WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

А.Л. Доброхотов МИР КАК ИМЯ1 Для того, чтобы представить место Алексея Федоровича Лосева в философской традиции русского символизма, стоит обозначить основные этапы эволюции идеи символа: личность как

персонифицированный символ у Достоевского;

символ как явленное всеединство у Соловьева;

учение Вяч. Иванова о творческой силе восхождения и нисхождения символа;

осознание разрушительной силы символа у Андрея Белого;

натурфилософская магия символа у Флоренского. Уже Вяч. Иванов и Андрей Белый осуществляют переход от традиционной темы " символ и мышление " к теме " символ и язык ". Флоренский концентрирует эту тему вокруг философии имени. Лосев продолжает их дело, и главная его заслуга это – построение системной философии имени. Имя как сверх-символ – особый вклад Лосева в эту традицию. И можно чуть шире сформулировать основную заслугу Алексея Федоровича: это – выяснение способности символа к бесконечному саморазвитию. В своих первых теоретических шагах, собственно, философия имени это и есть раскрытие способности любого знака (а знака языкового – в первую очередь) к бесконечному саморазвитию.

По сути дела, механизм этого бесконечного саморазвития был уже достаточно детально описан немцами: Фихте, Шеллингом и Гегелем. Понятие «Я» у Фихте это как раз типичный символ: пра-символ, или перво-символ, который своим существованием уже полагает все остальные события мира. Таким же является понятие «бытие» у Гегеля, или «мышление о Боге» у позднего Шеллинга;

у раннего Шеллинга это, видимо, – принцип тождества природы и свободы. Так что, конечно, традиция была достаточно фундаментальная.

В русской философии ближе всего к лосевскому подходу – Флоренский и Вяч.

Иванов. Должен быть упомянут и Андрей Белый, ибо его последний, еще неопубликованный полностью, труд «История становления самосознающей души», в отличие от ранней структурно-статичной «эмблематики смысла», также дает картину В основе текста –аудиозапись лекции из курса " Философия русского символизма ", прочитанного на философском факультете МГУ. 29. 03. 93. Публикуется новая авторизованная версия.

бесконечного развития двух символических полюсов вселенской души: мирового и индивидуального.

Но прежде, чем говорить об учении Лосева, отметим для себя очень важный поворот в мышлении русского символизма – поворот к языку как таковому. Во-первых, вспомним, что этот поворот впервые происходит в философской культуре Запада в эпоху романтизма. Заканчивается огромная эпоха расставания с мифом ради логоса, когда старый мир с его мифами уступал место новому, на знаменах которого было паскалевское "постараемся же мыслить достойно!". Языку в этой культуре отводилось место средства, оружия мышления ( как у того же Паскаля ): язык понимается как посредник, связной, просветитель и воспитатель;

для " взрослого " сознания пайдейя языка уже не нужна, для него существует мышление. Но вот начинается переоценка языка вместе с переоценкой всего стихийного и бессознательного. Романтики, Гаман, В. фон Гумбольдт, трансцендентальная диалектика... В немецких интеллектуальных лабораториях приоткрываются какие-то великие тайны языка. Для "публики" же XIX века главное открытие в том, что язык – не союзник Просвещения. Он – источник темной магии, "надстройка", или орудие "воли". Из этого переживания вырастают две самые распространенные установки по отношению к языку: желание овладеть его колдовством и желание разоблачить его.

Замечу, что до этого момента парадигмой всякого знания были два варианта. Один – научное знание: все, что может быть помыслено, мыслится по законам и канонам рациональности. Эта парадигма сложилась на заре Нового времени и почти не изменившись существует и сегодня. Вторая парадигма, возникшая после романтической революции, говорит, что все, что по-настоящему может быть схвачено и истолковано, это продукт художественного синтеза, который, на самом деле, более полноценен, чем научная абстракция. Но язык и в этой парадигме играл все-таки служебную роль. Итак, или – мыслящий ученый, или – гений художественной интуиции, которые пользуются языком каждый для чего-то своего. Но потом начинается кризис и той, и другой установки. Скажем, и Шопенгауэр, и Ницше, и Эд. Гартман, каждый по-своему, начинают выяснять, что, все-таки, язык не инструмент, но базисная структура, которая порождает из себя и мышление, и художественное творчество. Слово «базис» употреблено здесь не случайно: его марксистские коннотации уместны, потому что в 30-40-е гг. в Европу надолго приходит «эра подозрения» с ее установкой на разоблачающе-развенчивающее сведение всех порождений духа к небезкорыстным «надстройкам» над безличным «базисом». Язык здесь оказывается ы в одном базисном ряду с волей, подсознательным, психологическим, экономическим, социальным, историческим, национальным… В период от Ницше до Хайдеггера вызревает новое отношение к языку: он начинает отбирать в свою пользу культурные регалии мышления;

язык теперь понимают как нечто изначальное, стоящее до и по ту сторону надоевшего разграничения субъекта и объекта. С одной стороны, к постановке вопроса о языке привел кризис позитивизма, ибо позитивистский анализ пришел к довольно резонному выводу о том, что данность как таковая может быть фиксирована только в языке, и то же время правила операции данностями тоже заданы в естественном языке. И позитивизм перешел к разработке аналитической философии языка для того, чтобы раскрыть тайны постулирования смысла, – как научного, так и псевдонаучного, – который надо было обязательно «разоблачать». С другой стороны, где-то в русле неокантианства и философии жизни возникает другой подход к философии языка, который не желает ничего разоблачать, а напротив, пытается, скорее, разоблачить попытки аналитического мышления найти некую ясность и отчетливость и заменить ею неясные двусмысленные структуры. Эта традиция пытается показать, что ясность аналитическая – это псевдоясность;

что ясной она является только в той мере, в какой мы имеем дело с чисто формальными структурами, а они бессодержательны. Там, где рождается содержание, там возникают другие ценности. Как выразился Хайдеггер, сила философии в том, что это не точное мышление, а строгое мышление;

и строгость философии в том, чтобы быть неточной: не двусмысленной, не обманчивой, а такой, которая ухватывала бы принципиально неточное содержание.

В русской философии этот поворот также и, в общем, синхронно происходит в начале века;

и точно так же уходят с культурной сцены две старых парадигмы :

эстетическая ( в русском варианте – мистико-эстетическая ) и научная. Именно русскому символизму ( а не русской феноменологии или неокантианству ) выпала трудная работа:

выяснить, что же является фундаментом, породившим в свое время оба типа мышления.

Любопытно, что начинали все-таки с относительно традиционных установок. У Владимира Соловьева философия языка не осознана, он в этом смысле вполне традиционный мыслитель. У раннего Вяч. Иванова эстетические парадигмы, конечно, являются ведущими. Но начиная с Андрея Белого появляется собственно философия языка и по-новому осмысляется наследие старших символистов, теории А. Потебни, А.

Веселовского.

Нельзя забывать, что параллельно шли великие изменения литературного языка.

Как ни странно, здесь не показательны самые известные символисты-поэты: они по сути дела весьма консервативны, их язык это - та же романтическая лексика, но пропущенная через поле нового сознания. Сложнее у акмеистов. А дальше идет целая эпоха революционных экспериментов с языком: Белый, Ремизов, поздний Вяч. Иванов, Платонов. Разумеется, здесь надо вспомнить Зощенко, это тоже один из гениальных сейсмографов языкового изменения. Увлекательное и несколько жутковатое занятие – следить за тем, что происходило тогда с русским языком. Это действительно была мутация, причем предсмертная, потому что язык большевистской эпохи это – уже особая конструкция. Даже если это и не «новояз», то, все равно, - язык умирающий, трансформированный, искалеченный. Первые "советские" писатели были удивительными зеркалами мутаций языка. Пока плохо поддается научному анализу изменение психологии человека в тоталитарном обществе. Но это в известной мере компенсируется возможностью научного изучения мутации языка. Он как бы показал разные типы распада: орнаментальный распад;

какую-то мертвую кристаллизацию у Вяч. Иванова;

особый тип разрыва логических и синтаксических связей у Белого;

обманчивая симплификация у Зощенко;

смысловая анатомия языка у Платонова. Это очень интересно, поучительно, и этим еще долго, наверное, будут заниматься исследователи.

Русский символизм, начиная с традиционных установок, переходит к сознательному философствованию о языке. Изучается и структурная, математическая его сторона (у Белого);

и мифологическая этимология языка, связь его с сознанием и с подсознательным (у Флоренского);

поздний Сергей Булгаков построит своего рода философию грамматики, и это завершится книгой, которая, как и лосевская, будет называться «Философия имени». ( Она вышла в Париже лишь в 1953 г., но, по сути, это эхо тех же событий.) Надо упомянуть и об историческом событии, которое спровоцировало в русской философии особый всплеск интереса к языку: это разгром в 1913 г. имяславческого направления (ономатодоксия) в российском монашестве. И этим отчасти объясняется то, что русская философия языка вообще тесно увязана с богословской тематикой. Но есть и более фундаментальная причина. Язык в русской культуре был пространством, относительно свободным от вмешательства властей.

Поэтому он стал хранителем всего того, что в западной культуре хранилось в благополучно распределенных областях богословия, философии, права, морали и т.д.

Выраставшая из языка литература взяла на себя роль «культур-казачества»: убегая в сферы, которые в других культурах почитались окраинами, предназначенными для приватного наслаждения изящным, русская литература обрела некоторую независимость, но в то же время (с сознательного или бессознательного благословения властей) взяла на себя роль хранителя границ от вторжения чужой духовности. И это полностью согласовывалось с национальным чувством языка. Поэтому народ спокойно относился к нововведениям, пока они не вторгались в глубины, где духовность срослась с языком.

(Показательный ответ на вторжение – Раскол XVII века.) Отсюда же и глубинная связь языка, литературы и веры, на поверхности принимавшая весьма парадоксальные формы (например, многократно отмеченная религиозная природа русского атеизма). Философскому символизму «серебряного века» пришлось «отрефлексировать» эту связь, сделать ее явной, и спор вокруг имяславия сыграл в этом роль фермента.

Лосев же ставит перед собой особую задачу. Ему нужно показать, что в мире явлений, здесь и теперь, есть некие элементы или крупицы абсолютного мира, которые, в принципе, могут быть зафиксированы без особых сверхчеловеческих интуиций: их можно поймать, ухватить простыми логическими усилиями. Стоит это сделать, как мы попадем в стихию смысла и дальше будем включены в стихию диалектического развития, которое, рано или поздно, приведет нас к раскрытию абсолютного через относительное. Как любил говорить Лосев, пересказывая на свой лад Аристотеля, «мир чреват смыслом».

Попробуем проследить общую последовательность эволюции знака от абстрактного понятия к абсолютной личности, как это изображает Лосев. Естественно, жанр лекции не позволяет мне рисовать здесь диалектические переходы и сложные схемы из пятидесяти пунктов (как в «Философии имени»), это исключено;

но основные ступени я попытаюсь нарисовать, и затем мы о них поразмышляем. Я пропущу также все, что говорится о Фуко, размышляя о феномене языка, заявляет: «Пожалуй, бог теперь находится не столько по ту сторону нашего знания, сколько по сю сторону наших фраз;

и если западный человек неразлучен с ним, то это не из-за неодолимого стремления выйти за рамки наличного опыта, но из-за того, что сам язык постоянно пробуждает его под сенью своих законов». Свое наблюдение он подкрепляет цитатой из Ницше: "Боюсь, что мы не можем избавиться от бога, покуда мы верим еще в грамматику". См. Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. СПб., 1994. С. 322.

чисто языковой материи, и мы сразу начнем с эйдоса. Задачу, стоящую перед Лосевым можно сформулировать по-кантовски. Кант спрашивал: как возможна математика, как возможно естествознание? И лосевскую задачу можно сформулировать так: как вообще возможен язык?

В качестве исходного материала Лосев берет простой физический факт наличия некоторого материального носителя значения в человеческой среде, колебание воздуха, фонема, морфема, – т.е., некий материализованный, искусственно созданный предмет, который наделяется особыми функциями, функциями носителя смысла. И, тем самым, он становится репрезентантом какой-то группы значений. Но потом с этим носителем смысла происходит принципиальное превращение. Для любителей Гегеля могу привести параллельную гегелевскую схему. Какое-то время идеальный комплекс содержания развивается внутри самого символа;

это так называемое в-себе-бытие, или уровень бессознательный. А потом вдруг что-то происходит, и в-себе-бытие становится для-себя бытием;

т.е. это уже структура, которая знает, что ей подходит, и что не подходит.

Сначала она слепо соединяется с материалом, а теперь она сознательно отбирает некий внешний материал и то, что ей нужно, делает своим строительным материалом. В философии языка Лосева тоже наступает момент, когда бессознательная фонема и морфема становятся еще не совсем сознательным, но хотя бы телеологическим или, как Гуссерль бы сказал, интенционально направленным выражением какого-то смысла.

Появляется эйдос, с которого, строго говоря, и начинается бесконечное развитие самого символа.

На всякий случай напомню, что вообще такое эйдос. Это некий умопостигаемый образ, умопостигаемый смысл, который мы получаем, когда индуктивно анализируем разные феномены (вещи или процессы) и видим, что там есть момент устойчивости, момент качественной определенности и момент структурности. Мы все это собираем воедино, и на первом этапе перед нами некоторый идеальный образ вещи самой по себе, с однозначно выраженным смыслом. Это те эйдосы, о которых говорил Платон. И на самом деле слово, любое слово подводит нас к тому, чтобы мы нашли такой эйдос. Лосев (как, впрочем, и Платон) очень тонко чувствует диалектику обыденного слова. В самом деле, самое элементарное, даже конвенциональное употребление слова уже вынуждает нас вступить в некую зону парадокса. Мы знаком обозначаем предмет, о котором, вроде бы, пока ничего не знаем. Слово только позволяет его ухватить. Значит, тем самым, мы приписываем смысл. И вот, несмотря на то, что имя и словоупотребление условны, мы можем вещь переименовать, передоговориться. Но тем самым создается некая сетка восприятия, в которой – и только в которой – предмет может быть схвачен. Стоит нам употребить любое слово, как тут же возникает некий идеальный мир, который из этого слова потенциально выводим. Факт начинает жить в поле этого идеального мира;

и чем дальше, тем больше этот факт подчиняется тому, что было заключено в самом слове.

Легко заметить, что каждый факт, как таковой, единичен, а слово задает некое общее значение;

каждый факт является в данном пространстве и в данное время, а слово выводит его на уровень вечности, фиксирует его как знак. Более того, слово вообще задает неопределенное поле, к котором может появиться бесконечно много таких предметов. По существу здесь – общий парадокс соединения идеального и материального, факта и смысла. Это философы обсуждали на все лады. Очень ярко описано это у Юма:

как фактическая ассоциативная связь и логическая причинная связываются людьми и создается впечатление некоего единого предмета. На самом же деле, это два разных пласта бытия, которые в принципе не могут быть связаны. Ничто пространственно-временное не способно полностью совпасть с идеальным.

Но философы языка, в том числе и Лосев, обращают внимание на то, что этот парадокс с самого начала уже решен самим обыденным языком – он это уже связал «де факто». Кант предчувствовал эту проблематику в своем учении о бессознательном синтезе, утверждая, что связь нам никогда не дана. И тут легко согласиться с трансцендентальными философами: фактически дан только сигнал, а связь всегда приходит от субъекта, ибо любая связь всегда идеальна по своей природе, она не может быть материальной данностью. Даже с простой последовательностью, которая фиксируется в ассоциации, – и то уже не так просто. В качестве зафиксированной последовательности, она все равно станет идеальной. И Кант логично переходит от бессознательного синтетического схватывания к проблеме так называемого схематизма.

Он выдвигает загадочное и еще сейчас не совсем расшифрованное учение о некоторой схеме или "монограмме", с помощью которой человек заставляет единичное действовать по законам общего. Мы с вами уже знаем, что это типичный признак символической реальности. И (возвращаясь к философам языка) простейшим, самым наглядным случаем бессознательного схватывания и продуцирования потенциальных символов будет, конечно, язык.

Итак, язык подводит нас к эйдосу. Эйдос есть то, что вообще может родиться только в рамках языка. Опять же, вспомним Платона. На уровне психологического созерцания никаких правил непротиворечивости не возникает. Я могу представлять и одно, и другое:

в последовательности психических представлений противоречие как таковое нерелевантно. Я могу представить кентавра, крылатого коня, золотую гору, – что угодно;

но уж если этот образ построен, он не может быть противоречивым. Круглый квадрат противоречив, но его зато я и представить не могу. Поэтому и эйдос здесь не возникает:

здесь нет стабильной структуры.

Но как только образ соединен со словом, а значит, потенциально – с понятием, в этом пространстве мы сразу же открываем возможность эйдоса. Словом или любым знаком мы можем закрепить одну и только одну однозначно воспринимаемую часть образа или целый образ. Например, красное как таковое далее уже не разложимо;

то, что может быть названо как некое качество, само по себе уже неделимо. Но для того, чтобы это качество появилось, нам уже недостаточно физического восприятия. Любой психолог вам скажет, что человек никогда не воспринимает красного вообще, и ничего «вообще» не воспринимает. Это очень сложный пучок сигналов, который каждый раз надо отдельно нотировать и обозначать. А то, что мы условно называлем «красное», – это уже переведение психического в область эйдетического. Мы строим идеальный объект. И даже если весь мир исчезнет, то, что этот объект имеет какой-то смысл, не изменится (выражение «быть красным» имеет же какой-то смысл: оно не обессмыслится, даже если все красные предметы исчезнут ).

Итак, в поле языка впервые появляется идеальный вид, или эйдос;

и дальше с ним происходят описанные Лосевым приключения. Есть три момента эйдоса. Первый – структурно-числовой, это «схема»;

каждый эйдос представляет собой некую структуру, как бы мы ее ни понимали. Любая структура – это законосообразное и правильное соединение многих элементов, которое может сохраняться независимо от того, в какой материи, в каком материале выполнено все это. И Флоренский, и Лосев любили здесь ссылаться на теорию множеств Кантора, которая только тогда стала широко известна, и которая, действительно, любопытно продемонстрировала некоторые математические возможности оперирования понятием «бесконечное». Оказалось, что есть разные типы бесконечного;

оказалось, что теория Кантора как-то снимает парадоксы актуальной и потенциальной бесконечности. На этом языке удобно было излагать теорию эйдоса, который и был таким вот конкретно очерченным множеством и своего рода бесконечностью.

Вторая сторона эйдоса – это «топос», как назвал это Лосев. По-гречески «топос» значит «место», и еще некоторую локальную определенность, и в этом смысле – «качество». Т.е. если схема это количественная структура, то топос – качественная определенность, как правило, простая и однородная, которая дает нам нечто равное самому себе, некое качество.

И третий момент это – собственно эйдос, т.е. некая умственно очерченная цельность качественного и количественного моментов. Вот три грани, в которых дан нам эйдос.

Но эйдос сам по себе, строго говоря, это всего лишь абстракция. Или лучше так сказать:

если мы представим себе, что эйдос есть последняя инстанция объяснения всего, что может быть, мы тут же столкнемся с тем, что в таком случае это просто абстракция. И Лосев показывает, что на самом деле эйдос укоренен в более сложных мирах и гносеологических полях. Первый шаг, наиболее очевидный, – следующий. Если эйдос желает быть определенностью, желает быть самим собой, он должен иметь жесткие границы. Но если есть граница, то есть нечто, что не является эйдосом. Кратко и выразительно об этом сказал в свое время Спиноза: «Всякое определение есть отрицание»;

любая детерминация, и в том числе дефиниция, будет негацией. Когда я говорю о предмете, я автоматически говорю о всем том, чем предмет не является. Значит, это описание и самого предмета, и – косвенно – поля, где его нет, поля инобытия. Еще раз стоит подчеркнуть, что здесь нет двух рядоположенных реальностей: они не рядом. Здесь нет симметрии. Это тоже нас привело бы к серии трудноразрешимых парадоксов. На самом деле, инобытие вторично. Оно поэтому и инобытие, что есть прежде него бытие. Из инобытия ничего не выводимо, а из бытия выводимо инобытие. Вот простая ассиметричная последовательность. Поэтому иное всегда будет функцией бытия, без которой бытие не утвердит себя.

И для нас это очень важный вывод, потому что раз есть эйдос, и есть его иное (т.е.

принципиально бесструктурное, бескачественное и нецельное), значит, невозможно избежать соотношения эйдоса и его иного. Значит, эйдос, если он хочет быть бытием, должен еще как бы высказать, выразить свое отношение к своему иному, или, другими словами, выйти за пределы самого себя. При помощи другого образного кода мы можем сказать: эйдос начинает творить, начинает излучать творческую энергию в инобытие.

И тем самым порождается третий мир, мир-посредник между иным и эйдосами. Платон это описывал как наш мир, космический, где пассивная материя оформляется активным эйдосом. Мир времени, пространства, текучих вещей, психической материи и т. д. Но и у платоников, и у Лосева есть между сотворенным миром и эйдосом очень важный посредник: это логос. Как ни странно, но в лосевской философии языка логос играет оперативную, служебную роль, – это далеко не самое важное понятие. Это всего лишь момент раздробления эйдоса в инобытии: сначала существует один эйдос, и дальше он растягивается в виде последовательных моментов самого себя. Если перейти на язык логики, то сначала было понятие, или общая интуиция, а потом возникает дискурсивное мышление, когда мы не сразу схватываем предмет, а должны переходить от созерцания к созерцанию или от вывода к выводу, и потом только, в конце, восстанавливать образ. Так что логос – это момент методический, системный. Если идти от эйдоса к инобытию – то логос можно определить как момент дробления, распыления эйдоса. Если, наоборот, от инобытия, то это момент собирания случайных фактов в какую-то систему, от которой можно перейти к самому бытию. Правда, говоря о служебности логоса надо учесть, что он играет роль активного посредника, структурирующего мир;

и это вполне согласуется с христианскими интуициями лосевских работ. (Его личная установка – предельно ортодоксальное церковное православие.) Поэтому логос (с маленькой буквы) здесь каким то образом имитирует функции Логоса (с большой буквы).

Но главное происходит с самим эйдосом. Лосев очень много сил и внимания уделяет тому, что с эйдосом случается в момент его выхода в инобытие. И это действительно важно для понимания того, что такое символ, потому что эйдос, как только он перестает быть абстракцией, начинает воплощаться. Возникает сфера выражения. Выражение, с точки зрения Лосева, – это некая смысловая идентичность двух полей: материальной инаковости и идеальной тождественности себе. Это два разных поля, но если у них есть некоторая смысловая идентичность, значит, она воплощена в материи. Это очень важно, потому что на самом деле это и есть символ (с маленькой буквы). Простой, первичный случай символа – это потребность эйдоса выразить себя в ином. И это не праздная потребность, а очень важная, потому что тем самым осуществляется важнейшая космогоническая функция идеального мира. Мир творчески двоится. Двоение мира - это выражение идеального через материальное.

Еще, возможно, древние пифагорейцы произнесли два слова, которые выразили совершенно конкретно всю эту магию: sma – sma, «тело – знак» (паронимическая игра в переводе теряется). Любое тело есть, по природе своей, знак, через него выражается идеальный мир. Кроме того, у пифагорейцев здесь каламбур: любое тело это еще и – надгробный камень, могила. Не только потому, что тело хоронит душу, но и потому, что оно как бы обозначает: «Здесь покоится такая-то душа, которая считает себя живой, а на самом деле она является инобытием действительно живого». Каждое тело это такой камень, на котором написано: здесь скрыто что-то, что может стать душой.

Итак, перед нами тайна становления универсума, когда идеальное должно себя выразить. И очень важно, что оно не может себя не выразить. Отказаться от отношения к инобытию это значит, – тут же превратить себя в мертвую абстракцию. Об этом любили рассуждать греки;

мы знаем, что у греков не существовало идеальное и материальное в отрыве друг от друга, что их сознание пластично, вещественно. Но это, все-таки, символическая вещественность. Неплохо и афористично сказал софист Горгий: если бытие не в состоянии явиться, то оно будет пусто;

если явление не будет бытием, то оно будет тщетно. То есть, на самом деле, нет ни одного небытийственного явления: любая иллюзия будет кусочком бытия, и любой кусочек чистого идеального бытия обязательно будет порождать вокруг себя миры явлений, иначе это не будет бытие. Да и что, собственно, Горгий? Уже и отец этой традиции философии бытия, Парменид, ведь тоже самое сказал: бытие есть абсолютный шар, который в видимости порождает внутри себя бесконечное число возможных миров. Хотя мудрец сквозь эти миры видит парменидовский шар и больше ничего, но эти миры и не становятся от этого миражом и иллюзией. Это как бы закономерная функция бытия, – оно излучает себя.

В Индии это называлось «майя». У нас это часто переводят как «иллюзия»;

но само слово, которое связано с русским словом «магия» и с соответствующим индоевропейским корнем, говорит, что «майя» это – манифестация мощи, магической мощи (два однокоренных слова), а вовсе не какой-то иллюзорной реальности. Так что, любая иллюзия, а уж тем более осмысленный феномен это вещь очень серьезная и бытийственная. Феномены вообще никогда не врут, с точки зрения символической философии. Сами по себе ни чувственность, ни логика не могут быть источниками иллюзий, все это – тот или иной тип бытия.

Дальше Лосев делает интересный шаг, который несколько выделяет его из символической традиции. Он очень находчиво и удачно выражает следующую мысль: раз перед нами не просто явление, а символ, то тут надо рассмотреть все возможности этой ситуации. Если бы перед нами был мир иллюзий, все было бы просто. Если бы перед нами был мир чистого бытия, – тоже. Но вот, как возможно, что бытие, не являясь самим собой, тем не менее все же выражает себя? Ведь если простодушно сравнить мир выраженного и мир содержания, смысла, то они все-таки совершенно разные: идеальное не похоже на материальное, слово не похоже на его значение. И возникают серьезные вопросы. Как вообще возможно понимание? Как вообще возможно, чтобы нечто выражало то, на что оно непохоже? Действительно, это вещь загадочная. Откуда берется возможность трансляции смысла? В чистом, идеальном варианте получается так: смысл, который себя выражает, должен себя просто повторить, умножить, мультиплицировать механически. А если уж он себя изменил, так это что-то иное, и он уже не может себя выразить.

Лосев опирается на всю историю споров вокруг этой проблемы. И ближайшие здесь примеры – это гносеологические споры Нового времени. Лосев привлекает и очень важные для него богословские споры, прежде всего – паламитский спор, возникший в Византии в XIV веке. Как Лосев решает эту антиномию выражения самого бытия через иное? Он говорит, что символизм как путь объяснения возможности эйдоса стать иным и остаться при этом самим собой, это единственный путь. Поскольку европейская культура от него отказалась, она впала в глубокий кризис. И в XIX веке возник, с одной стороны, вульгарный материализм, который говорит, что окружающий нас мир является последней действительностью. Мы просто не можем докопаться до дна этой действительности и найти самое материальное из всего материального, но, в принципе, это – сама по себе действительность. С другой стороны, возник скептический иллюзионизм, который говорит, что весь мир это – видимость, что все относительно, и бытие не дано нам непосредственно. Вот тупик, в котором находится именно европейская, подчеркивает Лосев, цивилизация. Он этим хочет сказать, что это не гносеологическая а культурная проблема;

что отсюда следует определенный тип психологии, определенный тип общества, отношений между людьми, эстетики и т. д. В зависимости от решения этой дилеммы люди каким-то образом строят жизнь.

В «Философии имени» есть выразительный пассаж, где Лосев пытается показать, что если человек принимает за реальность мир материи, то этот мир обязан являться предметом поклонения. Или человек поколоняется высшему или создаст себе идола из мертвого мира, и идол тут же потребует себе жертвоприношений, а косвенно, значит, тоталитарного общества, как идеального воплощения поклонения материальному трупу.

Но удержаться на середине нельзя. Человек будет втянут в миф так или иначе;

он создаст себе кумира. Либеральная иллюзия о том, что он может быть просвещенным скептиком, который держится в стороне от всех крайностей, это – ошибка. Лосев плохо – слишком плохо – относится к либералам. Он даже предлагает расстреливать их из пулемета.

Конечно, это – высказывание человека, уже живущего в кромешной адской тьме, это – уже крик, хотя и построенный в форме холодного рассуждения и силлогизма. Но при всем при том, мы должны учесть, что за этим стоит определенная культурологическая концепция, определенное видение культуры. ( Хотя культура-то, в отличие от культа, как раз и есть для Лосева продукт либерализма. ) Либерализм для него – это свобода разрушительным и только разрушительным системам, потому что все остальное – это живой организм, которому не нужна культура. А значит, культура это уже – позволение сосуществовать несовместимым элементам. Культуре надо противопоставить истинный миф.

Миф, с точки зрения Лосева, так или иначе втянет в себя человека – никуда отсюда не денешься. Просто все дело в том, какой выбирать миф. Или мы выбираем миф, в которм свободно раскрывает себя символическая сущность, или выбираем два оставшихся мира, где символическое выражение невозможно, а значит, возможен или иллюзионизм, мир отчаявшегося субъекта, или материализм, и это будет мир жертвоприношений, и жертвой будет являться тот же самый субъект, отдающий себя объекту в лице государства или еще чего-то. Только символизм, настаивает Лосев в «Философии имени», спасает нас от этих двух чудовищ, потому что, с точки зрения символизма, сущность на самом деле является, и является собой. "Только символизм спасает явление от субъективистического иллюзионизма и от слепого обожествления материи, утверждая тем не менее его онтологическую реальность, и только апофатизм спасает являющуюся сущность от агностического негативизма и от рационалистически метафизического дуализма, утверждая тем не менее его универсальную значимость и несводимую ни на что реальную стихию."3 В то же время тот образ, в котором сущность является, не идентичен ей, мы не можем ее абсолютизировать, манипулировать этими 3 Лосев А.Ф. Философия имени // Лосев А.Ф. Бытие. Имя. Космос. М., 1993. С. 700.

объектами, изобразить себя в роли хозяина. Символическая расстановка ценностей делает нас все-таки рабами, но рабами высшего. А в двух других означенных ситуациях, мы становимся рабами низшего или иллюзорными господами.

С этим связан и другой острый поворот темы. "Чем менее проявлено неявляемое, тем более понятно... то, что явилось;

чем более проявлено неявляемое, тем сильнее оно постигается и переживается, но тем загадочней и таинственней то, что явилось."4 Это очень красиво выраженная идея символизма. Ее легче будет понять, если перевести сказанное на богословский язык. Тайна боговоплощения не перестает быть тайной, а напротив, это как бы сама природа тайны становится очевидной. Эту тайну нельзя «снять», расшифровать, рассекретить, не потому, что мы не можем добраться до тайного смысла и редуцировать тайну к чему-то нетаинственному, а потому, что это – сама бытийственная тайна, она и должна быть тайной в виде таинства.

Итак, отличие символа от любой аллегории или знаковой системы в том, что он, тяготеет к максимальной выраженности, он не останавливается в однозначной связи знака и обозначаемого;

и чем более он разворачивается, чем более он становится как бы катафатическим, тем чище становится его апофатический смысл. Сохранить невыразимое в его невыразимости это значит – стараться максимально выразить это невыразимое. Это единственный адекватный путь. Можно это, опять же, перевести на богословский язык. Скажем, непознаваемая тайна Троицы. Чтобы сохранить эту тайну Троицы в чистоте, нужно не запретить мысли работать, а наоборот, максимально пытаться ее объяснить. Но тем самым, если мы это делаем правильно, необъяснимое в его чистоте будет сохраняться. Ежели мы не будем мыслить, то за необъяснимое мы будем выдавать объяснимое, а это и есть профанация. Рано или поздно, она будет разоблачена.

Итак, чем символ больше раскрывается, тем он становится таинственнее. Но это не значит, что от нас уходит вдаль бытие, выраженное в символе, – оно приближается к нам.

Но это легко понять еще и на языке человеческих отношений. Внешний и далекий, дальний, он всегда более понятен;

и чем человек нам ближе, тем он загадочней и проблематичней;

неформальные отношения вообще создают мир невыразимого, непознаваемого. Дальние люди всегда исчислимы, понятны, им легко приписать, по крайней мере, какие-то простые мотивы.

4 Там же. С. 695.

Итак, бытие в символе к нам приближается. А дальше с символом происходит следующее: символ становится интеллигенцией. Не надо путать эту «интеллигенцию» с общепонятным значением этого слова: речь идет не о социальном классе, хотя связь здесь тоже есть. Латинское слово intelligentia обозначает здесь такое идеальное бытие, которое обладает самосознанием. Есть много разных типов идеального, и среди них – сознающее себя идеальное. В схоластическом богословии это – мир ангелов. Специальный уровень бытия, тоже называемый интеллигенцией, есть и у Шеллинга. Так вот, символ, начиная с какого-то момента, вдруг осознает сам себя. Нам это дано в факте человеческого бытия.

Если бессознательный мир символов это язык, то сознательный мир символов в мире материи персонифицирован в человеке. Как человек это делает – никто из нас не знает.

Мы видим только материального носителя этого сознания. А вот что там в нем? Мы всегда что-то подставляем: высшую нервную деятельность или поведение, или знаковую систему;

но вот где гнездится это странное самосознание, мы не только не знаем, но и, легко понять, никогда не узнаем, потому что самосознание это и есть сам человек. Все остальное это – то, чем человек пользуется, чтобы быть феноменом: это его тело, это его нервная система, это его уже не пространственная, а психическая, но все-таки материя души. Но наше «я» здесь неуловимо. И вот, выход в это измерение некоего «я», пусть даже не в чистом виде данного, делает человека «интеллигенцией». Символы становятся миром, в котором на самом деле коммуницируют отдельные интеллигенции. Внутри символа рождается мир интеллигенций, который постулирует мое «я» и другие «я». Это очень интересный момент, потому что возможность вообще общества и связи человека с человеком постулируется именно из самосознания, больше ни из чего. Не нужно допускать другие «я»: над этой проблемой безрезультатно билась докантовская метафизика. Нужн найти другие «я» в чистой структуре «когито»: само по себе «я» полицентрично, если угодно. В XX веке эту тематику уловили современные герменевты и диалогисты. В нашей традиции это – Бахтин, с его концепцией диалога. Любой монолог, в принципе, уже структурно построен как диалог, он подразумевает иное, подразумевает выражение, сообщение.

Что происходит далее с интеллигенциями в мире символа? Здесь, в принципе, шаги те же самые. Сущность собирается в себе;

как только у нее появились границы, она должна выйти из себя, чтобы захватить иное. Освоив иное, она опять возвращается к себе, становится чем-то новым, но раз она стала неким «я», то она автоматически опять задает границы. Таким образом, интеллигенция как бы собирается в себе, становится сознательной, но задает поле нового иного. И опять выходит из себя и разворачивает свою интеллигентную символичность;

в результате получается миф. Если говорить огрубленно, развернутый символ, выстроенный в некий сюжет и предполагающий работу в этом сюжете многих интеллигенций, есть миф. А дальше – миф, несомый фактом ( то есть реальной наличностью ) – не что иное, как личность, "я". Личность, таким образом, есть символически осуществленный миф. Миф как бы опять собирается в себе;

и когда носителем мифа становится некоторый факт ( вообще каждое собирание в себе порождает определенный фактический мир), миф опять собирается в себе, порождает новый факт, или, другими словами, порождает носителя мифа;

и тут перед нами уже имя. " Символ, ставший интеллигенцией и превратившийся в демиургийную энергию имени, превращает сущность уже в живое существо или миф... "5 То есть, миф обретает носителя, а носитель имеет лицо и имя. На самом деле, у Лосева здесь две стороны такого персонального носителя мифа: образная его сторона это – лик, а умопостигаемая сторона это – имя. И как религия создает иконы, чтобы видеть лики идеальных существ, высших интеллигенций, так же религия должна создавать и умопостигаемую икону. Через философию мы подходим к имяславческому богословию, которое, по идее, должно быть умопостигаемой словесной иконой Бога. Образный мир, преодолевая соблазн иллюзионистической живописи, приходит к иконе, прозревает лик, а языковая стихия, т.е. смысловая, другими словами, тоже преодолевая иллюзионистический соблазн научного или чисто эстетического мира, приходит к умопостигаемой словесной иконе, которая концентрируется в имени: это – Имя Бога. Но само имя Бога легче понять как сверх-имя, потому что есть ведь и просто имя человека. Лосев, конечно, подразумевает некое идеальное имя. На нашем привычном языке мы бы сказали: скрытая сущность человека. Но это бы уже было не символическое высказывание;

на самом деле, эта скрытая сущность тоже должна явиться, а это и есть человеческое имя. Флоренский, в отличие от Лосева, нарочито эксплицирует буквальный смысл данного выражения: т.е.

для Флоренского и простое имя человека – Иван, Петр... – это уже элемент его судьбы, кристаллизованный в имени. Это совпадает и с фольклорными христианскими представлениями о том, что, когда человек получает при крещении имя, он получает ангела-хранителя, а значит, вместе с именем и ангелом, получает судьбу, за которой 5 Там же. С. 694.

присматривает ангел или соответствующий святой покровитель. Прорисовывается как бы идеальное поле, в котором будет осуществляться судьба человека. И хотя судьба не фатально прописана этим именем, – это, конечно, было бы уже не ортодоксально, – но ее контуры прочерчены.

И последний шаг – символ, ставший интеллигенцией, и интеллигенция, ставшая мифом, и миф, собравшийся в имя, понимают, что их первоисточник это – имя всех имен, имя Бога. Отсюда – магическая сила Иисусовой молитвы, когда, в общем, ничего кроме имени Бога не произносится, или говорится: «Господи, помилуй!» Это, по сути дела, (даже если учесть сложную технику исихастской молитвы) просто обращение к Богу, произнесение имени во спасение.

Так выглядит иерархия символического восхождения. Она может быть прорисована и сверху вниз, как делали, скажем, неоплатоники. Первоединое Имя излучает тогда последовательно все ступени, которые мы с вами перечислили. Но для нас здесь особенно важен мотив перехода апофатического, т.е. отрицательно данного, в положительно данное, т.е. в катафатическое. Именно здесь – особый вклад Лосева в общую традицию символизма.Он показал, как вообще возможен символ, и почему он способен к бесконечному развитию. Символ возможен, потому что возможен язык, изначально и бессознательно связавший факт со смыслом, опираясь при этом не на внешнюю связь, данную в каком-либо "оно", а на энтелехию, заданную в "я". Язык таким образом бессознательно повторяет акт Творца, создавшего мировую связь ex nihilo.

Символ бесконечен, потому что он последовательно, звено за звеном, включается в уровни бесконечности, сохраняя при этом апофатическую дистанцию и катафатический контакт с абсолютом. И, в общем, совершенно все равно, с какой стороны мы схватимся за эту цепочку, ведущую в бесконечное. Любой идеальный знак, факт, событие, как только мы его переводим в план символической явленности, будет нас постепенно вести вверх. Можно, правда, бесконечно долго идти окольными путями, если мы неудачно начнем;

поэтому лучше, разумеется, идти путями, прочерченными философией, богословием, культурой, этикой и т.д. Хотя здесь, как сам Лосев отмечает, увеличивается и уровень опасности, ибо мы включаемся в сюжет, который представляет собой, по сути, мировую войну двух сил. Но зато, в случае успеха, и рывки вверх будут гораздо более интенсивными.

Таковы возможности символа, коренящиеся в возможности языка. Язык в свою очередь оказывается возможным тогда, когда существует его основа, коренящяяся в способности полагания смысла. Но это уже " безначальное начало ", потому что дедукция одного смысла из другого здесь невозможна по определению. В этом отношении естественный язык является прекрасным аргументом в пользу права метафизики на существование. Ведь он уже проделал то, что метафизика ставит перед собой как задачу:

осуществил смысловой синтез частичного и бессвязного опыта, опираясь только на внутренние собственные основания. Но это " стихийный " синтез подсуден критике сознательного синтеза, который может прояснять язык и переосмысливать его. Язык же не может прояснить сам свои предпосылки. Таким образом, " философия языка " отсылает нас к мышлению об абсолютном смысле, что и продемонстрировал Лосев своей " Философией имени ".

Европейская культура прошла весьма длинный и сложный путь понимания места языка в осуществлении работы духа. Уже на заре «осевого времени» главные элементы были заданы: опыт (включая сверхъестественный опыт откровения), мышление, язык, текст. Сначала полем исследования полагалось бытие. Тождество мышления с бытием оказывалось критерием достигнутого успеха. Затем средние века вернулись к более архаичной установке, полагая Писание и Предание (то есть Язык) местом обитания искомых тайн. Но уже зрелая схоластика восстанавливает античную ориентацию на умопостигаемое бытие. Новое время решительно уходит от бытия в область мышления, в свою родную стихию. По существу, тождество мышления с мышлением становится теперь критерием истины и успеха. В XVIII веке уходят и из этой области: отступают в сферу культуры, которая теперь понимается как хранилище истины. Критерием же ее выступает теперь тождество субъективного переживания с ценностью. Затем появляется идея история, осуществляющей в свои звездные часы тождество субъекта с целью. Вместе с этим и после этого начинается великий поворот от мышления к языку. Язык тождественен сам себе и сам порождает истину. Но логика духовной истории вела дальше – всматриваясь в язык, увидели, что он исчезает, растворяется в двух своих началах: в живом произволе говорящего и в мертвой детерминации текста. Голос и Текст. Есть ли то третье, которое связывает их в Смысл, усмотреть оказалось трудно. Текст вместо Языка – это уже конец. С этого начинала древняя культура, и круг замкнулся: на наших глазах текст постепенно возвращается в свое лоно, в пиктограмму. Значит, новый цикл начнется, видимо, с поиска оснований смыслового синтеза.

Можно предположить, что эпоха "философии языка" подошла к концу. В том же смысле, в каком закончилась когда-то "философия жизни": выяснилось что "жизнь", сломав старые предрассудки просветительского рационализма и открыв мир бессознательной и бессовестной творческой воли, больше не нужна, ибо не в силах сделать то единственное, что позволяет воображению или понятию стать философией, то есть – обосновать саму себя. "Философия языка" также выполнила свою работу и должна уступить место просто " философии ", если та будет к этому готова.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.