WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

КОНСТАНТИН ИВАНОВ История неба Введение Многие авторы, относящихся к самым разным категориям исследовате лей, будь то историки, антропологи или фольклористы, с удивительным по стоянством отмечают тот

факт, что в культурах самых далеких друг от друга народов небо всегда представляло собой сложным образом закодированный объект, подлежащий прочтению. Говоря современным языком, требования к фигуративности изображений, получаемых с небес, всегда были чрезвы чайно высоки. И это при том, что небо, всегда наполненное множеством мерцаний и неясных сияний, вообще говоря, далеко не идеальный объект для однозначной кодировки.

Прагматичное объяснение, основанное на том, что наблюдения за дви жениями небесных светил помогали решать две насущные задачи — опреде ление географического местоположения и ведение календаря, только отча сти помогают понять эту устойчивую традицию «читать» небо. Несомненно, есть другие, не менее веские причины. В этой работе мы проанализируем ряд таких причин, связанных с особым визуальным статусом небесных объ ектов. Грубо говоря, в земном мире есть большое количество вещей, для вос приятия которых данные визуального опыта не так уж важны. Немного ут рируя, можно утверждать, что на земле запах и вкус гораздо информатив нее, чем форма и цвет.

На небесах все не так. Восприятие неба регулируется единственным сен сорным каналом. Поэтому там особые требования ко взгляду. Восприятие небесных объектов создает принципиально иную эпистемологическую об становку. Визуальные стимулы, получаемые с небес, невозможно включить в комплекс других знакомых человеку ощущений. Они существуют только в том виде, в каком их демонстрирует наше зрение. Следовательно, их ин формативность складывается не так, как у земных объектов. Проблематиза ция всего, что связано с астрономическим наблюдением, исторически выст раивалась не столько на механизмах интерпретации, сколько на тщательно разрабатываемых способах адекватного свидетельствования. Наблюдателя отличало не столько умение объяснять визуальные свидетельства, сколько Л ОГОС 3 ( 38) 2003 владение процедурами оформления наблюдения в совокупность устойчи вых и хорошо опознаваемых кодов — знаков, пригодных для трансляции и дальнейшей интерпретации.

Может быть поэтому уже этимологическая расшифровка термина аст ро/номия преподносит сюрпризы. Астрономия — одна из немногих наук, в которых привлечение корня «логос» настолько сильно меняет характер этой дисциплины, что, по сути, образует абсолютно другой тип знания, ко торый в научной литературе последних лет получил прочное наименование псевдо знания (имеется в виду астрология). Поверить в случайность такого разделения так же сложно, как представить себе науку, называющуюся, ска жем, «психономия». Последняя, наверное, могла бы появиться, если бы фи зиогномика обрела черты институциализированной дисциплины или опы ты Даймонда Велча по фотографированию лиц умалишенных превратились бы в часть плодотворной исследовательской практики. Однако такого не произошло. И астрономия продолжает оставаться чуть ли не единственным разделом знания, в котором само название дисциплины ставит «номос» на ступень выше «логоса». Это намекает на особую актуальность в астрономи ческой работе практики номинации — процедуры адекватного освидетельст вования астрономического наблюдения, в отличие от его логической, либо мистической интерпретации.

В настоящей работе мы постарались показать, как менялось отношение к небесным знакам с древности до начала ХХ столетия. В число главных тем работы входит то, как наблюдатели различных эпох свидетельствовали о не бе;

как оптика и фотография повлияли на манеру описания небес;

как выст раивались отношения между наблюдателями, оснащенными оптической техникой разного качества. В общем, нас интересовала не столько роль ас трономических знаний в построении определенного мировоззрения (что принято называть, скажем, астрономической картиной мира), сколько то, что связано с технической стороной репрезентации небесных объектов.

1. Небесный порядок Если определять феноменологические особенности наблюдения небесных объектов, то на первое место следует поставить все, что связано с недосягае мостью последних. Вне зависимости от того, складывается ли созерцание не бес в образ или представляет собой бесформенное сияние: игру лучей, бли ков, оттенков — любая интеграция этого визуального опыта в гамму других человеческих ощущений будет означать нечто, нарушающее привычное зем ное восприятие. По всей видимости, отношение к небесной высоте как во площенной недосягаемости образует один из довербальных когнитивных механизмов, сформировавшихся еще до возникновения языка. Аналогич ное рассуждение будет правомерно для еще одного типа недосягаемости — глубины. Однако глубина, в отличие от высоты, крайне бедна в отношении ви зуального восприятия и фиксируется, скорее, как чистая (хотя и интенсив но, тектонически насыщенная) неоформленность. Эти две базовые интуи 4 Константин Иванов ции — высота и глубина — находятся в оппозиции к третьей, средней ипоста си — обитаемой поверхности, где данные всех органов чувств способны согла совываться, образуя интегральное восприятие, которое мы, может быть, не сколько вразрез с общепринятой терминологией, называем земным. Деле ние мира на три части — высоту, глубину и земную поверхность — отмечает ся во всех древних мифологиях и, похоже, по сей день остается одним из ба зовых механизмов организации мышления. Высота и глубина образуют относительно поверхности пару ментальных диспозиций. Неоформленность глубины ассоциируется с ее невыразимос тью. Нижний мир можно ощущать только через невнятную вибрацию. Глу бина лишена образа, хотя своими непредсказуемыми тектоническими изме нениями она способна взломать поверхность, разрушив привычное поле су ществования земных существ. Высота, напротив, максимально выразитель на, регулярна;

она скользит вдоль поверхности, не задевая и тем более не разрушая ее. (Речь идет, конечно, о «высоте» звездного неба;

облака всегда причислялись к земному миру, их тактильная недосягаемость компенсирует ся особенностями визуального опыта, свойственного земным объектам. На пример, они способны заслонять небесные светила;

их «плотность» увели чивается по направлению к горизонту и т. д.) Эти три мировые ипостаси вы строены в строго заданном иерархическом порядке вдоль вертикали — доми нантном направлении, обусловливающем падение либо вознесение.

Высота и земная поверхность замыкаются горизонтом. Горизонт никогда не движется. Он остается неподвижным даже в том случае, когда все осталь ные структуры визуального поля меняются. Этот большой неподвижный круг является системой отсчета для всех оптических движений.2 Важность горизонта подчеркивается еще вот каким обстоятельством. Небо, как объект наблюдения, отличается от земли тем, что оно не содержит т. н. градиента плотности текстуры, свойственного земному визуальному полю. Кроме того, увеличение бинокулярной диспаратности и уменьшение подвижности3 (в ас Среди прочих Мирча Элиаде пишет: «Мир... понимается в общих чертах как состоящий из трех этажей — Неба, Земли, Преисподней, — соединенных между собой центральной осью. Симво лика, с помощью которой выражается единство и связь между тремя космическими зонами, достаточно сложна и не всегда свободна от противоречий: у нее была своя «история», с тече нием времени она неоднократно изменялась и «засорялась» влияниями других, более поздних космологических символик. Но основная схема остается такой же ясной даже после многочис ленных испытанных ею влияний: существует три большие космические области, которые можно последовательно пройти, так как они соединены центральной осью» (Элиаде М. Космос и история. М., 1987. С. 145).

Представление о горизонте, очевидно, сформировалось гораздо раньше того, как были размече ны стороны света. Последнее было сделано в достаточно позднюю антропоцентрическую эпоху, когда субъект архаичной культуры (как биологическая особь, но не коллективное тело) уже от делял себя от природного мира и мог отождествлять себя с центром, относительно которого можно было обозначать различные направления на поверхности. См.: Кузьмин А.В. Звездная летопись цивилизации // Природа. 2000. № 8. С. 32—41.

Мы используем здесь терминологию концепции экологической оптики, как она была сформули рована Дж. Гибсоном в 1950 х гг. В частности, Гибсон утверждал, что для того, чтобы знать, где находится горизонт, совсем не обязательно наблюдать его непосредственно. Ближайшее окружение дает о нем исчерпывающую информацию, сообщая нам особое «чувство горизон та». Например, объекты, удаленные от нас, воспринимаются как более тесно расположенные Л ОГОС 3 ( 38) 2003 трономии эти эффекты привычнее связывать с явлением параллакса) хотя и существуют, реально были обнаружены для Луны в конце классического пе риода греческой античности, а для звезд и вовсе только в начале XIX в. По этому для невооруженного взгляда звездное небо всегда кажется однородно текстурированным. Расстояния между звездами на максимальной высоте ма ло отличаются от расстояний между звездами на горизонте, что, исходя из земного опыта восприятия, рождает иллюзию одинакового удаления любой точки неба от наблюдателя. Это естественным образом создает эффект пере вернутой полусферы, смыкающейся с горизонтом по краям.4 В силу этих сво их свойств горизонт на равных правах принадлежит как небу, так и земле.

Для неба он выявлял доминантное направление первых астрономических на блюдений относительно заметных деталей урочища — уникальных природ ных объектов, позволяющих фиксировать места восхода или захода небес ных светил. Для земли — отношения смежности в расположении мест — объ ектов человеческого опыта, не поддающихся манипулированию.

Выделенное в плане выразительности, регулярности и доминантности (по вертикали) положение неба сделало его пригодным для кодирования ре зультатов первой архаичной рефлексии. Последнее подтверждается, в част ности, недавними работами в области палеоастрономии, из которых следу ет, что звездное небо можно рассматривать как сложным образом закодиро ванный объект, хранящий в себе обильную информацию о дописьменном периоде человеческой истории.5 Т. е. Солнце, Луна и звезды (а иногда и пла друг к другу, чем те, которые находятся у нас «под ногами». Если предположить, что любая по верхность может быть воспринята как «мозаика» элементов, находящихся примерно на рав ном расстоянии друг от друга (что сам Гибсон называл текстурой поверхности), то на уровне визуальных стимулов мы получим плавное «измельчение» текстуры с ростом расстояния до точки опорной поверхности;

на горизонте же текстура сольется в визуально не разрешаемую линию. Этот и подобные ему эффекты Гибсон называл градиентами (См.: Гибсон Дж. Экологи ческий подход к зрительному восприятию. М., 1988). Дальнейшая разработка этой темы, на пример, в трудах Б. В. Раушенбаха, показывает, что этот закон, вообще говоря, отличается от правил линейной перспективы. Близкие предметы кажутся меньше, чем дает линейный рас чет, а далекие — больше (Раушенбах Б. В. Системы перспективы в изобразительном искусстве:

Общая теория перспективы. М., 1986). Важным для нашего рассуждения является то, что для небесных светил — звезд и планет — таких особенностей не наблюдается. То есть небо, как объект восприятия, отличается от восприятия ближайшего земного окружения, что придает ему отличный от земли визуальный статус.

Опыт многих наблюдателей соответствует восприятию неба как полусферы, довольно значи тельно приплюснутой в зените (особенно в дневное время), что представляет собой недо статочно объясненный сегодня оптический эффект.

Историческая реконструкция названия зодиакальных созвездий А. А. Гурштейна приводит к датировке происхождения первого зодиакального квартета (Близнецы — Дева — Стре лец — Рыбы) около шести тыс. лет до н. э. (См.: Гурштейн А. А. Реконструкция происхожде ния зодиакальных созвездий // На рубежах познания Вселенной. М., 1992. С. 19—63. (Ис торико астрономические исследования, XXIII, 1991);

он же. Минувшие цивилизации в зер кале Зодиака // Природа. 1991. №10. С. 57—71). Архаичная трехуровневая организация не ба (деление созвездий на три группы — околополярные (с признаками небесных существ), средние (с признаками существ, обитающих на земной поверхности) и нижние (плаваю щие)) свидетельствует в пользу того, что небо было разделено на созвездия значительно раньше, еще до того как зодиак стал устойчиво использоваться для регуляции сельскохозяй ственной деятельности. Скорее всего, этот хронологический рубеж восходит к тому време 6 Константин Иванов неты) с очень давних времен являлись предметом пристального внимания.

Однако до сих пор не вполне понятно, когда и как они стали объектом регу лярного наблюдения?

Для наблюдения в направлении вертикали требуется достаточно изощрен ное инструментальное оснащение, что было проблемой даже для позднейших цивилизаций. Для определения высоты Солнца над горизонтом мог использо ваться гномон (шест, вертикально воткнутый в землю и отбрасывающий тень на горизонтальную поверхность). Гномон мог помочь относительно точно оп ределить моменты солнцестояний (время наивысшего и низшего положений Солнца);

однако моменты равноденствий (пересечение Солнцем линии эк липтики) могли быть измерены с его помощью только очень приблизительно.

К тому же, этот способ наблюдений, основанный на измерении длины тени, должен был включать хотя бы примитивные методы математического расче та и практику точного измерения. Поэтому, скорее всего, в практику астроно мических наблюдений он вошел относительно поздно. Наибольшей точности, не прибегая к помощи изощренного математичес кого аппарата, можно было достичь, наблюдая по горизонтали. Место восхо да (и, соответственно, захода) Солнца на горизонте мигрирует от сезона к се зону, образуя цикл, равный по продолжительности солнечному году. Таким образом, наблюдение положения Солнца на горизонте могло использоваться для кодирования хронологического порядка определенных действий коллек тивов первобытных обществ, связанных с их жизнеобеспечением. После за ката или перед восходом в том месте неба, где было или должно было по явиться Солнце, могли легко наблюдаться зодиакальные созвездия, относи тельно которых могла быть выявлена еще одна, менее прозрачная серия ас социаций — связь времен года с положением Солнца в том или ином созвез дии.7 Процедура наблюдения сводилась к тому, чтобы заметить с помощью деталей естественного ландшафта либо специально выстроенной группы столбов время и (или) место восхода или захода того или иного светила. Т. е.

речь идет об организации первобытных «обсерваторий», одним из ярких ни, когда стал широко использоваться лунный календарь (См.: Гурштейн А. А. Небо поделе но на созвездия в каменном веке // Природа. 1994. № 9. С. 60—71;

сравн. обзор ранних ка лендарных систем в книге: Барулин А. Н. Основания семиотики. Знаки, знаковые системы, коммуникация. Ч. 2. М., 2002, С. 13—29).

Интересное наблюдение можно найти у Дж. Гибсона. С его точки зрения живое существо может извлекать информацию из движения тени неосознанно, т. е. вовсе не обладая необходимыми средствами расчета: «Смещение теней и движение Солнца — это закономерности экологиче ской оптики, которые не зависят от того, замечают их животные или нет. Они создают пред посылки для восприятия местности животными, обитающими на суше, с тех пор, как жизнь вышла из океана» (Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию... С. 141).

Организация сезонов в древних цивилизациях представляет собой довольно неоднородный ма териал. У египтян год, в соответствии с периодизацией сельскохозяйственной деятельности, делился на три части (См.: Ван дер Варден Б. Пробуждающаяся наука II: Рождение астрономии.

М., 1991). Во многих культурах с продолжительным зимним периодом использовался т. н. не полный календарь, регламентировавший только семь месяцев хозяйственной активности, отво дя остальное время на ожидание небесного явления (как правило, весеннего равноденствия), знаменующего собой начало следующего года. У индейцев тропической Америки иногда практиковалось одновременное ведение нескольких календарей и т. д.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 примеров которых является Стоунхендж. Стоунхендж — единственная хоро шо сохранившаяся со времен каменного века обсерватория. Однако недав ние раскопки других относительно густо заселенных в древности террито рий (например, Сибири, континентальной Европы, Америки) обнаружива ют остатки аналогичных сооружений (кольцо вертикальных столбов или ка менных куч, определенным образом ориентированных относительно сто рон горизонта).8 Все большее число сторонников приобретает мнение, что сооружение построек типа Стоунхенджа было типичной практикой многих коллективов каменного века.

Первобытные «обсерватории» помимо астрономических наблюдений, выполняли функции культовых, ритуальных учреждений. Как любой храм, они занимали привилегированное положение на «пересечении» трех ми ров. Как правило, они находились в некотором отдалении от места общего поселения и образовывали так называемое сакральное пространство. Ино гда там обнаруживались явные следы ритуальной деятельности. Из данных, которые мы имеем на сегодняшний день, не вполне ясно, когда ритуал, свя занный с определением движения небесных светил, выделился в самостоя тельное действие. Скорее всего, в период своего зарождения он, так или иначе, был связан с другими ритуалами, обслуживающими сферу отноше ний человека не только с небесными, но и земными природными явления ми. Тем не менее, ряд материальных свидетельств, включающих изображе ние символов, обозначающих то или иное созвездие, позволяет заключить, что астральная символика сформировалась очень рано и с самого момента своего возникновения регламентировала жизнь архаичных обществ. Более того, деятельность, связанная с проведением астрономических наблюдений сохраняет элементы сакрализации вплоть до позднего средневековья и ее можно проследить в работе, например, Тихо Браге. Наблюдатели первобытных обществ, очевидно, были способны регистриро вать изменения, происходящие на небе;

об этом свидетельствует огромное ко личество источников. Однако неясным остается вопрос — что они видели?

Современная реконструкция архаичных наблюдений, основывающая свои выводы на дошедших до нас памятниках древнейших цивилизаций, часто присваивает последним наименования «диаграмм» и «таблиц». Эти термины, удобные для математической интерпретации процедур наблюдения и, соответ См. обширный материал об этом в сборниках: Астрономия древних обществ. М., 2002;

Мировоз зрение древнего населения Евразии. М., 2001.

Вряд ли можно объяснить только случайным совпадением то, что обсерватория Тихо Браге бы ла оборудована подвальным помещением, в котором проводились алхимические опыты и ме дицинские исследования. Это сочетание, на первый взгляд, несовместимых занятий было до вольно типичным. Как утверждает Жоль Шакелфорд, «Тихо следовал мечте Парацельса о ми ре, пронизанном симпатическими связями. Это был мир, в котором законы, управляющие звездами, — этими жителями небес — были чем то похожи на те законы, которые подчиняют себе жителей земли и вообще весь земной мир» (Shackelford J. Tycho Brahe, Laboratory Design, and the Aim of Science: Reading Plans in Context // ISIS. 1993. V. 84. P. 211—230. (См. с. 225.)).

8 Константин Иванов ственно, стыковки архаичной наблюдательной практики с современными ме тодами обработки наблюдений, по всей видимости, не вполне подходят для со держательной интерпретации того, что мы называем наблюдением.

Было бы наивно полагать, что для первых наблюдателей образ созвездий был примерно тем же, чем он является для нас сегодня. Сегодня мы снабже ны инструментами, которые позволяют проводить тонкие масштабные опе рации и очень точно определять положения отдельных звезд. Созвездия для нас — всего лишь более или менее произвольно выбранная область неба с ис торически сложившимся названием. Надо полагать, что для первых наблюда телей, не обладавших высоко развитой угломерной техникой, тот или иной участок неба воспринимался именно как участок, без подробного структур ного деления на отдельные компоненты. Если речь шла о зодиакальных со звездиях, то это было то, что видел наблюдатель в том месте неба, где Солн це либо только что зашло, либо собирается взойти. Уникальное расположе ние звезд создавало полноценный образ этого участка, который при отсутст вии точной измерительной техники и формируемого вместе с ней специ фичного опыта видения не мог быть изображен натуралистично. Перенесение изображений звезд со сферической поверхности на плос кость даже в эпоху развитых цивилизаций представляло собой сложную за дачу, которая не могла быть исполнена «на глаз». Правила транспонирова ния звезд на плоскую карту или на глобус разрабатывались в ходе усовершен ствования угломерной техники. Таблицы, содержащие точные координаты светил, были посредником в этой операции. Положения звезд сначала про мерялись по «оригиналам» на небесной сфере, заносились в таблицы, а за тем помечались на координатной сетке карты. В то время как «созвездия» — мифологические фигуры, обозначающие тот или иной участок неба, — мог ли быть изображены без дополнительных приспособлений.

Первые именования, которые присваивались значимым участкам неба (имеется в виду эклиптика, приполярные области, горизонт и т. д.) выявля ли взаимную ориентацию этих участков (голова коня смотрит в такую то сторону, его «пуп» является одновременно головой Андромеды и т. д.), но не их структурную организацию. Взаимное расположение точек звезд могло быть схвачено линией, соединяющей их в неправильную фигуру уникаль ной формы. Такой, тоже далекий от натурализма, тип репрезентации при менялся в качестве вспомогательного средства, например, Птолемеем. Од Чем натуралистический рисунок отличается от ненатуралистичного не так просто объяс нить. В предложении, которое мы предполагали пояснить этой сноской, под натуралистич ным изображением понимается точечная структура созвездий (как они изображаются на современных звездных картах). Скептик может спросить, — а видели ли первые люди эти точки, как точки? Вряд ли кто то сумеет ответить на этот вопрос. Однако, на наш взгляд, до статочно очевидно, что они не видели там женщин, лучников и быков — изображений, ко торыми обозначались значимые участки неба. То есть визуальные паттерны, получаемые от созерцания соответствующих участков неба, были не такими, как от созерцания женщины или быка. И если под натурализмом понимать следование изобразительному коду, которым изображался бык, то на небесах наблюдалось явственное нарушение этого кода. Натурали стическое сходство подменялось ассоциативной параллелью. Именно это мы называем здесь отсутствием натурализма при передаче изображений небесных объектов.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 нако, скорее всего, эта практика, как и практика, связанная с применением угломерной техники, возникает уже в поздние исторические эпохи, далекие от того времени, когда созвездия только начинали именоваться. Сначала со звездия — это только значимые участки неба, имеющие неповторимый вид, «лики», которые надлежит запомнить, связав их в единые сюжетные фор мы, даже не умея воспроизводить их графически. Заслуживает внимания, что даже когда исполнение изображений земно го мира стало основываться на вполне однозначно отождествляемом совре менной культурой сходстве (о чем можно заключить, например, по глиня ным скульптурам людей и животных, резьбе на различных материалах, ри сунках на стенах и т. п.), небесные объекты все равно передавались символа ми.12 Солнце, Луна, созвездия изображались, но первые наблюдатели не столько копировали, сколько обозначали их. Сам объект, находящийся на не бе, мог быть отождествлен благодаря серии известных манипуляций, но мы нигде не найдем рисунка, который бы натуралистично его передавал. Обо значение осуществлялось не по сходству и подобию, а по конвенции и эмуляции.

Соответствие и параллелизм — вот два основных приема, которые использо вались для того, чтобы попытаться отыскать уникальное место того или иного небесного явления в сложном корпусе отношений, сложившихся вну три и вокруг субъекта архаичной культуры.

Номинация осуществлялась не по закону деления на категории с последу ющим выстраиванием таксономий, а объединением небесных знаков в не кое символическое единство. Даже беглый анализ древней астральной сим волики выявляет ее связь со всеми значимыми событиями человеческой жиз ни. Можно было бы сказать, что в такой манере мышления отсутствовало де ление на «жанры». Каждый символ, вне зависимости от того, что он должен был обозначать, нес в себе всю совокупность смыслов, присущих определен ному событию, важность и аффективная действенность которого не подвер галась сомнению. Рождение, смерть, сбор урожая, начало сезона охоты, взросление, поединок, жертвоприношение — такими смыслами наполня лась небесная символика. В совокупности небесные знаки образовывали не кий свод представлений (а в значительной мере и предписаний), замыкаю Замечательным подтверждением этому являются исторические свидетельства об использо вании аналогичной манеры изображения земных континентов в т. н. эпоху великих геогра фических открытий. В появившейся в конце XVI в. «Иконологии» Чезаре Рипа мало изу ченные континенты передавались аллегорическими образами: Америка «держит в одной руке стрелу, а в другой лук, на боку у нее колчан. Кроме того, ей необходимо добавить укра шающую голову гирлянду с множеством диковинных перьев»... «Африка почти абсолютно голая, с курчавой прической, которую венчает голова слона…» и т. д. (Белоусов С. Л. Глобус — чертеж — небесная сфера: «группа Зороастра» в «Афинской школе» Рафаэля // География искусства. Сб. ст. М., 1996. С. 7—32. (См. с. 8.)).

Современные исследования в области стилистики архаичных изображений обнаруживают не которую хронологическую периодичность в чередовании условных и натуралистичных форм. Но даже высокая степень условности отдельных фрагментов изображения (напри мер, редукция в «конус» стоп и головы архаичных глиняных скульптур, изображающих жен ское тело) предполагала вполне натуралистичную передачу «значимых» фрагментов (в на шем примере это грудь, бедра женщины и т. д.). См., например, работу: Мириманов В. Б. Изо бражение и стиль. М., 1998. С. 13—19.

10 Константин Иванов щий в себе всю полноту человеческих отношений как к самому себе, так и к окружающему миру.

Вне зависимости от того, какими смыслами наделялась астральная сим волика, ей всегда отводилась регулятивная роль. Небо замыкало бытие зем ных существ не только недосягаемым куполом, но и имманентно присутству ющим в нем порядком. Можно сказать, что небесные явления упорядочива ли земную жизнь, вносили в нее размеренность и законосообразность. Ка лендарь был одинаково важен как для ведения сельского хозяйства, так и для администрирования деятельности древних обществ. Ориентирова ние, помогавшее в освоении и заселении незнакомых территорий, тоже могло полноценно использоваться только при знании особенностей движе ния небесных тел.

То, что небесная символика так долго не обретала эквивалента в изобра жении, основанном на сходстве, может служить косвенным свидетельством ее очень давнего происхождения. Придание астральному языку самостоя тельного сакрального статуса могло блокировать всякое его изменение в ту или иную сторону. Константность и всеобщая обозримость небес стали усло вием, благодаря которому различные поколения людей получили возмож ность общаться друг с другом через века. Другим свидетельством давнего происхождения астральной символики является то, что традиция стихо творного изложения сочинений о небе сохранялась очень долго, глубоко за ходя в эпоху, когда прозаическая письменная речь уже сложилась и экспан сировала себя во все области человеческой деятельности. С одной стороны, это выглядело как атавизм, с другой — данью древней традиции воспроизво дить уже мало практикуемые, но по прежнему сохраненные в коллективной памяти ритмические ряды при передаче сакральной тематики. Более по дробный анализ обнаруживает, что описание небес постепенно начинает насыщаться прозаическими фрагментами, когда к измерению положения небесных тел стали применять точные угломерные инструменты. То есть ис торический порядок возникновения прозы в астрономии таков, что снача ла это были только инструкции, комментарии и пояснения, относящиеся не столько к небу, сколько к средствам его репрезентации: как правильно сде лать небесный глобус, как использовать таблицы для предвычисления не бесных явлений и т. д. В общем, это был уже другой, новый тип репрезента ции, основанный не на архаичном ритуале (имеющем в своем распоряже нии только небо, тело и ландшафт), а на достаточно развитых технологиче ских средствах, предназначенных как для проведения наблюдений, так и для их фиксации.

Любые изменения на небе, издавна обращавшем на себя внимание и эксплу атируемым, главным образом, из за своего качества быть неизменным, все гда вызывали чувство сильного беспокойства, как у людей, так и у животных.

Этот архетип настолько силен, что даже рациональные объяснения совре менного образованного человека не способны с ним справиться. Л. М. Алек сеева описывает много случаев, когда люди с университетским образовани Л ОГОС 3 ( 38) 2003 ем невольно испытывали ужас при первом наблюдении, казалось бы, такого известного и часто повторяющегося явления, как полярное сияние.13 Такие же свидетельства автор слышал от некоторых астрономов, когда они наблю дали на небе игру света непонятного происхождения. Общеизвестны описа ния случаев паники при наступлении солнечных затмений, равно как стрем ление интерпретировать это редкое явление как астральный знак, предве щающий войну, гибель царства, поражение (либо победу) в сражении или что нибудь подобное. То же самое можно сказать о появлении комет.

В какой степени и до какого предела небесные явления способны органи зовывать земную жизнь — всегда оставалось загадкой, и до сих пор различные идеологические течения предлагают разные пути ее решения. Убеждение в том, что на небесах может быть записан, в том числе, индивидуальный план чьей либо отдельной жизни, до сих пор остается одним из наиболее действен ных верований. Похоже, что эта вера сохранялась всегда, варьируясь только в зависимости от того, как понималась легитимность индивидуального. Мож но сказать, что небесные явления упорядочивали земную жизнь, даже если они имели не регулярный характер. Рассмотрим это на примере объяснений, сопровождающих появление комет.

Кометы отличаются от всех других случаев нарушения небесного поряд ка тем, что они, как правило, имеют индивидуальный, неповторяющийся ха рактер (выражающийся в длине и форме хвоста, цвете, периоде видимости и т. д.) и не могут быть регламентированы, как это можно было сделать поч ти со всеми небесными явлениями. Сохранилось большое количество изоб ражений комет, дошедших до нас из средних веков. Почти все они представ ляют собой сюжетные картины, из которых сложно составить представле ние о собственно астрономическом характере явления. Словесные описа ния более содержательны, хотя и они включают больше упоминаний о пери петиях, постигших ту или иную страну либо королевскую семью, чем описа ние явления, соответствующее современному видению. Из коротких изоб разительных замечаний, типа «она имела настолько ослепительный блеск, что на нее с трудом можно было смотреть», или «в ней заметно было изоб ражение Божие в человеческом виде», трудно сделать вывод, соотносимый с другими астрономическими данными. Скорее, эти замечания передают особенности той культуры, к которой принадлежал наблюдатель. Вот один из многочисленных примеров. В 1528 г. хирург А. Парэ дает следующее описание: «Эта комета была настолько ужасна и страшна, она Алексеева Л. М. Полярные сияния в мифологии славян. Тема змея и змееборца. М., 2001.

Понятно, что современное представление о кометах и особенности передачи информации о них тоже содержат определенные «культурные наслоения», которые могут показаться «лишними» человеку другой культуры. Тем не менее, древние кодировки, касающиеся ас трономических событий (движение планет, календарь, затмения и т. д.), как правило, явля ются совместимыми и вполне адекватно переводимыми на язык современной астрономии.

Существуют хорошо отлаженные процедуры, позволяющие адаптировать астрономичес кие данные предшествующих культур к современному знанию. С кометами дело обстоит совсем иначе. Информация о них, дошедшая до нас из других культур, не может (за исклю чением периода наиболее благоприятной видимости) быть полноценно ассимилирована современной научной практикой.

12 Константин Иванов повергала простой народ в такой ужас, что многие умирали от одного стра ха;

другие же заболевали. Она оказалась необыкновенной длины и была кровавого цвета. Над нею видно было изображение согнутой руки, держав шей громадный меч, как будто бы она хотела кого то поражать. У конца ос трия блестели три звезды. По обеим сторонам исходящих из этой кометы лучей виднелось множество окровавленных топоров, ножей и мечей, среди которых заметно было много отрубленных человеческих голов, с взъеро шенными волосами». Можно было бы подумать, что данный фрагмент, написанный врачом, очевидно, разделявшим некоторые средневековые суеверия, не может иметь доказательной силы как астрономическое свидетельство. Тем не менее, изве стно, что просвещенный астроном И. Кеплер, открывший законы движения планет, признавал, что хотя кометы могут и должны изучаться астрономами, их появление, несомненно, заключает в себе грозное предзнаменование. Ри сунки комет Гевелия, творившего на исходе XVII столетия, тоже далеки от на турализма и напоминают, скорее, искусно исполненные секиры, ножи и ме чи чем то, что привык видеть в комете современный наблюдатель. Народные верования прочно связывали появление комет с предзнамено ванием ухудшения здоровья, болезни и даже гибели суверена. По данным Н. К. Фламмариона, кометы появлялись при кончине Константина Велико го17 (336 г.), Атиллы (453), императора Валентиниана III (455), Меровея (577), Хильперика I (584), императора Маврикия (602), Мухаммеда (632), Людовика Благочестивого (837), Людовика I Немецкого (875), польского ко роля Болеслава I Храброго (1024), французского короля Роберта II Благоче стивого (1033), польского короля Коземира (1058), французского короля Ге нриха I (1060), папы Александра III (1181), английского короля Ричарда I (1198), Филиппа Августа (1223), императора Фридриха (1250), пап Инно кентия IV (1254) и Урбана IV (1264), Иоана Галеа Висконти, герцога Милан ского (1402), Карла Смелого (1476), Филиппа Прекрасного, отца Карла V (1505), Франциска II (1560) и пр. Фламмарион, по всей видимости, разделявший идеалы французской ре волюции, добродушно иронизирует по поводу страха, который возникал у людей царской фамилии при появлении комет. Давая описание обстоя тельств смерти герцога Висконти, он снабжает их следующим комментари ем: «Этот деспот был болен, когда появилась комета 1402 года. Едва только он ее заметил, как уверовал в свой скорый конец: «Потому что, — сказал он, — наш отец открыл на смертном ложе, что, согласно свидетельству всех астрологов, во время нашей смерти подобная звезда должна была появлять Цит. по: Фламмарион Н. К. Популярная астрономия. Всеобщее описание неба. СПб.: Изд во Сойкина, 1913. С. 481.

Другие примеры, связанные с «катастрофическим» восприятием комет, см. в работах: Jervis J. L.

Comets as Omens and Agents of Change // Studies in History and Philosophy of Science. 1998. Vol.

29. P. 681—687;

Schechner Genuth, S. Сomets, popular culture, and the birth of modern cosmolo gy. Princeton, N.J. 1997.

В скобках после имени помечен год прохождения кометы, появлявшейся, как правило, либо незадолго до смерти правителя, либо вскоре после нее.

Фламмарион Н. К. Популярная астрономия... С. 479—480.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 ся в течение восьми дней. Возношу благодарение Господу за то, что Он по желал, чтобы о моей кончине было возвещено людям посредством этого не бесного языка».

Продолжая тему, он рассказывает историю, случившуюся при дворе Лю довика XIV при прохождении кометы 1680 г.: «Вот уже три дня, как все зри тельные трубы направлены на небо;

комета, какой еще не видели в новей шие времена, днем и ночью занимает наших ученых в Академии наук.

Во всем городе — необыкновенный страх;

боязливые умы видят в ней пред знаменование нового потопа, потому что, — говорят они, — вода всегда воз вещается посредством огня… В то время, как робкие лица делают завещание и, предвидя конец света, раздают все свои богатства монахам, Двор сильно занят вопросом, не возвещает ли блуждающее светило смерти какой нибудь знатной особы, как оно возвестило, — говорят они, — смерть римского дик татора. Некоторые приближенные, с более светлым умом, осмеивали вчера это мнение;

брат Людовика XIV, который боится, вероятно, что вдруг сдела ется Цезарем, воскликнул серьезным тоном: «Да, господа, вам хорошо гово рить об этом: вас это не касается, ведь вы не принцы!». Свидетельства, к которым Фламмарион был склонен относиться как к ис торическим анекдотам, отнюдь не беспочвенны. В книге «Человек перед ли цом смерти» Филипп Арьес, проанализировав обширнейшие архивные дан ные, касающиеся, главным образом, практики составления завещаний, су мел реконструировать отношение к смерти в средневековом обществе.

Один из главных выводов его работы заключается в том, что в эпоху зрело го средневековья, даже для обычного (не титулованного и не снабженного каким либо саном либо родовым гербом) человека было принято предугады вать свою смерть. Ритуал умирания (прощание с родственниками, причас тие, последние наставления и т. д.) был строго регламентирован, и отноше ние к смерти было более естественным, чем во времена просвещения.

Смерть буквально была частью повседневной жизни. Арьес называет это время периодом «прирученной смерти». Перед смертью любой человек, ес ли он был добропорядочен, должен был получить знак, предвещавший его кончину. Это могли быть видения, сны с посещениями умерших родственни ков или что либо другое. Более того, смерть без предупреждения, или неве дение об ее приближении, когда человек лишался возможности распоря диться собственным имуществом и сделать необходимые наставления пре емникам, могли быть расценены как свидетельства, порочащие репутацию того или иного лица. И если для простого смертного свидетельством приближения смерти было появление недавно умершего родственника, то для правителя это сви детельство должно было приобретать космические масштабы, или, во вся ком случае, иметь вид какого то грандиозного природного явления. Коме ты благодаря своим неожиданным и хронологически приемлемым (при мерно раз в поколение) появлениям вполне подходили на такую роль и, вполне вероятно, в этом смысле, действительно регулировали жизнь древ Там же. С. 482.

См.: Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992.

14 Константин Иванов них обществ. Не безынтересно в этой связи свидетельство Фламмариона о том, что после смерти Карла Великого (814) комета была «придумана». Аналогично, Овидий, похоже, выражает общее убеждение своих современ ников, когда пишет о том, что комета 43 г. до н. э., появившаяся при кончи не Цезаря, была его душой. В эпоху кризиса веры в сакральность королевской власти появление ко мет стали связывать не столько с королевским домом, сколько с общеполи тическим положением дел в стране и разрушительными метеорологически ми явлениями. Процитируем фрагмент источника, относимого к середине XVII столетия — рассуждение Петра Мегерлина по поводу кометы 1652 г. (из сочинения «Астрологические догадки по поводу недавно появившейся ко меты», 1665 г.): «Теперь я вкратце выскажу, — пишет Мегерлин, — мои сооб ражения и мысли о значении этой еще до сих пор стоящей на небе кометы;

таковое (значение), думается мне, должно вытекать из Harmonia Naturae т. е.

из соответствия между земными и небесными творениями, ибо в течение многих веков наблюдается, что когда на небе появляется что нибудь новое, как кометы и другие подобные явления, то и Natura Sublunaris (подлунная природа) в своем обычном ходе смущается необыкновенными явлениями и расстраивается. Таких случаев, однако, следует искать не столько на небе, сколько на самой земле. Подобно тому, как сильное опьянение во время пи ра у одного может вызвать подагру, у другого камни, у третьего колики, у чет вертого головную или зубную боль или болезнь глаз, не потому, что вино са мо по себе вредно, — так как здоровому оно не приносит расстройства, а да же освежает и веселит его, — но их слабая природа не может переносить та кого сильного возбуждения;

таким же точно образом стихийная природа, под влиянием появления кометы, приходит в столь сильное движение, или, правильнее сказать, положение или склонность в том или другом месте. По этому когда относительно кометы надо решить, предвещает ли она чрезмер ную жару или холод, засуху или наводнение, ветер или землетрясение, чуму или другие болезни, или же внешнюю или междоусобную войну, восстание, перемену правительства или религии и именно в какой стране предвещает она это, то от хорошего предсказателя требуется быть не только глубоко по нимающим физиком или толкователем природы, но также дальновидным политиком, мужем, хорошо понимающим людей, который умеет распозна вать современное состояние различных стран».23 Далее Мегерлин связыва ет появление кометы с крестьянской войной в одной из швейцарских об щин: «Тогда я предсказал происшедшую отсюда на следующий год крестьян скую войну, как это известно многим и даже некоторым знатным лицам:

не вмешайся здесь комета, дело не дошло бы до оружия, но устроилось бы более мирным способом. Надо заметить, что в Цюрихе комета не была вид на вследствие постоянной пасмурной погоды. И крестьяне в 1653 году были здесь спокойны». Фламмарион Н. К. Популярная астрономия... С. 480.

Там же. С. 478.

Цит. по: Мейер М. В. Мироздание. СПб., 1909. С. 198.

Там же.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 Тип описания, пример которого представлен в отрывке из трактата Мегер лина, можно было бы назвать симптоматическим. Он был ориентирован на интерпретацию знака, понимаемого как симптом — внешнее проявление не видимых изменений, происходящих внутри (в глубине) тела, государства, куль туры, природы. Если в двух словах характеризовать этот тип организации знания в отношении к астрономии, то в качестве главных его особенностей можно определить, прежде всего, разделение земного и небесного миров в том смысле, который предполагался, например, концепцией Аристотеля.

Земной и небесный миры представляли собой две разные природы, каждая из которых действовала по своим законам. Законы, организующие жизнь Natura Sublunaris, внешне, не имели ничего общего с законами движения не бесных сфер. Тем не менее, между небесными и земными явлениями предпо лагалась не физическая, но симпатическая связь. Каждое заметное явление на земле имело свой отклик на небесах, и наоборот, возмущение небес с не избежностью должно было иметь своим последствием нарушение порядка, сложившегося в земной жизни.

Между телом культуры и миром подразумевалась связь, обозначавшая се бя набором симптомов — отклонений от нормального положения вещей. Эти отклонения понимались как некая противоположность норме, царящей во всеобщей Harmonia Naturae. Тонкая межа, отделяющая знак от симптома, или норму от патологии, была предметом внимания различного рода толкова телей. Однако помимо толкователей существовал целый корпус хранителей этих знаков, для которых небесные движения были не свидетельством или предзнаменованием, а воплощенным порядком, предельной истиной, не нуждающейся в толковании. Здесь тоже происходили свои изменения.

Улучшалась наблюдательная техника (главным образом, угломерные инстру менты: более тонкое и правильное деление разделенных кругов, конструи рование точных визиров и т. д.);

25 совершенствовались методы обработки наблюдений и составления таблиц и т. д. Для этой, в общем, рутинной рабо ты по фиксации небесных перемещений принцип сходства, очевидно, не был определяющим в той мере, как для других, «земных» наук (ботаники, медицины и т. д.). К тому поворотному моменту, когда был изобретен телескоп, позицион ная астрономия представляла собой отлично отлаженный институт с много К началу XVII столетия были разработаны даже методы учета атмосферной рефракции.

В этой небольшой обзорной работе мы вынуждены сделать скачок и перейти сразу ко време ни, непосредственно предшествующему изобретению телескопа. Последние обзоры разви тия астрономии от античности до нового времени см., напр., в работах: Grant E. God, Science, and Natural Philosophy in the Late Middle Ages // Between Demonstration and Imagi nation. Leiden, 1999. P. 243—267;

Eastwood B. S. Celestial Reason: The Development of Latin Pla netary Astronomy to the 12th Century // Man and Nature in the Middle Ages. Sewanee, 1995.

P. 157—172;

Pedersen O. European Astronomy in the Middle Ages // Astronomy before the Telescope. London, 1996. P. 175—186. Некоторые ценные наблюдения по этой теме можно найти в книге: Randles W. G. L. The Unmaking of the Medieval Christian Cosmos, 1500—1760:

From Solid Heavens to Boundless Aether. Aldershot, 1999.

16 Константин Иванов вековыми традициями. Хорошо развитые к тому времени репрезентатив ные механизмы позволяли однозначно переводить пунктуру звездных и пла нетных изображений в цифровую форму диаграмм и таблиц. Собственно ас трономическая процедура была сосредоточена на определении точных по ложений недосягаемых светил — их изображений на небесной сфере. Плав но вращаясь, небо несло на себе четкую булавочную мозаику звезд, изо дня в день меняя свой вид по замкнутому, просчитываемому в обе стороны цик лу. Кропотливая работа по установлению этой точечной «связи с небесами» позволяла решать задачи, актуальные во все времена: ориентирование (и, соответственно, совершенствование картографии и навигации) и слежение за ходом астрономического времени, исправление календаря.

Для астрономических объектов прямое изобразительное сходство дости галось посредством серии процедур, технологических по своей сути (измере ние положения звезды на небе, транспонирование его на карту или глобус и т. д.) и, в общем, только условно могло быть названо сходством. Хотя звезд ные карты вплоть до новейшего времени воспроизводились на фоне симво лических изображений созвездий, последние чем дальше, тем больше выпол няли, скорее, эстетическую, чем астрономическую функцию. В этом смысле астрономия заметно отличалась от таких наук, как анатомия и ботаника, в ко торых совершенствование техники натуралистического рисунка шло рука об руку с развитием ренессансных тенденций.

Такая манера воспроизведения звездного неба, включавшая в единое изо бразительное пространство как дискретные знаки (положения светил), под дающиеся однозначному переводу в цифровые обозначения, так и контину альные изображения символических фигур, должна была обозначать собой некий конфликт кодировок.27 Каждый из двух способов репрезентации со держал набор специальных техник, не согласующихся друг с другом. Это ста ло особенно очевидным с развитием печатной техники. Печатные карты высокого качества могли быть изготовлены (за редким исключением) толь ко благодаря сотрудничеству, как минимум, двух мастеров, принадлежащих к разным цехам и занимающих разные позиции в социальной иерархии, — художника, рисующего изображения созвездий, и астронома, помечающего точное положение светил.

До определенной поры разногласия, неизбежно вызываемые этими трудно совместимыми изобразительными практиками, могли выравнивать ся в ознакомительных словесных описаниях, на равных правах использую щих как геометрическую ориентацию фигур, так и положение отдельных ярких звезд. Однако это равновесие не могло быть устойчивым. Примеры его нарушения можно увидеть в дошедших до нас картах, где один тип ре презентации доминировал в ущерб другому. Если карта изготавливалась как произведение искусства, то положения отдельных звезд либо вовсе не на носились, либо расставлялись невпопад. Аналогично иногда изготавлива лись довольно точные карты с контурными обозначениями созвездий, в ко торых сложно было узнать какие либо фигуры. Примечательно, что и те, Кстати сказать, явственно ощущающийся даже сегодня. Зачем, например, современным ас трономам делить небо на созвездия?

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 и другие образцы расценивались современниками, скорее, как неудавшие ся, чем как успешные. С другой стороны, среди немногочисленных приме ров, где одинаково хорошо решалась и та, и другая задача, были, например, карты А. Дюрера и И. Байера.

В целом, к началу XVII столетия ситуация была такова, что две эти репре зентативные функции, которые мы условно назовем эстетической и научной, постепенно обособлялись друг от друга, продолжая существовать каждая по законам своего жанра. Астрономы все более предпочитали работать с дис кретными величинами, не столько изображающими, сколько обозначающи ми положение светил, а художники с условно понимаемыми изображения ми, «эволюция» которых была в значительной степени обусловлена приме нением к изображениям традиционных астральных символов новых при емов художественной изобразительной техники. Все начинает стремитель но меняться с появлением телескопа. По мере того как оптические инстру менты находят все более широкое применение, в астрономии на первый план выходят изобразительные задачи, которые раньше почти не формули ровались либо вовсе не замечались.

2. Другое небо Уже задолго до изобретения телескопа астрономы были оснащены оборудо ванием, снабженным шкалами, визирами и другими приспособлениями, ко торые позволяли использовать в астрономии методы точного математичес кого расчета. Попытки применить точные измерительные средства к теле скопическим изображениям начались сразу же после изобретения телеско па. Однако из за искажающих оптических эффектов и механических особен ностей этих инструментов измерительная технология не могла быть перене сена на оптические системы без предварительной доработки.28 К тому же, при наблюдении в телескоп планеты, ранее казавшиеся точками, приобре тали протяженную форму, поверхность Луны обнаруживала массу новых де талей, незаметных невооруженным глазом и т. д. То есть телескоп сделал значимым изучение в астрономии протяженных поверхностей, обладаю щих тонкой индивидуальной структурой. В этом смысле он был инструмен том принципиально нового типа. Помимо адаптации к нему традиционных измерительных средств, нужно было изобретать новые приемы, которые позволили бы точно описывать не только положение точек на небесной сфере, но и деталировку протяженных поверхностей.

Объяснение эффекта увеличения зрительных труб тоже до определенно го времени представляло собой неразрешимую задачу. Средневековая опти ка отнюдь не ассоциировала себя с пониманием природы света. Воззрения Например, вплоть до начала XVIII в. опыты по применению визира в астрономических на блюдениях считались ненадежными из за различных типов аберрации, возникающих в зри тельных трубах. Одним из противников применения визиров в телескопических наблюде ниях был, например, Я. Гевелий.

18 Константин Иванов античных и средневековых мыслителей на эманацию species, наряду с пред ставлением о зрительных лучах, «ощупывающих» предметы, слабо согласо вывались с традиционной практикой позиционной астрономии и относи лись, скорее, к области физиологии зрения.29 Считалось, что визуальный опыт имеет более менее общий характер.30 Незначительные отклонения, связанные со случаями нарушения зрения, объяснялись некомпетентнос тью наблюдателя, что упраздняло необходимость дальнейшего изучения ин дивидуальных особенностей зрения;

точнее, переводило этот вопрос в пло скость клинического дискурса — коррекции, адаптации и т. д. Оптические стекла использовались для того, чтобы компенсировать испорченное зрение, но не для того, чтобы аккумулировать возможности здорового глаза. Общее представление о действии оптики сводилось к тому, что для нормального на блюдателя она создает не истинные, а искаженные изображения. Примене ние в астрономии оптических приборов внесло в эту науку визуальную нео пределенность как особый тип сообщения, в котором индивидуальный опыт различения изображения становился существенным для получения но вого знания. Этот опыт нуждался в новом типе сертификации — разработке процедур, после проведения которых можно было с уверенностью признать за ним статус достоверного.

В первое время единственным способом сделать наблюдение с помощью телескопа доступным широкому кругу лиц была либо непосредственная де монстрация, либо рисунок, дополненный словесным описанием. Демонст рации не всегда были вполне убедительными. Изображение в фокальной плоскости мог рассматривать (в одно и то же время) только один человек, что сильно осложняло его интерпретацию. Сохранилось много свиде тельств того, что непосредственно после изобретения оптических прибо ров, вплоть до середины XVII столетия, философы и математики, равно как ботаники и врачи, нередко квалифицировали инструментальное зре ние как зрение, обращенное на иллюзию. Эверард Хоум писал в 1640 х гг.:

«Вряд ли стоит подчеркивать, что части тела животных не приспособлены для изучения сквозь сильно увеличивающие стекла;

когда же они предста ют увеличенными в сто раз по сравнению с их естественными размерами, нельзя полагаться на их видимость».31 Аналогично Мартин Горки (Horky) писал И. Кеплеру после демонстрации Галилеем в Болонье своих зритель ных труб: «… я испытывал инструмент Галилея бесчисленным количеством способов как для земных, так и небесных объектов. На земле он работает восхитительно;

на небесах — обманывает, ибо некоторые одиночные звез ды кажутся двойными… У нас все пришли к выводу, что инструмент Галилея вводит в заблуждение». См. обзор ранних теорий зрения в: Ronchi V. Optics: The Science of Vision. N. Y., 1957. Сравн.: Parck K.

Impressed Images: Reproducing Wonders // Picturing Science, Producing Art. N. Y., 1998. P. 254— 271;

Gilson S. A. Medieval Optics and Theories of Light in the Works of Dante. Lewiston, 2000.

Интересное исключение представляет практика наблюдения китайских астрономов, в штате ко торых были наблюдатели, которым запрещалось выходить на дневной свет.

Цит. по: Ямпольский М. Б. О близком. Очерки немиметического зрения. М., 2001. С. 34.

Цит. по: Helden A. van. Telescopes and Authority from Galileo to Cassini // OSIRIS. 1994. V. 9. P. 9— 29. (См. с. 11).

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 Причинами такого недоверия были не только скептическая настроенность профессоров и авторитет разделяемой ими геоцентрической картины мира.

Даже сегодня первое наблюдение в телескоп (значительно более совершенной конструкции) вызывает у новичка затруднения в интерпретации видимого изображения. Наблюдение в оптический прибор требует особой подготовки, заключающейся не только в адаптации глаза к изображению, создаваемому в фокальной плоскости инструмента, но и в обретении особого визуального опыта. Последнее же, скорее всего, затрагивает, в том числе, перестройку си ноптической структуры зрительных нервных волокон. То есть не только глаз, но и мозг должен быть приспособлен к инструменту, на что, как правило, ухо дит довольно продолжительное время. Кроме того, визуальное восприятие не бесных объектов само по себе могло служить основанием для сомнений. «Зем ной» визуальный опыт, так или иначе, может быть проверен с помощью дру гих органов чувств. Осуществить же такую проверку для небесных объектов не представлялось возможным.

Что касается рисунка, то с этим тоже возникали проблемы, т. к. к началу XVII в. традиционная работа астрономов заключалась в составлении каталогов и таблиц. У многих из них не было достаточного навыка для того, чтобы каче ственно исполнить изображение. Эта наука относилась к числу математических дисциплин, для которых было вполне традиционно заменять рисунки удобны ми для логического доказательства диаграммами. Диаграммы обильно снабжа лись изобразительными элементами, однако, как мы разобрали раньше, к нача лу XVII столетия такого рода изобразительность выполняла, скорее, декоратив ную, чем поясняющую функцию. Авторами изображений были художники, в свою очередь, мало знакомые с тонкостями астрономических теорий.33 Из за принадлежности к разным цехам, приобретение недостающих качеств с одной и другой стороны было обременено рядом социальных ограничений.

Безусловно, Галилей, оказавшийся на рубеже двух грандиозных эпох, был в более безвыходной ситуации, чем его последователи и предшественники.

К тому моменту, когда он начинал свои наблюдения, он еще не обладал академи ческим авторитетом, достаточным для того, чтобы требовать безапелляцион ного признания собственных открытий. Более того, слава, которую он снискал как для себя, так и для всей Флоренции,34 во многом была результатом призна ния его заслуг в области применения оптических инструментов к астрономиче ским наблюдениям.35 Попробуем схематично обозначить этапы этого пути.

В средние века художники были объединены в цехи и гильдии вместе с ремесленниками. На пример, во Флоренции живописцы были объединены в одной гильдии с аптекарями и по золотчиками. В Германии скульпторы объединялись с оружейниками, переплетчиками, се дельных дел мастерами и т. д. Цеховое образование не предполагало обучения универси тетским дисциплинам. Этот недостаток в художественном образовании начинает воспол няться только в XVII в. с возникновением художественных академий (См.: Виппер Б. Р. Вве дение в историческое изучение искусства. М., 1985. С. 27—29).

К концу жизни Галилей считался лучшим наблюдателем. Мало кто решался оспаривать его те лескопические открытия, а Флоренция, соответственно, приобрела статус места, где изго тавливаются лучшие телескопы.

Небезынтересно отметить, что телескоп, даже воспринимаемый как инструмент, рождаю щий иллюзии, был все равно популярен как некая новая «диковина», и представители пра 20 Константин Иванов Итак, Галилей в буквальном смысле увидел другое небо. Вне всякого сомнения, это было не менее значимо, чем открытие нового континента. Сложно ска зать, что изумило его больше — изменившаяся поверхность небес или невоз можность адекватно передать визуальную информацию, доступ к которой он получил таким неожиданным способом. В тот момент, когда Галилей взял ся за описание новых небес, у него под рукой не оказалось почти ничего, что могло бы помочь ему рассказать о своих впечатлениях. Галилей действитель но видел новое небо, но составить описание, адекватное развернувшемуся перед его взором визуальному ряду, оказалось крайне сложной задачей.

«Звездный вестник» — первое сочинение Галилея, посвященное описа нию астрономических открытий, сделанных с помощью телескопа. С точки зрения современного читателя терминология этого произведения порази тельно не согласована. Ни в одной другой книге Галилей не допускает тако го количества несоответствий в сравнениях, метафорах и прочих ухищре ниях, к которым он прибегает для того, чтобы дать представление о чем то неведомом, о чем то, что проскальзывает сквозь паутину изобретаемого им языка, продолжая оставаться неуловимым, недосягаемым для выражения.

Темные и светлые пятна на поверхности лунного диска отождествляются Га лилеем то с морями и континентами, то с поверхностью суши, просвечива ющей сквозь облака. «Более ясная [часть Луны], — пишет Галилей, — являет ся нам обходящей и омывающей все полушарие, более же темная — как бы некоторые облака, чернит этот лик и делает его пятнистым». Это «климатическое» описание неожиданно дополняется сравнениями, которые вряд ли могут найти себе место в современной научной лексике:

«Эта лунная поверхность, отмеченная пятнами, как хвост павлина голубыми глазками, походит на стеклянные сосуды (обычно называемые ледяными киафами), которые погружают в воду раскаленными, вследствие чего их по верхность становится изломанной и волнистой».37 Аналогичным образом Галилей описывает звезды. В этом произведении («Звездном вестнике») важным для него является не положение звезды (как это было в традицион ной астрономии), но то, как она выглядит. Он несказанно удивлен тем, что звезды отнюдь не кажутся увеличенными при разглядывании в зрительную трубу. Тем не менее, он пытается как можно тщательнее охарактеризовать все оттенки в изменении их блеска.

вящих династий стремились приобрести его, чтобы пополнить свои коллекции необычных вещей (curiosities). Похоже, в первое время популярность Галилея, не скупившегося на то, чтобы дарить лучшие образцы зрительных труб своим влиятельным покровителям, была обусловлена именно этим фактором. По поводу значения придворных коллекций для под держания престижа их владельцев, а также роли коллекций в становлении науки Нового времени см.: Bedini S. A. Patrons, Artisans and Instruments of Science, 1600—1750. Aldershot, 1999. Part I;

Findlen P. Possessing Nature. Berkeley, 1994. P. 15—47;

Clifford J. Objects and Selves — An Afterword // Objects and Others. Essays on Museums and Material Culture, History of Anthropology 3. Madison, 1985. P. 236—246.

Галилей Г. Избранные труды в 2 т., т. 1. М., 1964. С. 23.

Там же. С. 26.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 После нескольких коротких рассуждений Галилей вдруг решается на пара доксальное утверждение. Он формулирует новое представление о причинах оптических иллюзий, связывая их не с искажающим влиянием оптики, но, наоборот, с недостаточно совершенным естественным человеческим зрени ем: «... светила при наблюдении их свободным и невооруженным глазом не представляют нам, так сказать, свою простую и обнаженную величину, но осиянную каким то блеском, покрытую, будто волосами, мигающими луча ми и особенно тогда, когда уже ночи много прошло;

поэтому они кажутся зна чительно большими, чем когда они будут лишены таких добавочных волос.

Действительно, угол зрения ограничивается не первоначальным телом звез ды, но широко разлившимся блеском». И далее: «…среди ночи светила на блюдаются неостриженными, дневной свет может срезать их волоса;

и не только этот свет, но даже тоненькое облачко, становясь между светилом и глазом наблюдателя. <…> То же производит и зрительная труба, она снача ла снимает со звезд добавочные и не принадлежащие им (accidentales) сияния, а затем увеличивает простые их шарики (если, конечно, они имеют шаровид ную форму);

поэтому они и кажутся увеличенными в меньшем отношении». Сегодня мы бы сказали, что эмотивная компонента в описаниях Галилея явно выходит за рамки дозволенного. Блеск бутылочного стекла, голубые павлиньи глазки, неостриженные волоса, темные облака, горы и моря — этот слишком разбросанный набор сравнений не способен дать четкого представления о том, что действительно видит Галилей. Сухие ландшафтные характеристики сменяются патетическими гимнами. Строгий язык геогра фа уступает место поэтическому слогу. Скрупулезный анализ и пристальный взгляд, способный подметить мельчайшие детали в изменении световых от тенков, разбавляется непредсказуемой игрой художественных эпитетов.

Описания Галилея безусловно впечатляют, но им не хватает коммуникаци онных качеств. Оттенки изменений деталей лунной поверхности растворя ются в длинных рядах произвольных сравнений и, в силу этого, становятся почти неопознаваемыми. Приводимые Галилеем метафорические ряды, обо значающие только друг друга, на самом деле не способны ничего обозначить.

Эта вселенная знаковых соответствий оказывается непригодной для того, чтобы очертить какой либо вещи ее собственное место. Несмотря на мно жество утвердительных предложений, которые употребляет Галилей, небо продолжает оставаться для него только догадкой, весьма слабо характеризу ющей новый визуальный опыт, к которому он пытается приобщить как себя, так и своего читателя.

Шаг за шагом Галилей подбирает ключи для того, чтобы разрушить замк нутые на себя соответствия, вступающие друг с другом в сложные, никак не контролируемые отношения. Для начала он ломает это равновесие, букваль но замещая Луну Землей, заменяя «метафорическое» подобие «метонимиче ским» сходством. Своим описанием Галилей нащупывает точки, где «подоб ное» перерождается в «иное». Главный тезис Галилея — то, что на Луне все происходит так же, как у нас на Земле (так же восходит Солнце, так же тени покрывают глубокие расщелины, спрятанные между высоких гор, так же Там же. С. 35—36.

22 Константин Иванов и сами горы освещаются только с одной стороны, продолжая оставаться темными с другой и т. д.), имеет отчетливую двойственную структуру. С од ной стороны, он организован как чистое подобие (глазки павлина, волнис тое стекло киаф), с другой — как буквально понимаемое ландшафтное сход ство. «Из часто повторенных наблюдений, — пишет Галилей, — …мы пришли к такому мнению, что с полной уверенностью можем считать поверхность Луны не совершенно гладкой, ровной и с точнейшей сферичностью, как ве ликое множество философов думают о ней и о других небесных телах, но, наоборот, неровной, шероховатой, покрытой впадинами и возвышениями, совершенно также, как и поверхность Земли (курсив мой — К. И.), которая то здесь, то там отмечается горными хребтами и глубокими долинами». Текст Галилея не дает возможности понять: видел ли он горы или только догадался об их существовании, наблюдая мерцание, контрастные перепады освещенности и четкие корреляции в расположении светлых и темных пя тен по отношению к Солнцу. Строго говоря, этот вопрос неприложим к тех нике описания, которую он применял. То, что он действительно стремился передать — это плавное скольжение терминатора по диску, сопровождаемое игрой светотени, творящейся в кратерах и заливах. Эти изменения были на столько тонки, они требовали такого внимания, что Галилей не осмелился заменить их условными графическими элементами и сделал главную ставку на словесное описание.

«Между тем, — пишет Галилей, — я никак не могу обойти молчанием не что достойное внимания и мной наблюденное в то время, как Луна прибли жалась к первой четверти, что можно видеть на приведенном наброске;

дей ствительно, в освещенную часть входит огромный мрачный залив, помеща ющийся у нижнего рога;

наблюдая этот залив в течение более долгого вре мени и видя его полностью темным, я, однако, почти через два часа заме тил, как немного ниже середины впадины начала подниматься какая то бле стящая вершина, она постепенно увеличивалась в размерах, представляла треугольную фигуру и была совершенно отделенной и оторванной от свет лой части;

вдруг вокруг нее начали блестеть три другие небольшие верши ны;

наконец, когда Луна уже стала приближаться к закату, эта треугольная фигура, расширившись и сделавшись больше, соединилась с остальной осве щенной частью и вроде огромного мыса, окруженная тремя упомянутыми блестящими вершинами, ворвалась в темный залив». Игра света, аналогич ная световым эффектам на земле, заставляет его восклицать: «А разве не так на Земле перед солнечным восходом, когда тьма еще обнимает равнины, за нимаются под солнечными лучами вершины высочайших гор? Разве не уве личивается свет по прошествии небольшого времени, когда освещаются средние и более широкие части тех же гор и, наконец, после восхода Солн ца соединяются с освещением холмов и равнин?». Там же.

Там же. С. 25. Комментируя этот фрагмент, Мэри Винклер и Альберт ван Гелден пришли к вы воду, что рисунки, которые использовал Галилей, только внешне натуралистичны;

на деле же они исполнены таким образом, чтобы подчеркнуть справедливость тезиса, излагаемого в тек сте;

то есть, даже будучи по жанру натуралистичными, они рудиментарно несли в себе функ Л ОГОС 3 ( 38) 2003 А дальше происходит удивительное. Сходство Луны с Землей оказывается для Галилея не только (и, может быть, не столько) средством доказательства того, что на Луне есть горы, но и лингвистическим подспорьем, позволяю щим ему легально использовать «земной» язык для описания астральных объ ектов. Разрушив цепочку соответствий и смешав несогласуемые серии земных и небесных явлений в едином дескриптивном пространстве, он освобождает место для фиксации самостоятельных, не зависящих друг от друга ландшафт ных особенностей и того, и другого. Галилей разрушает язык, построенный на игре соответствий во всеобъемлющей Harmonia Naturae, где небесные зна мения обязательно обретают свой отклик в Natura Sublunaris, и заменяет прин цип симпатической связи рациональной функцией унификации. Когда Гали лей утверждает, что небеса таковы же, как земля, он предлагает языку замкнуть ся на описании ландшафтных особенностей самих вещей, без учета бесконеч ных рядов соответствий. Став равноправными, небесные и земные явления перестают зависеть друг от друга и, тем самым, становятся самими собой.

Галилей был, пожалуй, первым наблюдателем, применившим к передаче не бесных изображений рисунок, основанный на сходстве и дополненный, на сколько это возможно, буквальным, но не символичным словесным описа нием. Когда Галилей изготавливал свои гравюры, в практике зарисовок лун ной поверхности еще не были разработаны жесткие изобразительные коды, позволяющие переводить неправильные очертания кратеров в аккуратные кружки, а нагромождения лавовых сбросов — в сглаженные кривые. Галилей выявил только самый первый слой образов и таким образом перевел эмо тивные стимулы в последовательность пока еще слабых и плохо разработан ных, но все же опознаваемых графических кодов. У последователей флорентийского мэтра складывается несколько иное отношение к рисунку. Начиная уже с Фонтана поверхность Луны изобража цию диаграммы. Именно так эти авторы объясняют явно преувеличенные размеры кратеров на гравюрах, сделанных по рисункам Галилея. По мнению этих авторов, Галилей, добивав шийся академического признания, должен был соблюдать установившиеся столетия назад «правила игры». У него не было другой возможности сделать свои открытия достоянием об разованной публики, кроме как вписав их в манеру изложения существующей системы авто ритетного знания. (См.: Winkler M. G., Helden A. van. Representing the Heavens: Galileo and Visual Astronomy // ISIS. 1992. Vol. 83(2). P. 195—217.) Согласно другому распространенному предпо ложению на этом рисунке изображена не вся Луна, а только часть лунного диска, попавшая в поле зрения телескопа. Поэтому кратеры кажутся несоразмерно большими. См. библиогра фию дискуссии по этому вопросу в статье: Winkler M. G., Helden A. van. Representing the Heavens.

Особый интерес представляют технические особенности исполнения гравюр по рисункам Галилея. Этот вопрос еще недостаточно хорошо изучен. Почему Галилей выбрал именно гравюру, а не офорт или ксилографию? Было ли это каким то образом связано с характером информации, которую он хотел передать, или обусловливалось только локальными обсто ятельствами? Насколько широко и насколько осознанно Галилей экспериментировал с раз личными техниками исполнения изображений? и т. д. — на все эти вопросы пока не удалось найти удовлетворительного ответа (Сравн.: Pyle C. M. Art as Science: Scientific Illustration, 1490—1670 in Drawing, Woodcut and Copper Plate // Endeavour. 2000. Vol. 24. P. 69—75).

24 Константин Иванов ется таким образом, чтобы она могла быть прочитана как топографическая карта. Вместо штриховки, передающей игру теней, изображения начинают содержать, главным образом, графические детерминации. Аналогично тому, как для карт вырабатывались условные обозначения, отражающие только пе репады высот и наиболее заметные детали поверхности, расположенные друг относительно друга в определенном масштабном порядке, для первых карт Луны был свойственен этот особый астральный топографизм. Строгие геометрические формы уже не отражали фактуры, которая была видна каж дому наблюдателю. Скорее, речь шла об условном обозначении, в котором подобие было не полным, а только схематичным, условным. Это обозначе ние можно было бы назвать формальным. Оно служило для того, чтобы обра тить взор исследователя на определенную деталь, визуальная полнота кото рой могла быть выявлена только при непосредственном наблюдении. Тенденция к формализации будет усиливаться с каждым следующим деся тилетием. В образах Луны, создаваемых в конце XVII — начале XVIII вв., уже нет почти ничего сверх набора рассудочных актов. Из изображения исчеза ет неясность. Безусловно, это достигается ценой определенных потерь, и потерь не малых. Статичным становится не только изображение, но и са мо восприятие. Неясность теряет интригующую привлекательность, как это было у Галилея, и если и рождает какие то эмоции, то, скорее, раздражение, чем трепет. Неровные края кратера заменяются кружком;

очевидно, неод нотонная поверхность моря — однородной штриховкой, размытая «берего вая» черта — плавной линией и т. д.43 В общем, происходит усиление изобра зительных кодов, сопровождаемое верой в то, что рисунок может быть ор ганизован так же строго, как и язык;

то есть благодаря рисунку может быть налажена визуальная коммуникация, столь же устойчивая, как вербальная.

Знаки графической репрезентации замещаются единицами членения и об разуют двухуровневую систему, в которой отношение «иконограмма знак» становится аналогичным отношению «слово фонема». Два различных полюса коммуникации — речь и взгляд — начинают интег рироваться в единые взаимодополняющие формы. Эти формы предполагали Остается невыясненным вопрос, в какой мере астральный топографизм был соотносим с развитием земной картографии. История земной картографии давно представляет собой институализированную дисциплину со своими традициями исследования. Однако астроно мическая тематика, как правило, прослеживается в ней только с точки зрения традицион ной позиционной астрономии (определение координат земной поверхности с помощью ас трономических инструментов и т. д.).

Если верить Мишелю Фуко, создание этого особого изобразительного «языка» было вполне в русле общей тенденции классической эпохи, начавшейся формироваться в XVII в. К кон цу XVII столетия рисунок получает особое дискурсивное пространство, в котором сходство начинает играть роль утверждения (См.: Фуко, М. Это не трубка. М., 1999). Между изображе нием и словесным описанием выстраиваются отношения строгого соподчинения. Что че му подчинено — не столь важно. Такое соподчинение становится возможным благодаря включению речи и изображения в единое пространство утвердительного дискурса, в кото ром взгляд становится способным инвертировать изображение в текст, и наоборот — кон струировать изображение на основе словесного описания.

См. методологический разбор этой темы в книге: Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. [СПб.], 1998. С. 121—202 (глава «Семиология визуальных сообщений»).

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 особую технику редукции разнообразных визуальных стимулов к конечному числу иконических знаков, благодаря чему изображение приобрело отчетли вые дискурсивные характеристики. Зрение как бы начиналось с того момен та, когда визуальное поле, не заполненное никаким дискурсом (и, в силу это го, «пустое»), начинало насыщаться жесткими изобразительными кодами, имеющими стабильно наблюдаемые «прототипы».45 Словесное описание, со провождающее эти изображения, дополняло рисунок в том смысле, что мог ло, с одной стороны, расшифровывать изобразительные коды, с другой — снабжать транслируемую ими информацию деталями, не имеющими графи ческого эквивалента, но более менее адекватно передаваемые языком.

Совершенствование граверной и печатной техник46 и увлечение многих известных мастеров наблюдениями в телескоп, который, в общем, тоже был ремесленным изобретением (одним из первых, заявивших свое право на ав торство изобретения подзорной трубы, был неграмотный нидерландский мастер по изготовлению очков Захария Янсен, время от времени промыш лявший контрабандой), привело к появлению первых лунных атласов. После ряда не вполне удачных попыток совместить навыки работы в этих далеких друг от друга областях появился первый шедевр астрономической изобрази тельной техники — атлас Луны Гевелия (Selenographia 1647). Гевелий соединил в себе качества внимательного наблюдателя, образованного астронома и ис кусного гравера. Его работа ознаменовала собой легализацию изобразитель ной практики в астрономии и, одновременно, узаконила ее первые каноны.

Через несколько лет вышла карта Луны Франческо Гримальди (1651) с при ложением первой полной номенклатуры деталей лунной поверхности, авто ром которой был Джиовани Рикколи. В общем, ко второй половине XVII в.

в астрономии сложились определенные приемы, позволяющие, с одной сто роны, изображать те или иные астральные объекты, с другой — судить об адекватности наблюдения, проведенного тем или иным наблюдателем.

Признание достоверности телескопических изображений открыло новую эру в практике астрономических наблюдений. Одновременно это поставило перед астрономами несколько новых задач, касающихся усовершенствова ния оптических приборов и классификации явлений, способных влиять на качество и точность изображений. Вопрос об истинности или иллюзорнос ти телескопических наблюдений был переведен в другую плоскость. Истин ность изображения подвергалась или не подвергалась сомнению в зависи В этом смысле изображения Галилея более натуралистичны, чем изображения Гевелия, Фон тана и других наблюдателей. Во всяком случае, они менее схематичны. Его рисунки меньше всего похожи на карту. Галилей был ближе к «натуре». Это чувствовал еще Торричелли (то же флорентиец), не оценивший по достоинству атлас Луны Фонтана, исполненный в стили стике схематического изображения. См. также анализ живописных изображений этого пе риода в: Crary J. Techniques of the Observer: On Vision and Modernity in the Nineteenth Century. Cambridge, Massachusetts, 1990. Р. 62—66.

См.: Griffiths A. Prints and Printmaking: An Introduction to the History and Techniques. Los Angeles, 1996.

26 Константин Иванов мости от того каков был инструмент (кто был его изготовителем) и кто про водил наблюдения. В первые годы существования оптической техники, ког да телескопы были не столь распространены и число наблюдателей ограни чивалось буквально несколькими десятками, истинность изображения оце нивалась исходя из авторитета наблюдателя и статуса, который имела та или иная мастерская по изготовлению оптической техники.

Сложность задачи выявилась в полной мере при наблюдении планет. Хотя первые телескопы и позволяли видеть диски планет, их разрешающей способности явно не хватало для того, чтобы различать более мелкие дета ли. Поэтому качество оптики действительно серьезно влияло на то, что ви дел или старался увидеть наблюдатель. Парадигмальным случаем такого ро да затруднений стали дискуссии по поводу формы планеты Сатурн, развер нувшиеся в XVII веке.

Как известно, Сатурн окружен тонким астероидным кольцом, которое мо жет быть видимым, или невидимым, в зависимости от того, как планета рас положена по отношению к наблюдателю. Первым, кто обратил внимание на странную форму Сатурна, был Галилей. В июле 1610 г. он наблюдал планету в виде трех отдельных «звезд». Диск большой центральной звезды граничил с двумя маленькими, которые почти касались его по краям с противополож ных сторон. Маленькие диски не смещались относительно центрального, хо тя время от времени заметно меняли форму, а иногда и вовсе исчезали. Поэто му Галилей не решился назвать их спутниками. Пытаясь объяснить эту визу альную загадку, Галилей связал изменение формы планеты с непостоянством условий видимости, а также качеством инструмента и навыком наблюдателя.

В течение многих лет после открытия Галилея многие астрономы публико вали разнообразные изображения Сатурна. Но рисунки были настолько не похожи друг на друга, что сначала не было никакой теории, способной объяс нить это многообразие. Непререкаемый авторитет Галилея, равно как обще признанное высокое качество его оптики (для первых наблюдателей, как пра вило, эти два качества были совмещены в одном лице: наблюдатель был и ас трономом, и изготовителем своей оптической техники), отчасти гасили спо ры по поводу истинной формы планеты. Однако после смерти Галилея, когда другие мастера стали бороться за первенство в изготовлении инструментов (и, соответственно, статус большей достоверности получаемых с их помощью изображений), спор вокруг формы Сатурна разгорелся с новой силой.

С наблюдением планет дело обстояло сложнее, чем с наблюдением Луны. В первые телеско пы различить поверхность планет было невозможно, поэтому речь могла идти только об их форме. То, что она могла быть не обязательно сферичной, убедительно доказывали наблю дения Сатурна. Неправильная форма этой планеты, скорее всего, была ответственна за то, что оптические иллюзии, возникавшие при наблюдении других планет, принимались за действительные нарушения их сферической формы. Так, у Меркурия (наиболее трудной для наблюдения планеты) были «открыты» зубчатость южного края диска и прилегающее к нему кольцо. Аналогичным образом у Венеры неоднократно наблюдался ее «спутник». Да же в конце XIX в. такие опытные наблюдатели, как Скиапарелли, могли впадать в заблужде ние. Известный спор по поводу т. н. «каналов» на Марсе был только одной из многих широ ко обсуждаемых иллюзий. О визуальном наблюдении планет см.: Hockey T. Galileo’s Planet:

Observing Jupiter before Photography. Bristol, 1999.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 В 1656 г. Кристиан Гюйгенс анонсировал свое открытие первого спутника Сатурна (Титана), которое вскоре было признано всеми ведущими европей скими астрономами. В 1659 г. он опубликовал книгу Sistema Saturnium, в которой высказал гипотезу, что странную форму планеты можно объяснить тем, что она окружена кольцом. Изображения, явно не соответствующие проекции кольца в предыдущих зарисовках, он объяснил тем, что они были получены не совершенной техникой. Формальное право на такого рода утверждения он по лучил благодаря приоритету в открытии спутника Сатурна: «Делая это откры тие, — писал Гюйгенс, — мы просим, чтобы оно было признано за нами, пото му что нашими телескопами мы первые среди прочих открыли спутник Сатур на и потому что мы видим его отчетливо, когда бы мы ни захотели, поэтому на ши телескопы следует предпочесть всем другим, с помощью которых другие не способны увидеть этот спутник, даже если они внимательно наблюдают плане ту ежедневно;

и следовательно, результаты наших наблюдений, касающиеся формы планеты, также должны быть расценены как истинные, даже если мы и другие наблюдатели видят разные фигуры в одно и то же время». В свою очередь Гевелий в своем трактате Dissertatio de nativa Saturni fasie (1656), опубликованном тремя годами раньше книги Гюйгенса, предложил собственную теорию, объясняющую форму Сатурна. Еще в первой своей кни ге — «Селенографии» — он изобразил Сатурн в момент его наилучшей видимо сти как тело яйцевидной формы с двумя симметрично вытянутыми дугами по краям. В трактате он пошел дальше и предположил, что планета вращается во круг оси, делящей ее пополам и расположенной горизонтально в плоскости рисунка. Отвечая на заявление Гюйгенса о том, что его (Гевелия) телескопы несовершенны, он признается, что не смог открыть спутник отнюдь не пото му, что не видел его;

он несомненно наблюдал его, может быть, даже в течение всех предыдущих десяти лет, однако по невнимательности считал его непо движной звездой.

Аналогичные возражения Гюйгенсу последовали из Рима от Эустацио Ди вини, считавшегося в то время лучшим мастером по изготовлению телеско пов и, соответственно, лучшим наблюдателем Италии. (После смерти Гали лея, благодаря мастерству Франческо Фонтаны, этот статус перенимают сна чала Неаполь, а затем, после того как мастерство Дивини затмило неаполи танского мастера, — Рим).49 Дивини в соавторстве с французским иезуитом Оноре Фабри пишет в ответ на выступление Гюйгенса трактат Brevis annotatio in Systema Saturnium, где высказывает свою гипотезу о форме Сатурна. Авторы полагали, что на самом деле Сатурн имеет четыре спутника, два из которых отражают свет, а два полностью его поглощают. Когда пара отражающих спутников видна в виде дисков по краям планеты, два темных спутника рас положены вдоль луча зрения (тоже по разные стороны от планеты) и плане та приобретает видимую форму, как ее описал Галилей. Когда же место отра жающих спутников занимают поглощающие, планета видна как обычный диск, лишенный боковых удлинений.

Там же. Р. 20.

О сложностях, с которыми сталкивались изготовители первой оптической техники см.:

Bedini S. A. Patrons, Artisans and Instruments of Science, 1600—1750... Part II.

28 Константин Иванов В ходе этих споров аргумент Гюйгенса о превосходстве его техники (как показывают современные оценки, превосходство было довольно сомни тельным),50 окончательно теряет силу, и возникает нужда практической про верки обеих гипотез. В качестве посредника спорящие стороны выбирают их общего покровителя — князя (Prince) Леопольда де Медичи, который спо собствовал тому, чтобы основанная на его средства Академия Дель Чименто разобралась в этом вопросе.51 Были построены модели Сатурна, соответст вующие обеим гипотезам. Они рассматривались с различных дистанций в телескопы различной конструкции, разрешающей способности и величи ны. Показания людей, неосведомленных в том, какую модель они рассмат ривают, тщательно записывались и впоследствии сверялись.

Решение было принято в пользу гипотезы Гюйгенса, хотя и не без ущер ба для нее. Гюйгенс полагал, что толщина кольца должна быть значитель ной, но внешний его слой обладает свойством полностью поглощать свет, что и создавало, с одной стороны, эффект отсутствия кольца в тот момент, когда оно развернуто в плоскости наблюдения, с другой — отчетливо наблю даемый Гюйгенсом черный пояс, проходящий по экватору Сатурна. Однако в отчете академиков Дель Чименто говорилось, что они не смогли найти ве щество, полностью поглощающее свет, поэтому, скорее всего, если Гюйгенс прав и кольцо действительно существует, оно должно быть не широким, как он утверждает, а очень тонким. В ходе этого спора Академия Дель Чименто дала начало еще одной про цедуре, которая могла облегчить сертификацию телескопических наблюде ний — проверке технического совершенства оптических приборов. Для это го была разработана методика, напоминающая сегодняшнюю процедуру проверки зрения. Различные наборы букв, напечатанные на листе бумаги шрифтом разного размера — от крупного до самого мелкого, — помещались на значительном расстоянии от наблюдателя. Разрешающая способность и увеличение инструмента считались более высокими, если с его помощью можно было различить меньший кегль. Этот вид проверки быстро вошел в моду и приобрел репутацию увлекательного состязания. Наиболее яркий эпизод, связанный с его апробацией и, соответственно, борьбой за лидерст во в производстве и распространении телескопов, — это спор между Дивини и молодым мастером Джузеппе Кампани, организованный при посредниче стве Академии Дель Чименто. К сожалению, отчеты этой проверки не были опубликованы. Однако вскоре инструменты Кампани получили всеобщее признание благодаря другим событиям.

Как мы уже говорили, в первые десятилетия XVII в. наблюдатели почти всегда изготавливали свои телескопы самостоятельно или, во всяком слу чае, тщательно следили за процессом изготовления, подробно инструкти руя мастера. Поэтому статус лучшего наблюдателя одновременно подразуме Сравн.: Helden A. C. van, Gent R. H. van. The Lens Production by Christian and Constantijn Huygens // Annals of Science. 1999. Vol. 56. P. 69—79.

Сравн.: Anzini G. La forma del pianeta Saturno in un’esperienza dell Accademia del Cimento // Bolletino della Societа di Studi Fiorentini. 1998. # 2. P. 89—97.

Helden A. van. Telescopes and Authority... Р. 23.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 вал репутацию изготовителя лучшей оптики. В конце 1660 х гг., когда изго товление телескопов становится признанным ремеслом, а наблюдатели все чаще начинают выступать в качестве потребителей оптики, изготовленной другими мастерами, ситуация начинает заметно меняться. Итальянский ас троном Джиовани Доменико Кассини, который стал чуть ли не первым крупным наблюдателем, предпочитавшим работать на технике, изготовлен ной не им самим, сумел увидеть с помощью телескопов Кампани тени спут ников Юпитера на его диске и различить изменения в структуре поясов Юпитера, что позволило ему определить период собственного вращения планеты. После переезда в Париж, где он получил покровительство Короля Солнца (Людовика XIV), Кассини совершил еще несколько открытий. Он обнаружил у Сатурна еще четыре спутника и открыл сложное строение его кольца. Такие наблюдения были недоступны большинству европейских те лескопов, в том числе телескопам Гюйгенса. Тем не менее, Кассини быстро получил признание, минуя сложные разбирательства и изнурительную борь бу за подтверждение истинности своих наблюдений.

Похоже, отсутствие признанной процедуры верификации телескопичес ких наблюдений в какой то мере было ответственно за то, что в течение без малого пятидесяти лет после Галилея в астрономии не было сделано почти никаких открытий. В описанных выше спорах речь шла, по сути, не о наблю дении как таковом, а о способах его репрезентации;

другими словами, астро номы и влиятельные люди, к которым они обращались за поддержкой, пы тались ответить на вопрос — в какой мере то, что видит наблюдатель, соот ветствует действительному положению вещей, а не является результатом оптических искажений или фантазией наблюдателя? Именно на это были направлены усилия академиков Дель Чименто, когда они пытались придать процедуре наблюдения публичный статус, т. е. сделать ее доступной не для ограниченного, а максимально широкого круга лиц (в числе тестируемых были, кстати сказать, и неграмотные). Сертификация телескопических открытий представляла собой довольно сложную процедуру, которая проходила в несколько этапов. Если кому то удавалось увидеть новое явление, не замеченное другими, то его достовер ность могла быть подтверждена следующим образом. Во первых, наблюде ние считалось истинным, если другие наблюдатели были способны зарегис трировать его, опираясь на словесное описание и (или) рисунки автора, анонсировавшего открытие. Если другие наблюдатели были не в состоянии прийти к общему мнению, требовалось организовать проверку превосходст ва инструмента, с помощью которого было совершено открытие. Если пре восходство действительно обнаруживалось, то наблюдение, как правило, признавалось истинным, а сам автор приобретал репутацию лучшего наблю дателя, которая позволяла ему сертифицировать последующие открытия уже без пристрастной проверки. Эта «борьба авторитетов», как правило, со Вопрос был далеко не праздный. Количество иллюзий, принятых за реальность, было дейст вительно велико. Даже в 1684 г., когда оптическая техника достигла значительного совер шенства, такой опытный мастер, как Антони ван Левенгук, принимал эффекты, вызванные сферической аберрацией, за реальные объекты (Ямпольский М. Б. О близком... С. 34).

30 Константин Иванов провождалась поиском высоких покровителей в лице графов, королей и просто влиятельных лиц, статус которых был легитимирован.

Выведение индивидуального опыта за пределы «общего места» должно бы ло поставить наблюдателей в двусмысленное положение. С одной стороны, они действительно получали возможность обладать новым знанием. С дру гой, из за недоступности этого знания для людей, не обладающих мощными оптическими инструментами, его статус не мог быть определен адекватно и, в силу этого, возникала потребность в дополнительной сертификации.

То есть наблюдатель нуждался в наборе средств, которые позволили бы ему не только получать новое знание, но и подтверждать его истинность. Как мы убе дились, последнее, как и первое, имело существенно техническую природу.

Более того, две эти техники были настолько неразрывно связаны, что могли полноценно существовать, только взаимно поддерживая друг друга.

Итак, в начале XVIII в. в астрономии сложились определенные приемы, поз воляющие судить о сходстве изображения с реально наблюдаемым объектом.

Но что, собственно, следует понимать под этим сходством, и что им назы вать? Плоское изображение никогда не будет схоже с объемным объектом уже в силу того, что оно имеет два, а не три измерения;

контрасты, позволяющие отличать одну вещь от другой, совсем не похожи на линии и штрихи, приме няемые в рисунке и т. д. Графические знаки не обладали свойствами объектов, которые они представляли, но, скорее, воспроизводили некоторые общие ус ловия восприятия, возникающие при рассматривании этих объектов. То есть, как и язык, они были значимы, поскольку допускали коммуникацию и были способны наладить конвенцию, другими словами, обеспечить устойчивое об щение с адекватными ресурсами понимания.

Очевидно, здесь мы имеем дело не со сходством самим по себе, или со сход ством, как таковым, но с одним из возможных типов кодировки (который в дан ном случае принято называть сходством) или даже технологией кодирования, облегчающей и одновременно регулирующей продуцирование кодов. Можно ли как то охарактеризовать эту особую технологию кодирования? Быть может, лучшим примером, способным пояснить изменения, произошедшие в культу ре видения на рубеже XVI—XVII веков, является камера обскура. Это изобрете ние было, безусловно, чем то большим, чем просто техническим новшеством. Джонатан Крэри писал: «В течение семнадцатого и восемнадцатого веков камера обскура, вне всякого сомнения, была моделью, широко используемой как для объяснения человече ского зрения, так и для репрезентации связи воспринимающего субъекта с внешним миром <...> Более двухсот лет это оптическое приспособление служило в качестве философской метафоры, модели для объяснения законов физической оптики, и кроме того, представля ло собой широко используемое техническое приспособление. Двести лет она использова лась и рационалистами, и эмпириками в качестве модели, объясняющей то, как наблюде ние способно доставить нам истинное представление о мире;

в то же время, ее физическое воплощение было популярным средством наблюдения видимого мира, инструментом, при меняемым для модного развлечения, научного исследования, практики художественного изображения» (Crary J. Techniques of the Observer... Р. 28—29).

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 Прежде всего, камера позволяла определить правила, посредством которых естественный образ объекта мог быть преобразован в плоское изображение.

Установление однозначной связи между природным объектом и его проекци ей определило особый оптический режим, позволяющий отделять изображе ние от его носителя и таким образом помещать его в пространство, где оно пе реставало зависеть от индивидуальных особенностей наблюдателя.

В общем, речь шла о создании новой модели субъективности. Теперь представление о т. н. «внешнем мире» могло быть получено не только по средством прямого наблюдения, неизбежно несущего в себе возмущающее воздействие индивидуального «эго», но отстраненным, дистанцированным образом в затененной комнате камеры обскуры. Разделенное на сегменты поле проекции камеры стало как бы визуальным двойником самосогласован ных вербальных таксономий, а гладкая поверхность экрана — общим бази сом, идеальным ландшафтом для размещения изображений всех мыслимых вещей, представляющих собой плоское подобие мира.

Одновременно в целом комплексе естественных наук осуществилась кон цептуализация линейных пространственных представлений и сформиро вался ряд моделей визуализации, с характерной акцентацией понятий точ ки, линии и бесструктурной поверхности в трехмерном пространстве. Эти три классические абстракции конституировали не только среду обитания обра зованного европейца XVII — XVIII вв., но и базисные интуиции его прост ранственного воображения.55 О чем бы ни шла речь — о небесных телах, бо танических таксономиях или анатомии человека — во всех этих случаях ра ботала модель гладкого скольжения взгляда вдоль поверхности вещей.

Это кратковременное равновесие между «словоохотливым» взглядом и изобразительной речью рождало непревзойденную внутреннюю согласо ванность и наглядность классических научных систем;

их волшебную спо собность гипнотизировать взгляд, бесконфликтно умещая в нем призрак все более подробно проявляющейся реальности. Перед пытливым взором про ходила череда непрерывных, плавно переходящих друг в друга изменений, индивидуальность которых не мыслилась вне знакового эквивалента, обре таемого в аддитивно наращиваемом научном лексиконе. Разрыв поверхнос ти манифестировал иссякание способности суждения и воспринимался как финал самой реальности.

Между описанием явления и самим явлением не было никакого зазора. Если он случался, он разглаживался правдоподобным и обязательно предста вимым предположением, движущим мысленный взор в том направлении, ко торое снова позволило бы «увидеть» и описать величественные природные ландшафты, к чему бы они ни относились — образам небесных тел или поло стям, из которых составлен человек. Разрушение синтаксиса описания было равнозначно разрушению самого явления. Предельно минимизированное Сравн.: Chen-Morris D. The Typology and Transformation of the Renaissance Discourse of Vision from Alberty to Kepler // Systmes pense prcartsiens. Paris, 1998. P. 19—33.

По остроумному наблюдению Мишеля Фуко, в синтаксисе классической эпохи артикуляция языка и его объекта осуществлялись «как цельная фигура» (Фуко М. Рождение клиники. М., 1998. С. 11).

32 Константин Иванов касание взгляда, подобно ланцету, легко разделяющее «ткань» мироздания, открывало фантомные пространства воображения, залитого ярким, негасну щим светом. Предполагалось, что информативная функция света заключает ся в его способности складывать изображение из равноценных друг другу лу чей, наложение которых образует точно фиксируемое соотношение цветов и контрастов. Свет представлялся базисным, неразложимым элементом зна ния, безупречным посредником субъект объектной коммутации.

Кроме того, было найдено математическое обоснование эффекта оптиче ского увеличения, что повысило его статус как достоверного источника ин формации. В числе первых исследователей, кому удалось сформулировать язык, способный адаптировать оптику к математике, был Иоганн Кеплер — автор, для которого эти две, казалось бы, столь непохожие друг на друга на уки оказались неразрывно связанными друг с другом. Кеплер (кстати, сам страдающий тяжелейшей формой астигматизма) придал законченность та ким абстракциям, как точечный источник, прямолинейный луч и преломля ющая и (или) отражающая поверхность. Он полагал, что для того, чтобы не прозрачная отражающая поверхность могла излучать свет, на нее должно попасть излучение от другого источника, который фактически превращает ее в набор источников вторичного излучения. От каждого такого источни ка в глаз через зрачок попадает маленький конический пучок расходящихся лучей. Хрусталик, который является ни чем иным, как двояковыпуклой лин зой с регулируемым фокусным расстоянием, вновь сводит этот пучок в от дельную точку на сетчатке. Множество сфокусированных точек образует уменьшенное сетчаточное изображение рассматриваемого объекта. Иерар хия пространственных конфигураций редуцируется глазом в набор точек на поверхности сетчатки, в сумме представляющих собой двумерную проек цию рассматриваемого объекта, как в камере обскуре. Использование такой модели позволило Кеплеру сформулировать правила сведения изображе ний, измененных оптическими системами, к их истинным протяженностям и математически опровергнуть представление об оптическом изображении как об иллюзии, не имеющей ничего общего с реальностью.

Астрономия предоставила новому опыту видения почти безукоризнен ные условия, во первых, для практического применения;

во вторых, для ра ционального обоснования своих притязаний на истинность. Звезды как нельзя лучше соответствовали представлению о точечном источнике. Тон кие сплетения прямолинейных лучей в диаграммах, поясняющих работу оп тических приборов, дополняли астрономические описания строгим матема тическим расчетом.

В течение двух следующих столетий становление нового визуального опыта в астрономии разворачивается в двух противоположных направлени ях. С одной стороны, наблюдатели стали быстро наверстывать упущенное, пытаясь адаптировать принцип изображения по сходству к небесным объек там, обретшим благодаря телескопу протяженность и глубину. С другой — стремление сделать более совершенной конструкцию оптических приборов и создать математический аппарат, позволяющий осуществить эту задачу, довольно скоро привело их к обнаружению свойств визуального восприя тия, не воспроизводимых в рисунке. Астрономия становится местом, в кото Л ОГОС 3 ( 38) 2003 ром эти взаимоисключающие стратегии на двести лет обретают союз, до полняя и обогащая друг друга. Однако в самом сердце этого опасного сосед ства медленно разрастался конфликт.

3. Дрожание воздуха и сотрясение почвы Тип репрезентации, разобранный в предыдущей главе, выражал скрытую веру в то, что хотя «истинное» изображение недоступно для широкого обо зрения, оно различимо для субъекта, обладающего определенными средст вами аккумуляции своей визуальной мощи. Телескоп, как техническое изоб ретение, успешно подкреплялся функционированием институтов, осуществ ляющих отправления власти. Авторитетный наблюдатель выступал в роли «хранителя ключей» (или, как мы сказали бы сейчас, — обладателя кодами), позволяющих ему судить об истинности или ложности как самого изображе ния, так и его графической репрезентации. Таким образом, изображение, вне зависимости от того, было ли оно предметом повседневного наблюде ния или нет, полагалось реально существующим и отражало особую, общую для всех связь наблюдателя с реальностью.

В окулярах телескопов небо постепенно приобретало вид сложно детали рованной, медленно меняющейся поверхности. Лунные ландшафты созда вали изображения, испещренные тонкими деталями с безграничными ре сурсами описания. C большим интересом наблюдались и зарисовывались та кие экзотические и относительно быстро меняющиеся объекты, как солнеч ные пятна, протуберанцы, планетные диски.57 Еще одним протяженным, но статичным объектом зарисовок были крупные туманности (впрочем, ед ва различимые даже в самую хорошую технику). Известны рисунки Солнеч ной короны, которую можно было наблюдать только в редкие минуты сол нечных затмений.

Этот изобразительный язык начинает постепенно разрушаться в первые десятилетия XIX в. Наблюдатель, владеющий набором универсальных ко дов, лишается доминантного положения в пирамиде социальных и техноло гических отношений и, тем самым, теряет привилегированное право на формулировку истины о мире.58 В этот период механизмы видения все чаще Еще раз отметим, что наблюдение планетных дисков всегда было сопряжено с определенными трудностями. Первые телескопы обладали недостаточным увеличением для того, чтобы от четливо различать детали поверхности планет. Рисунки, сделанные в XVII в., сразу после изо бретения телескопа, не содержали почти никакой изобразительной информации, кроме све дений об общей форме планеты. В связи с этим, в XVIII столетии интерес астрономов к изу чению поверхности планет заметно ослабевает. Их больше начинает привлекать динамичес кая интерпретация их движения (небесная механика). И только в начале XIX в., после усовер шенствования рефракторов (ахроматический объектив, разработка методов компенсации хроматической аберрации и т. д.), диски планет опять начинают интенсивно наблюдаться и зарисовываться (См.: Hockey T. Galileo’s Planet: Observing Jupiter before Photography).

В какой то мере этот процесс был связан с рядом крупных политических преобразований, слу чившихся в Европе на рубеже XVIII—XIX вв. Было бы логично предположить, что тенденция рассматривать человеческое тело как «составную часть» оптического прибора, и через его 34 Константин Иванов начинают интерпретироваться не с позиции компетентного наблюдателя, укрепленной технологическими и административными средствами, а ско рее, с точки зрения индивидуальных возмущений, инициируемых внутри корпуса как биологических, так и механических приспособлений, способ ных приводить к возникновению разнообразных визуальных стимулов.

Субъектификация зрительного опыта выводит его за пределы дискурсивно го пространства, организовавшегося в XVII—XVIII вв.

Параллельно интересы астрономов претерпевают замечательную инвер сию. Их внимание все сильнее начинают привлекать эффекты, благодаря которым положения и вид звезд, издавна считавшиеся неизменными, спо собны меняться. Небо постепенно перестает быть сакральным объектом и становится предметом пристальной экзаменации. Кажется, именно в этот период у наблюдателей впервые появляется склонность к пристрастному разглядыванию небес, разрушившая впоследствии дискурс изобразительно го описания. Предмет внимания астрономов — небо, воплощающее в себе то ли безупречный визуальный объект, то ли потребность взгляда иметь что то, что не позволяло бы смешивать себя с «грубыми» земными ощущениями, превращается в набор случайных свидетельств, не символизирующих собой истину, а только косвенно сообщающих о ней.

Интерес к изменчивости небес был спровоцирован, как минимум, двумя сериями событий, привлекшими к себе пристальное внимание. Во первых, это появление сверхновых 1572, 1604 и 1670 гг.59 Такое частое, с интервалом в несколько десятилетий, появление друг за другом «новых» звезд зародило у астрономов сомнение в том, что звездное небо действительно представля ет собой абсолютно неизменный объект.60 После появления сверхновых многие астрономы предпринимали специальные наблюдения для того, что бы обнаружить изменения в положениях звезд и их яркости. В 1596 г. Давид Фабрициус обратил внимание на переменность блеска звезды в созвездии Кита. Будучи в конце XVI столетия звездой третьей величины, в начале XVII в. она совершенно пропала. В 1638—39 гг. она снова вспыхнула и погасла.

(Впоследствии Гевелий назвал эту звезду Mira — дивная.) Аналогично в 1600 г. Б. Янсон заметил изменения блеска одной из звезд созвездия Лебе дя,61 а в 1669 г. Г. Монтанари нашел (точнее, в очередной раз напомнил ми ру), что тем же свойством обладает звезда Алголь. К концу XVIII в. было об наружено более десяти переменных звезд. посредство — природы, климатических особенностей места наблюдения и т. д., открывает ви зуальный опыт для воздействия на него не только природных, но и социальных факторов.

Другими словами, вполне правомерно рассматривать человеческое тело, как посредника между процедурами получения «объективного» знания и механизмами функционирования социальных отношений.

Этим наблюдением мы обязаны А. В. Кузьмину.

См.: Methuen Ch. «This Comet or New Star»: Theology and the Interpretation of the Nova of // Perspectives on Science. 1997. Vol. 5. P. 499—515.

Кларк А. М. Общедоступная история астрономии в XIX столетии. Одесса, 1913. С. 19—20.

«Появление самого понятия переменной звезды, — пишет А. В. Кузьмин, — состоялось после того, как в 1639 г. голландские астрономы Гольвард и Фуллениус установили факт периоди ческого повторения изменений блеска Миры <...> Работы английских астрономов Э. Пи готта и Д. Гудрайка (вторая половина XVIII в.) по поиску переменных звезд и наблюдений Л ОГОС 3 ( 38) 2003 Интерес Э. Галлея к ярким звездам (заведомо наблюдавшимся в древнос ти), приведший его к открытию их собственного движения, скорее всего, был продиктован тем же обстоятельством — стремлением доказать, что зве здное небо действительно меняется с течением времени.63 В 1718 г. ему уда лось показать, что наиболее яркие звезды (зафиксированные во всех преды дущих звездных каталогах) — Сириус, Альдебаран, Бетельгейзе и Арктур — изменили свои положения по сравнению с прошлыми веками. Подобный результат был получен Ж. Кассини в 1738 г. из сравнения его собственных наблюдений с наблюдениями, сделанными Жаном Рише в 1672 г. Сравнив свои результаты с результатами Олая Ремера, полученными пятьдесят лет назад, Тобиас Майер составил в 1756 г. список пятидесяти семи звезд, где бы ли даны величина и направление их собственных движений. Помимо собственного движения, точные телескопические наблюдения обнаружили еще и особую флуктуацию, дрожание «неподвижных» звезд.

В 1725 г. Джеймс Брадлей открыл и, спустя некоторое время, сумел объяс нить явление годичной аберрации — результат сочетания скорости орби тального движения Земли со скоростью света. Из за этого эффекта изобра жения звезд в течение года описывают эллипсы, отклоняясь от своего ис тинного положения более чем на 20 секунд дуги. Кроме того, на видимое по ложение звезд оказывают влияние колебания земной оси. Еще в конце XVIII в. Леонард Эйлер теоретически установил, что ось вращения земли должна изменять свое положение, являясь образующей конуса и совершая полный оборот за 10 месяцев. (Дальнейшие наблюдения показали, что период коле баний не совпадает с Эйлеровым и равняется 14 месяцам. При этом ампли туда колебаний составляет порядка половины секунды дуги). Все эти неточности усугублялись тем, что из за дрожания атмосферы и де формации несущих конструкций под действием земного притяжения, оказа лось далеко не просто использовать большие инструменты. Вильям Гершель, обладавший к началу XIX в. лучшими отражательными телескопами, жаловал ся, что за весь год он мог только в течение очень немногих часов пользовать ся своим самым крупным сорокафутовым инструментом с действительным преимуществом. Необходимо было, подолгу просиживая впустую, терпеливо вылавливать редкие минуты, когда атмосфера была относительно спокойна.

Вторая причина интереса к изменчивости небес заключалась в том, что хотя гипотеза Коперника к концу XVII в. стала почти общепризнанной, она колебаний их блеска стали началом планомерного изучения таких звезд. В 1786 г. Э. Пиготт составил первый каталог переменных звезд, содержащий 12 объектов» (Кузьмин А. В. «Но вая Уранометрия» Фридриха Вильгельма Аргеландера в небесной картографии XIX века // Историко Астрономические исследования. Вып. XXVI. М., 2001. С. 55—68. (См. с. 63)).

Эти наблюдения оказалось возможным провести благодаря изобретению визирной линии (1669—1670) — средства, позволившего инкорпорировать методы традиционной математи ческой астрономии в практику оптических наблюдений. Изобретение оптического визира существенно повысило точность наведений и позволило включить телескоп в традицион ный инструментарий астрономических обсерваторий.

Кларк А. М. Общедоступная история астрономии в XIX столетии... С. 19.

Покровский К. Д. Новейшие успехи астрономии. Приложение к русскому изданию К. Фламма рион. Популярная астрономия. СПб., 1913.

36 Константин Иванов все еще не имела опытного обоснования. Подтвердить ее могло бы обнару жение годичного параллакса звезд. Эту задачу безуспешно пытались решить все сторонники коперниканской модели, начиная с самого Коперника. Од нако для того, чтобы сделать это прямыми методами, точность инструмен тов оказывалась явно недостаточной. Из за большой удаленности даже для звезд, близких к нашей планетной системе, параллакс составляет крайне ма лую величину — порядка одной секунды дуги, что сравнимо с собственным движением звезд и явлением годичной аберрации.

Принципиально новый метод определения параллакса был предложен Ви льямом Гершелем — одним из наиболее признанных наблюдателей конца XVIII — начала XIX вв. Гершель предположил, что параллакс может быть оп ределен не прямыми, а т. н. относительными измерениями. Если представить, что яркие звезды расположены на значительно более близком расстоянии, чем слабые, то достаточно обнаружить несколько тесных пар оптически двой ных звезд, состоящих из яркой и слабой звезды, и измерить их смещение друг относительно друга. Измерения, требуемые для этого метода, могут быть про ведены с хорошей точностью, т. к. искажающие эффекты будут оказывать одинаковое действие на обе звезды и не войдут в найденную разность.66 Увлек шись этой проблемой, Гершель составил каталог более двух сотен тесных зве здных пар с тщательным описанием их взаимных расстояний, положений по отношению к кругу склонения и характеристиками яркости и цвета.

Поиски параллакса неожиданно вывели Гершеля на еще одну особен ность собственного движения звезд. Оказалось, что направления движений распределены не случайно, а так, что звезды, лежащие в области около со звездия Геркулеса, удаляются друг от друга, а в противоположной части не ба — сближаются между собой. Исходя из этого, Гершель предположил, что Солнце обладает собственным движением, апекс (направление движения) которого лежит в созвездии Геркулеса.67 Это открытие окончательно упразд нило архетип отношения к небесным перемещениям, как к чему то принци пиально не согласуемому с особенностями земного визуального поля. Гер шель «увидел» или, точнее, почувствовал движение Солнца, как мы чувству ем собственное движение, перемещаясь по земному ландшафту. Несмотря на внешнюю простоту, приобретение такого опыта было чрезвычайно зна чимо;

оно сообщало новое чувство небес, включающее представление о соб ственном движении солнечной системы.

Телескопические наблюдения обнаружили огромное количество звезд, чис ло которых быстро росло по мере уменьшения видимой яркости. Если не сколько тысяч звезд, видимых невооруженным глазом, могли быть изобра жены на звездных картах, что представляло собой хотя и трудную, но все же выполнимую задачу, то миллионы светил, различаемые в крупные телеско Окончательно задача была решена только в тридцатых годах XIX столетия Ф. В. Бесселем в Кенигсберге и, независимо от него, В. Струве в Дерпте.

Впоследствии эти данные были уточнены И. Медлером, Ф. Аргеландером и О. Струве.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 пы, сделали получение адекватного изображения звездного неба столь же неосуществимым предприятием, как передача всех без исключения деталей лунного ландшафта. Последним примером изображения всех звезд до девя той величины был известный каталог Ф. В. Аргеландера, легший в основу знаменитого «Боннского обозрения» (Bonner Durchmusterung), опубликован ного в 1863 г.68 Данная работа, продолженная затем Э. Шенфельдом в юж ном полушарии, охватила сотни тысяч звезд всего неба, но миллионы звезд далее девятой звездной величины продолжали оставаться неучтенными.

Это затруднение привело к необходимости применить «топографичес кие» методы не только к изображению поверхностей Луны и планет, но и ко всей небесной сфере. Подобно тому, как при составлении топографических карт измерялась высота не всех точек поверхности, а только некоторых из них, расположенных в определенном математическом порядке, а затем про водилась осредненная геодезическая линия, закономерности распределе ния звезд могли быть определены не тотальным просчетом, а выборочно — методом «черпков», как назвал его еще Вильям Гершель. Участки же, кото рые представляли собой явное нарушение в плотности распределения звезд (звездные скопления, темные облака и т. д.), должны были изучаться отдель но, как уникальные объекты.

И первая, и вторая задачи были крайне сложны и требовали кооператив ных усилий. В течение второй половины XIX столетия были предприняты, как минимум, три попытки создать международную программу по просчету и определению характеристик слабых звезд. В конечном итоге, в начале XX в. по инициативе И. К. Каптейна был составлен план по изучению 206 «из бранных площадей»,69 размером примерно в 45 минут, и 46 специальных, особенно интересных в астрономическом отношении участков.

Что касается исследования уникальных объектов, то здесь трудность со стояла главным образом в том, что одни и те же объекты зачастую имели са мый разный вид, в зависимости от того, в какой инструмент они наблюда лись и каким наблюдателем.

Для сравнения приведем несколько примеров (кстати сказать, совсем не похожих на то, что предлагают нам сегодняшние фотографические изобра жения). Для того чтобы усилить впечатление, возьмем изображение одного и того же, достаточно яркого объекта, различимого даже невооруженным глазом — хорошо известной туманности Ориона. Динамическая насыщен ность этих рисунков, оставленных нам наблюдателями XIX столетия, репре зентирующая не только изобразительное сходство, но и особым образом скомпонованный временной ряд (свидетельства которого, якобы, отчетли Звезды в каталоге были расписаны по зонам шириной один градус по склонению в порядке увеличения прямого восхождения.

Избранные площади располагались равномерно вдоль кругов, параллельных экватору и сле дующих через каждые 15 градусов в северном и южном полушариях. Предполагалось изу чить все звезды в каждой площадке, вплоть до самых слабых, во всевозможных отношени ях, включая визуальные и фотографические величины, тип спектра, собственные движе ния, радиальные скорости, параллаксы и т. д. Работа была распределена между различны ми обсерваториями. Но даже в условиях кооперации она могла быть выполнена только с привлечением фотографических методов (см. следующую главу).

38 Константин Иванов во заложены в статичном рисунке), становится еще более очевидной при сравнении их с изображениями, которые существовали веком раньше — в XVIII столетии.

На рисунке Жулиана Ле Жантиля, сделанном в 1758 г., мы видим только плоское пятно, отделенное от остального неба преувеличенно четкой, явно формализованной контрастной линией. Правильные геометрические кон туры, пятиконечное изображение светил, прорезь в туманности, сделанная как будто по линейке, — все это очень знакомо по атласам лунной поверхно сти, скажем, Гевелия, исполненным в отвлеченной, формализованной мане ре. То, что передает рисунок Ле Жантиля, — это даже не сходство, а код в чи стом виде;

точнее, один из многих кодов, которые должны вступить в конку ренцию друг с другом и выйти либо победившими, либо побежденным, в за висимости от того, чья административная и технологическая поддержка, политическое влияние, финансовая обеспеченность окажутся более способ ными к тому, чтобы разработать убедительную и приемлемую всеми проце дуру сертификации.

Рисунок того же объекта, сделанный в Вашингтоне по серии наблюдений в 1859—63 гг., представляет собой разительный контраст, вряд ли объясни мый только прогрессом в области изготовления наблюдательной техники.

Часть контуров теряют былую четкость. Само изображение имеет уже не плоский, но трехмерный вид. Мягкая штриховка передает затейливую игру светотени, и все же, отдельные участки туманности еще слишком монолит ны, не раздроблены в «пыль», как на более привычных нам фотоизображе ниях. Впрочем, предоставим слово современнику. «Мы видим перед собою запутанную смесь самых странных образований, не поддающихся никакому описанию: ярко светящиеся области, в которых при спокойном состоянии мерцает множество светлых точек. Эти области перерезаны системой тем ных каналов, которые рассекают туманную массу на отдельные части, ино гда отличающиеся удивительной правильностью: треугольники, четыреху гольники и т. п. Одна темная область с внутренней стороны туманности, ог раниченная почти в форме правильного четырехугольника, вдается с вос точной стороны очень заметно в светящуюся массу <...> Среди этого хаоти ческого сплетения деталей разбросаны звезды, имеющие иногда размеры самых мельчайших точек. Четыре самых замечательных звезды, образую щие форму трапеции, лежат несколько позади описанного темного отвер стия, которое иногда называют зевом льва. Вокруг трапеции лежит тусклая светящаяся область. На некоторых особенно более ярких звездах заметно, как будто они отчасти поглотили окружающую их туманную материю. Сред няя, очень яркая область окружена слабой туманной дымкой необычайно больших размеров, доходящей, по последним наблюдениям, даже до Плеяд, удаленных на 20 градусов. Внутренняя часть имеет форму почти правильно го прямоугольного треугольника;

она названа областью Гюйгенса. Замеча тельно, что в ней наблюдается параллелизм с трапецией, лежащей от нее к северо востоку;

именно параллельные стороны последней имеют то же са мое направление, как одна из сторон треугольника Гюйгенса. Вторая сторо на треугольника идет также почти параллельно соответствующей стороне трапеции, и дальше противолежащая этой сторона трапеции как будто отра Л ОГОС 3 ( 38) 2003 жается на прямолинейной границе области Гюйгенса <...> Далее на этом ри сунке очень ясно можно видеть, что окрестные слабые туманные массы идут от центрального треугольника в виде разнообразно изогнутых отростков и лучей. Он направляет в пространство очень длинные выступы, которые, очевидно, стоят в генетической связи с ядром туманности. В изгибах этих отростков замечается правильность: если вершину треугольника Гюйгенса повернуть вверх, то все ветви, выходящие из него слева, поворачиваются направо, а все правые — налево. Если на Вашингтонском рисунке предста вить ветви удлиненными в указанном смысле, то некоторые из них должны встретиться справа и слева далеко над треугольником <...> Из этого беглого описания достаточно ясно видно, что, строго говоря, мы не можем причис лять туманность Ориона к совершенно неправильным образованиям этого рода. Если на первый взгляд она кажется хаотически беспорядочным скоп лением газовых масс, то при ближайшем исследовании можно заметить в ней могучую работу устрояющих сил природы, которые уже вносят в этот неизмеримо громадный мир первые основные черты устройства.

С глубоким изумлением читаем мы в этих связанных чертах, что один об щий закон сдерживает и упорядочивает эти нестройные туманные массы...

Хотя нам и трудно представить себе, каков тот закон, благодаря которому в этом образовании возникает порядок, однако в нем нельзя отрицать одно го стремления, именно стремления к вращению всей этой массы, которая заставляет выступы изгибаться, а целому придает вид спиральной или даже кольцевой туманности. Итак, мы видим, что в этой наиболее своеобразной из всех туманностей уже замечаются начатки всех ступеней развития, кото рые в других туманностях наблюдаются в отдельности. Действительно, во многих местах в хаосе газовых масс нельзя еще обнаружить участия упо рядочивающей силы. В других же местах, именно там, где светящиеся про странства прорезаны каналами, материя начинает уже стягиваться в отдель ные узлы, которые в будущем, можно думать, станут центрами образования отдельных звезд или звездных групп». В этом фрагменте Мейер, написавший свое «Мироздание» на исходе XIX в., использует уже устаревший стиль. То, что происходит в течение всего XIX века и для чего Мейер никак не может подобрать нужных слов (замещая от сутствие адекватного языка композиционной раздробленностью своего объ емного произведения), можно было бы назвать возвращением к рисунку, су ществование которого совсем не обязательно должно быть связано с выпол нением функции кода или знака. Говоря по простому, задача наблюдателя XVIII в. могла быть сформулирована в короткой фразе — расскажи о том, что видишь. Говорить можно словами, говорить можно рисунком, говорить мож но о фантазиях или обоснованных предположениях. Пространство речи, сформировавшееся в классическую эпоху, было достаточно просторно для того, чтобы наметить в нем границы тех областей, которые, существуя одно временно, никогда не смогли бы пересечься друг с другом, стать наложением друг друга. В XIX в. взгляд покидает это легализованное культурой XVIII сто летия пространство строго регламентированного языка и уходит в ту общую Мейер М. В. Мироздание... С. 347—348.

40 Константин Иванов для всех речевых употреблений ткань, в которую дискурс классической эпо хи привык вплетать свои полуслова полузнаки, общей особенностью кото рых была графическая простота и открыто заявляющая о себе узнаваемость.

Внимательное всматривание без скидок на иногда спасительную близору кость, стремление следовать «чистому» впечатлению вопреки обязующей силе кода разрушили закон таксономического деления, а вместе с ним и язык описания самого явления. Чрезмерное усердие в достижении эффек та сходства уже не знаков, но чего то, что скрывается под ними, могло до стичь такого предела, когда оно лишало почвы устойчивые речевые упо требления, сформировавшиеся в процессе кодификации астральных объек тов. В этом смысле понятно недоумение Э. Темпеля, наблюдавшего спираль ную туманность, ранее уже изображенную В. Ласселем, и сделавшего ее ри сунок максимально подробным. На рисунке Темпеля вихреобразные отрост ки «потерялись» среди других деталей изображения, заставив последнего гадать о том, в какой мере он сумел превзойти Ласселя? С одной стороны, он видел гораздо больше своего предшественника, с другой — несомненно меньше: он увидел довольно плотную туманную материю между ветвями спи рали, но сама спираль исчезла.

Аналогичные трудности обнаружились при попытках адекватной переда чи деталей поверхностей планет, структуры солнечных пятен, определении цвета звезд и т. д. Цветность и целый комплекс проблем, связанных с ее отождествлением, безусловно, были препятствием для корректной интер претации визуального опыта. Строго говоря, цвет звезд мог быть надежно определен только для тесных пар, образующих устойчивые цветовые кон трасты. Цвет одиночных звезд (кроме красных, более устойчивых к переме не оттенка при изменении состояния атмосферы) определялся с меньшей надежностью, как из за отсутствия объекта сравнения, так и из за дрожания атмосферы. Существует убеждение, что из за эффекта цветового сдвига, тем более в условиях малой кон трастности, адекватный опыт восприятия многоцветной поверхности вообще не может быть достигнут. Цветовые отношения должны меняться в зависимости от пути зрительной оценки. Если в течение какого то времени всматриваться в один окрашенный участок, а за тем перевести взгляд на другой, отличающийся от него по тону, то в первые мгновения второй участок будет рассматриваться глазом, частично адаптированным к цвету первого.

Это же справедливо при обратной процедуре. Строго говоря, единого цветового решения вообще не может быть найдено. Цветовые пары будут всегда ускользать от однозначного именования, так как будут давать различные цветовые эффекты при сравнении в прямом и обратном направлениях. Цветовая пара всегда будет существовать как пара, а не абст рактное сочетание отдельно взятых цветов. Для того чтобы вынести правильную оценку и воспроизвести данный цветовой контраст, необходима последовательная адаптация, до стигаемая продолжительной «тренировкой», отработкой всех возможных путей зритель ной оценки, в результате чего устанавливается стабильное состояние, в котором зрение стремится адаптироваться на весь присутствующий набор цветов. Это непостоянство ви димого цветового фона будет усиливаться многими факторами, имеющими сугубо индиви дуальный характер, — соотношением яркостей (отражательных способностей), сочетани ем цветовых тонов (дополнительных или нет), фактурой сравниваемых поверхностей, уг лом падения или отражения луча и т. д. В астрономических наблюдениях надо учитывать также то, что цвет значительно изменяется по насыщенности, когда его рассматривают на черном фоне.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 Что касается технической стороны наблюдений, то здесь тоже происходи ли существенные перемены. От Гевелия до Кассини астрономы работали с длиннофокусными рефракторами — т. н. «воздушными» телескопами.

Объектив такого телескопа подвешивался на высокой мачте;

его положе ние регулировалось системой канатов. Свет от объекта проходил сквозь ряд диафрагм и фокусировался недалеко от земли, где изображение рассма тривалось наблюдателем через окуляр той или иной мощности. Так как лу чи различных цветов собирались в изображение на разных расстояниях, малая кривизна объективных линз (и, соответственно, большое фокусное расстояние) была необходима для того, чтобы избежать последствий сфе рической и хроматической аберраций. Одновременно эти условия накла дывали определенные ограничения на увеличение и разрешающую способ ность телескопов. К концу XVIII в. в широкое употребление входят рефлекторы — зеркаль ные телескопы, благодаря которым удавалось получать значительно боль шие разрешающую способность и увеличение (чем для хроматических объ ективов). Рефлектор выгодно отличался от рефрактора тем, что получен ные с его помощью изображения были лишены последствий хроматической аберрации, хотя обладали значительно меньшим полем зрения. Техничес ким недостатком первых рефлекторов было еще и то, что зеркала больших инструментов (действительно позволявших получить перевес над линзовы ми телескопами), как правило, изготавливались из металла (сплава меди и олова). Поэтому поверхность зеркала быстро тускнела, и ее приходилось заново шлифовать примерно каждые два года.

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.