок", поучиться у французов строгой экономии, организованности, разумной любви к детям, дому и родине. "Я бы только хотел, - замечает Куприн, - чтобы мы, люди простые, памятливые и чувствительные, не забывали твердить: счастлив и крепок тот народ, который привык к мудрой бережливости, который уважает свой дом, который трудится ревностно и отдыхает вовремя, который в детях видит залог будущего здоровья нации".

Заботясь о будущем нации, о духовном здоровье последующих поколений, Куприн в последние годы создал немало рассказов для детей и юношества, - рассказов, проникнутых благородством и особой нравственной чистотой. Правда, среди купринских произведений вряд ли возможно выделить специфически детские. В большинстве своем его лучшие книги интересны и взрослым и детям. Как настоящий художник Куприн умел всерьез относиться к детям, разговаривать с ними языком подлинного искусства. Детская психология была близка писателю. О детях, их сердечности, чуткости, об их порывах к неизведанному, сказочному и героическому писатель поведал в рассказах "Путешественники", "Беглецы", "Волшебный ковер". Особенно проникновенно запечатлел он высокую и одухотворенную привязанность друг к другу взрослого и ребенка в превосходном рассказе "Пуделиный язык" и в повести "Жанета".

Куприн понимал, как важно писать для детей и юношества короткие, увлекательные и одновременно поучительные рассказы и сказки, повествующие а вечных, нетленных ценностях жизни. В последние годы Куприн писал преимущественно о духовных богатствах человека: о любви и дружбе, о благородстве, мужестве, верности, чуткости, доброте, выносливости, (*111) справедливости, красоте. Касаясь этих тем, писатель больше всего обращался к юному читателю с его доверчивостью и чистотой.

Купринские легенды и сказки этих лет ("Кисмет", "Четверо нищих", "Синяя звезда", "Скрипка Паганини") одухотворены верой в возможное торжество добра, красоты и справедливости на земле. Но, как всегда, писатель даже в сказочном жанре не упрощает и не идеализирует жизнь, а стремится поведать молодому читателю о той силе, мужестве, выдержке и отваге, которые необходимы для достижений великих целей.

Особую выносливость, мужество, находчивость и бесстрашие ценил Куприн в людях цирка. Им он посвятил в последние годы ряд рассказов ("Дочь великого Барнума", "Ольга Сур", "Блондель"). Созданные в сказочно-романтическом духе, они также были рассчитаны на юношеское восприятие.

Атмосфера нравственной чистоты пронизывает и великолепные рассказы Куприна о животных. Известно, что сам писатель был великим "зверолюбом". Он любил и хорошо знал повадки птиц и зверей, лошадей и собак. Редко кто из художников так превосходно воссоздавал своеобычные нравы и характеры животных, их привычки, их склонности, их удивительную верность человеку. В рассказе "Ю-ю", обращаясь к маленькой слушательнице, Куприн прямо высказал свое мнение о животных. "Ты заметь, милая Ника: живем мы рядом со многими животными и совсем о них ничего не знаем. Просто - не интересуемся. Возьми, например, всех собак, которых мы с тобой знали. У каждой - своя особенная душа, свои привычки, свой характер.

То же у кошек. То же у лошадей. И у птиц. Совсем как у людей..." И далее писатель, поучая девочку ("И никогда не верь тому, что тебе говорят дурного о животных"), опровергает бытующие мнения о глупости четвероногих, приводит примеры приветливости, добродушия и трудолюбия осла, семейственности гусей, ума и благородства лошадей.

Еще до революции Куприн создал немало оригинальных рассказов о "друзьях человека" ("Белый пудель", "Слоновья прогулка", "Сапсан"). Но в них (*112) тема животных" была тесно сплетена с социальной проблематикой, с несправедливыми порядками в обществе. Рассказы о животных, созданные в эмиграции, получают иную окраску. Они становятся более "интимными", более камерными. Но вместе с тем в них высветляется на будничном материале все высокое, человечное, доброе.

В рассказе "Ю-ю", например, Куприн говорит о необходимости деликатного и чуткого отношения к животным, которые невниманием бывают ранимы не меньше человека. Иногда писатель строит рассказы на противопоставлении преданности и верности животных людскому эгоизму. Таков рассказ о знаменитой собаке Барри, на могиле которой была краткая надпись: "Барри, сенбернар. Спас жизнь сорока человекам. Был убит сорок первым". Или в другом рассказе - "Завирайка" - Куприн с восторгом пишет о кротости и чистоте характера охотничьего пса, который "проявил такую преданную дружбу, такую силу доброй воли и такую сообразительность, какие и среднему человеку сделали бы большую честь".

В 1930 году писатель со скорбью говорил одному из журналистов: "А вы заметили, что сейчас в литературе почти не осталось ни собак ни лошадей?" Как бы желая восполнить образовавшийся пробел, Куприн в последние годы задумал целую книгу о животных - "Друзья человека". Но осуществить свой благородный замысел писатель не успел. Он создал только один рассказ из задуманного цикла - "Ральф".

Высокие нравственные проблемы одухотворяют и последние повести писателя:

"Юнкера", "Колесо времени", "Жанета".

Автобиографическая повесть "Юнкера", явившаяся продолжением повести "Кадеты", была задумана еще в 1911 году. Куприн неоднократно принимался за нее, но вплотную стал работать над книгой только в 1928-1932 годах.

Веяние новых настроений заметно отличает эту повесть от других произведений писателя об армии. В "Юнкерах" Куприн явно смягчает и сглаживает отрицательные стороны быта царского военного училища. Былое предстает в несколько идиллическом свете. Как вспоминает Ксения Куприна, "отцу хоте(*113) лось забыться, и поэтому он взялся писать "Юнкеров". Ему хотелось сочинить нечто похожее на сказку"93. Вполне естественно, что на первый план в книге выступает все лучшее - поэзия зарождающейся любви, увлечение искусством, творчеством, непосредственные радости юности: встречи, вечера, балы, танцы, удальство и наивная гордость военной выправкой. "Здесь, - справедливо замечает Ф. Кулешов, - чувствуется авторское любование праздничной, светлой и легкой жизнью беззаботных и по-своему счастливых, довольных людей, восхищенное умиление изысканной "светскостью" юнкера Александрова"94.

И все-таки книга пронизана грустью. В ней чувствуется печаль по утраченной юности, по далекой Москве.

Для произведений Куприна последнего десятилетия вообще характерно сочетание грусти и света, радости и печали, что придает особый тон его книгам. Писатель повествует о богатстве и красоте человеческих душ и одновременно о том, как люди утрачивают счастье, остаются одинокими, непонятыми, не сумев радостно и полнокровно прожить свою жизнь. Этими чувствами окрашены лирические повести "Колесо времени" и "Жанета". В них - все в настроении, в переливах и оттенках, в тонкости душевных переживаний героев.

В профессоре Симонове - главном герое "Жанеты" - угадываются многие черты и переживания самого Куприна. Повесть изобилует мудрыми наблюдениями, меткими деталями. Особенно интересны в ней мысли и чувства одинокого старого человека, подводящего нелегкие итоги блестяще начатой итак бедно заканчивающейся жизни. Но вместе с тем повесть наполнена радостью детского доверия, радостью человеческого общения, бескорыстной заботой о воспитании прекрасного в детях. Мысли профессора Симонова о воспитании звучат как своеобразное завещание, напутствие будущим поколениям. (*114) "Да, - говорит сам себе с умилением профессор,- правы те мудрые учителя, которые советовали окружать рост младенца красотою и добром, рост дитяти - красотою и первичными знаниями, рост отрока - красотою и физическим развитием, рост юношей и дев - красотою и учением". Старый ученый мечтал именно о таком воспитании Жанеты, мечтал о том, чтобы "принцесса четырех улиц" под его любящим руководством научилась "постигать бесконечную красоту, доброту, богатство и прекрасную планомерность мира". Мечты профессора не осуществились.

А книга писателю удалась. "Жанета" - лучшая повесть Куприна последних лет - своеобразный итог, прощальная песня одинокого угасающего художника.

Все чаще и чаще задумывался Куприн о возвращении на родину, пытался узнать, к кому следует обратиться, чтобы получить разрешение на въезд в Советский Союз.

Весной 1937 года мечта его наконец сбылась. 29 мая 1937 года, после семнадцатилетнего пребывания на чужбине, Куприн выехал из Парижа в Москву.

Ссылки "Горьковские чтения, 1964-1965". М., "Наука", 1966 стр. 151.

"Журнал журналов", 1915, № 29, стр. 6.

Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15. 125/ХСб 1, л. 220-221.

А. Куприн. Союзники, - "Биржевые ведомости", утренний выпуск. 1916. 3 января.

Частично опубликованы в статье: Ник. Вержбицкий. К биографии Куприна. - "Звезда", 1960, № 12.

Олег Леонидов. Кремлевское дело. - "Ленин" (Однодневная литературная газета).

М., 1924, стр. 4.

См.: "Ленинградский альманах", 1958, № 14, стр. 200-207.

Ксения Куприна. Мой отец и я работаем в кино.- "Литературная Россия", 1963, августа, № 34, стр. 18.

Куприна-Иорданская, стр. 322.

Н. Рощин. Купринские самоцветы.-"Литературная Россия", 1964, 10 апреля, № 5, стр. 17.

Ксения Куприна. Мой отец и я работаем в кино. - "Литературная Россия", 1963, 23 августа, № 34, стр. 18.

Письма А. И. Куприна к И. А. Левинсону (1928-1934).- В кн.: К. Н. Батюшков, Ф.

Д. Батюшков. А. И. Куприн. Вологодский гос. пед. институт, 1968. стр. 168.

"Ленинградский альманах", 1958, № 14, стр. 203.

Куприна-Иорданская, стр. 323.

Куприна-Иорданская, стр. 323.

См. подробнее в кн.: Ф. Кулешов, стр. 500-501.

Куприна-Иорданская, стр.324.

Н. Рощин. Купринские самоцветы, - "Литературная Россия", 1964, 10 апреля, стр.

17.

См.: Н. Жегалов. Выдающийся русский реалист.- "Что читать", 1958, № 12, стр.

27.

Ф. Кулешов, стр. 517.

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

"Я НАШЕЛ, НАКОНЕЦ, ПОКОЙ" 31 мая 1937 года Куприн возвратился в Москву, где его встретили с почетом. В гостинице "Метрополь", а затем на даче Литфонда в Голицыне его навещали старые друзья, родные и знакомые. На улицах и в скверах к писателю подходили незнакомые люди, приветствовали его.

Особенно растрогала Куприна встреча писателей с красноармейцами Пролетарской дивизии, которая состоялась в Голицыне в августе 1937 года. "Приехало человек двести, - вспоминал Н. Телешов. - Сад был празднично убран... Гости пришли с маршем и песнями. Пели, играли в горелки, плясали, гонялись взапуски, веселились. Некоторые из присутствующих здесь писателей читали свои стихи... В ответ на это и красноармейцы читали свои (*115)произведения"95. Приглашенный на праздник тяжелобольной Куприн сперва "сидел и глядел на все почти молча...

Некоторым казалось, что до него как будто не доходит это общее товарищеское веселье. Но когда красноармейцы запели хором русские песни - "Вниз по матушке по Волге", про Степана Разина и персианку и другие, он совершенно переменился, точно вдруг ожил. А когда запели теперешнюю песню "Широка страна моя родная", Куприн сильно растрогался. Когда же отъезжающие красноармейцы хором выразили ему свой прощальный привет, он не выдержал. То, что в этот день переживал он молча и, казалось, безучастно, вдруг вырвалось наружу. - Меня, великого грешника перед родиной, сама родина простила, - заговорил он сквозь искренние горячие слезы. - Сыны народа - сама армия меня простила. И я нашел, наконец, покой"96.

Увиденное на Родине потрясло Куприна, потребовало художественного отклика.

Но разлука с Россией, затянувшаяся на семнадцать лет, окончательно подточила его мощное когда-то здоровье. Сам писать Куприн уже не мог. Новыми впечатлениями он делился лишь в газетных интервью. В 1937 году в печати появилось немало его бесед с корреспондентами "Литературной газеты", "Известий", "Комсомольской правды" и др. В годовщину со дня смерти Горького Куприн рассказал о своих встречах с великим современником. Заканчивая небольшие "Отрывки воспоминаний", Куприн говорил: "...я низко склоняю голову перед всем, что он сделал для своей советской страны и для своего народа".

Самым развернутым выступлением писателя было его интервью-очерк "Москва родная"97. Отвечая на вопрос, что больше всего понравилось ему в СССР, художник с восторгом говорил о новых городах, дворцах и заводах, о московском метро. "Но самое удивительное из того, что возникло за это время, (*116) и самое лучшее, что я увидел на родине, - замечал писатель, - это люди, теперешняя молодежь и дети".

Перечитывая интервью Куприна, поражаешься не только его наблюдательности, но и юношеской одухотворенности. Совершенно больной, плохо видящий и плохо двигавшийся человек находил силы следить за интересами, настроениями и поведением советских людей, особенно молодежи. Куприн замечал тягу молодежи к науке, к литературе, к книге: "Кого ни спроси - все учатся, конспектируют, делают выписки, получают отметки". Но больше всего радовал писателя изменившийся облик юношей и девушек. "Меня поразили в них бодрость и безоблачность духа, - говорил Куприн. - Это - прирожденные оптимисты. Мне кажется даже, что у них по сравнению с юношами дореволюционной эпохи стала совсем иная, более свободная и уверенная походка".

Последним ярким событием, на которое откликнулся писатель, был парад на Красной площади 7 ноября 1937 года. Куприн был приглашен на Октябрьский парад. Грандиозность увиденного взволновала его. Своими впечатлениями он сразу же поделился с корреспондентом "Комсомольской правды": "Незабываемый парад Красной Армии - это просто волшебное зрелище. Это зрелище хватает за душу, за сердце... Я потрясен... Я видел на своем веку много парадов - в старом Петербурге, на Марсовом поле, на военных парадах бывшего Царского села. Были и большие торжественные парады, но на них не было ничего, кроме муштры, солдатской шагистики, тупой выправки, нафабренных усов, звероподобных генералов и вахмистров. 7 ноября на Красной площади я видел народных бойцов, проникнутых достоинством и силой. Это был подлинный парад народа, уверенного в своей правоте, народа, который знает, за что борется и ради чего живет".

Несколько ранее, в интервью "Москва родная" Куприн сказал: "Мне очень хочется писать для чудесной советской молодежи и пленительной советской детворы". Но силы его слабели. С сожалением говорил он жене: "У меня нет времени, чтобы написать сочинение, от которого публика ахнула бы".

(*117) Последние дни - зиму и лето 1938 года - Куприн провел в Ленинграде и Гатчине. Умер писатель 25 августа и был похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища в Ленинграде.

За прошедшие три десятилетия имя художника не померкло. Его произведения изданы миллионными тиражами. "Поединок", "Гранатовый браслет", "Олеся" экранизированы у нас и за рубежом.

Купринские книга не тускнеют от времени, они приносят много радости все новым и новым читателям. Чувство многих ценителей купринского таланта хорошо выразил Паустовский. "Мы должны быть благодарны Куприну за все, - писал он, - за его глубокую человечность, за его тончайший талант, за любовь к своей стране, за непоколебимую веру в счастье своего народа и, наконец, за никогда не умирающую в нем способность загораться от самого незначительного соприкосновения с поэзией и свободно и легко писать об этом"98.

(*118) КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ Афанасьев В. А. И. Куприн. Критико-биографический очерк. М., ГИХЛ, 1960.

Волков А. Творчество А. И. Куприна. М., "Советский писатель", 1962.

Воровский В. В. А. И. Куприн. - В кн.: В. В. Воровский. Литературно-критические статьи. М., ГИХЛ, 1956.

Киселев Б. Рассказы о Куприне. М., "Советский писатель", 1964.

Кулешов Ф. И. Творческий путь А. И. Куприна. Минск, изд-во Министерства высшего, среднего специального и профессионального образования БССР, 1963.

Куприна-Иорданская М. К. Годы молодости. М., "Художественная литература", 1966.

Паустовский К. Поток жизни (Заметки о прозе Куприна). - В кн.: Константин Паустовский. Наедине с осенью. Портреты, воспоминания, очерки. М., "Советский писатель", 1967, стр. 43-63.

Чуковский К. Куприн. - В кн.: Корней Чуковский. Современники. Портреты и этюды. М., "Молодая гвардия" 1963, стр. 249-285.

Ссылки Н. Телешов. Записки писателя. Избр. соч., т. 3, М., Гослитиздат, 1956, стр. 71.

Там же, стр. 72.

"Комсомольская правда", 1937, 11 октября.

К. Паустовский. Наедине с осенью. Портреты, воспоминания, очерки. М., "Советский писатель", 1967, стр. 63.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.