WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«В А С И Л И Й К А Т А Н Я Н П р и к о с н о в е н и е к ИДОЛАМ ЗАХАРОВ В А Г Р И У С В А С И Л И И К А Т А Н Я Н П р и к о с н о в е н и е К И Д О Л А М МОСКВА •ЗАХАРОВ-ВАГРИУС УДК 882-94 ...»

-- [ Страница 6 ] --

Г р и г о р и и К о з и н ц е в э т о м у Р я з а н о в а н е у ч и л Впервые я увидел Козинцева на приемных экзаменах во ВГИК летом 1944 года. Он набирал учеников на курс, но на эк­ замене вопросов не задавал, спрашивал кто-то другой. Я прочел «Гейнеобразное» и эпизод в казарме из «Пиковой дамы», он молча слушал. Когда мне дали раскадровать «Свежего кавалера», он вдруг оживился и, перегнувшись через стол, стал вниматель­ но смотреть, как я все это представлял. И тоже ничего не сказал и не спросил. Я заволновался.

С начала семестра его не было — ведь он жил в Ленингра­ де, — и с нами занималась Александра Сергеевна Хохлова, как бы его ассистент. Зимой он приехал, и было первое занятие.

Для знакомства Григорий Михайлович два часа рассказывал о себе — театр, ФЭКС, трилогия о Максиме, последняя картина «Простые люди», по которой впоследствии проехалось постанов­ ление ЦК. Закончил он так: «Быть в кино, чтобы знать жизнь, и быть в театре, чтобы знать искусство!» Под этим лозунгом мы и разошлись, подавленные его эрудицией.

Когда он приезжал в Москву, то останавливался у Эренбурга, его сестра Любовь Михайловна была женой писателя, и это род­ ство в наших глазах придавало ему дополнительный ореол, а мы и так считали его классиком, вершиной и образцом в кинемато­ графе. Я всегда записывал в дневник его разговоры. Странно сейчас думать, что ему было тогда всего около сорока лет.

К следующему его приезду каждый должен был написать автобиографию и таким образом не только представиться ему, но и познакомиться друг с другом. Он пришел в уныние от наших беспомощных и вялых рассказов. Слушал он нас так:

после первых же минут чтения отводил глаза от студента, осмат­ ривал потолок, взгляд его устремлялся в окно, он начинал ер­ зать на стуле и тяжко вздыхать. Мы чувствовали свое убожество, смущались, стушевывались и вякали все тише и тише. Хохлова сидела рядом с непроницаемым лицом, закинув ногу на ногу в мини-юбке, которую она носила с начала революции и до конца своих дней.

Только один Стасик Ростоцкий порадовал Козинцева: он на­ писал о себе интересно, за его плечами была действительно био­ графия — он что-то делал у Эйзенштейна на «Бежином луге», война, ранение, ампутация ноги. Козинцев сказал: «Молодец!

Будем работать». И с того момента между ними установился контакт, который сохранился до последних дней. С каждым из нас он контактировал по-разному, были любимчики, были па­ сынки (Рязанов, я), кого-то он пропускал мимо ушей, но к Рос­ тоцкому расположение было исключительным.

На первом курсе дал он задание — сбор материала. Нужно узнать все о каком-либо учреждении и описать его. Уезжает в Ленинград на три месяца, вместо него на занятия приходит не­ проницаемая Хохлова и, закинув ногу на ногу, внимательно на нас глядит. Мы читаем ей «сбор материала». Раздается звонок, она резко поднимается и, не говоря ни слова, исчезает в своей мини-юбке, на сей раз подпоясанной собачьим поводком.

Через три месяца приезжает Мастер, на три дня. Отменяются все лекции. Три-четыре человека запаслись справками, осталь­ ные храбро явились на заклание — ни один его приезд не обхо­ дился без разгрома, что совершенно нас парализовывало и ввер­ гало в панику. Он входит в холодную, обшарпанную аудиторию (еще война) элегантный, подтянутый, в ослепительном светло- коричневом кожаном пальто («голливудское», решаем мы, затаив дыхание), энергичный, на лице не улыбка, а усмешка: «Здравст­ вуйте, друзья! Рад вас видеть. Что-то вас поубавилось. Больны?

Как вы часто болеете, когда я приезжаю. Ну ладно, давайте тру­ диться!» («Давайте трудиться» — любимое его выражение.) Читаем описание учреждения. Выбрали сумасшедший дом, скорую помощь, лечебницу для алкоголиков, морг, милицию...

Мастер несколько озадачен. Постепенно его взгляд начинает гу­ лять по потолку, пустым стенам, он ерзает, вздыхает, явно то­ мится. Мы, затухая, лепечем про воров и алкоголиков все тише и тише. Четверо студентов (я в их числе) прочли — и все. А ос­ тальные?

«Как же вам не стыдно, друзья? — высокий фальцет звучит возмущенно. — Вы не умеете трудиться! Что вы делали эти три месяца, опять изучали «Евгения Онегина»? И пошло: «Детский сад», «цыплячья выдумка», «дамское рукоделие» — это о наших работах.

Вечером звонят мнимые больные, слушают наши рассказы о позорном провале и в страхе готовы, кажется, перейти на инва­ лидность, лишь бы не переживать завтра такой же разгром. На самом же деле из его сарказмов можно было извлечь крупицы советов и сделать нужные выводы. Но мы были растеряны, обескуражены, спросить боялись, ибо часто на вопрос шел такой ответ, что только держись!

Нет, никаких грубостей или оскорблений — он был человек интеллигентный, сноб, хорошо воспитан, но к нему самому очень подходило сказанное им о Шварце: «гибрид мимозы и крапивы». Вместо контактов у нас получалось преклонение перед его личностью, перемешанное со страхом. И все облегчен­ но вздыхали, когда он садился в «Красную стрелу», и снова при­ нимались «изучать «Евгения Онегина», хотя на самом деле это был марксизм-ленинизм, которым нас допекали все годы.

Ни разу не было, чтобы он взял нашу работу, разобрал (а не разгромил), дал переделать, и потом мы снова к ней вернулись бы. После описания учреждения нам было дано задание напи­ сать на этом материале небольшой, действенный рассказ-сцена- рий. Работы на сей раз разбирали Хохлова и Кулешов. Кому-то поставили пятерки, а мне еле-еле натянули тройку, да еще изру­ гали. Назвали отпиской. А я так старался!

Приезжает Козинцев, читает работы и громит всех налево и направо. Кому Хохлова поставила пятерки, тому ставит двойки.

Я сижу ни жив ни мертв со своей тройкой, как вдруг: «Вот кто меня порадовал, это Катанян», — и влепил пятерку. (Я это пишу к тому, как нас учили — одни ругали, а другие за то же хвалили. И все — авторитеты.) В наших с Зоей Фоминой рас­ сказах его подкупила, как я понимаю, некая остраненность на фоне остального реализма. Я написал рассказ про алкоголика, под руками которого вода превращается в вино и он погибает от жажды — парафраз царя Мидаса. Зоя же сочинила про человека, которому в морге, спасая жизнь, вставляют железное сердце. Че­ ловек выживает, но жить не может, ибо лишен эмоций и чувств.

С тех пор, даже много лет спустя, когда разговор заходил о Фо­ миной, Григорий Михайлович всегда спрашивал: «А что Зоя?

Она пишет? Она ведь хорошо писала». И хотя не было на земле такой силы, которая могла бы заставить ее написать даже для себя небольшой сценарий, он всегда интересовался ее литератур­ ными успехами.

Никаких лекций о режиссуре не было никогда. Были выше­ упомянутые разборы. Мы же мечтали о лекциях на тему — ре­ жиссерская экспликация, работа с актером, второй план, мон­ таж... Хотели изучать хотя бы азы профессии, ремесла — как было в других мастерских. Когда кто-то спросил его про мон­ таж, он воскликнул: «Монтаж? Это искусство выкидывать не­ нужное!» Но как монтировать нужное, разговора не было. На­ счет работы с актерами тоже не было никаких азов, никакого колдовства из арсенала Станиславского, которого Козинцев не уставал вышучивать — отблески ФЭКСовской юности. «Вы что, хотите, чтобы мы месяцами, как во МХАТе, искали зерно роли?

Зерно, зерно — в конце концов мы не на элеваторе!» Он смот­ рел, как мы ставили друг другу отрывки, и доказывал (что было нетрудно), насколько это беспомощно. А играли мы так: «Ты мне сыграй Нехлюдова, а я тебе Соню Мармеладову».

Студентов с актерского факультета нам не давали, они были заняты своими заданиями. Иногда мы прихватывали знакомых со стороны, и кое-кто жульничал. Одна студентка привела двоих студентов из училища Малого театра с готовым отрывком и сдала его, как свою работу.

Рязанов пригласил своего товарища, поставил с ним сцену из Чапека и показал Мастеру.

— Откуда этот артист?

— Это не артист. Он студент текстильного института.

Козинцев задумчиво заметил:

— Теперь мне понятно, почему у нас так плохо с мануфакту­ рой.

На втором курсе мы должны были инсценировать и поста­ вить литературный отрывок. Выбор произведений ошеломил Григория Михайловича — густой толпой шли проститутки: Ка­ тюша Маслова, Соня Мармеладова, «Страсти-мордасти», «В порту», «Мадемуазель Фифи»... Посмотрев отрывок, где сту­ дентка с бокалом ситро в руке, игриво закуривая, садилась, ра­ зумеется, на стол, Козинцев приуныл и заметил: «По-моему, у Вирко не совсем верное представление о трудовых буднях пуб­ личного дома».

Минайченкова долго возилась с отрывком из повести «Деви­ чья весна» — как ни приедет Мастер, то одно не готово у нее, то другое, то актер заболел, то она сама ногу подвернула. «Вы дождетесь, Галя, что ваша девичья весна превратится в бабье лето», — предостерег он ее. Но ни весну, ни,лето так никто и не увидел.

Метод педагогики Козинцева, глядя из далекого сегодня, я бы сформулировал так: «Кто хочет, тот научится». Он говорил:

«Научить режиссуре нельзя, можно научить думать. Про одного постановщика говорят, что он мыслит кадрами. А ведь мыслить надо головой!» Конечно, Козинцев привил нам вкус, открыл Шекспира и Хемингуэя, в живописи мы тоже следовали за ним — «Пойдите на эту выставку» или «Только не делайте вид, что вы любите Репина». Научил он нас думать или нет — пока­ зало время. И к тому же — кого как... И все же из нашей мас­ терской вышли режиссеры, вкус которых сильно хромал.

Летом 1947 года мы поехали на практику на «Ленфильм», где Козинцев снимал «Лекаря Пирогова». Мы должны были изучить процесс производства, работая ассистентами режиссера, набирая массовку, помогая на съемках. Старшим был Ростоцкий, он не­ посредственно общался с мэтром, а мы уже через него получали задание. Таким образом, Козинцев опять был от нас далек, мы смотрели, как он снимает, но никогда не разговаривали.

Первое знакомство с производственным процессом: под Пул­ ковом должна сниматься сцена — на дороге лежит мертвый шарманщик, к нему жмется осиротелая дрессированная мартыш­ ка в полосатых штанишках... Пирогов выходит из кареты, смот­ рит в лицо покойного и ставит диагноз: «В Петербурге холера!» Первая в жизни съемка. Мы встали ни свет ни заря, и вскоре со студии выехал огромный обоз — лихтвагены, тонвагены, автобусы, кран, кареты, народные артисты, ассистенты, практи­ канты, милиция и мартышка в полосатых штанишках. Приехав на место, оцепили дорогу, пустили проходящий транспорт по боковым колдобинам в объезд, долго возились с кадром, ждали то солнца, то облака — словом, обычное дело. А мартышка, о которой все забыли, не вытерпев, наложила полные штаны, не подозревая, какой она нанесла урон святому искусству.

Все начали ругать друг друга, грозить увольнением и обви­ нять в разгильдяйстве, что действительно имело место, ибо за­ пасные штаны не предусмотрели. Дрессировщик раздел проказ­ ницу, кое-как вымыли штанишки, но надеть их, мокрые, на нее не удавалось, она кусалась и совершенно взбеленилась. Дресси­ ровщик сказал, что сделать ничего не удастся, даже если ее всу­ нут в эту мокрую одежду, то она не будет слушаться, ибо пере­ возбуждена (мы, кстати, тоже.) «Теперь я понял, что такое мар­ тышкин труд», — резюмировал Козинцев, и весь обоз потянулся обратно, не солоно хлебавши.

Когда снимали на «Стрелке» Васильевского острова светскую прогулку, туда приезжали Натан Альтман с Ириной Щеголевой, смотрели всю эту кутерьму, шутили с Козинцевым, все мы фо­ тографировались. С Ириной Валентиновной мы подружились и встречались позднее, это была знаменитая красавица и остроум­ ная женщина, жена Альтмана. Она крутила роман с художни- ком-академиком Иогансоном, о чем сама и говорила: «Ну, я не одну его Сталинскую премию пустила под откос».

Для съемки светских дам-амазонок нашли двух красивых де­ вушек из кордебалета, они скакали в черных цилиндрах с белы­ ми вуалями, как у Брюллова, и мы вились вокруг них. Одна из них стала впоследствии много сниматься, это Татьяна Пилецкая, а вторая вскоре оказалась в Италии. Выйдя замуж, она стала фафиней, но в конце пятидесятых повесилась в собственном особняке — она была агентом КГБ.

Да, так о Козинцеве. Накануне нашего отъезда из Ленинграда он поднялся в наше жилище во дворе студии и принес шампан­ ское. Помню Ростоцкого, Азарова, Дормана, Рязанова, амазо­ нок. Закусывали маринованной свеклой, больше не было ничего (какая ерунда западает в память!). Посуда была упакована, и я отогнул ручку алюминиевого половника, получилась глубокая ложка. Налили в нее шампанского, и Григорий Михайлович, держа за длинную ручку этот ковш, чокался с нашими стаканчи­ ками для бритья — электробритвы еще не изобрели. Было весе­ ло и непринужденно, впервые за годы нашего знакомства.

На третьем и четвертом курсе он стал появляться еще реже, и занятия-беседы проходили на квартире у Дербышевой, чтобы не тратить ему времени на дорогу. Козинцев редко приводил примеры из фильмов, он больше обращался к литературе, теат­ ру, живописи. Кино, мы поняли, он не очень жаловал. Может быть, из-за чудовищно тяжелой машины производства, когда твоя работа зависит от сотен людей и ты не в состоянии сделать задуманное? Не знаю. Однажды он привел в пример Грету Гарбо, что она, мол, не шла по поверхности роли и не играла явное. «Играя Маргариту Готье, она ни разу не кашлянула!» «Вот это да», — подумали мы. Через несколько лет я с Рязано­ вым в кинотеатре на Сахалине смотрел трофейную «Даму с ка­ мелиями», и Грета Гарбо отлично кашляла всю вторую половину картины. Мы очень удивились.

Однажды он сказал: «Вот сейчас много пишут: «Побольше правды и простоты!» А по мне, если уж говорить лозунгами, то — «Побольше вьщумки и искусства!» Он очень ценил выдум­ ку. Я записал это его выражение и всю жизнь помню его. И вот на днях меня поразило у Набокова: «Искусство никогда не бы­ вает простым. Я ставил плохие отметки, когда студент употреб­ лял ужасное выражение «искренне и просто»: «Флобер всегда пишет искренне и просто», словно это величайший комплимент, который можно сделать прозе или поэзии. Когда-нибудь я обя­ зательно докопаюсь до первоисточника этой пошлой глупости.

Училка в Огайо? Прогрессивный осел в Нью-Йорке? Потому что величайшее искусство фантастически обманчиво и сложно».

Набоков сказал это лет через тридцать после того, что мы ус­ лышали это от Козинцева, но какое точное определение и у того, и у другого!

Обладая большим чувством юмора, Мастер, мне кажется, не терпел его в нас. Он буквально обдавал меня презрением после каждой моей шутки, вытравляя из меня смех и юмор и застав­ ляя делать вещи только серьезные, которые у меня получались сильно натужными. Да и у меня ли одного! Рязанов был среди нас самый молодой, непосредственный и искренний, увлекаю­ щийся, спонтанный, веселый и смешливый. Именно эти качест­ ва сильнее всего раздражали Козинцева в Эльдаре, и после вто­ рого курса (с завидной прозорливостью) он решил его отчис­ лить.

— Почему?

—Вы слишком молоды.

—Но когда вы меня принимали, я ведь был моложе на два года! — воскликнул Эльдар в отчаянии.

Крыть было нечем, и Рязанов остался с нами.

В 1972 году я с женой был приглашен к нему на дачу в Ко­ марове (мы рядом отдыхали). Дача у Козинцева небольшая, много книг. Висят старинные гравюры, два дагерротипа. В то время он увлекался Гордоном Крэгом, был обложен книгами о нем, показывал нам фотографии, причем я сначала принял Крэга за старую даму в канотье — такое у него было лицо под конец жизни. Попросил Инну (она родилась в Эстонии) пере­ вести на эстонский язык письмо Юри Ярвету, который снимал­ ся у него в роли короля Лира и которого он считал гениальным артистом. Письмо начиналось так: «Дорогой Юри, я так Вас люблю, что даже специально выучил Ваш язык». Козинцев долго не мог найти актера на эту роль: «В России все артисты этого возраста обязательно играли деда Щукаря. А я искал такого, кто не играл его». Нашел в Эстонии.

Все общение и коммуникабельность осуществляла Валентина Георгиевна, жена Козинцева. Это живая, остроумная, образован­ ная и любезная женщина, временами колючая, но мы с нею по­ дружились, и она сглаживает углы при встречах. А их в дальней­ шем было немало. Квартира Козинцевых была неподалеку от «Ленфильма». Большая гостиная, она же кабинет — или наобо­ рот, как угодно. Все вещи абсолютного вкуса, никаких сувени­ ров. Полотна Фалька, Шагала, Тышлера, Альтмана, маска театра «Но», плакат «Мистерии-буфф» Мейерхольда. В небольшой сто­ ловой расписные русские подносы, фарфор, над столом абажур из старинных кружев. Кормят всегда вкусно, и сервировка эле­ гантная. В спальне кафельная печь старинных изразцов, сложен­ ная еще Серафимой Магарилл, первой женой Григория Михай­ ловича. Это была очень красивая киноактриса, она умерла в эва­ куации.

Впервые я был приглашен к Козинцеву вместе с Юлием Райзманом и его женой Сюзаной. Все встретились в Ленинград­ ском Доме кино на премьере фильма Райзмана «Твой современ­ ник». После ужина перешли в кабинет. Когда говорили о карти­ не Райзмана, тот сидел, как ученик, слушал Козинцева внима­ тельно, не возражая. Когда-то он у него учился и, видимо, со­ хранил почтение навсегда. Мне это запомнилось. Разговор зашел о моем фильме «Аркадий Райкин», который я только что кон­ чил, и я рассказал, как мы с Аркадием Исааковичем защищали ее у Романова и какую ерунду говорил министр насчет антиста­ линского эпизода. Удивительные глупости.

— Да нет, Вася, я вовсе не нахожу, что он глуп. Со мною он всегда вежлив, каждый раз говорит «привет супруге» — Валя, это он тебе — «привет супруге». Очень учтив.

— Так то с вами, Григорий Михайлович...

— Нет, уж после того, что предыдущий министр разговаривал со мною, зацепившись хвостом за люстру, я Романова очень ценю.

— Ну, разве что поэтому.

Потом рассматривали всякие редкости — письмо Карла Маркса и желтый билет проститутки. В желтом билете, который я, разумеется, держал впервые в жизни, я прочел вслух текст до­ говора — девица обязуется то-то и то-то, а хозяйка заведения — то-то. И подписи: девица поставила крестик, а хозяйка вывела четко — Станиславская.

«Вот-вот! — злорадно закричал Козинцев Райзману. — Вот он, ваш любимый Станиславский! И здесь без него не обо­ шлось! Тут как тут!» Опять эти насмешки над Станиславским, знакомые еще с институтских времен... И вдруг я читаю в его записках и дневниках, так любовно и скрупулезно изданных Ва­ лентиной Георгиевной не так давно, что он пишет о Станислав­ ском с уважением, ни разу не подшучивая над ним, цитирует его, разделяя точку зрения Станиславского. Я был очень удив­ лен.

И последнее. Когда Рязанов приехал с премьерой «Карна­ вальной ночи» в Ленинград, он, разумеется, пригласил Мастера.

Дом кино переполнен. Пора начинать, а Козинцева нет. Эльдар в волнении звонит и слышит: «Мы не успеваем, приедем на вто­ рой сеанс». Перед началом второго сеанса его тоже нет, Эльдар снова в волнении звонит: «Да, да, мы выезжаем, задержите сеанс!» Задержали. Козинцеву картина очень понравилась, он искренне поздравлял Эльдара и шутливо-удивленно сказал: «Но я вас ничему этому не учил!» Вот уж что верно, то верно.

Л е о н и д К р и с т и, и л и т а л а н т н р а в с т в е н н о с т и Леонид Михайлович был талантливый режиссер и замечатель­ ный, глубоко порядочный человек. Он был из немногих интел­ лигентных людей на нашей студии, и его мнение было для всех авторитетным — сегодня, оглядываясь, в это верится с трудом (что «для всех»), но это было так. Он был рецензентом моего диплома в 1950 году, и мы 35 лет проработали рядом, но вместе всего лишь один раз, в 1960 году. Это была дурацкая синера­ ма — трехпленочное кино «СССР с открытым сердцем», которое мы делали на потребу французского продюсера г— развесистая клюква о Москве плюс балет Большого театра. Сначала неиз­ вестные зрителю влюбленные, он и она (молоденькие Катя Мак­ симова и Володя Васильев), бродят по городу, и через них пока­ зываются сомнительные достопримечательности, а к концу пер­ вой половины вдруг (о, эта знаменитая документальная драма­ тургия!) выясняется, что они артисты балета, и всю вторую часть картины танцуют артисты Большого театра — тут уж все без ду­ раков. Я снимал первую часть, документальную, а Леонид Ми­ хайлович — балет, и, поскольку картина была единая, то мы многое делали сообща, особенно на стадии монтажа, когда нужно было соединить несоединимое. На моей памяти это был единственный режиссер, который никогда не повышал голоса, не грубил и не истериковал. Работать с ним было интересно, он многое знал, и все, что говорил, было к месту, а уж так, как он умел выходить из тупиковых ситуаций, — не умел никто.

31 мая 1984 года мы его хоронили, он скончался скоропос­ тижно. На панихиде меня попросили выступить:

— Есть люди, которые скрывают дурные поступки. Имя им легион. Но есть люди, которые вершат добро и благие дела, но никогда об этом не говорят. Таких людей — единицы. Это штучные люди. Я знал лишь одного такого человека — Леонида Михайловича. Да будет разрешено мне в этот скорбный час вспомнить несколько его поступков.

...Когда его представили к званию, он сказал: «Нет, дайте это звание (он назвал имя женщины, своей сотрудницы.) Она рабо­ тает дольше меня, лучше меня, она старше меня и давно его за­ служила». И, как ни странно, к нему прислушались и поступили по справедливости. Эта женщина так и не узнала ни о чем.

Много лет спустя мне рассказал об этом Кармен.

...Когда мы с Рязановым сдавали свой первый большой фильм, то худсовет его одобрил, а тогдашний директор Кастелин принял в штыки. Он навязывал нам свой вкус, не разрешал от­ ходить от стандарта и требовал поправок, на наш взгляд, антиху­ дожественных. Мы были неопытны, драться еще не умели, и картина катилась под откос. И вдруг через пять дней пришло на нее разрешение, и она вышла без единой поправки и даже была отправлена на фестиваль в Канны. Лишь спустя два года и то случайно — мы узнали, что Леонид Михайлович взял все шесть наших коробок и пробился с ними к министру. Показал ему фильм, рассказал о конфликте. А ведь никто его об этом не просил. Им не двигало ничего, кроме доброжелательного отно­ шения к начинающим режиссерам.

...Когда наш коллега Михаил Слуцкий был уже безнадежно болен, не вставал, Кристи ежедневно ездил к нему и писал вместе с ним сценарий, тем самым вселяя в него надежду на бу­ дущие съемки. Кто из нас способен на такое?

В год нашего прихода на студию не было ни Союза кинема­ тографистов, ни производственно-творческих объединений, ни молодежной комиссии. Все это олицетворял для нас один Лео­ нид Михайлович. Мы шли к нему со своими проблемами и трудностями, мы писали ему письма из экспедиций и получали советы. Подобно тому как русская литература вышла из гоголев­ ской «Шинели», наше поколение режиссеров вышло из кристи- евской «Пионерии», детского киножурнала, которым он тогда регулярно занимался. Мы считали для себя честью работать у него ассистентами. Многих из нас сформировал именно он: это по его инициативе и под его руководством Рыбакова, например, занялась спортивной темой, и ее большие и яркие картины при­ несли студии международные награды;

Фоминой он помог овла­ деть ювелирным монтажом в психологических картинах о детях, которые отличают ее творчество. Когда Кристи и Сергея Гурова пригласили на «Мосфильм», он ответил: «Я хочу продолжать ра­ да/ ботать на хронике, а вот молодой Рязанов мечтает об игровом кино». И с легкой руки Кристи Рязанову позвонил Пырьев, и мечта Эльдара сбылась.

С мнением Леонида Михайловича считались все, и я помню, как волновались Посельские, Степанова, Сеткина, Трояновский или Кармен, когда он смотрел их работы. Если задуматься, по­ чему Леонид Михайлович помогал нам всем и до конца дней поддерживал все новое и талантливое, что появлялось на сту­ дии? Мне кажется, что делал он это ради искусства докумен­ тального кино, которое беззаветно любил, и радел, чтобы оно стало ярче, интереснее, глубже. «Служение искусству» для него не было пустой фразой.

Пройдут годы. В Красногорск приедет неведомый нам исто­ рик, откроет тяжелую дверь фильмохранилища, и перед ним предстанут картины режиссера Кристи. На экране оживет время, талантливо и честно запечатленное Леонидом Михайловичем.

Пройдет череда наших современников, простых советских людей, которые в его картинах были далеко не простыми. И те­ перь, когда я услышу фразу «след на земле», я буду вспоминать творчество Леонида Михайловича и его самого, со всеми его благими поступками.

Д з и г а В е р т о в, и л и д о л г и е ч е р н ы е г о д ы Когда я пришел на практику в 1948 году, Дзига Вертов еще ра­ ботал на студии. Уже много лет он был не в чести у начальства, которое заклеймило его формалистом, а от формалиста — рукой подать до врага народа. Картин ему снимать не давали, даже ко­ роткометражных, изредка разрешали монтировать киножурнал «Новости дня».

И он потерял уверенность в себя, хотя сохранил ум едкий, ироничный, все понимал и боялся всего. Всегда рядом была Елизавета Игнатьевна Свилова, его жена и соратник. Она была моложе, энергичнее, у нее была Сталинская премия, и от этого она была смелее. Монтажер она была замечательный, от Бога.

Она почти всегда была ассистентом у него на журнале (хотя ра­ ботала и самостоятельно), монтировала, озвучивала и отвечала на нападки. Мастера старшего поколения и мы, молодежь, отно­ сились к ним с почтением и пиететом. Но среднее звено бездар­ ностей, вся эта шушера и особенно руководство на всех уров­ нях, всячески их третировали.

И вот грянула, не к ночи будь помянута, проклятая кампа­ ния космополитизма (читай — антисемитизма.) И жертвами были выбраны два старых мастера — Яков Михайлович Посель- ский и Денис Аркадьевич Кауфман, который работал под псев­ донимом Дзига Вертов. В погромной и бескультурной газете «Культура и жизнь» напечатали черносотенный подвал некоего Щербины, где были нападки на них и на критика Юзовского, которого черт дернул сделать у нас одну-единственную картину.

Вся студия собралась в большом павильоне, где должно было состояться избиение и расправа над неугодными — неизвестно за что. Тот же Щербина выступил с докладом, резким и угрожа­ ющим.

Все, выходившие на трибуну, требовали: «Распни его!» И тогда поднялся Леонид Кристи, наш режиссер, замечательно честный человек. Словно Гамлет, он повернул глаза наши внутрь души и сказал, что, кроме преходящих кампаний, суще­ ствуют вечные понятия совести и человеческой порядочности.

У кого совесть проснулась — устыдились. У кого — нет, все ж замолчали. В те годы за такие слова, сказанные на таком сбори­ ще, можно было поплатиться.

Настал черед Дзиги Вертова. У нас сжалось сердце, мы пони­ мали несправедливость происходящего и видели, что Денис Ар­ кадьевич шел на Голгофу. Поднявшись на трибуну, Вертов хотел что-то сказать и — и не смог. По его лицу потекли слезы. Он их вытирал платком. Зал замер, потрясенный. И тогда в этой страшной тишине раздался стук женских каблуков. Я их слышу, как сегодня. По проходу шла Вера Плотникова, высокая моло­ дая блондинка, ассистент режиссера. Она подошла к столу пре­ зидиума, налила воду в стакан и помогла Вертову сделать не­ сколько глотков. Со стороны Плотниковой это был поступок большого гражданского мужества, особенно если учесть, что муж ее был репрессирован. По тем временам ей могли припаять что угодно и тут же уволить с волчьим билетом. И тем не менее она одна из всего зала, где сидели ученики Вертова, увенчанные зва­ ниями и лауреатствами, которые до конца дней будут клясться его именем, — она одна протянула ему руку помощи.

Ничего не сказав, Вертов медленно пошел по проходу прочь из зала. Вера подошла к Свиловой: «Елизавета Игнатьевна, пой­ дите же с ним, вы видите, в каком он состоянии». — «Нет, я должна слышать все!» — твердо ответила она сквозь зубы.

И тогда Плотникова догнала Дениса Аркадьевича, спустилась с ним в диспетчерскую, вахтер раздобыл валерианку... И вот там он сказал все, что думает об этой истории, о том, что творится вокруг и почему сегодня его топчут. Он все видел и все называл своими именами — но не в зале, где такая речь грозила ему быть растерзанным, — а здесь, в комнатушке вахтера, перед своим ассистентом.

Денис Аркадьевич умер от рака, который вспыхнул после космополитической экзекуции. А потом все пошло своим чере­ дом: замелькали фестивали, фильмы и книги о нем, призы его имени, международные семинары, а на студии, где его унижали и вогнали в гроб, установили мемориальную доску. Правда, это сделали уже другие люди, после перестройки.

Ахматова о Зощенко: «Художник умрет, книги его воскрес­ нут, следующие поколения объявят его классиком, дети будут изучать в школах». Все верно. А я, каждый раз глядя на мемо­ риальную доску у входа на студию, вспоминаю Дениса Аркадье­ вича на трибуне, замерший зал и Веру Плотникову, которая единственная протянула ему стакан воды.

О в а н е с о в а, и л и п р о с т о А р ш а «Начало было так далеко», в 1948 году. Нам, студентам, объяви­ ли, что на занятия придет режиссер документального кино, и если мы захотим, то можем заняться документалистикой.

И вот открывается дверь, стремительно входит невысокая, молодая, красивая женщина. Первое впечатление — яркость, ув­ леченность, темперамент — не могут стереть годы, прошедшие с того дня. Яркость — черные блестящие волосы, красные губы, ослепительная улыбка и сверкающие глаза. Темперамент — она говорила громко, страстно, живо и сразу нас пленила. Увлечен­ ность — она рассказывала о последней съемке с юмором, выра­ зительно жестикулируя и даже что-то напевая. Она ничего не теоретизировала насчет документальной режиссуры (мы же, раз­ весив уши, ждали именно этого), не говорила о высоком при­ звании хроникера, а рассказывала о Молодежном фестивале в Праге, откуда только что вернулась. Как она снимала там карти­ ну, что она напридумывала, что удалось, а что сорвалось. Рас­ сказчик замечательный, она говорила образно, взрываясь смехом вместе с нами. Не успели мы оглянуться, как раздался звонок, и Арша Амбарцумовна исчезла так же стремительно, как и появи­ лась.

С этого дня часть нашего курса решила заняться кинохрони­ кой — Рязанов, Фомина, я, еще двое-трое. В дальнейшем наши судьбы сложились по-разному, но в документальное кино нас увлекла Ованесова. На ЦСДФ в это время работали интересные мастера — Вертов, Шуб, Кармен, братья Посельские, — но мы были влюблены в Ованесову и пошли на практику к ней, позна­ вать азы мастерства.

Первая съемка, на которую я попал к Ованесовой, была во дворе дома на Усачевке, и каждый раз, как я — увы! — еду на Новодевичье, я обращаю внимание на дом, где снимался этот мой первый сюжет. Надо было снять детскую самодеятельность.

Дети были худосочные и соответствующе выступали. В воздухе пахло тоской. Тогда Арша Амбарцумовна, засучив рукава, при­ нялась ставить лезгинку, благо баянист играл только ее. С двумя девочками побойчее она разучила частушки, которые, кажется, сама тут же и сочинила. Пока все не забыли, поскорее сняли.

Затем она придумала нехитрый конферанс, который тут же и ра­ зыграла с двумя смешными мальчишками. Два притопа-три при­ хлопа, поставленные ею на широкую ногу, сделали свое дело:

весь двор танцевал и дрыгался, она всех увлекла и завлекла, и когда мы уезжали, дети не хотели ее отпускать. Сюжет действи­ тельно получился веселым и настолько интересным, что Оване­ сова смонтировала целую часть — со скандалом поломав план и изменив утвержденный метраж. Что во все времена было непро­ сто.

Она прожила в искусстве жизнь счастливую и трудную. Счас­ тливую потому, что создавала произведения искусства, де лала вещи сугубо индивидуальные, новые по содержанию и форме.

Трудную потому, что делать новое в искусстве, как известно, всегда сложно. Добиваясь задуманного, она всегда по-своему пи­ сала сценарий, понятный только ей, но такой, какой нужен именно ей. Его не принимали, не видя в нем общепринятого, это вызывало у нее обиды, взрывы эмоций, слезы и скандалы со всеми вокруг. Сметы картин и лимиты пленки трещали под не­ удержимым напором ее фантазии, что влекло за собою беско­ нечные трения с администрацией и остановки съемок.

Однажды Худсовет студии обсуждал ее сценарий о вполне прозаическом юбилее комсомола. Обстановка была напряжен­ ной, выступающие недоумевали, переспрашивали, уточняли и так ничего и не поняли. В советах недостатка не было. И когда все разуверились в успехе дела, встала Арша Амбарцумовна и расшифровала все неясности так образно и наглядно, что одни устыдились собственной непонятливости, а другие, конечно, за­ таили обиду.

В 1950 году жизнь Ованесовой — да и не только ее — ослож­ нилась с приходом нового директора. Это был Николай Касте- лин, интриган, антисемит, который сразу восстановил против себя творческих и талантливых людей, приблизив пошляков и посредственностей. Каждая сдача картины превращалась для Ованесовой в мученье. Я не помню, чтобы она шла на компро­ миссы. И делая искусство, она расплачивалась здоровьем.

В 1956 году она написала сценарий «Школьные годы», где жизнь одного класса прослеживалась на протяжении четырех времен года. Лишь после долгой борьбы с Кастелиным, которого не устраивал сам принцип подачи материала, картину все же за­ пустили — когда все сроки были упущены. Четыре времени года пришлось снимать за три месяца, буквально стоя на ушах.

В фильме поражали синхронные съемки детей, подсмотренные на уроке, — искренние, непосредственные. Выражаясь современ­ ным языком, это были съемки скрытой камерой.

Тогда так никто не снимал, нечто подобное делал Вертов в начале тридцатых, за что его потом сильно били и напугали всех на долгие годы. А здесь Ованесова восстановила и использовала этот забытый прием, который вскоре широко подхватили и у нас, и особенно за рубежом. А она, обладая повышенным често­ любием, болезненно переживала, что слава досталась не ей. Она добилась в этом фильме абсолютной естественности синхронных съемок, что удивительно, если вспомнить допотопную «людоед­ скую» нашу аппаратуру с камерой, величиной с холодильник, которую обслуживали три человека, и осветительные приборы ДИГи, от которых хотелось бежать куда глаза глядят... особенно учитывая, что все это набивалось в обыкновенный школьный класс.

Она всегда стремилась делать сюжеты и фильмы не озвучен­ ные, как все в то время, а звуковые. Дзига Вертов очень ценил работы Ованесовой, и они испытывали друг к другу большую симпатию. Не знаю, дружили ли они домами (они жили в одном доме на Полянке), но сколько раз я видел, как Денис Аркадье­ вич, постучав в дверь (только он один никогда не входил без стука!), появлялся в комнатушке редакции, где работали Арша Ованесова и ее постоянный редактор Любовь Перцова. Они шу­ тили, говорили о новостях, о неприятностях, в которых оба ни­ когда не испытывали недостатка, и всегда Вертов встречал здесь сочувствие и понимание.

Если уж речь зашла о звуковых съемках, то не могу не вспомнить один эпизод, который произошел у меня на глазах.

Мы поехали с Ованесовой снимать выставку детского творчест­ ва. Тоска смертная. Мрачно бродила Арша Амбарцумовна среди бесконечных резных шкатулок и вышитых рушников, не в силах ничего придумать. И тут нам показали собранный ребятами гро­ моздкий и во многом несовершенный магнитофон. В то время (1948 год) это было чудо техники. Ованесова мгновенно за­ жглась, она преобразилась, и глаза ее засверкали. Она схватила (именно схватила под мышки) какую-то пятилетнюю девочку, которая невзначай забрела сюда с мамой, и стала выяснять, знает ли девочка стихи. Оказалось, что та может спеть песенку.

«Мы спасены!» — захлопала в ладоши Ованесова, прослушав мурлыканье перепуганной малютки. Уверен, что Арша Амбарцу­ мовна в данной ситуации научила бы девочку и петь, и танце­ вать, и стоять на голове, даже если бы та была неспособна ни на что. Записав песенку, мы, не выключая камеры, дали «испол­ нительнице» прослушать саму себя. Надо было видеть ее реак­ цию! Это сегодня магнитофоном не удивить даже грудных мла­ денцев, а тогда... Услышав свой голос, девочка окаменела в ис­ пуге, затем оглянулась по сторонам — кто же это поет? — бро­ силась к маме, поняла, но не поверила, рассмеялась, захлопала в ладошки, запрыгала, была вне себя — только что не впала в ис­ терику. Та реакция, что задумала Ованесова, была снята — и получился отличный эпизод.

Самая знаменитая ее картина — «Юность мира». Она смотре­ лась на одном дыхании и, казалось, так и была сделана. Каза­ лось....Однажды вечером я встретил Ованесову у Петровских ворот, она шла со студии и плакала. «Что случилось?» — «Да, понимаешь, не получается у меня, не получается...» Она монти­ ровала «Юность мира» и была вдрызг расстроена какой-то не­ удачей. Она пошла дальше, а я, пораженный, подумал — как же близко к сердцу принимает она свою работу, как непосредствен­ но реагирует, сколько вкладывает эмоций! Картина имела дол­ гую экранную жизнь, пользовалась огромным успехом и была отмечена многими наградами. Николай Черкасов рассказывал мне, как в Индии их с Пудовкиным в старинном дворце прини­ мал магараджа. После пышного угощения магараджа сказал, что он хочет порадовать гостей — показать им свой самый любимый фильм. Он его купил и смотрит каждый день. Гости уселись в мраморном холле, возле бассейна с фонтаном, и приготовились к голливудскому шоу. А на экране появилась «Юность мира».

Я же, когда смотрю этот «любимый фильм индийского магарад­ жи», вспоминаю слезы Ованесовой: «Да, понимаешь, не получа­ ется у меня, не получается»...

Она рано сошла со сцены, в конце пятидесятых ее поразил тяжелый душевный недуг, и около тридцати лет (!) она находи­ лась в психиатрической клинике. В 1966 году ей исполнилось лет, ее выпустили ненадолго домой, родные устроили юбилей.

Мы пришли к ней с подарками, ужинали, говорили тосты и шу­ тили. Но она была молчалива, печальна, ее как бы погасили.

Больше я ее не видел.

Многие за глаза звали и зовут ее просто Аршей, потому что в своих картинах она навсегда осталась молодой. Молодой, темпе­ раментной и жизнерадостной.

В р е м я с Р о м а н о м К а р м е н о м О Романе Кармене я услышал в самом детстве, когда он сни­ мал Испанскую войну. О нем много писали и говорили по радио, и фамилия его открывала спецвыпуски в кинотеатрах.

Мы часто ходили в кино после шестого урока, на трехчасовой сеанс в «Колизей». А в журнале «Знамя» я прочел его очерк «Год в Китае», это тоже было еще до войны.

В 1948 году я пришел практикантом на Центральную студию документальных фильмов. В первый же день я увидел Романа Лазаревича — уже седого, но подтянутого, подвижного, с иро­ ничной улыбкой. Он стремительно вошел в вестибюль — эле­ гантный, в редких тогда темных очках, в руках держал кассет­ ник, а за ним ассистент нес треножник и кофр. Видимо, он вер­ нулся со съемки.

Роман Кармен — первый режиссер, которому я ассистировал.

Он — мой кумир, знаменитость с мировой славой, я его глубоко уважал и восхищался им. Он для меня — пример, я расцветал от его похвал и мрачно глядел на мир, когда он мною бывал недо­ волен. Так было всю жизнь, а проработали мы вместе тридцать лет.

Еще вчера студентами мы изучали его творчество во ВГИКе — Кармен был легендарен, — а тут он сидит в буфете за соседним столиком или стоит в очереди за зарплатой, да еще позади меня. Он только что вернулся из Ашхабада после ужас­ ного землетрясения, куда вылетел снимать на следующий же день, — и опять он герой, опять впереди всех! (То, что он снял, более сорока лет держали засекреченным, показали лишь сегод­ ня.) И вот в один прекрасный день мая он мне говорит: «Вася, вы не возражаете, если я попрошу назначить вас ко мне ассис­ тентом? Поедем в Туркмению снимать картину».

Мы сидели на диване возле приемной директора, где завари­ вались и заваливались многие студийные картины и судьбы, и я тут же, не сходя с дивана, согласился. Это была для меня боль­ шая удача.

Сохранилась фотография 1950 года — мы в Ашхабаде, моло­ дые, веселые. Весь в белом, с белыми волосами — это Роман Лазаревич Кармен, постановщик фильма «Советский Туркмени­ стан». Тогда снимали серию красочно-показушных фильмов обо всех советских республиках. Во всех картинах обязательно долж­ ны были быть скачки, классический балет и парад на главной площади с огромным портретом Сталина. Без этого фильм не принимали. И режиссеры всюду вставляли балерин в пачках, хотя в Ашхабаде, например, дело с пуантами обстояло плохо, а в Эстонии, где отродясь не скакали на конях, ухитрялись снимать джигитовку.

Наша работа началась в разгар июля при ужасающей жаре, в разрушенном землетрясением городе. При ближайшем знакомст­ ве меня поразил неизбывный интерес Кармена ко всему окружа­ ющему, его ироничный взгляд на мир, работоспособность и обя­ зательность. Вообще он стремился все делать по высшему разря­ ду, презирал наше хроникальное крохоборство, все это «поде­ шевле и поэкономнее». Номер требовал просторный и удобный, машину — чтобы ждала у подъезда, никаких поездов — только самолеты! (Очень ценил время.) Он терпеть не мог расхристан­ ных сотрудников, и мы старались не попадаться ему на глаза небритыми. Я никогда не видел его в затрапезе, он был элеган­ тен и в пустыне, и в монтажной, и на премьере, и на горном пастбище.

Несмотря на полудикий быт в экспедиции, Кармен стремил­ ся к комфорту. Под кустом на привале или в кузове грузовика, трапезу он старался «сервировать», а не просто устроить шамов­ ку. Даже если мы останавливались в «Доме колхозника» в забы­ том Аллахом туркменском кишлаке, Роман Лазаревич тут же ставил на тумбочку большое цветное фото его красавицы жены Нины Ивановны и двух сыновей. В то лето она с младшим, Сашей, отдыхала на Рижском взморье, модном после войны ку­ рорте. В день ее рождения Роман Лазаревич телеграфировал на­ шему режиссеру Киселеву, который снимал картину о Латвии, чтобы тот от его имени послал Нине сто штук роз! Он ее очень любил.

Кроме основной работы — он выступал как сценарист, ре­ ли» жиссер и оператор — Роман Лазаревич заканчивал книгу очер­ ков, писал репортажи в «Литературную газету», и я с почтением носил на почту пухлые конверты, адресованные Симонову, глав- реду и его приятелю. Работал без выходных, только иногда охо­ тился, что давало ему известную разрядку. Когда мы снимали в Кызыл-Арвате, маленьком городишке на краю пустыни, он рано утром отправлялся «за угол» в Каракумы и стрелял каких-то вкусных птичек. Вечером устраивался пир — жареная дичь, ог­ ромные помидоры, лук, дыни. Он все нарезал любимым фин­ ским ножом — крупно, смачно, — густо солил, посыпал зеле­ нью и красиво раскладывал на виноградных листьях. В арыке холодилось пиво. Ему нравилось это изобилие, краски, свежесть, и он презирал того, кто относился к трапезе спустя рукава.

У меня есть его письмо из Баку времен съемок «Нефтяников Каспия», 1953 года:

«...В это воскресенье был пасмурный день, и я смотался на охоту, чтобы как-то поддержать существование группы, подкор­ мить лучших людей нашей документальной кинематографии мясом убитых пернатых. Взял с собой Льяноса <его ассистент, испанец>, которому была дана возможность даже стрельнуть разок. В тот момент, когда он получил в руку ружье, рядом на воду села утка. Он открыл по ней ураганный огонь, достаточный для отражения массированной атаки марокканцев на Каса дель Кампо. Утка, давно уже мертвая, получала заряд за зарядом, и, если бы у Карлоса не отобрали ружье, он бы разнес ее в клочья.

Вышеупомянутых пернатых я убил 35 штук за день. Вам нужно было слышать издевательские реплики, которыми провожали нас Зенякин и Медынский <операторы фильмах Пошлые остроты насчет базара, где продаются убитые утки, сыпались, как из рога изобилия. И вы бы посмотрели на этих пошляков, на их кривые и унылые улыбки, когда мы ввалились вечером в комнату, сгиба­ ясь под тяжестью упомянутых выше тридцати шести пернатых (в это число входит и растерзанная Карлосом утка). Потом Медын­ ский уже за трапезой (утки наши — коньяк ихний) сознался, что сочинил даже издевательские стихи, поносящие охотников. Мы его заставили продекламировать этот гнусный пасквиль, который он завершил искренней здравицей в честь удалых охотников и дал развернутую критику своих ошибок.

Этот светлый эпизод в нашей тяжелой жизни ничуть не отра­ жает подлинного положения вещей, ибо нам действительно при­ ходится очень туго. Каждая съемка дается таким трудом! Все так трудно организовывать!..» Трудно описать, что представляла собою туркменская про­ винция пятидесятых годов, с нечеловеческой жарой и полчища­ ми москитов, которые кусались, как леопарды. Мы переболели лихорадкой и противной болезнью со смешным названием «пен- динка». Но Сергей Медынский и я, молодые помощники Кар­ мена, работали с увлечением, не обращая внимания на неудоб­ ства, и бесконечно восхищались экзотикой. Кармен же старался заземлить наш необузданный романтизм: «Учтите, что там пол­ ное бессортирье на сотни километров кругом», — по-отечески наставлял он нас, отправляя с заданием в Небит-Даг, молодой город нефтяников — будто мы рассчитывали на что-то другое.

Будучи энергичным и собранным, он не терпел дилетантства, требовал полной отдачи делу, не признавал приблизительности в ответах и был нетерпелив, если я не моментально вспоминал чью-то фамилию или не сразу находил нужный монтажный кусок. Сам же он всегда все знал и помнил.

— Вася, вы заезжали в школу? Там все готово к завтрашней съемке?

— М-м-м... я не успел... я болел...

— Болел? Да если бы вы даже умерли и вас везли хоронить, то по дороге на кладбище вы обязаны были заехать в школу и проверить, все ли там в порядке!

Что тут возразить?

В другой раз на съемке:

— Надо протереть это мутное окно, ни черта не видно. Его не мыли, наверно, со времен Чингисхана.

Я оглянулся — кому бы поручить столь грязную работу?

— Только, пожалуйста, без гениальности! — заметил Роман Лазаревич, влезая на подоконник с мокрой тряпкой. — Разве вас, оболтусов, Козинцев не учил во ВГИКе, что режиссер не только должен мыслить образами, но и уметь делать все на свете? — подтрунивал он, пока я тщетно пытался вырвать у него грязную тряпку...

А после съемки, в машине, он рассказал притчу, которую я запомнил надолго — правда, отнюдь не за нравоучение:

«В Детском театре поставили «Сказку о царе Салтане», и там шмель жалил сватью бабу Бабариху, как вы, надеюсь, помните.

И у той вскакивал под глазом огромный волдырь. Делалось это так: под глазом приклеивался презерватив, загримировывался и к нему протягивался тоненький шланг, на конце которого была резиновая груша. Шланг был спрятан в рукаве, и, когда шмель кусал Бабариху, она с криком начинала незаметно накачивать грушу, презерватив-волдырь раздувался, и дети были в полном восторге.

Так вот, в начале сезона посылают в аптеку ассистента ре­ жиссера запасти презервативов на все спектакли. Тот — ни в какую! И все оглядывается по сторонам, кого бы послать вместо себя, поручить эту неприятную работу. Понятно? (Пауза. Много­ значительный взгляд Кармена в мою сторону.) Времена были крутые, ему пригрозили увольнением, и он, проклиная судьбу, отправился в аптеку.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Презервативы есть?

— Пожалуйста.

— Много?

— А сколько вам нужно?

— Сто штук.

— Господи, помилуй! Ну, платите в кассу.

Ему заворачивают большую коробку, и он просит выписать счет.

— Выписать счет? Кому же?

— Центральному детскому театру!

Через два года Кармен пригласил мення ассистентом по мон­ тажу на фильм «Советская Грузия» (названием себя в те годы не утруждали). Это была картина красочная и помпезная, как сама Грузия. Негатив монтировали в Ленинграде, и, пока там ковыря­ лись, от Большакова, тогдашнего министра, пришла тревожная весть. Кто-то из секретарей ЦК Грузии был на даче Сталина, на Рице (какое забытое ныне название!). Речь зашла о фильме, мол, снято то-то и то-то. «А есть ли там эта прекрасная песня?» — и великий вождь что-то промурлыкал. «Разумеет­ ся», — ответили ему трепеща и бросились к Большакову. Тот — к Кармену: «Не вздумайте без песни выпустить картину!» В Ле­ нинград срочно выслали ноты, вызвали хор и оркестр, отменили все перезаписи и дали нам смену. Тбилисского маэстро из аэро­ порта привезли прямо в павильон, где сидел оркестр и наизгото­ ве стояли хористы с открытыми ртами. Любимую песню отца народов громко спели, записали, перезаписали и тут же встави­ ли в негатив. Картина была спасена, а прошло всего три дня после разговора у Сталина. Кармен был очень оперативен.

В дальнейшем я работал с Романом Лазаревичем сорежиссе­ ром. В последний раз это было в 1977 году, он пригласил меня сделать фильм «Партизаны» для двадцатисерийной эпопеи «Эта неизвестная война на Востоке» («Великая Отечественная») — копродукция с американцами. Работало 14 режиссеров, а худо­ жественным руководителем, «боссом» был Кармен. Он взялся за дело с бешеным энтузиазмом. Ему было и интересно — его тема! — и импонировали размах и будущее паблисити. Он вел все переговоры с американцами, утрясал дела с министром Ер- машом, принимал на себя удары многочисленных консультантов.

Именно он улаживал организационные трудности, студийные склоки и служил козлом отпущения для нас, четырнадцати ре­ жиссеров. Все свои проблемы, неурядицы, беспомощность, глу­ пости и промахи мы выливали на его седую голову с безукориз­ ненным пробором. Впервые в жизни вся наша работа как ре­ жиссеров свелась к чистому творчеству — ответственность и ор­ ганизация легли на его плечи. Он был старше всех нас, но рабо­ тал больше всех — художественный руководитель отвечал за все и за всех. Нагрузка была неимоверной, и у него часто болело сердце.

Я постоянно ощущал его недремлющее око. Как-то мы ока­ зались в одной монтажной, и я за своим столом бурчал, что мне вместо кинопленки фронтовой хроники 43-го года привезли монтажные листы. «Чего вы там вякаете? Это же прекрасно! Не­ ужели вы не чувствуете время в этой папиросной бумаге — ведь другой в войну не было! А этот фиолетовый шрифт пишущей машинки? Это же печаталось тогда. Понимаете? Тогда! И под­ пись Иосилевича. Для нас он целая эпоха. Так сразу повеяло теми годами, ночевкой на студии, только что появился молодой Хмара, который читал все фронтовые выпуски. Вот что может навеять клочок бумаги. А вы недовольны. Лучше подумайте, как это использовать в картине. Это же неповторимо, как ману­ скрипт. В этом эпоха».

Он был очень взволнован, отобрал у меня подшивку, долго читал и унес с собою.

Четырнадцать режиссеров, четырнадцать характеров, подчас взбалмошных, злых, мстительных и несдержанных. Как-то на совещании он спросил Данилова, передали ли ему сценарий для серии?

— Передали. Но это филькина грамота. Отписка. Нельзя же по нему складывать картину.

— Почему?

— Да потому, что это нормальная халтура! Так может напи­ сать каждая бездарь, даже не зная материала.

Кармен растерянно замолчал, все заговорили о своем, и когда я час спустя зашел в группу, Роман Лазаревич сидел по­ давленный. Спросил: «Как мог Лева так по-хамски говорить?

Ну, сказал бы, что именно его не устраивает, что не так, а он сразу — «халтура»...

— А кто ему писал?

- Я ».

«Господи, помилуй», — подумал я. А бывало и так (правда, этим занималась лишь одна персона), что в ЦК писались доно­ сы, смысл которых сводился к тому, что Кармен, мол, шел на поводу у американцев, что трактовка таких-то вещей в наших картинах неверная, что все строится на компромиссах...

А его миссия была сложной и нервной — любыми путями довести фильмы до американского экрана. Любыми, но не всеми. К примеру — Солсбери (консультант от США ) хотел, чтобы в тексте было: «В войне участвовали три великие личнос­ ти XX века — Рузвельт, Сталин и Гитлер». — «Рузвельт — да.

Но не Гитлер и Сталин. Великие личности? Это оскорбление всего нашего народа». Спорил долго и не сдался. А где-то он ус­ тупал, и даже с радостью — когда американцы просили убрать наши любимые трескучие фразы типа «с беспримерным мужест­ вом» или «все как один», или «наши героические жены», и т.п.

Он был меж двух огней — главк Госкино оказался святее Папы Римского и требовал (не зря деньги получают), чтобы побольше фраз начинались словами «под руководством партии» или «пар­ тия решила». Несмотря на явный перегиб, Кармен велел нам не спорить: «Не теряйте времени на пререкания, все равно амери­ канцы выкинут при дубляже» — что с его стороны было мудро, но нашло отражение в очередном доносе в ЦК.

Конечно, никто на студии, да и вообще среди режиссеров со­ ветского кино, не смог бы сделать того, что сделал он. Ни по кругозору, ни по знанию времени и материала, ни по эрудиции, авторитету и дипломатии. У министра обороны он достал само- лет-салон и летал с Бертом Ланкастером по всей стране — ком­ ментарий шел от его имени. Ассистенты наносили текст для син­ хронного рассказа на огромные листы бумаги, держали их перед камерой, и Ланкастер читал, успешно имитируя импровизацию.

Он не в силах был учить каждый день новый текст. А Кармен был в силах каждый день писать новый текст, согласовывать его с американцами и уточнять с нашими. Перелеты и съемки были изнурительными, но из поездки он вернулся свежий, подтянутый и, как всегда, элегантный, а съемочная группа, которая была го­ раздо моложе его, — словно после тяжелой болезни.

И вот, когда все было на мази, когда на руках были визы, чтобы лететь в Лондон перезаписывать серию...

...У него болело сердце, мучили бессонница и переутомление, но он каждый день приезжал в монтажную, где заканчивал пос­ ледний фильм серии, и писал к нему текст. Фильм назывался «Реквием».

Последний раз я видел его тридцать лет спустя после того, как увидел впервые входящим в вестибюль студии. Теперь он медленно шел к двери в том же вестибюле, держась за сердце, с болезненным лицом. Его проводили под руки до машины. На другой день он работал дома над текстом со своими помощни­ ками. Начался приступ, но он не разрешил вызвать неотложку, думал, что обойдется и на сей раз. К великому нашему горю — не обошлось. И когда дело стало совсем плохо, он согласился вызвать врача и потерял сознание. Навсегда.

Л и д и я С т е п а н о в а, ш и р о к о и з в е с т н а я в у з к о м к р у г у Лика, Ликуня, Ликусеночек... Так звали ее родные и близкие друзья. Для всех остальных она была Лидия Ильинична Степа­ нова.

Когда я пришел на студию в 1948 году, ей было около шес­ тидесяти, она была на гребне успеха и делала большие картины.

У нее был большой авторитет, ее любили те, кто с нею работал, очень ценило начальство на всех уровнях и завидовали бездар­ ности. Про одного режиссера она сказала, что звезды при нем могут спать спокойно, ибо он их с неба не хватает. Это можно было сказать и про нее, но она хватала другие звезды — Ста­ линские премии. Их у нее было пять! Как у Ладыниной или Та­ расовой — больше среди женщин такого количества не имел никто.

Небольшого роста, пучеглазая, стриженная под мальчика, она всегда была одета по моде. Работать Лидия Ильинична умела здорово, была семижильной, не боялась никаких трудностей и расстояний. Она окружала себя мастеровыми помощниками, умело их направляя, выжимая из них семь потов. И все ради пользы дела. В те годы картины требовали не особой выдумки и фантазии, а, наоборот, — стереотипа. Особенно в начале пяти­ десятых, когда по гениальному указанию великого кормчего стали снимать подряд все союзные республики. И если в «Кир­ гизии» варили сталь, а в «Туркмении» не варили, то картину возвращали для переделок. Особенно это касалось скачек, кото­ рые Сосо буквально обожал. Так вот, у Степановой все было так, как надо, и ее всем ставили в пример. Она ловко уловила требования украшательского искусства эпохи показухи и год за годом получала Сталинские премии. Лидия Ильинична всегда надевала все пять медалей, и говорили, что она в них спит. На работу она шла пешком, и все оглядывались на странную ма­ ленькую женщину, бряцающую золотыми наградами среди бела дня.

Будучи практикантом, я был приглашен ею на юбилейную картину «Имени Сталина» — о заводе ЗИС (ныне ЗИЛ), которо­ му исполнилось тогда 25 лет. Меня зачислили ассистентом с ок­ ладом 900 рублей, я был счастлив и служил ей верой и правдой.

Мы несколько раз были с нею в кабинете Лихачева, тогдашнего директора, чье имя носит завод ныне. Он разговаривал с нею очень почтительно, я же записывал нужные имена и цифры. Ли­ хачев был умный, с чувством юмора мужик, одетый в китель — тогда подражали Сталину. Каждый раз был чай — «я чаевник, а вы, Лидия Ильинична?» Один раз было много вкусных черешен:

«родные прислали». Вскоре после юбилея ЗИСа Лихачева по приказу Сталина сняли, и, встретив где-то Степанову, он сказал:

«Никогда не празднуй юбилеев!» Я это запомнил и юбилеев боюсь, хотя отмечаю. Как только Сосо откинул копыта, заводу присвоили имя Лихачева, которого к тому времени уже не было на свете. Так приходит мирская слава, задыхаясь и опаздывая.

Каждое утро мы приезжали в эти гигантские цеха, где и цик­ лопы через час могли одуреть от грохота и копоти. Но не Степа­ нова. Всегда элегантно одетая, она появлялась в кузнечном цеху буквально между молотом и наковальней, чтобы дать нам указа­ ния, все проверить и отчитать нерадивых. Она не чуралась гряз­ ной работы и, если кто-то медлил, нетерпеливо сама что-то переставляла или вытирала, спрашивая: «Никак не могу вспом­ нить, кто это сказал — и будешь в поте лица добывать хлеб свой... Вася, вы не помните?» Вообще Лидия Ильинична была дама воспитанная, она ни­ когда не позволяла себе ругательств, но была остра на язык. Хо­ рошо зарабатывая, часто делала подарки окружающим, памятуя, что «маленькие презенты способствуют хорошим отношениям».

Ее огромная комната в коммунальной квартире была обставлена массивной мебелью красного дерева, посуда была красивая, много хрусталя. У нее был «Москвич», что тогда было редкос­ тью, но она им не пользовалась, и он стоял в гараже цирка. Од­ нажды приходим с нею в цирк, на арену выезжает ее «Мос­ квич», из него выскакивает клоун и несколько обезьянок, кото­ рые начинают прыгать через машину. «Батюшки! — закричала Лидия Ильинична, — да кто же им позволил? Сейчас я выйду на арену и разгоню всех к чертовой матери с их мартышками!» И разогнала бы. И все бы приняли ее за подсад. Еле-еле удер­ жали, хотя интересно было бы посмотреть...

Ее зять был директором крупного универмага, за какие-то провинности его арестовали, и, хотя Степанова жила отдельно, к ней пришли с обыском, вскрывали паркет. Ничего не нашли, ло от потрясения у нее случился инсульт, и она умерла в одночасье 13 ноября 1962 года.

Но это случится через десять лет, а пока она — звезда доку­ ментального кино, она процветает, на нее равняются, ее обожа­ ют и ненавидят. В 1952 году она пригласила меня ассистентом на черной памяти картину «По Краснодарскому краю». Обзор­ ный фильм в ряду картин о республиках, он не мог получиться показушным, ибо не было в нем экзотики, национального коло­ рита, холодильников в юрте и патефонов в стойбищах чабанов.

Тут все было прозаичнее: Кубань — мелководная коричневая ре­ чушка, ансамбль плясунов — убогий, неинтересные города, бес­ конечные поля пшеницы, суматошные Сочи и на безрыбье не­ понятная путина. Все это никак не было связано в сценарии, и мы метались, всего снимая понемногу «чему-нибудь и как-ни- будь». Вскоре стало ясно, что все ординарно и пороху не выду­ мать, но Лидия Ильинична героически неслась верхом на грузо­ вике по чудовищно пыльным проселочным дорогам, и только медали звякали на ухабах. Мы, здоровые ребята, терпели, глядя на нее, хотя нас подбрасывало в кузове, как баскетбольные мячи. Она могла после целого дня изнурительных переездов и съемок хватить стопку водки в подозрительной чайной и, тряся пятью медалями, требовать от ошарашенного секретаря райкома невозможного. Загипнотизированный ее наградами, он шел на все.

На картине работали два оператора, но когда надо было сни­ мать скачки (эти вечные скачки из картины в картину!), они были заняты на других объектах, и на подмогу из Москвы вы­ писали Михаила Глидера. Как только Глидер приехал, так скач­ ки и отменили — ремонт ипподрома. Тогда Степанова послала его на море снимать путину. Это было в августе, дали ему метров пленки и велели снять небольшой локальный эпизод с рыбаками и рыбу в сетях. Он поехал и пропал навечно. Сколько ни посылали радиограмм, все без толку. «Уж не утонул ли он?» — волновалась группа. Но из Москвы пришло известие, что он часто и подробно пишет домашним. «Ну, попадись он мне!» — пообещала нам Лидия Ильинична. А надо сказать, что Глидер был пожилой человек, очень симпатичный, прославлен­ ный оператор. Он всю войну провел рядом с Ковпаком, снимая, и с ног до головы сиял наградами. Но человек он был со стран­ ностями, самобытный и себе на уме. Степанова как-то расска­ зывала: «Иду я по Петровке в конце войны, а навстречу мне дама в котиковой шубе с большими помпонами. Подхожу ближе — батюшки! Это же Миша Глидер! Он вернулся с фрон­ та, шел с вокзала и надел трофейную шубу на себя, т.к. руки были заняты чемоданами».

Так вот, эта «дама в шубе» исчезла в море, не дает о себе знать, мы все вернулись в Москву, смонтировали картину, «снеги пали»... В черновом монтаже вместо эпизода «путина» вставили проклейку в 20 метров и начали озвучание.

Вот тут-то и объявился Глидер. Что-то плетет, все тревожат­ ся — что за материал он привез? Проявляют, идем в зал и видим на экране армаду празднично украшенных кораблей, они уходят в море, флаги, цветы и большие портреты лучшего друга рыбаков Сталина. На берегу пестрая толпа машет, беснуется, зырит в аппарат, строит рожи. Жуть собачья. Одна вульгарная девица долго-долго смотрит в объектив и, наконец, улыбается, являя нам два ряда стальных зубов — помню это страшилище, как сегодня. Никакого сейнера, лова, сетей, ни одной завалящей рыбешки — ничего! Понятно, что Глидер в море не выходил, ошивался на берегу и все это время пил чай — он любил по­ крепче. Мы похолодели — из чего монтировать эпизод? Ведь на эти 20 метров уже записан оркестр! Степанова онемела. А Гли­ дер говорит как ни в чем не бывало: «Лика, там снята передовик лова, эта женщина со стальными зубами. Ее надо показать обя­ зательно и назвать. Вася, запиши ее фамилию — Передистая.

Запомнил?» Эту-то фамилию я запомнил навсегда, другие — нужные и важные — не помню, а эту... «Бандит!» — закричала Степанова, когда обрела дар речи.

В картину вошло всего два снятых им плана, остальное на­ хватали в фильмотеке. С грехом пополам выкрутились. Но он потребовал, чтобы его поставили в титрах первым. Не по коли­ честву вошедшего материала, как тогда было принято и что было справедливо, а по алфавиту! Те два оператора, что сняли всю картину, были Фельдман и Шафран, а он со своими двумя планами — на Г! Его и вообще-то имели право по нормативам в титры не включать, но заслуги и скандал с его стороны сделали свое дело и его поставили первым. За что боролся, на то и на­ поролся, как увидим.

Катастрофа не заставила себя ждать. Помню точно: в малень­ кую комнатушку, где сейчас проекционная третьего этажа, вошла Лидия Ильинична с перевернутым лицом: «Какое несчас­ тье, друзья. Картину не приняли. Меня вызывает Большаков».

Вернувшись от него, она слегла и на студии, где прошла ее жизнь, больше не появилась никогда.

Картина не понравилась Сталину. Говорили, что он ожидал увидеть документальный вариант «Кубанских казаков» Пырьева, но толком никто ничего не мог сказать. Вышел приказ минис­ терства, где картину признали искажающей действительность (читай — недостаточно украшательской и показушной). Й там же страшные оргвыводы — всю съемочную группу (кроме ассис­ тентов) уволить, без права работы в кинематографе!!!

Никто не мог понять, почему такие жестокости. Ведь среди уволенных четыре лауреата Сталинских премий, Шафран снимал спасение «Челюскина», Глидер — походы Ковпака... Все было так страшно! Имя Степановой стали произносить шепотом, все у нее перестали бывать. Все терялись в догадках.

Тогда пенсий практически не было, и все они остались без средств к существованию, с волчьим билетом. У Зямы Фельдма­ на была семья, для которой он был единственным кормильцем.

Через год с трудом устроился проявщиком в фотолабораторию.

А Глидер обивал все пороги, чтобы доказать, что он снял всего два кадра и вообще ни при чем. Ему же резонно отвечали, что раз он первый в титрах, то при чем! К счастью, за него вступил­ ся Ковпак, и через несколько месяцев его восстановили.

Я потом с ним снимал фильм «Сергей Эйзенштейн».

Лидию Ильиничну уволили в две секунды без разговоров — на радость недоброжелателям. Она попросила меня обойти все отделы с «бегунком» и получить ее трудовую книжку. Вела она себя достойно — никуда не писала, не жаловалась, ни о чем не просила. Никто за нее не вступался, ибо непонятна была вина.

И время было такое — смрадное, 52 -53-й годы. Но сразу же после смерти Сталина министр Пономаренко восстановил всех на работе, уже на «Моснаучфильме». Степанова работала там долго и плодотворно, ее ценили и уважали, я помню ее интерес­ ную картину «Сергей Прокофьев» по сценарию Виктора Комис- саржевского.

Она была работящей, умной, компанейской, остроумной, ши­ рокой и честной. С нею дружили Трояновский, Кармен, Бубрик, Венжер, Кристи — люди интеллигентные и порядочные.

В экстренных случаях бывал у нее альянс с Ириной Фролов­ ной Сеткиной. Они никогда не дружили, только сотрудничали.

Слишком они были разные, Сеткина с нею соперничала, она была женщина темная, но талантливая, самоучка, никогда не снимала, была только монтажер, но милостью Божьей. Однажды они ночью монтировали «Первомайский парад», сидя в одной монтажной. И Сеткина недовольно бурчала под нос, но так, чтобы Степанова слышала: «Спит в шелковых рубашках, каждый день купается в ванной... я, конечно, не много книг читала (не­ когда, мол, я — рабочая), но в тех, что я прочла, так ведут себя только проститутки».

• «Кухарка, — как бы в воздух произносила Лидия Ильинична, не отрываясь от мувиолы. — Дореволюционная кухарка!» И работа продолжалась — спецвыпуск «Первомайский парад в Москве» к утру был готов!

П о ль Робсон, или игры с министерской четой Сегодня трудно представить, как был популярен Поль Робсон у нас в стране в конце 40—50-х годов. Это был единственный иностранный артист, которого у нас знали. Правда, пел он толь­ ко по радио, а не в концертных залах, но передавали его часто и много писали о нем. Далеко не последнюю роль в его славе иг­ рали левые политические воззрения и то, что он был за них в известной степени дискредитирован в США. В местечке Пик- скилл расисты даже пытались его линчевать, но Робсона защи­ тила толпа, собравшаяся на его концерт. После этого инцидента его несколько лет не выпускали за границу. Говоря по-нашему, он был невыездным.

И тут Министерство культуры (наверно поэтому?) решило сделать о нем двухчастевый фильм на фильмотечном материале и поручило работу мне. Только я засучил рукава, как Робсону американцы выдали паспорт, и в августе 1958 года он устремил­ ся в Москву. Так надо же делать большую картину! Нет, не надо, решил министр Н.Михайлов утром. А вечером, во время первого концерта в Лужниках, он в антракте вызвал меня к себе в ложу и сказал: будем снимать полнометражную картину!

Вполне в духе нашего планового хозяйства — завтра Робсон улетает в турне по Союзу, и мы, значит, должны лететь с ним.

11 человек, тонны багажа, билеты, гостиницы, деньги... И все это завтра вечером!

Вообще-то для меня это была не первая встреча с прослав­ ленным артистом, и тут я отступлю на десять лет назад.

С Аллой Демидовой всегда бывает интересно — и работать, и разговаривать, и слушать, как она читает поэзию Прикосновение к идолам Любимые герои моих съемок:

Джордж Баланчин Людмила Зыкина Аркадий Райкин В асилий К ат анян Тамара Ханум Анна Ахматова Я с Екатериной Максимовой и Владимиром Васильевым Прикосновение к идолам Картину о Поле Робсоне я снял в 1959 году Василий К ат анян Многие кадры Кармена вошли в историю.

Как этот, с Мао Цзедуном, снятый еще в 1935 году Моя первая киноэкспедиция была в Туркмению с Карменом в 1950 году. Так давно!

Прикосновение к идолам Сергей Михайлович Эйзенштейн и жена его Пера Василий Катанян Эльза Триоле в начале пятидесятых годов Прикосновение к идолам Таким молодым я помню Ивана Семеновича Козловского!

Наталья Власьевна Дорошевич была красивой и веселой женшиной В асилий К ат анян Франсуа-Мари Банье, поклонник старой дамы Прикосновение к идолам Элли Джонс с трехлетней дочерью Элен-Патрицией в Ницце. 1928 г.

Страница письма Элли Джонс В. Маяковскому ц?-—— -* Д(й. S / '/.M J iI'.1 ^' ( u l f i t U l г « ь \ ' ^Ж'.О -'Ч^гЛ' ^тШ1Н ^ I к /,с->b U s i r.^ - d f a U. v' A я1;

fiuA lit iz u n i& p j A h -‘,f -с. сГЛ it: i t r i l d l l f C u '* * (_ A < * 4>vi^liL? 'L ' / i t 1 „ I. с t!{. i к $(( j cl Ш g k&/U t, cl u & tUO^i.l-C j '<' t ( (.1C - *4 _

Прикосновение к идолам Могила четы Галичей на русском кладбище под Парижем Василий Кат анян Незабываемый день с Ниной Берберовой.

Париж, август 1986 г. (слева — Геннадий Шмаков) Прикосновение к идола и В асилий К ат анян Я привык находиться за экраном и терпеть не могу выступать, но бывают безвыходные ситуации...

Прикосновение к идолам Впервые после войны, в 1949 году, Поль Робсон прилетает в СССР и дает концерт в Зеленом театре ЦПКиО, самом большом зале столицы на открытом воздухе. Я — тогда практикант на студии — еду с оператором Борисом Небылицким для съемки сюжета в киножурнал «Новости дня» и жажду поскорее увидеть легендарного певца. Конечно, я тогда и помыслить не мог, что познакомлюсь и подружусь с Робсоном и его семьей, буду с ним ездить и снимать о нем фильм, что разбуди меня ночью — я спою любую его песню, что часами буду говорить с Эсландой, его очаровательной и умной женой, что буду в гостях у его сына в Нью-Йорке.

Подъезжаем к гостинице «Москва». Меня посылают в номер, чтобы проводить певца до машины. «888» — этот номер легко запоминается, я и запомнил его на всю жизнь. Робсон открыл дверь, на ходу надевая пиджак, и улыбнулся. Таким я увидел его впервые. Мы спустились, сели в машину и поехали.

А теперь я перескочу на сорок лет вперед, в 1989 год. Рас­ крываю я журнал «Знамя» и читаю там документальную повесть Михаила Матусовского, в которой рассказывается, как в годы войны в США приезжали наш знаменитый актер Соломон Ми- хоэлс и поэт Ицик Фефер. Они встретились с Полем Робсоном и очень с ним сдружились. Вскоре Михоэлс и Фефер улетели домой, предварительно отгрузив в Россию два парохода самых различных вещей, собранных американцами в дар советским людям, которые во время войны нуждались во всем.

А потом — гибель Михоэлса в «автомобильной катастрофе» и арест целой группы еврейских писателей, среди которых были Фефер, Галкин, Маркиш...

Приехав в Москву, Поль Робсон захотел повидать своих дру­ зей. Но приставленные к нему люди сказали, что Михоэлс стал жертвой уличной катастрофы. Поль был сильно огорчен этим известием. И он назвал имя второго своего знакомого. Сооб­ щить, что и Фефер попал под машину, было невозможно. Ну что ж, раз знаменитому гастролеру так хочется, он может с ним повидаться.

Фефер в это время находился в Лубянской тюрьме. Измучен­ ный бесчисленными ночными допросами, он был истощен и за­ пуган, с черными печатями у глаз, с кровоподтеком на лысине.

Фефера подняли с нар, заставили побриться и надели на него костюм. Галстук следователь подобрал ему по собственному вкусу, а из брюк вынул ремень — он не полагается арестантам.

Его обряжали, как покойника, прежде чем выставить на всеоб­ щее обозрение в траурном зале. Потом его усадили в громадный 11 — 3623 ЗИС между двумя сопровождающими и отвезли в гостиницу.

Лифт бесшумно поднял его в 888 номер, где заключенного ра­ достно обнял человек из совсем другой его жизни, прославлен­ ный Поль Робсон. Ицик Фефер провел у него не более получа­ са, он что-то бормотал, невнятно и невпопад отвечал на вопро­ сы, попытался улыбнуться. Он привставал по привычке, когда к нему обращались, и, сославшись на сильную мигрень — а голо­ ва у него действительно раскалывалась, — как-то боком, боком удалился из комнаты. Внизу его ждал все тот же лимузин с двумя молчаливыми фигурами.

Поль Робсон ни о чем не догадался и посетовал, что годы берут свое. Впрочем, задумывался он, видимо, недолго, так как вскоре появился я, и нужно было спешить в Зеленый театр, где его ждала многотысячная возбужденная аудитория.

«Он вышел на подмостки, — заканчивает свой рассказ Мату- совский, — растерявшись и ослепнув от света прожекторов, на­ правленных на него, а потом, совладав с волнением, запел песню, и в его устах особенно трогательно звучали строки:

«Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит чело­ век!» Этой песней он закончил и свой концерт в Лужниках в году, с которого я начал свой рассказ. Он имел громовой успех.

Весь следующий день мы стояли буквально на ушах, собираясь в экспедицию, вечером снимали встречу в ВОКСе (теперь Дом дружбы), где Робсон с Козловским спели с балкона «Ноченьку» перед восторженными москвичами, — что было потом неодно­ кратно описано, — а ночью в беспамятстве погрузились и улете­ ли в Ташкент. Там-то я впервые познакомился и с Полем, и с Эсландой, героями моей картины, которую пришлось снимать, импровизируя на ходу.

В Ташкенте жара неописуемая, в третьеразрядной гостинице тучи мух. Поль с женой живет на правительственной даче и вто­ рой день в лежку лежит в зашторенной комнате вне себя от жары, перелета и смены времени. В саду молодая узбечка бес­ прерывно стирает две единственные рубахи всемирно прослав­ ленного артиста. Одну стирает — во второй он потеет, и наобо­ рот. (Его гардероб скуден, они бедны!) По выжженному саду слоняется министр культуры Узбекистана, и сидят две взволно­ ванные продавщицы из галантереи, которые привезли рубахи.

Рубашки с украинской вышивкой, дорогие, некрасивые, но удобные — хлопчатобумажные. Они единственные, что влезают на богатырские негритянские плечи, и Робсон в них выглядит милашкой.

Появляется Эсланда. Это красивая, уже немолодая негритян­ ка со светлой кожей, интеллигентная, умная, веселая, всегда элегантная. Игровая насквозь. Мы подружились с нею с первого же дня, как, впрочем, и с Робсоном. Она ведет все дела Поля, и я (через переводчицу) беседую с нею о будущем фильме, о съем­ ках. Рядом высится огромная гора дынь — вдруг гости захотят полакомиться? Их столько, что при желании ими можно накор­ мить пол-Гарлема. В столовой накрыт завтрак на двенадцать персон (нас — пятеро), масса ресторанной посуды, с утра — ко­ ньяк, отвратительно пахнет едой. Входит мрачный Робсон, он не понимает, что за люди вокруг, что от него хотят и вообще — где он? Эсланда ослепительно улыбается. Вносят гигантские дыни — по штуке на человека.

На следующее утро — программа. Гостей повезут в колхоз.

Съемочная группа выезжает вперед по ужасающе пыльной и раз­ битой дороге, чтобы подготовиться и предупредить трижды Героя Соцтруда Туркунбаева, кто такой Робсон. Вместо 12-ти гости приезжают в 3, и все три часа встречающие томятся на солнцепеке — прелестные раскосые дети с флажками, танцов­ щицы со стальными зубами и миллионом косичек, музыканты с длинными трубами и вообще весь прекративший работу колхоз плюс наша орава. Гости прибыли абсолютно обезумевшие от ухабов, пыли и жары. Танцовщицы заплясали, трубы задудели, дети запели, наши аппараты затрещали — словом, все пошло своим чередом... Наконец все уселись в шатре, убранном с хан­ ской роскошью. Туркунбаев поднялся:

— Я предлагаю первый тост за нашего лучшего друга, за до­ рогого человека, которого мы уже давно знаем и любим, за...

3... э... Как его зовут?

— Поль Робсон.

— Как-как?

— Роб-сон!

Туркунбаев очень удивился, пожевал губами и закончил:

— За нашего дорогого Робсона!

Все выпили, поговорили. Туркунбаев не унимается:

— Разрешите мне поднять бокал за то, чтобы наша дружба крепла и чтобы вы, наш уважаемый, наш горячо любимый э...

3... э... Как его зовут?

— Роб-сон.

— Как-как?

— Да Робсон же!

Поль пел, танцевал, говорил о негритянском и узбекском фольклоре, Эсланда тоже не ударила лицом в грязь, и эпизод в картине получился интересным.

Робсона продолжали каждый день мучить. На следующий день — выступление на открытии международного фестиваля стран Азии. («Почему? — удивлялся он. — Где я и где Азия?») Из Москвы прилетела делегация киноработников, в их числе и Эльдар Рязанов. Спасаясь от жары, делегаты весь день сидели по горло в грязном пруду, а Иван Пырьев бегал по берегу и, грозя палкой, выгонял их оттуда на просмотры. С перекошенны­ ми от ужаса лицами шли они в душные залы, где смотрели трех­ серийные индонезийские картины, дублированные на узбекский язык.

С перелетом в Сочи концертная жизнь постепенно налади­ лась, стало попрохладнее и почище. Я ежедневно обедал с Роб­ сонами, где мы оговаривали завтрашние съемки, И работа шла относительно нормально. С ним я объяснялся без переводчицы, а с Эсландой — жестами, и все отлично понимали друг друга.

Так было до Ялты, где мы попали в объятия министра культуры и его жены Раисы Тимофеевны, которые за нас взялись не на шутку! А дело было в том, что Робсонов поселили в Ореанде, в корпусе «Люкс», где жили и Михайловы, мало того — в сосед­ нем санатории Хрущев с семьей, Гротеволь, Гомулка, Микоян и Туполев. И через забор я вижу их, играющих в волейбол. Из всей группы в эту самую «Нижнюю Ореанду» допускаюсь лишь я. И Николай Александрович, и Раиса Тимофеевна со мною лю­ безны, но я теряюсь от их разговоров и не знаю, что сказать на их замечания.

Михайлов: — Василий Васильевич, вам не кажется, что нужно сделать не одну картину о Робсоне, а две — и обе полно­ метражные?

— Господи, помилуй!

— Да, да. И одну из них о взглядах Робсона — они имееют очень важное значение для Азии.

(Что за чушь, какие взгляды, при чем тут Азия? Как это можно снять, когда Робсон всего на две недели в Союзе? Тут с одной картиной управиться бы.) — Нет, Василий Васильевич, вы недооцениваете взгляды Роб­ сона, их роль в Азии.

Но мое недоумение в толк не берется, и Николай Александ­ рович велит мне назавтра вызвать к нему... Рачука! (отца того самого Рачука, который в наши дни открыл банк «Чара»!) Рачук тогда был его заместителем, но почему я должен его вызывать из Москвы? Я промолчал, никого не вызвал, а Михайлов даже и не спросил меня — что, мол, с Рачуком? Зато велел вызвать на­ шего режиссера Сашу Рыбакову для второй картины «Впечатле­ ния». И пригласил он нас для беседы. Идем мы втроем по до­ рожке сановного санатория, Николай Александрович поучает нас, стрекочут цикады, а навстречу — Раиса Тимофеевна, перма­ нент штопором, ест виноград, а кожуру сплевывает влево и вправо.

— А вот мы попросим Раису Тимофеевну, она чаек организу­ ет, позовем Робсонов, побеседуем, как лучше картины сделать.

Как, Раечка?

— Ну вот еще — тьфу (выплюнула кожуру), только что напу- зонились (тьфу) и опять наливаться будем (тьфу.) Приходите через час!

Приходим напузониваться через час. Послали за Робсонами.

Они отдыхали, их разбудили, позвали к министру, они ничего не понимают — что за срочность? Поль заспанный и мрачный, а Эсланда на всякий случай ослепительно улыбается и говорит «о’кей», складывая пальцы колечком. Они в пионерских галсту­ ках, который забыли снять после посещения Артека. Раиса Ти­ мофеевна сидит на кровати, болтает ногами. Мы с Рыбаковой стараемся не смотреть друг на друга, чтобы не прыснуть. Михай­ лов что-то мямлит про фильмы и поминутно добавляет: «Ведь верно, Раечка? Как ты думаешь, Раечка? Вот и Раиса Тимофеев­ на тоже так считает». Она милостиво кивает и указует: «Это в вашу картину, Катанян! А это к вам, Рыбакова!» Эсланда, ничего не понимая, улыбалась и восклицала «о’кей!», а Поль был сонный и безучастный, пока кто-то не произнес имя Шаляпина. Тут он очнулся и рассказал, что как- то он пел в ночном ресторане, среди посетителей был Шаляпин, и он пригласил молодого певца за столик. Они разговорились, Шаляпин вспоминал Россию и будто бы сказал: «Мое сердце всегда с родиной». Раиса Тимофеевна так и подскочила на кро­ вати: «Ну, уж Шаляпина мы вам не отдадим. Нет, нет, не отда­ дим!» И она строго погрозила пальцем. Поль удивленно на нее уставился, а Эсланда ослепительно улыбнулась и радостно сказа­ ла «о’кей!». Все было как в нелепом сне. В результате было ре­ шено, что Раиса Тимофеевна берет над картинами шефство.

Завидев меня, она говорила: «Почему бы не снять его встречу с рабочими?» Или: «Приехали спортсмены. Надо бы снять их всех с Робсоном». А то еще: «Правда ли, что вы хотите пригла­ сить для написания текста Эренбурга? Но он же шепелявит!» Желание режиссировать не покидает ее. Рыбаковой она реко­ мендует снять Робсона с Марецкой, которая отдыхает неподале­ ку, мне — с какой-то перепуганной провинциальной учительни­ цей;

то «хорошо бы, чтоб Робсон поиграл в волейбол с отдыха­ ющими», то «надо бы свозить его в Севастополь». От каких-то пожеланий мы увертываемся, что-то само ломается, где-то я беру в сообщницы Эсланду, которая внушает Полю не подда­ ваться. Оператор Хавчин говорит: «Ну, Вася, ваши интриги с черной женщиной против белого министра до добра не доведут».

Р.Т. затеяла экскурсию в домик Чехова. «Это в ваш фильм, Катанян!» Поль на реликвии смотрит равнодушно, и съемка вполне унылая. Пока все слонялись по саду, мы с Хавчиным сели перевести дух. Вдруг появляется взволнованная министер­ ша:

— Куда вы делись? Сейчас была такая потрясающая сцена, а вы не сняли! Знаменитый писатель, который живет в Ялте, все его знают — не то Бытовик, не то Маховик, не помню — сло­ вом, очень известный, подарил Робсону рукопись своего послед­ него романа! Представляете? Это же необходимо для картины.

Я вам сейчас все это снова организую. Идем!

Смущенные, идем. Знаменитый не то Маховик, не то Быто­ вик уже ушел, а на скамеечке сидят Поль с Эсландой и в недо­ умении листают толстую чистую тетрадь, на первой странице ко­ торой дарственная надпись: «Дорогому товарищу Робсону с доб­ рыми чувствами». А подпись неразборчива — не то Бытовик, не то Маховик. Вот тебе, бабушка, и рукопись нового романа!

Потом вдруг Михайлов, не объясняя ничего, велел съемки прекратить «на несколько дней». Группа обрадовалась и нежи­ лась на пляже в Ялте. Мне же было велено ежедневно являться в Ореанду. Прогуливаясь по парку, Раиса Тимофеевна довери­ тельно со мною беседует: «Вы понимаете, Василий Васильевич, как трудно воспитывать детей, когда у них есть все. И пионер­ лагеря, где ребят приучают к труду, для нас большая подмога.

Вот сын Семичастного, такой сорванец! Ему 12 лет. Послали в лагерь, вернулся — не узнать. Вы не поверите, Василий Васи­ льевич, — мальчик здоровается!» Действительно, трудно поверить.

— Или внуки Хрущева. Папа и мама на работе, дед и бабуш­ ка заняты государством (и бабушка!), а прислуга? Только ворует!

— Да, положение тяжелое.

В один из таких дней мы с Полем сидели на веранде, Ми­ хайлов ушел играть в теннис. Вдруг прибегает какой-то человек и срочно требует Робсонов к Хрущеву. Резиденция Хрущева — через забор, и видно, как там играют в волейбол. А в «коман­ дах» Аджубей, Туполев, Микоян, Отто Гротеволь, какие-то жен­ щины. Никита Сергеевич с внуком сидят на скамеечке, «боле­ ют». Ему представляют Робсонов, они усаживаются рядом и ве­ село, оживленно о чем-то беседуют. Снимает корреспондент ТАСС, а моя группа загорает в буквальном смысле слова. «Гос­ поди, — думаю, — головы не сносить! Не снять, как Робсон бе­ седует с Хрущевым!» Идет Михайлов с тенниса, в шортах.

— Снимали?

— Чем же? Операторы в Ялте. Вы же сами остановили съем­ ки.

Министерша грозно спрашивает мужа: «Что же, у нас в кар­ тине не будет Никиты Сергеевича?!» Поняв, что вышла промашка, Михайлов что-то вякнул и пошел переодевать шорты. А через пару дней вызывает: «Я до­ бился, что разрешили снимать встречу государственных деяте­ лей, отдыхающих в Крыму. Там будет и Робсон. Не упустите снять его с Хрущевым. (Я-то не упущу, думаю, коли ты не по­ мешаешь.) Завтра поезжайте в Александровский замок, постучи­ те в ворота, спросите Годунова. Он все знает».

Не более не менее.

На следующий день едем с группой высоко в горы. Массив­ ные ворота. Стук-стук-стук.

— Вам кого?

— Годунова.

Годунов появляется, и нас впускают. Велят не мозолить глаза, а тихо сидеть в кустах. Сквозь ветки, затаившись, словно цареубийцы, рассматриваем очаровательный замок с башнями и шпилями — царский охотничий домик. Там живут, на балконе пьют чай, видимо, бабушка с внуками. Какой-то человек не­ большого роста в спортивном костюме поливает из лейки розы.

Идиллия необыкновенная. Это не кто иной, как Серов, министр Госбезопасности. Сидим долго, ноги затекли, аппараты прижи­ маем к груди. Но вот подъезжают машины, одна за другой, Го­ дунов не успевает открывать ворота. На лужайку выходят Хру­ щев, Аджубей, много всякого начальства из демократических стран. Все приехали на парти. Тут же Микоян, Туполев, Михай­ лов, Робсон, все с женами. Мы вылезаем из кустов.

Хрущев разговаривает с Робсоном и, чтобы сравняться с ним ростом, влезает на большой валун. Все смеются. Неподалеку бе­ седуют три дамы — Нина Петровна, Раиса Тимофеевна и Эс­ ланда. Все они в красивых платьях из модных в тот год блестя­ щих материй. К Робсону подходит много народу, со всеми он шутит, на лужайке царит оживление. Подают машины, и мы едем вверх по горной дороге куда-то, где сервирован обед. Едем все выше и выше, въезжаем в облака, а когда снова выбираемся на свет Божий, то видим седенького благообразного старичка, чуть ли не с нимбом, вроде бы мы попали в рай и нас встречает апостол. Но это всего-навсего Клим Ворошилов. Он живет здесь в небольшом домике и -сейчас выполз, чтобы поприветствовать честную компанию, и все радостно галдят. Выше, на самой вер­ шине горы, раскинулись роскошные шемаханские шатры, столы ломятся от яств, официанты замерли в ожидании — ресторан­ ный шик многочисленных приёмов, которыми было отмечено правление Хрущева. На сей раз в заоблачных высотах.

Вскоре Михайловы уехали, отпуск у них кончился, и съемки пошли спокойнее, в нужном направлении. Я снял очень инте­ ресный, но страшный рассказ Поля о Пикскилле, где его хотели линчевать. Он читал нам стихи Пушкина, сидя на берегу моря, сыграл сцену из «Отелло». Мы сняли 16 песен, которые потом я вмонтировал в разные места фильма. Какие-то песни Поль не пел много лет и забыл слова, приволокли школьную доску, и Эсланда старательно, крупно писала на ней мелом слова, как учительница, и Робсон во время пения подглядывал. Больше Робсон не пел никогда — вернувшись в Москву, он заболел, концерты отменились, затем он уехал в Англию, где только играл Отелло, и, выходит, что в последний раз его пение сняли мы, когда он пел, поглядывая на школьную доску.

Из-за болезни Робсона (грипп, сердце) вторая картина Рыба­ ковой отпала, и я тоже уже ничего не снимал по возвращении из Крыма, монтировал из снятого и множества архивного мате­ риала, который доставали из-за границы. Фильм приняли без поправок, только попросили добавить один план. Какой же? Да тот, где была снята Раиса Тимофеевна с женой Хрущева и Эс- ландой на приеме в Александровском замке. «Нет, Вася, не сде­ лать вам карьеры, раз вы сами не догадались этого вставить», — заметил умудренный Хавчин.

Картина шла широко, плакаты были расклеены по всему го­ роду, а премьера прошла в Доме кино с большим успехом. По­ явление на экране Поля и Эсланды встретили аплодисментами, аплодировали и после каждой песни — тогда публика в Дом кино ходила доброжелательная. Робсон картину впервые увидел только здесь и с восторгом заявил со сцены, что «эта картина не только обо мне, но и о моем народе», чего, честно говоря, я вовсе не предполагал, но хорошо, что так получилось.

Эсланда лежала в больнице и не была на премьере. Я потом показал ей картину отдельно. Она сказала мне много компли­ ментов, я ответил, что боялся ее мнения больше, чем мнения 32S Поля. «И правильно! Если бы картина мне не понравилась, то было бы ой как плохо!» Она ослепительно улыбнулась, но я понял, что она не шутит. У меня остались о ней самые лучшие воспоминания, мы переписывались, а в Москве я навещал ее в Кремлевской больнице, где она облучалась. Она умерла от рака в конце 1965 года, ей было 68 лет.

Вечер в Доме кино вел Марк Донской, который, конечно, городил чушь и паясничал. Меня он даже не представил. Много лет спустя, снимая дома у Донского, я увидел его фото с Робсо­ ном. «Это я у него в гостях в Калифорнии», — сказал, не морг­ нув глазом, Герой Социалистического Труда. «А как же быть с тем, что рядом сижу я и что это снято на премьере в Доме кино? Ну какая балаболка!» — подумал я, но промолчал, чтобы не сорвать съемку. Кстати, на этой съемке, во время его болтов­ ни, я услышал, как он в Японии посетил с делегацией могилу Куросавы, «а потом поехали к нему домой, пили с ним сакэ».

Как говорится, лучше не скажешь.

После премьеры я устроил дома банкет, позвал много народу.

Я колебался, удобно ли звать мировую знаменитость в такой дом, но мама приободрила меня, сказав, что Робсон в Гарлеме и не такое видел. Поль первым делом наткнулся в полутемном ко­ ридоре на чью-то задницу с подоткнутым подолом. По субботам в нашей Доброй слободке происходило мытье полов, и это был тот самый миг. Соседи высыпали в коридор, чтобы взглянуть на живого негра, да еще такого известного. Пионер Витька все время держал салют, пока Робсон, усевшись на сундук в коридо­ ре, долго снимал калоши, от которых все уже отвыкли, затем пальто, затем вязаную кофту Эсланды, которую он поддел для тепла. В столовой он внимательно оглядел стол, схватил поло­ винку яйца, густо (тогда еще) намазанную икрой, быстро про­ глотил ее и блаженно улыбнулся. Помню, что было шумно и ве­ село, мама пела цыганскую «Рощу», а Поль вполголоса какой-то спиричуэле, очень задушевно.

Через несколько дней пришла, выпучив глаза, соседка и ше­ потом сказала, что к ней «приходили оттуда» и спрашивали, был ли Робсон, и кто еще был, и что вообще было. Словом, «снима­ ли показания». Оказывается, я его приглашение должен был со­ гласовать, испросить разрешения. Вот такие были нравы во время «оттепели». КГБ не дремало и, конечно, сделало нужные ему выводы относительно моего самоуправства и шпионских связей.

Вскоре Робсон улетел в Англию, у него был контракт с Шекспировским мемориальным театром, и он долго играл там «Отелло». Эсланда после больницы улетела к нему. Вот одно из ее писем того времени:

«Дорогой Василий!

Я люблю Вас. Я знаю: что так много Вы сможете прочесть.

<Письмо написано по-английски, которого я почти не знал.> Получили ли Вы письмо, которое я Вам послала, с подтверж­ дением согласия Поля на показ или продажу фильма о его жизни в любой части света? Я послала его после того, как при­ ехала и посоветовалась с Полем.

Поль пользуется большим успехом в «Отелло» в Стратфорде.

Мы так рады, что он в конце концов согласился сделать это.

Правда, он очень устает и, пока идет спектакль, не может осо­ бенно заниматься посторонней деятельностью.

Прилагаю вырезку, которую, я уверена, будет рада получить Пера. Передадите ей мою любовь? Выставка рисунков Эйзенш­ тейна в Англии.

Поль говорит^ что Ваша балетная дама пользуется огромным успехом в Нью-Йорке и он очень рад за нее и за всех вас. Он был очень рад познакомиться с ней в Вашем доме, вы ступле­ ния Плисецкой в США, которые состоялись там впервые> Мы ждем приезда детей и внуков в начале июля и уже ждем не дождемся этого дня.

Любовь и поцелуи от нас обоих Эсланда».

Позже Робсон снова прилетал в Москву, мы виделись у него в «Национале». После смерти Эсланды он жил с сестрой в Фи­ ладельфии, получал пенсию, но у него был и небольшой капи­ тал, который позволил ему жить безбедно. Он сошел со сцены в буквальном и переносном смысле слова, его часто мучила деп­ рессия, о нем перестали писать, и тогда возникли слухи, что не пишут о нем потому, что он выступает с критикой СССР. Но это были именно слухи, он очень любил Россию, видел от нас только хорошее, у него здесь было много друзей.

27 января 1976 года пришло сообщение, что Поль Робсон умер. Вечером он откуда-то возвращался, упал в саду своего дома и несколько часов пролежал под дождем без сознания, прежде чем его обнаружили, уже мертвого. Было ему 77 лет.

За два года до этого, на юбилейном вечере в Нью-Йорке в честь 75-летия Поля Робсона показали мою картину, о чем на­ писали многие наши газеты. Вскоре я получил письмо от сына Робсона, Поля-младшего, где он просил прислать ему остатки от фильма. И то, и то, и это — он собирался делать телефильм.

...Моя память выхватывает из прошлого подробности, в ней нет цельного, слитного — иначе голова бы раскололась. Волне­ ния, неприятности, надежды, чувства унесены ветрами годов.

Зато, подобно чеховскому осколку, блестящему в лунном свете на плотине, живут подробности: то цвет платья актрисы в до­ военном спектакле, то запах флоксов в саду, когда уводили арестованного в 37-м году соседа, то убогое убранство избы в деревне на Сахалине, в которой пришлось заночевать...

Так и здесь: когда я просматривл на тусклом экранчике мон­ тажного стола остатки от фильма, сохранившиеся в кинолетопи­ си, и отбирал эпизоды для отправки в Америку, передо мною живо воскресли и ташкентская жара, и ялтинские съемки со школьной доской и Эсландой, перепачканной мелом;

и мы на пляже в Сочи, где не успел Робсон раздеться, как его окружила несметная толпа профсоюзных отдыхающих глазеть на черное тело, и мы буквально бежали с пляжа;

и милиционер, который свистком остановил машину, чтобы взять у Поля автограф;

и ве­ чера на палубе теплохода, где все пели «Подмосковные вечера», а Поль подпевал;

и эту дурацкую Кулису, которая прислала те­ леграмму прямо на концерт в Лужники: «Дорогой Поль, у меня есть мать и отец, но вы мне роднее. Целую ваша Кулиса»;

И Вера Марецкая, с которой он долго и весело разговаривал в Ореанде об «Отелло» (она играла Эмилию), и мы не могли по­ нять, отчего они смеются;

и этот его концерт на стадионе в Ташкенте, где откуда ни возьмись на помост выбежал с букетом пятилетний негритенок — чернее ночи — и как Робсон радост­ но засмеялся, взял его на руки и спел «Спи, мой беби», отчего тот действительно заснул, и молодая белая мама поднялась на сцену и осторожно унесла спящего;

и как в самолете он мне вдруг показал ноты, которые набросал на клочке бумаги, и объ­ яснил, что верхняя строка из фуги Баха, а нижняя из «Годуно­ ва» Мусоргского и что тут и там один принцип, который он только что обнаружил и записал и промурлыкал мне мелодии, но я ничего не понял, а подумал, что все воспринимают его как фольклорного певца и борца за мир, а на самом деле он образо­ ванный и знающий музыку, высокий профессионал и Артист с большой буквы;

и что это у нас сделали его общественной фигу­ рой, не обращая внимания на его талант, и что я тоже к этому скатываюсь, снимая его со всеми этими дурацкими учительница­ ми или спортсменами;

и что Эйзенштейн ценил его именно за артистизм и задумал снять с Робсоном фильм «Черный импера­ тор» о короле на Гаити, не помню уж как звали его, но сохра­ нились фотопробы в костюме и гриме;

и этот диплом Поля об окончании колледжа — с одними пятерками, но когда я хотел вернуть его сыну для архива, то на таможне в Шереметьево дип­ лом задержали, видимо как русскую реликвию (!). И еще вспом­ нилось много дорогих мне подробностей.

После долгой, изнурительной бюрократии материал со студии отправили в наше посольство в Вашингтон, которое должно было передать его Полю-младшему. Казалось бы. В октябре года мы увиделись с ним в Нью-Йорке. Он огромный, веселый, похож на Эсланду, а голосом и смехом на отца. Зарабатывает переводами технических текстов. Оказалось, что материал, кото­ рый я отобрал, он не получил — узнавал в посольстве, но туда ничего не пришло. Он обратился в ООН к нашему представите­ лю, но тот ничего не добился. Я позвонил этому сотруднику в ООН, он ответил, что разговаривал с посольством, и там д е й ­ ствительно ничего не получили из Москвы:

— Какой им смысл, Василий Васильевич, таить? Если по­ сольство хочет за это деньги, то оно и сказало бы об этом сыну, а если не хочет отдавать почему-либо материал, то сказало бы об этом мне, чтобы я его не искал. Либо он затерялся в пути, либо его не отослали.

Гм-м...

Работает у нас на студии Зина Симагина, диспетчер. Вот она из тех, про которых говорят «незаменимые есть». Я пришел в 1948 году практикантом, она работала уже несколько лет, я давно уже на пенсии, а она сидит на своем месте! Прихожу я к ней через д в а года после отправки материала, говорю — зате­ рялся. Она достала накладные, что у нее в полном порядке хра­ нятся вечно, послюнила палец и тут же нашла квитанцию от­ правления, а главное — уведомление о получении груза совет­ ским посольством в Вашингтоне! «Симагину не проведешь!» — заметила она. Симагину — нет, а вот Робсона-сына... Я написал ему обо всем, он — снова в посольство, и ему снова от ворот поворот. А ларчик просто открывался, но долго: в 1979 году мы с Полем-младшим летели из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, где открывали «Золотую звезду» в честь его отца. Дело в том, что в центре Голливуда на тротуар впечатывают золотые звезды, по­ священные знаменитым киноартистам. На сей раз это был Поль Робсон — первый актер-негр, который удостоился этой чести.

Было очень торжественно, народу уйма, выступали Микки Руни, Фред Астер, Сидни Пуатье, мэр.

Так вот, пока летели, мы разговорились, и тут выяснилось, что он, Поль-младший, с годами поумнел и, разочаровавшись, вышел из компартии США к чертовой бабушке! И тогда для меня все встало на свои места: посольство, разумеется, получило пленку (Симагину не проведешь!), но во всем блеске совковой идеологии, мстя Робсону-младшему, этому коммунистическому отступнику, сгноили киноматериал и сделали-таки через сына гадость знаменитому певцу, большому другу нашей страны.

Аркадий Райкин кидает кости «Партия учит нас, что газы при нагревании расширяются».

Эту бредятину я вспоминаю, стоит лишь мне взглянуть на снимок Райкина в роли Пантюхова. Фотографий Райкина у меня уйма, и каждая вызывает свои воспоминания. Вот эта, где он совсем молоденький, с Риной Зеленой, сразу переносит меня в далекие предвоенные годы.

...Там, где ныне Театр им. Ермоловой, в то время был театр Эстрады и Миниатюр, который пришел на смену Театру им.

Мейерхольда. Незадолго до своего ареста Мастер видел в Ленин­ граде на институтском показе молоденького Райкина, который ему очень понравился, и он пригласил его в свою труппу. Этому не суждено было сбыться — трагическая судьба Вс. Мейерхольда и его театра хорошо известна. Но Райкин все же попал на эту сцену, правда — в другой коллектив.

После разгрома театра Мейерхольда в его помещении недол­ гое время выступала балетная труппа Викторины Кригер, я по инерции пошел, нарвался на «Бахчисарайский фонтан», это было что-то антисанитарное. Но вскоре открылся театр Эстрады и Миниатюр. Он давал два представления — в 7 и 10 вечера.

Каждый раз в программе стояли таинственные «???» и пригла­ шался в виде сюрприза известный московский артист или га­ стролер. То Ляля Черная, то Смирнов-Сокольский. Я любил этот театр, был смешливым и ходил на все его программы. Од­ нажды эти интригующие «???» явили нам никому не известного молоденького Аркадия Райкина.

В «Одной минуточке» Леонида Ленча Райкин был пациентом, а Рина Зеленая зубным врачом. Он сидел в кресле с открытым ртом и только ногами выделывал неописуемые штуки, а врач без передыху говорила-говорила и, в конце концов, оставляла паци­ ента с забытыми инструментами во рту: «Посидите так одну ми­ нуточку». А медсестре бросала: «Я пошла на собрание». И начи­ налась пантомима Райкина в кресле, которую я описать не в силах... С того вечера все москвичи, что были в зале, полюбили его. Я — навсегда.

Так вот — Пантюхов в спектакле Театра Райкина шестидеся­ тых годов «Волшебники живут рядом». Пьеса Жванецкого. Это был собирательный образ номенклатурщика, тупого и самонаде­ янного чинуши с хорошей анкетой («родители умерли, сестра утонула».) Пантюхов был наш современник, мы таких встречали на каждом шагу и хорошо знали им цену.

Спектакль этот лег в основу большого фильма, который я снимал о творчестве обожаемого мною Аркадия Ивановича.

«Я рано понял — зачем мне учиться, когда я могу других учить? — вещал Пантюхов. — Мне всю жизнь нравились некон­ кретные специальности — уполномоченный, инструктор, куль­ турник. Я работал и на парфюмерном фронте, выпустил духи под названием «Вот солдаты идут»;

затем на стадионе, придумал праздники с народными артистами и лошадьми;

потом меня бро­ сили в биологию, там я написал статью «Генетика — продажная девка империализма»;

читал доклад на семинаре: «С каждым годом наши слабые токи становятся все сильнее и сильнее».

В те годы такие рассуждения были достаточно смелы, эпизод в картине получился острый и смешной. И хотя сатира, смех и документальное кино — три вещи несовместные, фильм приняли без поправок. Мы удивились, но облегченно вздохнули. И, как вскоре выяснилось, рано: позвонили из Главка и сказали, что нужно сократить эпизоды с Пантюховым. Намекают, что кто-то звонил Романову (министру кинематографии) аж на дачу в Крым. Так-таки в Крым? Да-да! А кто именно и что сказал? По­ чему вырезать? Этого, разумеется, не говорят, но гонорар не пла­ тят и фильм не выпускают. И давят на меня — если не исправлю крамолу, то студию, ни в чем не повинных рядовых работников лишат премиальных. Я мрачно упираюсь, думаю: «Вот из Крыма приедет барин, барин нас рассудит!» Но барин не рассудил.

Очень смешно показал Рязанов в одной из телепередач, как режиссеры являлись перед светлые очи министра: выходит сек­ ретарша, открывает тяжелые двери, приглашает войти. Рязанов переступает заветный порог и бухается на колени: «Батюшка- барин, не погуби...» Как говорится, наконец-то слово найдено — «не погуби». С таким же ощущением явился и я на просмотр к министру, где мы смотрели только эпизод с Пантюховым. Вот разговор с Романовым, записанный мною тотчас по возвраще­ нии из Госкино 28.11.67.

«—Да, Райкин играет хорошо, но текст не доработан. Непо­ нятно, когда происходит дело.

— Пантюхов говорит в самом начале, что действие происхо­ дит «в те самые времена», т.е. в сталинские.

— Ну, вы же не повесите это объяснение на экране, как мо­ чалу (!). В сталинские времена мы построили социализм, чего же над этим смеяться? На таких типах все держалось, они работали в областях, районах. И сейчас много таких. И потом — в театре Пантюхова видели тысячи, а в кино его увидят миллионы.

— Райкин с этим номером выступал по телевидению и его уже видело больше народа, чем увидит фильм. Ничего же плохо­ го не случилось?

— Тем более нечего показывать, раз было по телевидению!

(Обращаясь к начальнику главка, хитрому царедворцу с лицом Бенкендорфа.) Ведь нас письмами закидают. Помните тот слу­ чай, когда зритель стрелял в экран? (Снова обращаясь ко мне.) Да, да, зрители стреляют в экран, когда им что-нибудь не нра­ вится. Вы что, этого хотите?

— Господи, помилуй! Может быть, они ненормальные?

— Понормальнее нас с вами. Нет, надо решить, нужен ли этот номер вообще. И потом — Пантюхов говорит это известное ленинское выражение о слабом звене в цепи, а зрители в это время смеются!

— Но они же смеются не над цитатой, а над глупостью Пан­ тюхова.

— Так он же оглупляет эту фразу, и она звучит нелепо, а все смеются. И что это за костюм с этими карманами!

— Это френч.

— Я знаю. Его носил Сталин, и люди ему подражали. Но сейчас-то его не носят.

— Да ведь действие и происходит в сталинские времена, поэ­ тому он во френче.

— (Не слушая.) Где вы видели сейчас такие френчи? Это же фальшиво.

— Кстати, наш начальник отдела кадров ходит в таком френче.

— Но нельзя же из-за этого вставлять Пантюхова в картину!

Ну что тут ответить? Разговор зашел в тупик. Решили смот­ реть картину целиком, вместе с Аркадием Исааковичем. Уходя, Романов спросил начальника главка: «Кто нам сделал это указа­ ние?» на что тот ответил, помявшись: «Да это тут мы...посове­ щались... и решили...» Вот так. Значит, это обычная перестраховка нашего верно­ подданного и трусливого руководства. На сей раз поводом, как выяснил Райкин у секретарши, послужило письмо пенсионера (наверняка Пантюхова на заслуженном отдыхе), который увидел фильм, узнал себя, обиделся и туг же написал куда не надо.

А Госкино, разумеется, и не подумало защитить ни артиста, ни режиссера, ни студию, ни, в конце концов, себя.

Через два дня смотрим всю картину в том же составе плюс Райкин. Как только зажигается свет, Аркадий Исаакович гово­ рит:

—Смотреть такой фильм без публики, право же, очень странно. Все равно что клоун будет кувыркаться наедине с самим собой. Зрители должны смеяться, а тут гробовое молча­ ние...

Романов: Но прежде чем зрители начнут смеяться, надо ре­ шить, можно ли им смеяться. (Будто бы острота.) Скажите толь­ ко откровенно, — что вы думаете насчет Пантюхова?

Райкин: Ну, раз мы его вставили в картину и я специально приехал из Ленинграда, чтобы его защитить...

В результате, к моему удивлению, Райкин согласился убрать пару фраз. Поговорили еще о несущественных, вкусовых по­ правках, и Романов спросил начальника главка:

— А не получится у нас, как с письмом к Зусмановичу?

Райкин: Что за Зусманович?

Романов: Начальник Дальневосточной конторы проката. Он получил письмо, что если будет продолжаться демонстрация «Председателя», то ему окна разобьют.

Райкин: Мне кажется, что за эту картину стекла бить не будут.

Собираемся уходить и вдруг начальник главка: «Не сочтите меня перестраховщиком (а именно таковым он всю жизнь и яв­ лялся), но вот фразу о слабом звене в цепи империализма я бы посоветовал убрать. Поймите меня правильно, вашу картину увидят миллионы, будут над этой репликой смеяться. А потом они придут в университеты марксизма, в институты и, услышав эту ленинскую фразу, будут хохотать. Нехорошо».

Романов, конечно, поддержал это дурацкое предложение, я начал было спорить, но Райкин встал на их сторону, и я пого­ рел с этой цепью империализма.

В гардеробе, одеваясь, Аркадий Исаакович заметил: «Я все время бросаю кости волкам, чтобы сохранить жизнь». И уже в машине: «Они ведь никогда больше не будут смотреть картину.

Поэтому — умоляю — оставьте все фразы. Особенно эту: «В ис­ кусстве я продержался долго — с той поры, когда сатиру ругали, и до той поры, когда ее снова начали ругать...» Что и было сделано.

С о ф ь я В и ш н е в е ц к а я, и л и в д о в ь и с т р а с т и С Софьей Касьяновной Вишневецкой, вдовой Всеволода Виш­ невского, меня знакомили неоднократно. Именно неоднократно, ибо она глядела мимо меня, занятая своими монологами. Я был ей неинтересен, не нужен, так как ко Всеволоду Вишневскому, которого она боготворила, не имел никакого отношения и на меня не стоило обращать внимания. Когда же я занялся филь­ мом о Вишневском — а меня уговорила Пера Аташева, иначе почему бы я за него взялся? — вот тогда она стала узнавать меня за версту и шла на меня танком! Было это в 1959 году.

В честь первого знакомства (для нее, для меня это было чуть ли не десятое) Софья Касьяновна пригласила меня к себе в пи­ сательский дом в Лаврушинский, где они раньше жили с Виш­ невским. Квартира оказалась огромной, обставленной громозд­ кой мебелью тридцатых годов, вперемежку с ампирной. Посуда была изящная — серебро, хрусталь, фарфор, все старинное, се­ мейное — Софья Касьяновна была дочерью богатого дантиста.

Поражала ванная комната, она была метров двадцати, посредине в пол был утоплен мраморный бассейн, в котором можно было делать даже плавательные движения. «Этот мрамор Всеволоду подарили метростроевцы, когда рыли первое метро в Мос­ кве», — гордо сказала Софья Касьяновна. Так ли это было на самом деле? Софья Касьяновна часто фантазировала: однажды она подарила мне оранжевый бант с черными полосами, он у меня красуется на гитаре, очень к месту. «Этот бант Всеволод снял с простреленного знамени полка, в котором он сражался в Испании. Это было, когда полк покидал Барселону, у вас это есть в картине. Помните? Всеволод привез эту реликвию мне, возьмите ее на память!» — «Большое спасибо!» Правда, потом на кончике ленты, на небольшой этикетке я прочел название фирменного цветочного магазина, и бант ско­ рее украшал цветочную корзину, а не простреленное знамя, но так, наверно, хотелось Вишневскому. А может быть, и Софье Касьяновне. Оба они были вояки, любили все связанное с ар­ мией и флотом и силой своего воображения, не задумываясь, могли превратить букет цветов в полковое знамя.

Софья Касьяновна по профессии театральная художница, Фрадкину и Вишневецкую я помнил еще по детским театрам довоенных лет. Она оформляла какие-то спектакли и в блокад­ ном Ленинграде. Они с Вишневским провели там все эти страш­ ные годы. О блокаде Вишневский написал замечательно в своих дневниках. Это лучшее, на мой взгляд, что он сделал в литерату­ ре. Софья Касьяновна после его смерти все их расшифровала — что было нелегко — и издала.

Творчество Всеволода Вишневского меня никогда не задева­ ло, все его пафосные, торжественные, безапеляционно-лозунго- вые интонации мне абсолютно чужды, вся эта гражданская война меня не интересует, все у него однобоко: красные хоро­ ши, белые плохи. Люди у него отличаются не характерами, а во­ инскими званиями: «входит старшина третьей статьи»... «второй помощник капитана стреляет»... «капитан третьего ранга гово­ рит»... «контр-адмирал в отставке вдруг вспомнил» и тому по­ добное. Работая над фильмом, я прочитал все его книги, и толь­ ко военные дневники произвели на меня впечатление. Но чело­ век он был храбрый, добрый и искренний. Я где-то прочел, что он ежемесячно давал деньги, чтобы посылали Мандельштаму в ссылку. И это при том, как вспоминает Надежда Яковлевна, вдова Мандельштама, что Софья Касьяновна, проходя мимо зда­ ния на Лубянке, заметила, что пока существует НКВД, она может спать спокойно. И спала.

Конечно, в двух словах нельзя дать анализ творчества никакого писателя, но это не входит в мою задачу, так, к слову пришлось, — я ведь пишу про Софью Касьяновну. А она взялась за меня все­ рьез, засучив рукава! Характер у нее был сильный, энергия ее рас­ пирала, она была напориста, целенаправленна: ради Вишневского могла снести все на пути — и сносила. Она числилась консультан­ том, но командовала всей группой, студией и чуть ли не министер­ ством культуры, которое в то время ведало кинематографией. Су­ ществует такая категория женщин, которые ничем не смущаются, они энергичные и самоуверенные, перед ними пасует любое на­ чальство. Оно соглашается, если не на все, то на многое — лишь бы они поскорее ушли из кабинета, перестали произносить моно­ логи, звонить, писать и обивать пороги, а нынче и факсы посы­ лать. В кино я знал таких непобедимых — Ю.Солнцеву, В.Строеву, сегодня им подросла смена. Среди писательских жен особой энер­ гией отличались Т.В.Иванова и С.Вишневецкая.

С самого начала Софья Касьяновна не могла примириться с тем, что фильм об Эйзенштейне я сделал в 5 частях, а про Виш­ невского снимаю всего в трех.

— Это еще почему?!

— Софья Касьяновна, так стоит в государственном плане.

— Так поломайте его!

— Государственный план? Мне его поломать не под силу.

(Кроме того, я считал, что красная цена такому фильму именно полчаса.) — Вам не под силу, а мне под силу!

Когда я говорил ей, что какие-то вещи сделать невозможно или не нужно, она аргументов не слышала, слышала только, что что-то там «нельзя» по отношению к Вишневскому. И она сразу же бро­ салась к В. Головне, директору студии, и выходила оттуда, победно сверкая очами: «Видите, вот вы все «нельзя, нельзя», а Головня сказал, что можно!» Я к Головне. Он вежливый, ловкий дипломат, умело обведет вокруг пальца и густо позолотит пилюлю. «Влади­ мир Николаевич! Но этого же нельзя сделать, сметой не предус­ мотрены расходы, нужно пролонгироваться на два месяца, а глав­ ное то, что она предлагает снять, — не существует в природе!» Улыбается. Все понимает. Рад, что избавился от нее, что вы­ проводил ее раньше, чем она довела его до инфаркта: «Дорогой Василий Васильевич, разберитесь с ней сами». И меня тоже вы­ проваживает. И я «разбираюсь»: скандал за скандалом. Я не сни­ маю трубку, и Софья Касьяновна часами после двенадцати ночи жалуется на меня маме. Мама, держа трубку в одной руке, другою грозит мне кулаком за то, что еженощно вынуждена брать удары на себя.

Сценарий писал Александр Моисеевич Марьямов, который только посмеивался за глаза на замечания Вишневецкой — он ее давно знал, — а в глаза поддакивал и соглашался. Он всегда по­ ступал по-своему и написал сценарий как умел, а не как хотела Софья Касьяновна, а отдуваться приходилось мне. С ним она справиться не могла, он умело избегал ее, изворачивался, не подходил к телефону и сипло смеялся над ситуацией, колыхаясь огромным животом, — вылитый Фальстаф.

Пытаясь увеличить метраж, Софья Касьяновна писала, требо­ вала и грозила. Привезла на студию Константина Симонова, по­ казали ему картину в пяти частях, вчерне. Он должен был под­ ключиться к хлопотам. Силой привезла заместителя министра культуры Кузнецова (бывший важный моряк, был у нас и такой в культуре), ему тоже показали вчерне. Все это выглядело затя­ нуто и рыхло, уныло и неинтересно. Я-то видел это яснее всех, но Софья Касьяновна не разрешала сокращать до показа минис­ терству, благодаря чему мы и шлепнулись сообща. Фильм, к счастью, оставили в коротком метраже.

Софья Касьяновна была высокая брюнетка, красивая, с боль­ шими темными глазами. Ходила она слегка переваливаясь, как- то странно стремительно ковыляя. Было ей в то время около шестидесяти. Одевалась элегантно, предпочитая черные и фио­ летовые тона, серебро и бирюзу. Вокруг шеи всегда газовая ко­ сынка, по этому поводу говорили: «не то богема, не то ангина».

Всегда сильно душилась дорогими духами.

Если разведка успевала донести, что Софья Касьяновна по­ явилась в вестибюле (всегда без звонка, как ревизор), я бежал из монтажной сломя голову, но она меня отовсюду выковыривала и начиналось:

— Ну, что вы тут без меня успели?

— Вот вчера я монтировал...

— Да кому это интересно, что вы там монтировали? Садитесь и слушайте, какое я вчера сделала открытие. Оно перевернет всю нашу картину. Уж я-то выбью под это дело из них лишние части! Сознайтесь, я наверно, выгляжу ужасно, я ведь не спала целую ночь!

— Напротив, вы очень хороши собою. (Что она еще там за­ теяла?) — Шутки в сторону! Всю ночь я разбирала записи Всеволода, карандаш не читается, какие-то обрывки... Измучилась. На чем он только ни писал, даже на трамвайных билетах.

— Так-таки и на билетах?

— А что вы думаете? Когда его распирали мысли, то выби­ рать было некогда. Ведь он был боец! Да, так вот, я записала...

где же это? (Роется в сумке, там что-то звякает, шуршит.) Это такая мысль, что я до сих пор дрожу. А ведь писал он в самый разгар войны, представляете? Такое мог придумать только Все­ волод. (Продолжает рыться.) — Ах, Софья Касьяновна, скажите своими словами.

— Своими это не то. Тут нужны слова именно Вишневского.

А, кроме того, я их забыла после бессонной ночи. А, вот нашла!

Но нашла она лишь очки и теперь продолжает поиск в очках:

— Вот, кажется, это оно: «Дорогая Соня, у меня разболелись зубы, а ты»... нет, это какая-то записка. Куда же я зафурычила?

Мне прямо дурно. Это, что ли? «Правление Литфонда предуп­ реждает, что в случае неуплаты...» Дураки, черта лысого они у меня получат. Нет, это тоже не то. Ах, вот она наконец! Но по­ чему все буквы вверх тормашками?

— Вы же держите бумагу наоборот.

— Это я от волнения. Даже руки дрожат. Вот оно — слушайте!

Я замираю. Торжественно, чуть не по слогам, читает:

«Мы победим врага!!!» И смотрит победоносно: «Каково?!» Господи, думаю, во время войны не было ни одного блинда­ жа, ни одного забора, где не был бы написан этот лозунг. Но чтобы не разочаровывать ее (всю ночь не спала!), делаю вид, что у меня в зобу дыханье сперло. Ведь она была влюблена в каж­ дую букву, что написал Всеволод и считала его гением. После его смерти она опубликовала буквально все, что он написал и добилась постановки «Оптимистической трагедии» во всех теат­ рах страны, за исключением разве что Большого. «Ненапечатан­ ное напечатано, непоставленное поставлено. Ей больше нечего было делать на этой земле, и тогда она умерла». Так написал о ней Александр Штейн. Увидев ее в гробу, Пера Аташева сказала:

«Это не Соня — она молчит». Правда — я не помню ее молча­ щей. С ее смертью кончился этот дом, некогда шумный и ши­ рокий. Детей у них не осталось.

...Она могла по сто раз смотреть черновой монтаж, ходила на все рабочие просмотры. Сначала я недоумевал, сердился, но потом понял и смирился — она хотела без конца смотреть на Вишневского. Когда он появлялся на экране живой, она умильно улыбалась, иной раз и смахивала слезу. А уж когда видела его фо­ тографию 1918 года в матроске — он ранен, половина лица забин­ тована, а со второй половины смотрит глаз весело и приветли­ во, — Софья Касьяновна восклицала: «Всеволод!», — то удивлен­ но, то умиленно, то печально. Я каждый раз ждал это восклица­ ние, даже когда смотрели готовую картину. И всегда вспоминал чье-то описание игры Элеоноры Дузе в «Даме с камелиями», ко­ торая много раз произносила «Арман», и каждый раз по-разному...

Недавно наткнулся на эту фотографию, — и тут же вспомнил всю компанию — и Всеволода, и Армана, и Вишневецкую, и Дузе.

После премьеры Софья Касьяновна устроила пельмени, по­ звала всю группу. Мы долго и весело кутили, а потом она всех одарила. Мне она презентовала номерное издание «Le livre de la Marquise» с иллюстрациями Сомова и несколько книг Вишнев­ ского. Я все берегу. На одной из них надпись: «Дорогому Васи­ лию Васильевичу от замученной им Софьи Касьяновны».

Видно, я тоже был не сахар.

Д ж о р д ж Б а л а н ч и н и е г о к р а м о л ь н ы е б а л е т ы В 1962 году в Москву приехал «Нью-Йорк-сити-балле» под ру­ ководством Джорджа Баланчина. Это были идиллические време­ на, когда об американском балете можно было снять докумен­ тальный фильм. Что я и затеял.

Премьера состоялась в Большом. (Потом спектакли шли в Кремлевском дворце съездов.) В зале — вся Москва, это было большое художественное событие. Но начало задерживалось, не было самого Джорджа Баланчина, главного балетмейстера. Он поехал в отель «Украину», чтобы переодеться. И исчез. За кули­ сами паника, телефон не умолкает, публика нетерпеливо жуж­ жит. Невиданный случай — церемонию открытия провели без виновника торжества. А он появился в антракте и со смехом рассказал, что застрял в лифте!

Баланчин назначил мне прийти для переговоров на следую­ щий день утром. Была репетиция «Серенады». Я увидел уже не­ молодого, небольшого роста человека с подвижным, но неулыб­ чивым лицом. Вид утомленный. Волосы подкрашены и слегка подведены губы. Очень красивые кисти рук. В поведении и ма­ нере держаться — артистизм, изящество.

Мы говорили о репертуаре гастролей. Он отлично объяснялся по-русски, так как родился и вырос в Тифлисе, его фамилия Ба- ланчивадзе. Сказал он, примерно, следующее: — «Не ждите от нас спектаклей подобных тем, что Большой театр показывает за границей. У нас нет денег, чтобы строить громоздкие и дорогие декорации, нанимать толпы статистов и одевать их в пышные одежды. Отсутствие денег во многом спасает нас от безвкусицы.

Современная публика выросла, она в большинстве своем стала интеллектуальной, интеллигентной, и сейчас уже никого не уди­ вит просто пышное зрелище, в котором толпы разодетых фигу­ рантов будут ходить по сцене, иллюстрируя литературную идею.

Я ищу аналог музыкальному содержанию непрограммного сим­ фонического произведения, лишенному, как известно, литера­ турно-художественного текста. Текста, но не смысла, сюжета — но не содержания. Это принцип нашего театра».

Это он повторил и позже, когда я снимал интервью. А пока что я нащупывал, не потребуют ли американцы денег за съемки. У нас их не было, а без согласия Баланчина Министерство культуры не разрешало приступать к съемкам — что естественно. Баланчин и не возражал, и не соглашался, пожимал плечами и отфутболил меня к г-ну Кирстайну, финансовому директору и хозяину труп­ пы — что тоже естественно. Прощаясь, Баланчин спросил, не знаю ли я, каким образом можно послать цветы в Хельсинки, там в госпитале лежит его жена. Где в Москве можно заказать корзину и как скоро ее туда доставят? Я очень удивился его вопросу (неуж­ то он не понимает, куда приехал?), кой-чего разъяснил, он тоже удивился и так, удивленные, мы и разошлись.

Когда я вечером рассказал о нашем разговоре Пере Аташевой, она встрепенулась: «Уж не тот ли это Кирстайн, что переписы­ вался с Эйзенштейном и встречался с ним в Нью-Йорке?

Узнай!» Оказалось, что тот самый — меценат и знаток искусств, автор нескольких книг по балету. Услышав о мадам Эйзенштейн, он захотел с нею повидаться. Я заехал за Кирстайном, привез его к Пере, они очень радостно встретились. Помню, что мы пили крепкий чай с молоком, с клюквой в сахаре, Кирстайн интерес­ но рассказывал про Эйзенштейна в Америке, многое уточнил и, со своей стороны, расспрашивал Перу и меня. Пера, играя мне на руку, свела разговор к балету и тут я поставил все точки над i.

Вдвоем с нею мы склонили его на съемки безо всякой валюты, которую в те времена никто из нас и в глаза не видел. А в ми­ нистерстве удивились, что все так мирно уладилось.

Кирстайн и Пера очень понравились друг другу, подружились и впоследствии переписывались, а Кирстайн даже сочинил поэму в ее честь, высек ее на бивне какого-то зверя и прислал в Москву с оказией. Но поэма до Перы так и не дошла, среди иностранцев тоже бывают необязательные разгильдяи.

Каждый балет Баланчина я видел по многу раз, особенно мне нравились «Блудный сын», «Агон», «Хрустальный дворец».

И хотя Баланчинский балет считался балетом режиссерским, где солисты подавляют свою индивидуальность в угоду ансамблю, — все же яркий и удивительный артистизм Аллегры Кент и Эдуарда Виллеллы пробился сквозь диктат Баланчина и покорил москви­ чей. Виллелла имел бурный успех в «Блудном сыне», увиденном нами впервые. Он был поставлен еще для Лифаря, с декорация­ ми Руо. При сравнительно небольшом росте Эдуард Виллелла был сложен идеально и танцевал виртуозно. Соблазняющая его Сирена была выше его чуть не на две головы, она обвивалась кольцом у него на груди и медленно — кольцом же — сползала по его туловищу до самого пола. Такого мы еще не видели.

В «Агоне» Стравинского Аллегра Кент вышла с массой тан­ цовщиц в черных купальных костюмах, сама одетая так же, но через две минуты взоры балетоманов сразу отличили ее и уже следили только за нею, хотя до этого даже не слышали ее имени.

В ней было что-то от молодой Улановой. Идеальная школа, пер­ воклассная техника, какая-то волнующая терпкость адажио и по­ ражающее чувство позы запомнились на долгие годы.

Однажды, когда в перерыве между репетициями мы в буфете пили чай, Баланчин спросил, откуда можно послать телеграмму в Париж. Ну, это проще, это не цветы в Хельсинки. Ему объяс­ нили и даже вызвались тут же отправить. Он набросал текст на бумажной салфетке и сказал, что это — Кшесинской. «Мне се­ годня обязательно надо поздравить Мотю». Боже, для нас тогда Кшесинская была за семью печатями, совсем в другой эпохе и послать ей телеграмму — все равно что послать ее Дантесу... Мы стали расспрашивать, он говорил о ней очень уважительно, но немного посмеиваясь: «Все знали, что счет от шляпницы прино­ сили каждый раз, когда князя не оказывалось дома и гость дол­ жен был считать за честь оплатить его».

Перед отъездом труппы в Баку Баланчин приехал на студию, смотрел материал и остался недоволен собою и кем-то из танцо­ ров. Кем же? «Не скажу, а то вы их вырежете». Вообще, он был польщен, что о его театре делают фильм. Знал бы он,в какую мясорубку попала картина вскоре после его отъезда!

Мы закончили монтировать, и я пригласил для комментария Ольгу Васильевну Лепешинскую. Уже сделали первые наброски текста — профессионального, строгого и несколько восторжен­ ного, как вдруг разразилась беда: Хрущев в Манеже набросился на художников-абстракционистов. Руководство затрепетало и от нас потребовали, чтобы мы критически отнеслись к хореографии Баланчина — в его репертуаре много бессюжетных балетов. Чем они лучше бессюжетной живописи абстракционистов, которую поносили все газеты? Короче говоря: если мы не подойдем кри­ тически к спектаклям американцев (читай: не разругаем их), то картины не будет. А нам очень хотелось, чтобы она была!

И вот мы стали осторожно, но довольно кисло и как-то дву­ смысленно мямлить что-то про бессюжетность и что это, мол, не то, что мы привыкли видеть, и еще неизвестно, что лучше, и что артисты, мол, хорошо обучены, но вот если бы им русскую школу... И тому подобное каля-маля. Я и Ольга Васильевна смиря­ ли себя, становясь на горло собственной песне. Обругать, правда, не обругали, но и ничего особо хорошего сказать нам не удалось.

И картина вышла. Любители балета, к счастью, не слушали, что мы там несли, а смотрели танец — большие фрагменты из восьми постановок Баланчина.

В том числе и из преступно бессюжетных.

П а т р и ц и я Т о м п с о н, и л и « д а в н и х п и с е м о т к р о в е н ь я ! » Да, как я посмотрю — многие дни мои были заполнены встре­ чами с людьми, которых я никогда даже мечтать не мог увидеть.

А жизнь вдруг сталкивала наши судьбы, порою переплетая их самым непостижимым образом. И случалось это отнюдь не в связи с моей работой в кино.

То, что у Маяковского есть дочь, знали те, кто интересовался не только его творчеством, но и жизнью. Однако где она, кто она и почему о ней ничего не известно?

И вот она идет к нам в гости. Я вышел встретить ее к подъ­ езду и издали узнал, хотя никогда раньше не видел. Она возвы­ шалась над толпой прохожих — крупная, глазастая, улыбается, одета пестро — по-американски. Похожа на Владимира Влади­ мировича, особенно на его сестру Ольгу — словом, в ту семью.

Патриция пришла с сыном Роджером. Это симпатичный, весе­ лый и умный человек. Подумать только, ведь Маяковский умер тридцати семи лет, а его внуку сорок два! Впрочем, такое быва­ ет. Внешне он похож на немца, толстый, светловолосый, но по натуре американец. Поднимаемся к нам, рассаживаемся, первые фразы. Патриция взволнована, несколько раз принимается пла­ кать, но через минуту уже смеется.

А история нашего знакомства такова.

После смерти поэта Лиля Юрьевна делала несколько попы­ ток найти мать и дочь, пользуясь обратными адресами на кон­ вертах от миссис Элли Джонс Маяковскому в Москву и его за­ писными книжками. Обращалась в Америку к Давиду Бурлюку, который был знаком с Элли, просила его сделать это осторожно, вдруг тайна рождения скрывается от девочки? Бурлюк ответил, что тщетно ходил по этим адресам, м-с Джонс переехала, а куда — неизвестно. Ничего не могла выяснить и Эльза Триоле, когда была в США. Безрезультатными оказались и поиски, предпринятые другом Маяковского Романом Якобсоном, кото­ рый жил в Америке. «Дочь могла выйти замуж, взять фамилию мужа и следов не найти», — говорила Лиля Юрьевна. В быт­ ность мою в Нью-Йорке я спросил Татьяну Яковлеву — не знает ли она, что с миссис Джонс? И к моему изумлению, она услышала о ней и о дочке впервые — от меня в 1979 году!

И все-таки Элен-Патриция и Роджер сидят у нас дома, в Москве! Как же они отыскались?

«Я с девяти лет знала, кто мой отец, — говорит Патриция. — Но это была семейная тайна. Мама очень боялась Советов, она ревновала к Лиле Брик и не хотела, чтобы в Москве знали о нас. Меня удочерил муж мамы, которого я очень любила, и только когда их не стало, я стала искать контакты и первую по­ пытку сделала, когда встретила Евтушенко. Я представилась ему как дочь Маяковского, но он не поверил и спросил, могу ли я доказать это. Я ответила, что могу, и дала ему мой телефон. Но он не позвонил».

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.