WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«В А С И Л И Й К А Т А Н Я Н П р и к о с н о в е н и е к ИДОЛАМ ЗАХАРОВ В А Г Р И У С В А С И Л И И К А Т А Н Я Н П р и к о с н о в е н и е К И Д О Л А М МОСКВА •ЗАХАРОВ-ВАГРИУС УДК 882-94 ...»

-- [ Страница 5 ] --

молчание, одиночество, стыд — все эти испы­ тания мне надо перенести в область духовного.

В моей жизни было два поворотных момента — первый, когда отец послал меня учиться в Оксфорд, читай — во ВГИК, второй — когда общество послало меня в тюрьму.

В тюрьме мне советовали забыть — кто я. То был пагубный совет. Лишь в сознании, кто я, находил я себе отраду. Теперь другие советуют мне забыть, что я был в тюрьме. Это такая же роковая ошибка».

В самом деле. Параджанов испытания «перенес в область ду­ ховного», сочиняя в тюрьме сценарии и истории, которые он держал в уме, подобно тому, как Анна Ахматова годами держала в голове «Реквием».

Насчет советов «забыть, что я был в тюрьме», которые он слышал, вернувшись из лагеря, он говорил мне: «Как я могу «забыть» и встать к аппарату после всего, что я там видел?» Но время, к счастью, сделало свое дело, и к аппарату он встал.

«По ту сторону тюремной стены, — продолжал Уайльд, — стоят жалкие, покрытые сажей деревья. На них пробиваются почки, зеленые почки. Я хорошо знаю, что происходит с ними — они выражают себя».

Лучше не скажешь. Сережа не мог не выражать себя. И там, на тюремном дворе он собирал нужные ему отбросы и засуши­ вал жалкие цветы, чтобы склеить из них неповторимые колла- жики — я их называю так уменьшительно, ибо они должны были уложиться в простой почтовый конверт, чтоб их можно было послать друзьям и родным. Теперь эти «зеленые почки» являются украшениями музеев. На металлической крышке от ке­ фира он гвоздем выдавил и процарапал портрет Пушкина, кото­ рый поначалу повеселил кучку уголовников, окружающих его, а позже, в дни, до которых Сережа не дожил, Федерико Феллини отлил по его модели серебряную медаль, и ею награждается луч­ ший фильм на фестивале в Римини!

Он был прачкой, сторожем, дворником, швеей — шил мешки для сахара. Однажды он рассказал: «Как-то в зоне я увидел Джоконду, которая то улыбалась, то хмурилась, она плакала, смеялась, гримасничала... Это было гениально. Я понял, что она вечно живая и вечно другая, она может быть всякой — и эта ве­ ликая картина неисчерпаема. Знаешь, почему она была то такая, то сякая? Когда во время жары мы сняли рубахи и работали голые до пояса, то у одного зека я увидел на спине татуировку Джоконды. Когда он поднимал руки — кожа натягивалась, и Джоконда смеялась, когда нагибался — она мрачнела, а когда чесал за ухом — она подмигивала. Она все время строила нам рожи!» Поражаешься неукротимости его фантазии на тему Лео­ нардо. Из одного и того же лица и двух рук — бессчетное коли­ чество композиций. Он их сотворял и в зоне, и потом, до конца дней. У Беллы Ахмадулиной я видел Джоконду с физионо­ мией — Сталина! Чистый гиньоль. На замечание какого-то дура­ ка, что он кощунствует, Сережа возмутился: «Я же не разрезал полотно в Лувре, я послал племянника в писчебумажный мага­ зин, и он на пять рублей купил мне кучу репродукций. Поез­ жайте в Париж и убедитесь, что ваша Лиза сидит на месте!» Ла­ герные Джоконды были размером с открытку, чтобы их можно было вложить в конверт.

Его письма тех лет из зоны напрочь лишены даже намека на юмор, зона не оставляла ни надежды, ни оптимизма. Оттуда он шлет матери прядь волос с просьбой, если он не вернется, похо­ ронить их там, где лежат родные. Он не уверен, что возвратится, он знает, что его «вина в том, вероятно, что я родился» (из письма Светлане), он знает, что была директива не выпускать его на волю никогда, что ему будут плюсовать срок за сроком — предлог всегда спровоцируют, — и так до конца, до смерти. Все это не оставляло места для оптимизма. «Ничего смешного нет!» — сказал он Рузанне при свидании и с тех пор перестал улыбаться.

Зона четко разделила его жизнь на «до» и «после». Уже на свободе, постоянно возвращаясь мыслями к зоне, он вспоминал то одно, то другое. Но была вещь, о которой он не хотел разго­ варивать. Не в силах постичь свою несуществующую вину, при­ ведшую к столь тяжелому наказанию, он каждый раз уклонялся от беседы на эту тему. О причинах ареста ему было говорить тя­ желее, чем о самом заключении. Но — странное дело. Если зона наложила злой отпечаток на его жизнь, то его последующих фильмов она никак не коснулась. И он не мог мне объяснить, почему. В самом деле, позже ни в «Сурамской крепости», ни в «Ашик-Керибе», ни в наметках «Исповеди» вы не найдете ни горечи, ни злости, ни мести, ни сарказма. Я думаю, что природ­ ная доброта и оптимизм взяли верх.

Юмор к нему вернулся сразу же после освобождения: «Когда мне сказали, что я буду работать в гранкарьере, то я решил, что это очень большой карьер, слово «гран» я знал только в сочета­ нии «Гран-при», что мне присудили в Аргентине. А тут, оказы­ вается, мне присудили фан — фанитный карьер. Всего-то и разницы». Красочно живописал «Грот Венеры»: «Представь в углу двора деревянный сортир, весь в цветных сталактитах и ста­ лагмитах. Это зеки сикали на морозе, все замерзало, и все раз­ ноцветное: у кого нефрит — моча зеленоватая, у кого отбили почки — красная, кто пьет чифирь — оранжевая... Все сверкает на солнце, красота неописуемая — «Грот Венеры»!» Все годы несвободы он переписывался с родными и друзьями более или менее постоянно. Но с Лилей Брик — с первого до последнего дня. Она писала ему слова утешения, поддерживала в нем надежду, подробно сообщала об общих знакомых и писала о новостях в искусстве. В одном письме описала «Сало» Пазолини и его смерть. Сережа был потрясен и откликнулся коллажем «Реквием». Почти всегда в письме Сережи был коллаж, настоя­ щее произведение искусства. Материалом служили засушенные листья, сорванные у тюремного забора, конфетные фантики, лоскутки и обрывки газет. Что-то он вырезал из консервных на­ клеек, найденных на помойке возле кухни. Часто под письмом вместо подписи — автопортрет с нимбом из колючей проволоки.

Есть что-то бесконечно трогательное в его посланиях из лагеря, и я их берегу, как драгоценные реликвии. Конечно, Лиля Юрьевна и отец все бережно хранили, некоторые вещи оканто­ вали и повесили рядом с самыми любимыми картинами.

М ы г р ы з е м з е м л ю Однажды, отправляя ему письмо, я спросил Лилю Юрьевну, что приписать от нее? «Напиши ему, что мы буквально фызем землю, но земля твердая». Так оно и было: усилия всех, кто бо­ ролся за его свободу, не приводили ни к чему. И тогда Лиля Юрьевна стала будоражить иностранцев через корреспондентов, с которыми была знакома. Появились статьи, главным образом во Франции. Они были вызваны ее энергией — а ведь ей было уже за 80! Статьи повлекли за собой демонстрацию его фильмов.

В Вашингтоне я видел рекламу «Саят-Новы»: «Фильм великого режиссера, который за решеткой». Но главное — Лиля Юрьевна уговорила Луи Арагона приехать в Москву, куда он не ездил уже много лет, будучи возмущен многими нашими поступками в об­ ласти внешней и внутренней политики. Ради Параджанова Лиля Юрьевна просила Арагона простить нас на время и принять орден Дружбы народов, которым его пытались умаслить, ибо иметь в оппозиции такую фигуру, как Арагон, Суслову не хоте­ лось. Лиля Юрьевна, преодолев недомогание и возраст, решила полететь в Париж на открытие выставки Маяковского, чтобы лично поговорить с Арагоном и убедить его использовать шанс освободить Параджанова. Полуофициальная встреча Арагона с Брежневым состоялась в ложе Большого театра на балете «Анна Каренина». Брежнев к просьбе поэта облегчить участь опального режиссера отнесся благосклонно, хотя фамилию его никогда не слышал и вообще был не в курсе дела. Первой об этом узнала Плисецкая — Арагон зашел к ней в гримуборную в антракте, после разговора. Майя Михайловна дала знать нам, и у нас впе­ рвые появилась надежда. 30 декабря 1977 года Параджанова ос­ вободили — на год раньше срока. И сделала это, в сущности, Л.Ю.Брик в свои 86 лет.

Свобода! Сережа полетел прямо в Тбилиси. Он ничего не со­ общил Лиле Юрьевне, никак не дал знать о себе, даже не по­ звонил. Пришлось разыскивать его в Тбилиси по телефону через Софико Чиаурели. Время шло, но он не объявлялся. Лиля Юрьевна была несколько смущена, но она так его боготворила, что оправдывала его поведение: «Он столько пережил...» — «Ко­ нечно. Но уже третью неделю он беспробудно кутит, ходит по гостям, рассказывает всякие истории, а написать вам пару строк или позвонить не хватает сил?» — «Это несущественно», — от­ вечала она задумчиво.

И вправду. Но наконец он настал, этот долгожданный день.

Сережа приехал в Москву и пронесся как вихрь по всем знако­ мым. Ворвавшись к нам, он тут же начал все перевешивать на стенах, переставлять мебель, хлопать дверцами шкафа и затеял сниматься «на фотокарточку». Энергия била ключом. После его ухода раскардаш был чудовищный, будто Мамай прошел, но мы были счастливы, что все наворотил именно Сережа. С Лилей Юрьевной и отцом они виделись каждый день, не могли нагово­ риться, не могли насмотреться, он все рассказывал, рассказывал.

Она угощала его любимыми блюдами и все уговаривала записать истории, которые он живописал. Но он не мог. Тогда отец, с его разрешения, стал их записывать на магнитофон. Я потом давал кассету слушать Шкловскому, его она потрясла. Затем Се­ режа увез ее к себе в Тбилиси, и там кассету с его лагерными рассказами слямзили. Как жаль!

Вскоре он надумал уехать на два года. Куда? В Иран! Лиля Юрьевна и Василий Абгарович очень одобрили эту затею и по­ могли составить письмо, которое Сережа и отнес по назначе­ нию:

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич!

Беру на себя смелость обратиться к Вам, потому что с Вашим именем я связываю счастливую перемену в моей судьбе — воз­ вращение меня к жизни. Трагические неудачи последних лет, суд и четырехлетнее пребывание в лагере — это очень тяжелые ис­ пытания, но в душе у меня нет злобы. В то же время моральное состояние мое сейчас таково, что я вынужден просить Советское правительство разрешить мне выезд в Иран на один год. Там я надеюсь прожить этот год, используя мою вторую профессию — художника. Здесь у меня остаются сын 17 лет и две сестры — одна в Москве, другая в Тбилиси. Мне 52 года. Я надеюсь через год их увидеть и быть еще полезным моей родине.

С глубоким уважением. С.Параджанов.

Москва, 4 марта 1978 г.» С позиций сегодняшнего дня это его решение выглядит ло­ гичным и естественным. Но тогда оно мне показалось безум­ ным:

— Сережа, что ты будешь делать в Иране?!

— Сниму «Лейлу и Меджнун».

— На какие деньги?

— А мне нужен всего лишь рваный ковер и полуголые актер с актрисой.

И снял бы. Но ответ, конечно, был отрицательный.

« Х а л т у р а в м е с т о п о ш л о с т и » И вот еще что о дружбе Сергея Параджанова с Лилей Брик. Бу­ дучи уже тяжелобольным, он прочитал «Воскресение Маяков­ ского» Ю.Карабчиевского и написал — по-моему, это последнее письмо в его жизни — в журнал «Театр». (Копию он послал в архив Л.Ю.Брик в ЦГАЛИ.) Юрий Карабчиевский — автор книги о Маяковском. Кое-кто признает ее талантливо написанной, не знаю — я не могу судить объективно, ибо поэт описан там злобно, цитаты вольно тасуют­ ся, страницы пышат ненавистью не только к Маяковскому, но и ко всем поэтам, на которых он оказал влияние. Карабчиевский клянется в любви к нему, делая из него монстра и чудовищную куклу. Но здесь не место разбирать эту книгу, она получила свою заслуженную критику. И Сергея меньше всего волновала фигура Маяковского, ему два раза прочли (самому ему уже было трудно) ту главу, что посвящена автором Лиле Юрьевне. Караб­ чиевский пишет о якобы романе Сергея с нею, тяжелобольной женщиной восьмидесяти шести лет, сочиняет тему несчастной любви и оттуда переходит к ее смерти от неразделенного чувст­ ва. Он пишет о них, как будто это вымышленные персонажи, и никаких свидетелей их подлинных отношений не осталось на земле, и вся их переписка лагерного периода (кстати, изданная) ничего не стоит. Вместо того чтобы рассказать о роли Лили Брик в освобождении Параджанова — салонный адюльтер, со всеми шорохами парижских платьев и сверканием несуществую­ щих драгоценностей. В таких случаях иронизируют: «Халтура вместо пошлости», но здесь налицо были и халтура, и пошлость.

Письмо Параджанова ставит все на свои места в истории от­ ношений этих двух незаурядных личностей:

«Должен сказать, что с отвращением прочитал в Вашем жур­ нале опус Карабчиевского. Поскольку в главе «Любовь» он по­ зволил себе сплошные выдумки — о чем я могу судить и как действующее лицо и как свидетель, — то эта желтая беллетрис­ тика заставляет усомниться и во всем остальном. Хотя имя и не названо, все легко узнали меня. Удивительно, что никто не удо­ сужился связаться со мною, чтобы элементарно проверить факты. Только моя болезнь не позволяет подать в суд на Караб­ чиевского за клевету на наши отношения с Л.Ю.Брик. Лиля Юрьевна — самая замечательная из женщин, с которыми меня сталкивала судьба, — никогда не была влюблена в меня, и объ­ яснять ее смерть «неразделенной любовью» — значит безнравст­ венно сплетничать и унижать ее посмертно. Известно (неодно­ кратно напечатано), что она тяжело болела, страдала перед смер­ тью и, поняв, что недуг необратим, ушла из жизни именно по этой причине. Как же можно о смерти и человеческом страда­ нии писать (и печатать!) такие пошлости! Наши отношения всегда были чисто дружеские. Так же она дружила с Щедриным, Вознесенским, Плисецкой, Смеховым, Глазковым, Самойловой и другими моими сверстниками. Что ни абзац — то неправда: не было никаких специальных платьев для моей встречи, никаких «браслетов и колец», которые якобы коллекционировала Л.Ю., не существует фотографии, так подробно описанной, и т.д. и т.д.

и т.д... Не много ли «и т.д». для одной небольшой главки? Пред­ ставляю, сколько таких неточностей во всех остальных. Но там речь об ушедших людях, и никто не может уличить автора в подтасовках и убогой фантазии, которыми насыщена и упомяну­ тая мною глава. Сергей Иосифович Параджанов. Тбилиси, октября 1989».

А р м я н с к о е р а д и о и п л а т и н о в ы й п о л о в н и к Из моего дневника, 16 апреля 1978 года: «Ты будешь в Ереване?

Я даже слышать не хочу, что ты не прилетишь ко мне в Тбили­ си. Как тебе не стыдно?!» Мне стало стыдно, и после Еревана, где я участвовал в симпозиуме, я полетел к нему в Тбилиси. От проспекта Руставели круто вверх идет улочка Коте Месхи. Вхо­ жу во двор, и сверху, перегнувшись через перила, мне радост­ но улыбается племянник Сережи Гаррик, парень лет пятнадцати:

«Здравствуйте, дорогой Василий Васильевич, проходите!» А Се­ режа вместо «здравствуй» кричит на весь двор: «Вася, он не всегда такой согнутый, сейчас у него чирей в заднице!» Никакой тайны, и все соседи в восторге. В комнате я вижу мужчину, судя по всему, отца Гаррика, мужа Сережиной сестры. Он парикма­ хер. Садимся за стол, что-то едим. Парикмахер время от време­ ни говорит: «Ну, я очень прошу, Сережа-джан». «Нет, нет и нет!» — отрезает Сережа. Опять какой-то разговор, кипятят чай, кто-то приходит-уходит, мы чему-то смеемся, а парикмахер свое:

«Ну, Сережа-джан, я умоляю тебя...» — «Я же сказал — ни за что!» И через час, уже и чай попили: «Ну, Сережа-джан, ну не­ сколько слов!» «Никогда! Нет!» — страстно кричит Сергей.

— Чего он от тебя хочет? — спрашиваю тихо.

— Чтобы я сказал несколько слов по-армянски зарубежным слушателям.

— А какое отношение он к ним имеет?

— Да это же корреспондент армянского радио, он все приста­ ет с интервью.

— Господи, как в анекдоте. Я ведь думал, что это отец Гар­ рика — он сидит за столом как дома да еще угощает меня...

— Сам ты отец Гаррика, дурак. Он приехал за час до тебя, чтобы взять у меня интервью.

— Так ответь на его вопросы, чего ты отнекиваешься?

— Тебя еще не хватало меня уговаривать. Если хочешь, сам давай ему интервью.

— И дам. Товарищ, как вас зовут? Давайте познакомимся, что вас интересует? Я вам все расскажу, всех заложу, будет очень интересная передача.

Он обрадовался, я ему наговорил про симпозиум, и мне потом пришел гонорар «от армянского радио». Затем он меня стал спрашивать про Параджанова, я начал рассказывать, но тут Сереже стало скучно, он вмешался и долго, увлеченно говорил о плане своей постановки «Давида Сасунского» — с интересней­ шими подробностями. Я заслушался. Когда он замолчал, то кор­ респондент снова: «Ну, Сережа-джан, ну всего несколько слов по-армянски для зарубежных слушателей. Они так рады вашему возвращению, скажите только: «Я счастлив, что я в родном Тби­ лиси, здесь тепло, цветет персик», что-нибудь в этом духе. Но обязательно по-армянски. Два-три слова, умоляю». Сережа нако­ нец соглашается, берет микрофон и говорит на чистом русском языке: «Моему освобождению помогли Лиля Брик и Луи Ара­ гон. В благодарность за это я хочу вступить во Французскую коммунистическую партию!» Вот вам и «цветет персик».

На стене галереи висят ватник с номером и сапоги, его ла­ герная одежда. Она как-то специально закреплена — экспониру­ ется, — и ее сразу замечают все, кто приходит. Сергей очень до­ рожит ватником, что не мешает ему каждый день всучивать его мацонщику. Тот с утра появляется во дворе, продавая мацони, дает Сереже банку, а денег не берет (да у того их и нет.) — Ну, тогда возьми мой ватник.

— Зачем он мне? Да еще такой страшный.

— Зато теплый.

— А мне не холодно. Вай, ешь мацони и не морочь мне го­ лову!

Мацонщик машет рукой и уходит, а Сережа аккуратно веша­ ет ватник обратно. И так каждое утро. Его сестра Анна Иоси­ фовна с семьей живет на этой же галерее, но отдельным хозяй­ ством, не в силах совладать с Сережиной безалаберностью и добротой. «Все, что ему досталось от матери, он раздарил дру­ зьям, — жаловалась она мне. — Видите эту вазу? (На полу стоя­ ла огромная, пугающая красотой ваза с изображением Мао Цзэ- дуна.) Так вот, их было две, вторая с портретом Сталина. Это были мои вазы, а Сержик вазу со Сталиным кому-то подарил.

Ему, оказывается, противно видеть Сталина. Барин какой! Те­ перь Мао стоит один. Я запираю комнату, он и Мао способен подарить!» Но она жалеет его, приносит кастрюлю с супом, сти­ рает и осуждает за расточительность. А Гаррик в восторге от дяди, похож на него и все время улыбается.

Вечером мы сидели за столом, было, конечно, много народу.

Ужинали. Вдруг вбежала перепуганная Аня: «Сержик, там тебя спрашивает милиционер. Что ты опять натворил?» — «Зови его сюда!» Все притихли, а «армянское радио» приготовило докумен­ ты. Вошел милиционер, с ним какой-то тип в джинсовом кос­ тюме, с волосами, как у Анджелы Дэвис, и еще молодой чело­ век, Эдик. Я их принял за понятых, но оказалось, что это дру­ зья милиционера.

—В чем дело?

— Почему вы до сих пор не прописаны? Все готово, началь­ ник каждый день ждет вас, а вы не являетесь. Обычно просите­ ли хотят прописаться, а милиция их не прописывает. А тут мы хотим прописать вас, а вы не прописываетесь. Так в Тбилиси не бывает.

— И это все? А я думал, что вы по делу. Садитесь за стол.

Нет, нет, пока вы стоите, я с вами и разговаривать не буду, тем более о прописке. Анджела Дэвис (так он окрестил джинсового гостя), вам что — особое приглашение?

Все, обескураженные, сели. Ужин продолжается. Время от времени Сережа говорит Гаррику: «А ну-ка достань из ящика печенье». Или: «Принеси из ящика сахар». Тот достает и прино­ сит. Наконец Сергей говорит: «Знаешь что? Тащи сюда весь ящик, чего там размениваться». Тот ставит на стол фанерный посылочный ящик, на нем я читаю знакомый адрес: «Винниц­ кая область, село Губник, участок 301/39». Это лагерь, где сидел Сережа. Он собрал посылку друзьям-зекам, но не успел отпра­ вить. Тут пришли гости, еды в доме нет, и он стал черпать щед­ рыми горстями прямо из ящика: «Ешьте, урки подождут еще один день. Завтра соберем новую!» Вскоре милиционер уже про­ износил пышные тосты по-грузински, где по-русски слышалось только «гениальный Параджанов». Эдик не пил, он был за рулем, а Анджелу Дэвис поставили вскрывать консервы из тю­ ремной посылки. Утром Сережа сказал:

— Мы сегодня поедем в Мцхету, я тебе покажу фрески. Анд­ жела Дэвис дает свою машину, повезет нас Эдик. Сейчас они с Гиви придут. Вставай.

— Кто это Гиви?

— Вчерашний милиционер. Я ему подарил отрез на костюм при условии, что он никогда не будет говорить со мной о про­ писке. Он не хотел брать, но был в таком состоянии, что ему можно было всучить этот буфет.

—Господи Боже, зачем же нам милиционер, чтобы смотреть на фрески?

— Он сегодня выходной и не милиционер, а просто Гиви.

...Едем. Вдруг Сережа велит остановиться на тихой улочке и скрывается в подъезде, откуда вскоре появляется с вазой клаузо- не: «Я зашел к знакомым, никого дома нет, дверь открыта.

Представляешь, какой они поднимут крик, когда хватятся вазы?» Я выскочил из машины: «К твоим делам не хватает, чтобы тебя еще уличили в воровстве. Отнеси обратно вазу, иначе я никуда не поеду». Пошли возвращать вазу. Сережа что-то крикнул по- грузински, вышел мальчик. «Софико дома?» — «На репети­ ции». — «А папа?» — «Папа дома». — «О, здравствуйте, как я рад, заходите», — сказал папа, который оказался Георгием Шен- гелая. А Софико — это Софико Чиаурели. Мы ввалились к ним поутру без приглашения, по пути чуть не украв вазу. Приносят угощение, кофе. Вся компания плюс милиционер в штатском садятся за стол. Входит Верико Анджапаридзе в черном стеганом халате — ведь еще утро, она дома и так рано гостей не ждала...

(Лет тридцать назад я видел ее в «Даме с камелиями» на грузин­ ском языке. Она была ослепительна.) Гиви, как вчера, говорит витиеватый тост по-грузински (сразу видно — специалист), из которого я понимаю только «гениальная Верико». Мы все поче- му-то сидим одетые. Полная чертовщина: ваза, милиционер-та- мада, дама с камелиями, на Параджанове пальто Михаила Чиа­ урели, подаренное Сереже по выходе из тюрьмы... Слово за слово, Верико Анджапаридзе спрашивает Сережу, что он собира­ ется делать.

— Ничего.

— Отчего же?

— Уезжаю в Иран!

— Я тебя серьезно спрашиваю!

— Правда. Уезжаю.

— Что же ты там будешь делать?

— «Лейли и Меджнун».

— Не думайте, Верико Ивлиановна, что Сережа сочиняет, — говорю я. — Он действительно подал прошение, чтобы ему раз­ решили уехать на два года в Иран.

Она только пожимает плечами: «Чтобы армянин — и был такой глупый». В ответ Сережа уговаривает ее ехать с нами... на ювелирную фабрику. (Это для меня полный сюрприз!) Он вы­ таскивает из кармана серебряный половник и многозначительно им помахивает.

— Что ты мне его тычешь, думаешь, я никогда не видела се­ ребряного половника?

— Это половник платиновый. Наследство от мамы. Сейчас мы все поедем на ювелирную фабрику, там мой знакомый — главный ювелир города (что за должность?) подтвердит, что это именно платина. У него такая машина: суешь туда ложку, а вы­ ходит цепь. Мы всем там наделаем цепочек. Вам очень пойдет платина к черному, — и он приложил половник к ее халату. Она улыбнулась.

Наконец мы поднялись, Верико сердечно расцеловалась с Се­ режей, велела ему приходить каждый день к обеду, любезно простилась с нами, и мы покатили в Мцхету. Как нам казалось.

На самом деле свернули на какую-то улочку и остановились у ворот ювелирной фабрички. Вызвали «главного ювелира Тбили­ си», который на деле оказался просто главным инженером. Диа­ лог такой:

— Резо, дорогой, это мои друзья, сплошь знаменитости, мо­ жешь не сомневаться. Помоги нам: мы привезли платиновый половник, как ты думаешь, сколько он может стоить?

— Платиновый??? Ну-ка покажи... Чепуха! Обычное серебро.

— Резо, не вздумай нас обдурить. С детства я знаю, что он платиновый, а теперь вдруг стал серебряным?

— Да ты что, взбесился? Нино, Нино, иди сюда. Возьми, сде­ лай анализ.

— Начинается — анализ, шманализ. Это тебе не моча. Не мо­ жешь оценить на глаз, так лучше приходи вечером в гости.

Ждем тебя, дорогой! До вечера!

И мы весело покатили в Мцхету, размахивая половником.

В это постлагерное время, их было много, пустых времяпре­ провождений. Он, сломленный, пытался уйти от мрачных мыс­ лей, которые его не покидали. Часто посреди застолья Сережа отключался, смотрел сквозь нас и — дальше, сквозь стены.

Я слышал, как по ночам он вставал и ходил по галерее. Когда он вышел из тюрьмы, друзья сразу бросились помогать ему, уст­ раивать на студии Тбилиси и Еревана, на ТВ в Москву. Но он не торопился, травма была велика: «Думаешь, после того, что я видел там, я могу сразу встать к аппарату и скомандовать «Мотор!»?» Когда же ему указывали на кого-то, кто, вернувшись оттуда, продолжал творческую жизнь, он отвечал: «Воскреснуть могут мертвые, живым это труднее». Он ненавидел всю кинема­ тографическую общественность за то, что она в свое время не выступила в его защиту — как будто можно было что-нибудь из­ менить в том ужасе, который на него свалился! И, кроме того, это было несправедливо: САГерасимов и Л.А.Кулиджанов, Юрий Никулин, Софико Чиаурели и братья Шенгелая пытались облегчить его участь, но при всем их авторитете — безрезультат­ но. Когда он вернулся, друзья с Московского ТВ предложили ему короткометражку, «для разгону, а уж затем что-нибудь боль­ шое». Он не пошел даже разговаривать. Георгий Шенгелая дого­ ворился в Армении, что Сереже дадут там постановку, но он не откликнулся на приглашение. Думаю, что он не хотел и не мог снимать то, что не придумано им самим.

Я был свидетелем одной такой истории. Параджанову пред­ ложили сделать картину о скульпторе Никогосяне — для ТВ Ар­ мении. Всю организацию Никогосян брал на себя, Сереже оста­ валось только творчество. Три дня будущий герой картины зво­ нил к нам (в Москве Сережа остановился у нас), уговаривал его приехать в мастерскую, посмотреть работы, поговорить. Наконец перезвон утих, в два часа его ждали завтракать, утрясать дела с представителями постпредства и телестудии. Все серьезно, со­ лидно, Сережа проникся ответственностью и поехал. В три часа звонит Никогосян: «Где Сергей?» — «Поехал, ждите». В четыре опять звонок: «Его нет! Вся еда стынет, а напитки, наоборот, греются! Культуратташе обескуражен....» Так его и не дождались.

Вечером заявился домой с ящиком посуды, купил в комиссион­ ке. Мы изругали его как умели, а ему хоть бы хны: «Чудаки, вы лучше посмотрите, какой я откопал для вас молочник». Через два дня, когда поутихли трехсторонние армянские страсти (Ни- когосяна, Параджанова и Катаняна), его все же удалось запих­ нуть в мастерскую к Никогосяну. Вернулся умиротворенный:

скульптуры понравились, о фильме договорились. Но когда надо было ехать в Армению, он выступил в роли Подколесина, и все опять ушло в застолье, в подарки, в фантазии.

Из моего дневника, 12 января 1982 года:

«Он не может заранее ничего спланировать, да и бесполезны были бы эти планы. Он фантазирует, творит то, что видится в этот миг, то, что явилось внезапно из детства, из прошлого, из вчерашнего дня или из сегодняшнего, он отдает свои фантазии, прозрения и просто «мо» тому, кто сидит напротив». Написано не о Параджанове, но будто о нем. Это о другом художнике — Юрии Олеше.

Я давно заметил, что живопись и архитектуру Сережа знает отлично, в иранском искусстве и Ренессансе ориентируется, как у себя дома. Лишенный возможности видеть иностранных га­ стролеров, полотна зарубежных художников и современные фильмы, он как-то обо всем догадывается, чувствует, даже порой предвосхищает. После обеда смотрели с ним монографии Шагала и Малевича, Филонова и Якулова — все было для него открытием, но обо всем он судил так точно и серьезно! Пони­ мал сразу, с полувзгляда. Вчера устроили ему билет на «Анну Каренину». Пришел, потрясенный балетом, долго молчал. Наут­ ро говорит: «Вы не понимаете, что у вас под боком. Вы это ви­ дите каждый день и потеряли ощущение чуда (мы его успокои­ ли, что не потеряли.) У Плисецкой искусство новаторское. Я не видел, как танцуют за рубежом, но у нас она давно авангардист- ка. То, что делает Майя, не делал никто. Вот Юрий Любимов.

Я его очень люблю. Но его искусство реанимационное. Так ста­ вили и до него, правда, давно. Он оживляет». Насчет Любимова мы с ним не согласились, но переубедить его не может никто — ни мы, ни Бог, ни царь и ни герой. При всей его эмоциональ­ ности, спонтанности и разбросанности — сосредоточенность на творчестве. Все умеет сравнить и дать точную характеристику.

Часто цианистую».

В 1978 году в Тбилиси с творческими вечерами приезжал Андрей Тарковский. Об их тогдашней встрече мне рассказал бывший ассистент Сережи Александр Атанесян: «Я помню при­ езд Тарковского, потому что работал в организации, которая устраивала его вечера. Я приехал на вокзал, и тут в толпе встре­ чающих вдруг появился странный тип: кепка из дерматина фа­ сона «хинкали», плащ будто выкрашен чернилами, свитер за­ дрался и живот сверкает, стоптанные туфли без носков, в сирот­ ских полосатых брюках, с каким-то пыльным букетом. Вид го­ родского сумасшедшего. Кто такой, думаю? Вдруг подходит тетка: «Дядя, цветы продаете?» — «Да». — «Сколько хотите?» Он показывает на толпу ребят: «Вот мои племянники, поцелуйте их по одному разу — и букет ваш». — «Я серьезно». — «Я тоже се­ рьезно». Она смеясь ушла, он погнался за ней: «Давайте три рубля», она дает рубль, они торгуются, все в недоумении засты­ ли. Тут я услышал его фамилию. Так это чучело — знаменитый Параджанов? Он возвращается без букета, спрашивает: «Ты зна­ ешь, кто я?» — «Да, меня предупредили». — «А у тебя как у ар­ мянина сердце не екнуло?» — «Нет». — «А кто ты такой?» — «Занимаюсь выступлениями Тарковского». — «Какая гостини­ ца?» — «Иверия». — «Значит, так: поезд опаздывает, поедем в отель, накроем стол и украсим ему номер». Таким был первый контакт с Сережей — постановка. Действительно, поехали в гос­ тиницу гурьбой, чего-то привезли с собой и накрыли стол. Сере­ жа был все время с Андреем Арсеньевичем, ходил на его вечера, возил в Мцхету, в какой-то монастырь, к себе на дачу. Идут они с Тарковским по Руставели, все с Сережей здороваются, и он говорит каждому: «Хочешь, я тебе за пять рублей покажу живого Тарковского?» А тот рядом. Люди платят и смеются. «А хотите, за три рубля — его сына?» Ему дают деньги, и он показывает на мальчика. Десять дней Тарковский бывал у Сережи дома и од­ нажды разговорился с его сестрой, Анной Иосифовной. «Сережа гений», — сказал он. «Какой он гений! Снимает диафильмы, а ведет себя так, будто поставил «Клеопатру»... Тарковский очень смеялся и сказал Сереже, что еще неизвестно, кто из них талан­ тливее — он или Аня.

Н а с о д е р ж а н и и у П а п ы Р и м с к о г о В октябре 1981 года Сережу, который гостил у нас, разыскал Юрий Любимов. Мы всячески его конспирировали, Инна делала все, чтобы не пускать Сережу в Дом кино, где он приходил в возбуждение и городил небылицы на глазах у всех. Любимов пригласил его на генеральную репетицию спектакля о Высо­ цком, который хотели запретить — и запретили. Инна отговари­ вала Сережу, она была очень против того, чтобы он шел на этот прогон: «Ты нужен для шумихи, для рекламы, нужно твое имя, нужна скандальность...» Как в воду глядела. После просмотра было обсуждение. Вся художественная элита Москвы очень одобрила спектакль, все руководство было против. Сережа, кото­ рого я держал за полу пиджака, чтобы он не полез выступать, вдруг поднял руку. Черта с два его удержишь! Велась стенограм­ ма, которую потом послали куда не надо, и вот под эту-то сте­ нограмму Сережа и произнес крамолу. Очень точно разобрав спектакль и толково кое-что посоветовав, он, конечно, не удер­ жался: «Юрий Петрович, я вижу, вы глотаете таблетки, не надо расстраиваться. Если вам придется покинуть театр, то вы прожи­ вете и так. Вот я столько лет не работаю, и ничего — не поми­ раю. Папа Римский мне посылает алмазы, я их продаю и на эти деньги живу!» Никто не улыбнулся, все приняли это за чистую монету и проводили его аплодисментами.

— Сережа, побойся Бога, какие алмазы посылал тебе Папа Римский?

— А мог бы! — ответил он мне с упреком.

Позвонили из театра, чтобы он приехал выправить и подпи­ сать стенограмму. Мы его умоляли вычеркнуть дурацкие алмазы, вызвали такси, и он покатил. Но вовсе не в театр, как потом выяснилось, а навещать любимого племянника в подмосковном гарнизоне.

И вскоре разразилось — как гром среди ясного неба была для всех нас заметка в «Юманите»: «По сообщению агентства Франс- Пресс, советский режиссер Сергей Параджанов 11 февраля года арестован в Тбилиси за спекуляцию. Постановщик «Саят- Новы» однажды уже отбывал наказание с 1973 по 1977 год».

Потом, когда его друзья, Софико Чиаурели и братья Шенге­ лая, опять ходили хлопотать за него, им сказали, что толчком к аресту послужило злополучное выступление в Театре на Таганке и что изолировать его решила Москва.

Вот что рассказал Гаррик:

— Ему инкриминировалась «дача взятки» за мое поступление в театральный институт, где я в то время учился уже на четвер­ том курсе. Меня вызвали в МВД. Объяснили, что в сочинении, тщательно проверенном экспертами МВД через три года после вступительных экзаменов (!), насчитали 62 (!) ошибки. Я совер­ шенно растерялся, впервые оказавшись в таком учреждении.

К тому же только что умер мой отец. Они уговаривали, убежда­ ли, требовали признать «факт взятки». И вдруг прямо дали по­ нять, что за определенную мзду дело можно закрыть. Дядя Сере­ жа тут же повез пятьсот рублей. Конечно, это была ловушка, провокация, его взяли на «месте преступления», и я невольно оказался виновником ареста».

Не будь Гаррика, нашли бы другую причину, например связь с иностранцами. Сколько их побывало у него! А в те годы с этим не шутили. Завели дело. И следователю он заявил вполне в своем духе, — что старый чемодан, который мы дали ему для его барахла, — это чемодан Маяковского, какой-то чугунок — кубок Хмельницкого, а палка, чтобы закрывать ставни, посох Ивана Грозного. Ни более ни менее. Иначе неинтересно. Но по существу все это было ужасно. Суд несколько раз откладывался:

то не могли найти помещения, то не являлись свидетели, то сам Сережа болел. Из-за диабета у него что-то случилось с мочевым пузырем, потом он потерял зрение, но, к счастью, оно вскоре восстановилось. Беда за бедой...

На процессе был Атанесян: «Все залы суда были заняты, и заседание было выездное, в Доме работников искусств. Судьи сидели прямо на сцене, там же и Сережа, а по бокам два конво­ ира, которым он тут же дал роли. Они с ним уже дружили, звали «Батоно Саркис» (господин Сережа.) Одному он сказал:

«Ты похож на Наполеона. А ну, сложи руки на груди, наклони голову. Молодец! Стой так!» Тот так и стоял все заседание. Про­ курор и судья любили Сережу, но знали, что его нужно засу­ дить, иначе самим несдобровать. Так вот, кто-то из судейской администрации — такой высокий, лоб с залысинами — спраши­ вает его в перерыве: «Батоно Саркис, а мне вы какую роль да­ дите?» Тот окинул его взглядом: «Принесешь завтра простыню и пол кило лаврового листа, будешь Нероном».

Суд продолжался несколько дней. Помню, что пришло много друзей Сергея, хотя это и было несколько опасно. Он со всеми раскланивался, кидал реплики, переговаривался, судьи его одер­ гивали, но без толку. Среди присутствующих был Додо Абашид­ зе, который никого, кроме Бога, не боялся, и он из зала выкри­ кивал какие-то обидные веши в адрес судей. Сережа потом рас­ сказывал, что Софико Чиаурели «приехала в здание суда прямо из Парижа с двумя чемоданами», поставила их в проходе, раз­ вернула трехметровый плакат «Саят-Новы» и крикнула: «Вы здесь судите Параджанова, а в Париже народ ломится на его фильмы!» Конечно, это было не так, но она действительно при­ шла на суд и фразу эту в его защиту сказала. Она смелая и чест­ ная женщина.

Помню в зале Левана Георгиевича Пежанова, старого друга Сережи, ему в ту пору было под восемьдесят. Это одинокий, очень преданный Сереже человек, которого тот мечтал поженить со своей старой школьной учительницей Ниной Иосифовной, но все было недосуг устроить их встречу. Они встретились на суде, даже не встретились, а просто сидели в одном зале. Когда Пежанову задали какой-то вопрос, Сережа воскликнул: «Зачем вы потревожили этого почтенного человека и задаете ему вопро­ сы? Но хоть одно счастье, что здесь сидит и Нина Иосифовна и две души, которые должны были соединиться в радости, соеди­ нятся в печали». Наполеон с Нероном не успели опомниться, как Сережа прыгает в зал, сажает их вместе: «Живите в мире и в радости!» Еле навели порядок. А те покорно сидели и смотрели на Сережу, улыбаясь, двое таких красивых старичков... В один из дней его забыли отвезти из суда обратно. Друзья поехали с ним на такси, предварительно искупав в бане. Приезжают, сту­ чатся: «Пустите в тюрьму, отворите темницу!» За несколько дней до суда мне в Москве позвонила Белла Ахмадулина. Они с Борисом Мессерером собрались лететь в Тбилиси. Ее поэзию очень ценил Эдуард Шеварднадзе, тогда первый человек в Грузии, как, впрочем, и теперь, и Белла Аха­ товна надеялась передать ему письмо в защиту Параджанова. Все мы прикидывали: что и как написать? Рассудив, что просто от­ пустить Сергея на все четыре стороны невозможно (честь мун­ дира!), было решено просить, чтобы приговор вынесли услов­ ный. Что угодно — только условно.

«Я очень знаю этого несчастного человека, — писала Ахмаду­ лина. — Тюрьма его не хочет, но он хочет в тюрьму. Нет, навер­ но, ни одной статьи Уголовного кодекса, по которой он сам себя не оговорил в моем присутствии, но если бы лишь в моем... Все его преступления условны. И срок наказания может быть условным. Это единственный юридический способ обой­ тись с ним без лишних осложнений, иначе это может привести его к неминуемой погибели».

Письмо было передано Эдуарду Амвросиевичу. Параджанову дали пять лет условно. Его освободили в зале суда, но он рвался обратно — чаплинская ситуация. Волновался: «Смотрите, сколь­ ко мне здесь насовали записок и денег для урок. Я им должен передать их в тюрьме, они меня ждут. Да и как же я не попро­ щаюсь с ними?» Так — после одиннадцати месяцев заключе­ ния — Сережа наконец очутился дома и лег спать хоть и в хо­ лодной, сырой, но в своей комнате, среди своих игрушек и дра­ гоценной чепухи, столь милых его сердцу.

И снова его свободе способствовал большой поэт.

« П а р а д ж а н о в - э т о з л о !» Мне не довелось видеть Сережу на съемочной площадке. Но я разговаривал с несколькими его коллегами.

«Вскоре после тбилисского суда, — рассказал Александр Ата­ несян, — его пригласили в Госкино Грузии. «Мы готовы дать вам работу, снимайте что хотите, ищите сценарий. А пока, чтобы вы получали зарплату, мы назначим вас художественным руково­ дителем на картину Манагадзе. (Манагадзе впервые увидел Сере­ жу полгода спустя после сдачи своего фильма, и тот сказал со смехом: «Здравствуй, я у тебя худрук на картине!») Через не­ сколько дней в кабинете министра Сергей что-то неуверенно предложил, сам колеблясь. Министр сказал, что хорошо бы по­ началу ему сделать картину с кем-нибудь на пару, ведь он долго не стоял у аппарата... Министр желал ему добра и как мог дели­ катнее с ним говорил. В кабинете был знаменитый наш Додо Абашидзе, который тут же предложил Сереже сотрудничество, — он запускался с «Сурамской крепостью». Это было очень благо­ родно, ведь Додо понимал, что в случае провала будет виноват он, если наоборот — решат, что это победа Параджанова.

Всю картину Сережа раскадровал своими руками, нарисовал каждый кадр — небольшой рисунок, чуть больше спичечного коробка. Он нарисует композицию и передает ее нам: «Вы таки­ ми каляками-маляками все окружите». Мы зачерчивали, подкле­ ивали, вырезали — словом, делали всю черновую работу. Потом он сверху просто пальцем — помадой ли, маникюрным лаком, горчицей ли — давал тональность. Весь фильм предстал в после­ довательности. К началу съемок Параджанов был абсолютно готов. Он — да, но не мы. И вот почему. Сергей был совершен­ но непроизводственный человек, он знал, что хочет, но точно поставить нам задачу не мог. Мы не понимали, что от нас тре­ бует постановщик, и всегда опаздывали — ассистенты, помрежи, бутафоры. Мы не могли не опоздать, ибо не знали, что у него в голове. Он видит готовый кадр, каждый из нас должен сделать маленькую деталь, но Параджанов не объясняет какую именно, и получаются неувязки, нервная обстановка и крик. Для него ясность творческой цели, для нас — абсолютная неорганизован­ ность. И съемки были сплошь и рядом мучительными. Он рабо­ тал с сотрудниками по многу лет, хотя про одних говорил, что это разбойники, про других — что «их видели уходящими в горы с двумя мешками денег» и прочую чушь. И все же он сам никогда не расставался с работниками, это они уходили от него.

Редко, но уходили, не выдерживая необузданности его характе­ ра, даже коварства. Одного человека спросили: «Вот вы прорабо­ тали с ним картину. Так какой же он, Параджанов?» — «Вы ви­ дели когда-нибудь зло?» — «Нет, как же можно зло — ви­ деть?» — «Можно. Зло — это Параджанов». (Так же как и мно­ гие, знавшие Сережу, нисколько не удивляюсь этому суждению.

Я не знаю почти ни одного друга Параджанова, которого на оп­ ределенное время не разделяла бы с ним вражда, порожденная Сережиным поведением. Что было, то было. Но и они сегодня не поминают его лихом — таков феномен Параджанова.) Все костюмы Сережа делал своими руками. Шили их, конеч­ но, портные, но он потом так драпировал, украшал и комбини­ ровал, что получалось нечто ни на что не похожее. Больше вы нигде не увидите таких одежд, ни в одном фильме. В нем умер гениальный кутюрье. Впрочем, нет, не умер, поскольку костю­ мы, им сочиненные, остались навсегда в его фильмах. Только не надо искать в них исторической достоверности, школьники не будут по ним изучать эпоху. Достоверность его не интересовала, и курдский платок, повязанный на голове грузинской княжны, отлично уживался с туркменским тюльпеком, поверх которого была накинута узбекская паранджа задом наперед, а сбоку висе­ ла кисть, которой обычно подхватывают портьеры в буржуазных гостиных... По этим костюмам вы всегда узнаете его фильм, даже если это будет всего один кадр. Это не поэтический, не интеллектуальный, не абсурдистский и тем более не реалисти­ ческий кинематограф, это — «кинематограф Параджанова».

Однажды в перерыве между съемками я спросил его, что им движет, есть ли какая-то закономерность в том, что он снимает этот эпизод так, а не эдак? Он ответил поразительно: «Мной всю жизнь движет зависть. В молодости я завидовал краси­ вым — и стал обаятельным, я завидовал умным — и стал не­ ожиданным». Конечно, это была зависть особого, параджанов- ского толка.

Как он снимал? Определенного метода не было, и мы никог­ да не знали, что нас ждет. Вот случай на съемках «Легенды о Су- рамской крепости», эпизод «Базар в Стамбуле». Сережа утверж­ дал, что это XIV век, хотя совершенно непонятно, какой это век и Стамбул ли это вообще. Вся группа по различным причинам не разговаривает с Параджановым: сопостановщик Додо Аба­ шидзе за то, что застал Сережу за поеданием осетрины в одино­ честве. Директор потому, что Параджанов написал на него шесть доносов. Я — потому, что Сережа меня обвинил: «Ты не усле­ дил, и агенты ЦРУ украли у меня паспорт!» Художник Алик Джаншиев — потому, что упал с декораций человек и Сережа потребовал: «Джаншиева надо честно посадить в тюрьму». Опе­ ратор Юрий Клименко с ним не разговаривал потому, что не по­ нимал, как можно «честно посадить в тюрьму». Словом, все, кроме куратора студии Мананы Бараташвили, которая все Па­ раджанову прощала и звала его «пупусь». Так вот, мы все с ним в ссоре, и нужно сделать так, чтобы он ни к чему не смог при­ драться. А мы готовим чудовищный по освоению объект. Нужно было одеть четыреста человек массовки, двенадцать героев, при­ гнать восемь белых и восемь черных лошадей, четырех верблю­ дов, шесть ишаков, двух мулов, обнаженных невольниц и подго­ товить весь реквизит. Труднее всего было с Додо Абашидзе, ко­ торый играл эпизод. За его большой рост Сережа звал его Эльб­ русом, на него ничего не налезало, и он снимался весь фильм в спортивных штанах с надписью «Adidas» (где-то в фильме это даже мелькает.) Сшить новые было нельзя, потому что Параджа­ нов требовал штаны именно XIV века, а никто не знал, какие тогда были штаны. В том числе и сам Сережа. Историческая скрупулезность отнюдь не была сильной стороной его творчест­ ва, он мог нацепить на героя две серьги, и когда ему замечали, что мусульмане носят серьгу лишь в одном ухе, он парировал:

«А я повешу ему вторую и возьму шестнадцать международных премий за красоту!» Так вот, Сережа заявил нам: «Я приду в два часа, и чтобы все было на месте!» Появляется за пятнадцать минут до начала, садится, как всегда, на стуле задом наперед:

— Ну что, бездари, объект готов?

— Готов.

— Где четыреста человек массовки?

— Вот. И еще резерв пятьдесят.

— Все одеты? А ну иди сюда, грим проверю!

— И грим есть!

— Где сто штук лимонов?

— Вот они.

— Где китайские вазы, ковры, оружие?

— Все на месте!

— Где Эльбрус?

— Здесь я!

И оператор Клименко говорит, что все готово. Это совер­ шенно добило Сережу, но он не сдавался:

— А где лошади и верблюды?

— Вон они.

— А где фураж для скота?

—Вот сено, вот овес.

Он ехидно прищурился:

— А где человек, что будет за скотом убирать навоз?

Выходит усатый дворник:

— Я буду!

— Видишь, пупусь, все готово! Можно начинать.

— Так, значит, все сделали? Ну и снимайте сами, зачем я вам нужен?!

И ушел с площадки. Обиделся: мы не оставили ему процесса творчества. На другой день не было массовки, Эльбрус был не одет, операторы не готовы. Был час крику-визгу, но съемку про­ вели, и все разошлись довольными. А если вспомнить, как он выбирал актеров, то я не знаю, найдется ли на земле еще такой режиссер. Только один пример — как он искал исполнителя роли волынщика для «Сурамской крепости». Сережа говорит мне: «На завтрашнюю съемку на роль волынщика надо пригла­ сить Отара Мегвинетухуцеси». Я послал записку. Возвращается трясущийся от ужаса второй режиссер Хута Гогиладзе и говорит:

«Шура, я не знаю, как сказать это Сереже... Отар попросил сце­ нарий!!!» Я тоже не взялся говорить такое: Параджанов никогда в жизни не давал актерам читать сценарий. Хута продолжает:

«Мало того. Отар спросил, как Параджанов видит эту роль». Тут я понял, что скандал неминуем: «Ладно, я скажу ему сам, но ты стой рядом, как гонец».

— Сережа, у нас накладка с Отаром.

— Он заболел?

—Хуже. Он спрашивает сценарий. И концепцию роли.

—Он что, идиот? Я его снимать не буду. Отбой. Вызови Тен­ гиза Оквадзе, я придумал, я же гений.

— Сережа, он был хорош в «Киевских фресках» — молодой, красивый. А сейчас... и потом... он выпивает...

—Ты, бездарь! У меня двадцать девять медалей за вкус, я лучше тебя знаю, кого снимать.

Он кричит, ходит возбужденный, все перевешивает и пере­ ставляет, все ему не так. Минут через двадцать заявляет:

—Слушай, я вспомнил. Этот Оквадзе какой-то кишмиш. Он что-то мне разонравился. Наверно, надо снимать Отара Марид- зе, как ты думаешь?

— По-моему, Отар хороший актер, но декоративный, не для этой роли и вообще не твой актер. У нас крупные планы, а он манерный, зачем это тебе?

— Ты бездарь, у меня тридцать одна медаль за вкус! И ты бу­ дешь меня учить?

Скандал, Сережа орет, что-то ломает. И я смиряюсь:

— Ладно, снимай Отара, снимай кого хочешь. Что ты со мной советуешься?

Наутро говорит: «Я придумал гениальную вещь. Я снимаю Рамаза Чхиквадзе в костюме Аздака из спектакля Стуруа». А у Додо Абашидзе свои счеты с Театром Руставели. И он начинает нависать над Параджановым. Огромный человек в 160 килограм­ мов, в прошлом «гремучий хулиган», как говорили в Тбилиси:

— Кого?! Да как можно искать актеров среди этих убийц гру­ зинского театра?!

А я думаю, что у него сейчас будет инфаркт, у Сережи тоже, они оба диабетики и очень тучные шестидесятилетние люди.

И Параджанов, спрятавшись за меня, спрашивает:

— А что, я тебя буду снимать, что ли?

— Лучше меня, чем этих негодяев!

— Да? А ну, сделай так!

И Сережа показал как. Додо сделал.

— А ну, скажи что-нибудь.

И Додо вдруг начал петь каким-то странным голосом старую грузинскую песню волынщика. Сережа вышел из-за моей спины и, присев, снизу взглянул на него. «Все! Никого не вызывать!

Снимаем Додо Абашидзе!» Вот так был выбран актер. Анекдот?

Нет. Кто бы ни приехал завтра на съемочную площадку — вы, Инна, ваши соседи — уверяю вас, он всех одел бы и поставил в кадр».

Г о в о р и л и с н и м о к и н о Время от времени мы, естественно, говорили с ним о кино, и в моих записях есть несколько его суждений: «После обеда смот­ рели на видео «Кабаре». Картина Сереже очень понравилась, но — странное дело — он внимательно следил за сюжетом, а все номера с Лайзой Минелли, все это кабаре его совершенно не заинтересовало. Он выходил, разговаривал и откровенно скучал.

Вчера С. смотрел «Амадей» и вернулся злой. В целом он против версии Формана, считает картину слабой, легкомысленной.

«Форман увлекается перерезанными венами Сальери и шляпами жены Моцарта». Вместо Моцарта Хлестаков, мол. Красивые ин­ терьеры, шкафы, кареты и костюмы. Считает, что Пушкин вошел в нашу плоть и кровь и надо делать по Пушкину. Я воз­ ражал, но это было ни к чему: раз уж Форман его не убедил...

Он, вообще, не спорит, а молчит.

— Знаешь, как надо было снять пролог к фильму? Моцарт и Сальери в детстве дружили, и однажды они...

— Но Моцарт еще не родился, когда Сальери был мальчиком!

— Кого это интересует? Слушай. Однажды они гуляли по парку и любовались лебедями. Рядом садовник подрезал кустар­ ник. Вдруг он схватил лебедя и отрезал ему крылья. Мальчики были потрясены. А много лет спустя Сальери обрезал крылья Моцарту!» «В Тбилиси Сережа смотрел «Царя Эдипа» Пазолини семь раз. Объяснил, почему: «Чтобы не повториться. И смотрел бы еще, но картину увезли».

«Амаркорд» и «Зеркало» им удалось снять потому, что их не сажали. Я тоже снял бы «Исповедь» в свое время. Но у меня было пятнадцать лет вынужденного простоя, из меня абортиро­ вали несколько задуманных картин. Если бы Феллини и Тарков­ ский сидели в лагере, они сняли бы свои мемуары трагичнее»...

«Вечером никого не было, Сережа томился и мешал мне:

«Брось ты своего Антониони, такая скучища, и никто его не смотрит». (Я читал «Антониони об Антониони».) Но если бы это был Чаплин, он ради красного словца сказал такое же и о нем, ибо в это время ему нужно было общение. Сегодня утром гово­ рю: «Вот ты отмахиваешься от Антониони, а он работает как ты, 9 — только фильмы у вас получаются разные». И прочел ему:

«Я всегда придавал особое значение объектам, окружающим че­ ловека вещам. Предмет, находящийся в кадре, может означать не меньше, чем персонаж. Мне было необходимо с самого нача­ ла заставить, научить зрителей относиться серьезно не только к героям, но и к окружающим их предметам». Или вот: «Актер это элемент изображения, и далеко не всегда самый важный. Совер­ шенно очевидно, что его значение в каждой конкретной сцене зависит от того места, которое он занимает в кадре...» А это уж точно про тебя: «Когда я снимал «Крик», превосходная актриса Бэтси Блэр захотела пройтись со мной по всему сценарию, чтобы я объяснил ей каждую строчку. Те два часа, что я провел с ней над сценарием, были самыми ужасными в моей жизни, поскольку я был вынужден выдумывать значения, которых там вовсе не было». — «Повтори, кто это сказал?» — «Антонио­ ни». — «Нет. Это сказал я!» Сказать не сказал, но поступал именно так. Вообще, Парад­ жанов воспринимал необычно чужие идеи и находки. Если они ему нравились, он бессознательно, не замечая этого, их присва­ ивал. Так, ему казалось, что рогожный занавес «Гамлета» на Та­ ганке придумал именно он. И разорванную карту Британии, где происходит поединок в спектакле Стуруа, — тоже он. И ничто- же сумняшеся говорил об этом налево-направо. (Если бы он увидел «Служанок» у Романа Виктюка, то, несомненно, заявил бы, что красное «сорта де баль» — тоже его находка.) Но со мной эти номера не проходили, так как я неизменно спрашивал:

«И танец булочек в «Золотой лихорадке» тоже ты придумал?» Он видел мир по-своему. Не как мы с вами. В шестидесятых хотел поставить «Гамлета», о чем я узнал за обедом в ресторане «Европейской». Увидел рыжего официанта, который нас обслу­ живал, и сказал, что приглашает его на роль Лаэрта. Тот — ни сном ни духом. Сережа пытался пересказать сюжет, получалось задом наперед, официант удивленно слушал, забыв про заказ, а мы стали кричать, что хотим есть, пусть принесет суп. Так эта актерская карьера и отцвела, не успевши расцвесть. А уже потом он говорил, что хочет снимать в роли Гамлета Михаила Горбаче­ ва и в Кремле устроить Эльсинор. Уверен, что из Шекспира он тоже сделал бы Параджанова, как сделал из Коцюбинского и Лермонтова.

Он не терпел профессиональную массовку, любил снимать натурщиков, типажи. «Сойдутся дамы с маникюром, я одену их в гуцульские костюмы, а что толку? Они будут стоять на морозе и петь «Сильва, ты меня не любишь?» Нет, он просил только на­ стоящих гуцулов, ему нужна была бытовая правда, которую он трансформировал в правду художественную. Он ненавидел «псев- деж», особенно украинский, который не уставал вышучивать.

Он хотел на роль Андерсена взять Юрия Никулина и говорил, что «Никулин и без грима Андерсан». Он говорил «Андерсан».

Да, многого ему не дали сделать. Этот «Андерсан» лишь одна из могил на кладбище его неснятых вещей, или (выражение Парад­ жанова) «тех вещей, которые из меня силой абортировали».

Я не считал его образованным, скорее — понимающим. Но очень. Он мог через себя пропустить любую культуру и удиви­ тельно воспринимал музыку, живопись, особенно фольклор. Он мог выдумать ритуал, например, ярмо на свадьбе в «Тенях». Ни­ кому и в голову не пришло, что это плод его фантазии, настоль­ ко это было убедительно. Он был настроен на волну правды ис­ кусства, а не исторической.

Обычно скандалы приберегают на старость, когда нужно по­ догреть к себе интерес, но Сережа был нетерпелив: говорили, что на съемочной площадке он был невыносим уже с молодых лет. Юрий Ильенко, оператор «Теней забытых предков» расска­ зывал: «Через неделю после начала съемок я ушел с картины и вызвал его на дуэль. Он вел себя ужасно, и терпеть его поведе­ ние было невозможно. Я хотел его убить, хотя это была ссора по творческим мотивам. У меня секундантом был директор сту­ дии Цвиркунов, у него — режиссерская группа. Шел дождь, Че­ ремухи вздулся. Я шел по одному берегу, он по другому, на мосту мы должны были встретиться и стреляться. Из гуцульских боевых пистолетов. Уж я не промахнулся бы! Но Черемуш вздулся так, что мост снесло, а с тридцати метров я никак не мог стрелять. Но мы точно шли на дуэль, помешала только ме­ ханическая причина. А вечером из Киева пришел первый мате­ риал. Мы пришли в зал, сели по разным углам. Посмотрели первую коробку, и я понял, что никуда не уеду. Мы обнялись, поцеловались — и начали опять биться». Результат известен.

Параджанов знал, что снимает кино, трудное для восприятия.

«Зритель часто покидает меня во время просмотра, и я остаюсь один в зале. Но он привыкнет», — сказал Сережа в интервью австрийскому ТВ.

— Сергей Иосифович, как вы объясните, что в «Ашик-Кери- бе» караван верблюдов с невольницами проходит по берегу моря, где плывет современный корабль?

— В самом деле? Может быть...

— И почему одалиски держат автоматы Калашникова?

— Разве? Кто бы мог подумать?

9* На вопрос ТВ, как он работает с актерами (нашли, о чем спросить), он, помолчав, ответил: «Сижу ли я в кресле у камеры, или бегаю по площадке, поправляю ли грим, или сооружаю кос­ тюм — это все потом осмыслят киноведы». Сережа много раз возвращался к статье о нем замечательного филолога Юрия Лот- мана. Она так ему нравилась, что он даже купил десять (больше в киоске не было) экземпляров пятого номера журнала «Искусст­ во кино» за 1989 год, где была опубликована эта статья. «Я ни­ когда не смог бы так сформулировать себя. Кто такой Лотман?

Он гений», — говорил он и снова просил читать ему вслух.

Ш л я п а д л я п у д е л я В начале восьмидесятых годов он увлекся шляпами. Самыми на­ стоящими — огромными, цветастыми, которые пришли ему в голову из начала века. Впервые я увидел их на его выставке, у стенда «В память несыгранных ролей Наты Вачнадзе». Это было буйство цветов, кружев и птиц вокруг портрета кинозвезды с жемчужной слезой, которую Сережа исторг из ее глаз при помо­ щи старой серьги. Это были шляпы, сочиненные непонятно для каких ролей, но ясно, что для несьпранных. Посетительницы азартно хватали шляпы, надевали их, преображались, фотогра­ фировались и, вздыхая, клали на место. После выставки шляпы переехали в его берлогу и образовали живописную клумбу рядом с огромной свалкой на кухонном столе. В своем короткометраж­ ном фильме о Пиросмани он снял эти шляпы и так и эдак — не менее любовно и изысканно, чем картины художника. «Пи­ росмани мешает мне, а я ему», — сокрушался Сережа. В данном случае это было верно.

Он брал соломенную шляпу с полями (иной раз притащив со свалки), обтягивал тюлем, кружевами, еще чем-то неведомым или просто красил тушью. Затем украшал ее цветами, перьями, птицами, блестками, обломками веера или обрывками перчаток, бахромой от занавески, лоскутком рыболовной сети, осколками елочных украшений и пуговицами. Все галантерейное барахло, которое валялось по углам комодов у старых кекелок, начинало сверкать и поражать в его волшебных пальцах, коротких и толс­ тых. «Узнай у Аллы Демидовой, какая ей нужна шляпа, вернее, какого цвета у нее платье в «Вишневом саде», — я ей пришлю для спектакля». Алла Сергеевна ответила, что платье белое и она полностью доверяет его вкусу. И что ему шлют приветы Чури­ кова, Смоктуновский и я, которые в это время сидели у нее.

Вскоре получаю известие, что шляпы для Демидовой готовы, а для Чуриковой сооружаются, хотя никто его об этом не просил.

Но уж такой он. (Нам же со Смоктуновским, видимо, предстоя­ ло ходить с непокрытыми головами.) А через несколько дней, поздно ночью, в проливной дождь звонит из отеля «Украина» молодой дьякон Георгий. Он привез посылку, просит ее забрать и принести ему переодеться во что- нибудь сухое: он только что прилетел из Тбилиси, попал под ли­ вень и промок насквозь. Елки-палки! Второй час ночи, мне за­ втра вставать в шесть, лететь в Будапешт, но я хватаю какую-то одежду, зонт и иду за шляпами, благо отель напротив. В вести­ бюле меня встречает отец Георгий, одетый, как модный рокер:

ничего «святого». И ничего сухого. Но то, что у него в руках, описать невозможно. Запоздалые постояльцы и швейцар с мили­ ционером разглядывают красочное, маскарадное нечто, более подобающее ассистенту Кио, чем священнослужителю. Это две настоящие шляпные картонки, в которых дамы возили головные уборы, а посыльные доставляли их от модисток. Они перевиты лентами, кружевами, тесьмой, украшены цветами и еще чем-то неведомым. На одной крышке из белых перьев сделана чайка, бока картонок обклеены старыми открытками, фотографиями Плисецкой в ролях и Крупской, слушающей граммофон. Дно коробки украшено изображением рыбы, выложенной — черт-те что! — из дамских полукруглых гребенок, и называется «Воспо­ минание о черной икре». Все, вместе взятое, — произведение искусства, помноженное на неуемную выдумку.

Алла Демидова: «В посылке была черная шляпа для Ранев­ ской, украшенная черными же и темно-зелеными с серебром ро­ зами. Тулья из черных перьев. Потом, когда Параджанов жало­ вался на исколотые от шитья пальцы, он сказал: «Обратите вни­ мание, Алла, это тулья от шляпы моей мамы». На что Катанян невозмутимо заметил: «Не ври, никакой не мамы. Где-нибудь подобрал на помойке». Сережа не спорил. Когда я показала шляпы и шарфы Эфросу, он мне не разрешил в них играть. Он сказал, что это китч. Я не согласна, что это китч. Китч — всег­ да несоответствие. Хотя, если вдуматься, шляпы Параджанова действительно не соответствовали спектаклю Эфроса, очень лег­ кому и прозрачному. Эти шляпы утяжелили бы рисунок спек­ такля. Но сами по себе они — произведения искусства. Сегодня они висят у меня на стене рядом с любимыми картинами».

Зимой 1985 года, узнав, что нас с женой пригласили высту­ пить в тбилисском Доме кино, Сережа страшно загорелся и воз­ будился. Как в результате прошел этот вечер, я описал в письме Эльдару Рязанову и привожу его лишь потому, что оно имеет прямое отношение к Сереже.

«Дорогой Эльдар! Мы улетели, не позвонив, ибо сначала все было неизвестно с билетами, а потом все сломя голову. Мы уже четвертый день в Тбилиси, вчера прошло наше выступление в Доме кино, и было так: поскольку всю организацию поручили Сереже, то мы, естественно, никак не могли его найти и узнать, что же нам делать? Наконец, вечером пришел его любимый ас­ систент Шурик Атанесян и сказал, что Сережа очень занят: он шьет шляпу для собаки, которая будет участвовать в нашем вече­ ре... Он весь день провел на студии, где выбрал из шестидесяти приведенных собак одного пуделя. Я похолодел. Пудель в шляпе? Что он надумал? В полном недоумении отправились мь!

утром на репетицию, как велел Сережа. Там был полный раскар- даш. В первом ряду сидел и дрожал от недоумения и холода ко­ ричневый пуделек, завернутый в чью-то черно-бурую лису. По сцене неторопливо ходили высокие черноглазые красавицы в ве­ черних платьях и Сережиных шляпах, обходя стороной стол для президиума, на котором стояли бутылки с боржоми без открыва­ лок. Принесли неудобные кресла, от которых сразу повеяло тос­ кой. Увидев убранство, Сережа не своим голосом начал кричать на дирекцию: «Надо устроить революцию в вашем тухлом Доме кино! Так дальше невозможно! Сделали же революцию в 17-м году — и сколько радости!» На это никто не возразил, и руко­ водство тихо растаяло. Вечером на сцене — стараниями Сере­ жи — стоял гарнитур стиля рококо, обитый золотой парчой, и декадентские вазы (окрещенные Ильфом и Петровым «берцовая кость»), а в них цветы, ветки и перья. Красиво и необычно.

Затем Параджанов выпустил актера во фраке и с кружевным жабо, который рассказал, какой я замечательный и необыкно­ венный, и которого мы выслушали с большим недоумением... За­ кончил он словами: «А теперь полистаем семейный альбом». Тут прибежали два мальчика-близнеца в канотье и накидках от теле­ визора, которые Сережа трактовал, как матросские воротнички.

За ними чинно шла гувернантка в немыслимой Сережиной шляпе. Близнецы сели за рояль, гувернантка дала знак, они заиг­ рали гаммы и польки, выступая в роли таперов. На экране по­ явился дом, где я родился, папа и мама, я в младенчестве, затем школьником — и пошло! Сережка каким-то образом все собрал, снял и смонтировал. Когда же я рассказывал о его выставке, то в зал вошли несколько дам в Сережиных шляпах, поднялись на сцену и уселись в креслах, приняв томные позы. Для меня это было полным сюрпризом, как и для Инны: когда она говорила о новинках японского кино, на сцену внесли большой букет в стиле икебана, который назывался «В честь Тосиро Мифунэ».

Таким образом, нам пришлось выступать в атмосфере импро­ визации, что придало вечеру непосредственность и принесло успех. Потом мы отправились к Сереже. Одна его поклонница принесла ему в Дом кино три кило настоящих сосисок, но по дороге домой он таки успел два из них раздать детям (где он их откопал в позднее время?), и на ужин было по пол сосиски на человека. Но, конечно, не в этом дело, раз за столом сидел Се­ режа. Он подарил Инне красивую шляпу, в которой она и кра­ совалась весь вечер, а тебе почему-то решил послать пестрые трусы чудовищного размера, на Гаргантюа. Жди. Сережа шлет привет тебе с Ниной, а мы вас целуем. Вася.

P.S. Пуделек же в вечере не участвовал. Он очень нанервни- чался на репетиции, и его решили уберечь от вторичного потря­ сения. Так мы и не знаем, какая роль была ему уготована Се­ режкой. А жаль!» Н и л о в н а и Г а г а р и н В семидесятых началось их содружество с Виктором Шклов­ ским. Когда Сережа еще не родился, Шкловский был уже очень знаменит, и вот полвека спустя два этих ярких чудака и выдум­ щика находят друг друга, чтобы оставить нам — увы! — лишь контуры некоего несостоявшегося чуда. Сегодня никакой про­ блемы (кроме материальной) для их замысла не было бы, но в те годы существовали только одни препятствия. Параджанов предложил писать сценарий «Демона». Решили, что каждый на­ пишет свой, а потом их соединят, взяв лучшее из того и дру­ гого.

«С. Параджанов. «Демон». Сценарий написан для экспери­ ментальной студии. Москва, 1971 год». Перелистываю полусле­ пой машинописный текст. «Демон» волновал Параджанова и личностью Лермонтова, которого он собирался играть еще в юности, и природой Кавказа, где он родился и вырос, и тем пространством поэмы, которое вдохновляло его фантазию, и возможностью использовать огромное количество фактур, столь им любимых, все эти скалы и потоки, старинные замки и разва­ лины, ковры и утварь... И, конечно, сама драматургия будущего фильма — перевоплощение духа в плоть, любви в смерть, черно­ го в белое, дьявола в ангела, лебедя в женщину. Вообще, образ лебедя, птицы, парения и полета ощущается, именно ощущает­ ся, на каждой странице сценария, пронизывает весь несостояв- шийся фильм-поэму, хотя ни разу не написано «летал над греш­ ною землей» или «верхи Кавказа пролетал». В фильме даже сама поэма должна быть написана пером, оброненным пролетевшей птицей, — это перо найдет в горах молодой гусар и...

Ирреальное пространство и фантастический сюжет он остра- няет своими воспоминаниями, ощущениями детства, например страхами перед буйволами. «Тамара боялась черных и лиловых мокрых буйволов....» «Лиловый буйвол пил воду». «Игуменья кри­ чала на буйволов». «Тамара спала и... механически доила буйво­ лицу». Сценарий написан так, как не пишут, но он был понятен ему самому, его единомышленникам: «Хор гранитных скал воспе­ вает красоту алмаза». Или: «Пахло мокрыми белыми лилиями».

Или: «Кровавые следы на облаках, следы пораженного Демона».

Я обратил внимание, что весь сценарий написан чисто изобрази­ тельно. Поэтические образы «Демона» переводятся на язык обра­ за живописного. И лишь в любовной сцене — там, где «злой дух торжествовал», — несвязный любовный лепет, сплетенный из об­ рывков лермонтовской строфы. Но Виктор Шкловский пишет ему в письме: «Дорогой Сергей, мы не можем снять немую ленту.

Люди должны говорить, и это главное препятствие». А ведь Сер­ гей снял «Саят-Нову» — немую ленту, ленту без слов! Я уверен, что снял бы и эту, вопреки «не можем» Шкловского.

Читаю дальше: «Тамара в черной домотканой рясе взбиралась по нежным ветвям миндаля, Тамара качалась на ветвях миндаля.

Качались в ритм с ней монашенки на соседних ветвях. Тамара срывала миндаль и бросала в корзину, привязанную к спине.

Над Тамарой качались ветви, а над ними бежали облака и раска­ чивался купол в голубой мозаике». Я так и вижу это необычное раскачивание женщин в черном на тонких ветках миндаля... Но попробуйте загнать туда массовку, да так, чтобы она не шлепну­ лась оземь! А Сережа загнал бы, и монашенки раскачивались бы, и мы восхищались бы, и в киношколах изучали бы эти кадры.

Шкловский предложил: «Зимний дворец. Лермонтов перед императрицей, женой Николая Первого, читает «Демона». Она зевает, закрывает рот веером. Ей нравится Лермонтов, но ей не нравится «Демон». И «Демон» не проходит. Потом его осущест­ вляет Параджанов».

— Что же помешало тебе снять фильм?

— Понимаешь, мне необходимы были двадцать верблюдов-аль- биносов, ярко-белых верблюдов, но студия не могла их нигде найти. Сказали: таких, мол, не существует в природе. Бездари! Что значит — не существует? Тогда покрасьте коричневых верблюдов с головы до ног перекисью водорода, как в парикмахерской. Пре­ вращают же там брюнеток в платиновых блондинок! Тоже не смогли, разгильдяи. Ну, и я, конечно, отказался снимать картину.

Так он отшутился. Суть же, разумеется, в неординарности за­ мысла, в его «безмерности в мире мер».

В один прекрасный день 1986 года он показал мне заявку на балет по роману Горького «Мать»! Этот насмешник, вольноду­ мец, аполитичный по своей сути художник — и вдруг: «Поста­ новка балета «Мать» посвящается Великой дате семидесятилетия Великой Октябрьской революции» — Ты это серьезно?

— Абсолютно. Вот слушай: «Двенадцать картин, как бы балет­ ных притч, возникнут на сцене Театра им. Захария Палиашвили, создавая балетно-психологическую гармонию становления харак­ тера революционера Павла Власова и идущей рядом матери — Ниловны, прозревающей и сопутствующей судьбе и сына, и ре­ волюции....Композитор Р.Щедрин или Г.Канчели....Композитор создаст партитуру балетной эпопеи на основе революционных гимнов и песен... В основу музыкального коллажа войдут детские хоры, частушки, переплясы, церковные песнопения... В финале балета — симфоническое «Интермеццо» и апофеоз арф и коло­ колов в сочетании с вокализом колоратурных сопрано... Испол­ нительницы роли матери — Майя Плисецкая, Ирина Джандие- ри... Новое прочтение «Матери» Горького — праздник искусства, необходимый Советскому государству в целях воспитания моло­ дежи и популяризации революционной классики».

— Сережа, неужели это из тебя вылезли такие слова? — Я был ошарашен. Но он тут же прочитал мне либретто первой картины.

Это было на уровне школьного сочинения — рассвет, заводской гудок, почему-то уже с утра измученная толпа рабочих, зевая, бредет на фабрику, среди них — изможденная Ниловна. Что ни строчка, то «капитализм», «эксплуатация», «кровопийцы»...

— А вот послушай финал. Во весь пол сцены расстелено знамя, посреди звезда. Справа стоит Ниловна, протягивая руки кверху, а из-под колосников, как бы паря в воздухе, к ней спус­ кается... угадай кто?

— Неужели Карл Маркс?

— Га-га-рин! И лицо у него то Павла, то Юрия, то Юрия, то Павла... Звонят колокола, и поет хор колоратурных сопрано».

Я был уверен, что он меня мистифицирует. Отнюдь. Наобо­ рот, попросил позвонить Плисецкой и Щедрину и рассказать о его предложении. Я отнекивался долго. «Считай, что я этого не слышала», — ответила Майя Михайловна.

С е н - Л о р а н а л е г к о н а п у г а т ь Как обидно, что не состоялись знакомства Параджанова с его современниками, с которыми он «звучал на одной волне». Мне жаль, что он не встретился с Сергеем Михайловичем Эйзенш­ тейном, не общался с Тамарой Ханум и Сен-Лораном. И хотя жили все они в одно время, иной раз бывали даже в одном го­ роде, а встречи проходили... по касательной.

Я все время мечтал познакомить его с Тамарой Ханум, выда­ ющейся актрисой и яркой, незаурядной женщиной, но все никак не получалось. Они знали один о другом, интересовались и тянулись друг к другу.

Один раз Параджанов послал ей со мной веер и пиалу с гра­ натами, а Тамара Ханум ему — старинную узбекскую набойку, которую потом я увидел и в «Сурамской крепости», и в «Ашик- Керибе».

Восточные одежды и украшения, утварь и ковры были той сферой, где они чувствовали себя как дома. Оба обожали маска­ рад. И вот однажды Тамара Ханум нарядилась в подлинный халат эмира бухарского, который только что вернулся с выстав­ ки костюма в Брюсселе, где он экспонировался рядом с костю­ мом Шаляпина из «Бориса Годунова». В косы она вплела сереб­ ряные с сердоликом бусы, а чалма с павлиньим пером была перевита жемчугами с кораллами. Все это называлось «В честь Параджанова», и мы послали ему фотографию. Он был польщен, но придирчиво спросил меня, настоящие ли перстни? «Для него я не посмела бы надеть бутафорию», — гордо ответила Тамара Ханум.

Воображаю, какие игрища они устроили бы, доведись им встретиться. Сегодня же вместо них — живых и сверкающих — стоят их музеи, по счастью лишенные музейности, ибо там все говорит именно о творчестве и ярких талантах двух незаурядных художников.

С Ивом Сен-Лораном они как-то пересеклись, но это было мгновение. В 1986 году Сережа приезжает из Тбилиси и говорит:

«Хочу подарить Сен-Лорану альбом, который я соорудил в его честь». В Москве в это время была выставка знаменитого фран­ цузского кутюрье, и Параджанов хотел сделать ему что-то прият­ ное за внимание, которое тот оказывал Сереже в черные годы, в частности — прислал приглашение в Париж, сразу же по выходе его из тюрьмы.

— Молодец, я уверен, что ему очень понравится. Созвонись и поезжай в «Националь». Вот номер.

— Ты же знаешь, как я люблю звонить. И на каком языке мы будем разговаривать? Нет, я оставлю альбом у тебя, а когда он придет, я тут же примчусь и вручу ему подарок. (Сережа ос­ тановился за городом у сестры.) В альбоме были поразительные коллажи. Как я жалею, что не сумел их сфотографировать! Я помню лишь несколько: «Фан­ тазии». Вокруг Ива вихрь лоскутов — шелковых, парчовых, муа­ ровых, — из которых он сотворит свои изумительные платья.

Сам художник тут же, он возлежит в чем мать родила, со всеми подробностями, сделанными с большим знанием дела. Он в очках, без которых его никогда не видели. Портретное сходство поразительно. И, конечно, как всегда у Сережи, — какие-то блики, мерцания, всполохи. А вот название, по которому легко вообразить сюжет: «Германн и графиня вистуют, а бабуленька из «Игрока» завидует». Если учесть, что габарит коллажа величиной с лист писчей бумаги, то поразительно умение соорудить погоны на мундире Германна, высокий, пудреный, с цветами парик гра­ фини, чепец с оборками и лорнет бабуленьки, да еще и угадыва­ лись масти на картах! «Травиата». Любимая опера Сережи, кото­ рую он не уставал пародировать. (Завидев меня, он — вместо «здравствуй» — напевал из первого акта «Фло-о-ора, друг милый...» Так и слышу его тремолирующий козлетон.) Так вот, это была золотая лепнина оперного театра, в ложе сидел Сен- Лоран, но уже не голый, а во фраке и при «бабочке»;

на сцене же Виолетта, в ослепительном платье ювелирной работы, с ка­ мелиями в волосах, тщетно старалась поднять с колен Альфре­ да — кургузый и пузатый певец от старости никак не мог встать на ноги. Много было коллажей в альбоме, который Сережа переплел в старинную парчу, украсил лентами и кружевами: «Ив забыл дома зонтик», «Эйфелева башня влюблена в Ива», «Анге­ лы танцуют с Ивом». Описать это невозможно, это надо было видеть. И, увидев, Сен-Лоран замер от восторга. Рассматривая страницы, он часто смеялся и не уставал повторять: «Манифик!

Манифик!» Прижав к груди, он не выпускал подарок из рук.

Вышло так, что Сен-Лоран приехал к нам внезапно. Я тут же позвонил Сереже, но пока он добирался из-за города от сестры, тот уже уехал. «Поехали за ним! Ты ведь даже не подписал рабо­ ты, не надписал альбом!» Помчались. Поднялись. Стучимся, но никто не отвечает. Когда я на минуту отлучился позвонить, Се­ режа толкнул дверь и увидел Сен-Лорана слева в ванной: стоя у раковины, тот чистил зубы. Сережа гаркнул: «Руки вверх!» — и сделал вид, что стреляет сквозь карманы пальто из двух пистоле­ тов. Сен-Лоран от неожиданности чуть не проглотил зубную щетку, обернулся и в ужасе увидел бородатого террориста. (Сер- гея-то он не знал в лицо!) Немая сцена.

Ворвавшись в номер, я еле-еле привел в себя Сен-Лорана, он был ошарашен и напуган, а Сережа веселился и настроился на дружескую беседу. Но для нее не оказалось времени: знаменито­ го гостя где-то уже ждали, он уехал в одну сторону, Параджанов в другую. Вот такая была встреча-невстреча. В парижской квар­ тире Сен-Лорана рядом с Матиссом и Пикассо, среди античных бюстов и негритянских скульптур, на инкрустированном музей­ ном столике лежал несколько лет и драгоценный альбом Сергея Параджанова. Недавно во время пожара в квартире огонь унич­ тожил альбом, но, к счастью, друзья в Тбилиси в свое время ус­ пели сфотографировать все работы.

Встреча-невстреча с Эйзенштейном... Это было знакомство с образом жизни знаменитого кинорежиссера, с его вкусами и пристрастиями, отраженными в квартире Сергея Михайловича, не похожей ни на чью другую. А ведь могло быть и личное об­ щение, каким оно было у Эйзенштейна с Эльдаром Рязановым или Станиславом Ростоцким. Сколько раз Сергей Михайлович и Сережа шли по коридорам института навстречу друг другу, но...

Эти постоянные «но» и «вдруг» в жизни Сережи! Осенью года я взял с собой Параджанова в гости к вдове Эйзенштейна Пере Моисеевне Аташевой. Она жила на Гоголевском бульваре, куда после смерти Эйзенштейна перевезли все его книги и бума­ ги. Я тогда снимал о нем биографический фильм, и передо мной был открыт весь архив Эйзенштейна, хотя он все еще являлся фигурой одиозной, и вторая серия «Ивана Грозного» была под арестом. Как обидно, что Эйзенштейн не успел узнать Параджа­ нова! Личность Сережи была абсолютно в его духе — со всеми Сережиными вкусами, фокусами, выдумками и выходками.

У них было много общего в пристрастиях: густо декорированное жилье, всевозможные игрушки, любовь к церковной утвари;

те же католические херувимы под потолком, те же народные вы­ шивки, которые собирали оба;

те же ковры как произведения ис­ кусства — у Эйзенштейна мексиканские, у Сережи кавказские;

оба обожали сниматься, и тот и другой собирали старинные фо­ тографии и дагерротипы;

оба были эротоманы, и материально­ чувственный мир вызывал у них бесчисленные варианты «про это»;

и тут, и там любимейший художник — Пиросманишвили;

оба увлекались старинными гравюрами и вообще тащили в дом все, что подворачивалось под руку. Но во многом они разитель­ но отличались: Эйзенштейн был энциклопедист, Параджанов — отнюдь нет. Эйзенштейн был полиглот, а Параджанов плохо го­ ворил и по-украински, и по-армянски, и по-грузински, на ино­ странных же языках — только «мерси». У Эйзенштейна — уни­ кальная библиотека, у Сережи — лишь «Мойдодыр». Примеров схожести и противоположности я могу привести сколько угодно.

Сегодня я вижу их все больше и больше.

Тогда еще почти никто не знал рисунков Эйзенштейна, их раз­ решили публиковать позже, и Сережа был потрясен, когда мы раскрыли перед ним папки. Он не мог оторваться от эскизов к «Грозному» и к несостоявшейся картине о Ферганском канале.

В картине намечались эпизоды с Тамерланом, и Сергей Михайло­ вич нарисовал строительство башни, в которую замуровывали живых рабов. Это была как бы инструкция, чертеж, чуть ли не по­ собие: четко был нарисован ряд камней, на них ряд лежащих на спине рабов головой наружу, снова ряд камней, ряд рабов... Заце­ ментированные, они медленно умирали. Высокая была башня!

Изощренная жестокость сильно поразила Сергея, как и сам рису­ нок. Ни одного листа он не пропустил, каждый набросок, каждый клочок рассматривал внимательно. Словом, закрыв папки, он — потрясенный — открыл для себя мир, о котором не подозревал. За ужином мы много разговаривали, шутили. Пера Моисеевна была умная и веселая женщина, Сережа ей очень понравился, и она ему тоже. Недолго думая, он достал из своего баула черные лакиро­ ванные гэта буддийского монаха и поставил их на полку с япон­ скими книгами. Поскольку это было и красиво, «и к селу и к го­ роду», он их тут же подарил Пере Моисеевне. Аташева дала ему на память копию голливудской фотографии Сергея Михайловича с Микки Маусом. Потом они часто передавали через меня приветы, а однажды на Пасху Сережа прислал ей из Киева расписанные им яйца. На одном, помню, он довольно точно воспроизвел портрет Эйзенштейна работы Кики, который ему очень понравился. Это яйцо стояло на полке с книгами долго, а все остальные благопо­ лучно съели. После визита Сережа увлекся Эйзенштейном, вы­ просил у меня несколько фотографий, пытался прочесть статью «Вертикальный монтаж», но на второй странице отвлекся, и боль­ ше об Эйзенштейне я от него не слышал.

Н а д е в д а X X I в е к а Наконец судьба ему улыбнулась — он снял «Легенду о Сурам- ской крепости», картина имела большой успех, и впервые у него была премьера в московском Доме кино. Зал был переполнен.

А в феврале 1988-го, в 64 года, он впервые попал за границу, в Роттердам, где чествовали двадцать лучших кинорежиссеров мира, «надежду двадцать первого века». Всем за шестьдесят. До­ живут ли они до двухтысячного года, не говоря уж о том, смогут ли снимать, да и просто держаться на ногах?

Но дело не в этом, а в том, что туда был приглашен и Па­ раджанов. Из-за непогоды он три дня не мог вылететь в Москву и болтался в тбилисском аэропорту. Нам позвонила его при­ ятельница Манана Бараташвили:

— Мы в отчаянии, он не возвращается домой, так как само­ лет может улететь в любой момент, и мы возим ему туда еду, делаем уколы инсулина. Аэропорт переполнен, и «надежда двад­ цать первого века» ночует на полу на своих узлах. Ради Бога, встретьте его, приютите и позвоните мне, когда он прилетит.

— Непременно. Но что за узлы он тащит в Голландию?

— Увидите.

И увидели. Он загромоздил ими всю квартиру, и по комна­ там можно было ходить только извиваясь. Это были баулы с курдскими юбками, тюки с восточными шалями, огромные мешки с пачками грузинского чая.

— Кому ты собираешься это дарить?

— Найду кому. В крайнем случае буду просто кидать в толпу.

— Ну разве что.

Но раздача началась тут же. Пришли в гости Алла Демидова и итальянская графиня Мариолина. Сережа моментально одел их в курдские юбки и шали. Себе на голову тоже нацепил мали­ новую курдскую юбку, уверяя, что именно в таком виде пожалу­ ет на прием в мэрию Роттердама. (И пожаловал бы, если бы к тому времени все не раздарил.) Он показал элегантную кепку из джинсовых лоскутов, которую сшил в подарок Годару, — на того тоже возлагали надежду в XXI веке. От СССР в лучшие по­ пали Сергей Параджанов и Отар Иоселиани, что не помешало Сереже в первый же день затеять с ним драку в вестибюле рос­ кошного «Хилтона», попутно разбив витрину.

По возвращении мы не могли от него добиться, что было в Роттердаме. Он был перевозбужден и перескакивал с одного на другое. Судя же по привезенным газетам, он произвел фурор.

Они пестрели его фотографиями в любимом камзоле. А по горо­ ду расклеили огромные плакаты с его изображением и подпи­ сью: «маэстро». Он очень этим гордился. В одном интервью он заявил, что просидел в тюрьме... пятнадцать лет!

— Тебе мало твоих, в общей сложности, пяти-шести лет? От­ куда ты взял столько?

— Откуда надо, оттуда и взял!

И весь разговор. Он пробыл в Голландии всего три дня, из них субботу и воскресенье, когда магазины были закрыты и функционировала только барахолка. Там-то и развернулся Сере­ жа! Он накупил столько, что пришлось к нам подниматься в двух лифтах. Никакой одежды или «техники» он не приобрел, только старые и красивые вещи: жестяные коробки с картинка­ ми, бесчисленные рамки всех размеров для фото, коллажей и картин, краски, кисти, золотую бумагу, блестки и цветы, фарфо­ ровые вазочки и колокольчики, лампы, подсвечники, чайницы, флаконы, зонты, веера, гадальные карты... Все это он расшвырял по всей квартире, и она стала похожа на лавку старьевщика.

Утром закричал: «Идите смотреть, что я привез Светлане!» Это была груда украшений, которые он нацеплял на Инну, дабы представить, как все будет сверкать на Светлане. Вещи были от­ менного вкуса. Не уверен, что они дошли по назначению, что по дороге он не роздал половину налево-направо...

Но вот упакованы чемоданы и сумки, засупонены узлы, увя­ заны мешки и коробки. Чтобы увезти этот цыганский скарб, от­ купили целое купе. Вызвали две машины. Инна зажарила курицу на дорогу, я наделал бутербродов. Сережа долго целовался с моей мамой и, окруженный толпой провожающих, отбыл. Двери лифта закрылись, и он опустился в преисподнюю, в девятый круг ада... Обо всем дальнейшем я пишу скрепя сердце.

Всю жизнь Сережа делал что-нибудь безумное, странное или пагубное — лишь бы это был его собственный выбор. Я говорю не о творчестве, а о его житейских поступках. Подобно персона­ жам Достоевского, которого он, правда, не читал, Сергей стре­ мился доказать себе, а главным образом окружающим, что он не обыкновенный человек, подчиняющийся неизвестно кем выду­ манным нравственным законам, а личность, способная создать свои собственные законы и жить по ним. Отсюда и одна из его особенностей — как легко он дарил, так же легко он и пользо­ вался тем, что ему не принадлежало. Это был один из его «соб­ ственных законов».

Целый день пакуя коробы, чемоданы и баулы, пока мы за­ нимались своими делами, он исподволь путал скарб с амстер­ дамской барахолки с нашими домашними вещами и отнюдь не случайно уложил к себе кое-что, что для нас с Инной было ра­ ритетом и реликвией. Да будет мне позволено не вдаваться в по­ дробности, чтобы не унижать Сережу, которого уже нет с нами.

Но что было — то было.

Редко кто, пройдя огонь и воду, безболезненно проходил и медные трубы. Медные трубы, как известно, поют славу. Огня и воды на долю Параджанова досталось с лихвой, и он прошел сквозь них, не растеряв себя. А вот слава, «погремушкой над ухом треща», сломила его — он решил, что теперь все дозволе­ но. Поэтому и провожающим на вокзале он со смехом расска­ зал, как удачно у него все вышло...

Здесь можно было бы поставить точку, но я ставлю три вос­ клицательных знака!!!

Мы отсылали обратно нераспечатанными его письма, не под­ ходили к телефону, когда он звонил, не реагировали на его по­ пытки объясниться, не принимали ходоков от него. Мы его от­ ринули. Сергей же остался самим собой. Не отрицая ничего из содеянного, он этим даже бравировал и ерничал. То через тре­ тьих лиц просил, чтобы я представил на премьере в Доме кино его «Ашик-Кериба», то с кем-то пытался послать гостинцы — да мало ли еще что? Мы были в шоке... Со временем стресс про­ шел, осталось глубокое сожаление и горечь, что он попрал сорок лет дружбы. Но, честно говоря, когда мы узнавали об успехах его картин, о триумфальных поездках в Германию или в США, о фестивалях и наградах, то радовались и говорили: «На­ конец-то справедливость торжествует». То мы читали, что в Португалии после просмотра зал долго скандировал: «Ге-ний», «Ге-ний!»;

то видели по ТВ, как в Берлине ему вручают «Фелик­ са»;

слышали, что в Голливуде ему предлагают снимать «Песнь о Гайявате», в Германии — «Доктора Фауста», итальянцы — «Бо­ жественную комедию». Он как-то жаловался: «Из меня делают дрессированную обезьянку. Заставляют давать интервью, выхо­ дить на сцену. Я не люблю эти шикарные отели, я не умею от­ крывать бесконечные краны в ванной, спать в гигантских посте­ лях, где до подушки надо добираться на четвереньках. Нью- Йорк потрясающий город, но тамошние миллионеры... Зачем мне этот прием, где вместо баккара все пьют из пластмассовых стаканов, которые тут же бросают в корзину? Нет, я хочу сидеть в уличном кафе и смотреть на толпу или рыться на барахолке, отыскивая кофейную чашку Гитлера».

И с п о в е д ь Сергей писал из лагеря: «Светлана, дорогая, когда я родился, я увидел облако, красивую мать, услышал шум ветра, звон коло­ кола, и все это с балкона детства, и за все это надо платить».

И платой должна была стать его «Исповедь», фильм-благодар­ ность, фильм-воспоминание. Впервые он подумал о нем еще в Киеве, когда его уложили в больницу с воспалением легких. Он позвонил мне в Москву и велел прислать двадцать штук лимонов для соседа, а себе, смущаясь, попросил два карандашика «биг- клик», они тогда только появились, их привозили из-за границы, и ими было очень удобно писать. Потом уже я узнал, что имен­ но в больнице он написал (наверно, этими «биг-кликами») пер­ вый вариант сценария «Исповеди», на котором поставил: «Не для печати!» (По ассоциации я вспомнил Эйзенштейна, который тоже, впервые попав в больницу и, видимо, почувствовав, что не все вечно, начал там свои автобиографические записки.) Он дал мне прочесть вариант. «Чистой воды сюрреализм», — думал я, погружаясь во все эти перипетии... Бабушки и прабабуш­ ки, бредущие в черных кружевах по трамвайным рельсам и прячу­ щие золотую монету в резинку чулка... Целый ансамбль золоченых арф, притаившихся на кладбище... Мадам Жермен со своим не­ востребованным прононсом... Унесенные ветром тюлевые платки, которые ловят юноши, чтобы сквозь них прогладить складки на брюках... И среди этих фантасмагорий — он! Он, протестующий против всех изгнаний и гонений, против того, что в церкви стира­ ют белье в цинковом корыте и кормят собак, и которому лучще с призраками, чем с живыми в этом абсурдном мире. В сценарии не только воспоминания, но и ностальгия по ушедшему миру знако­ мых и красивых вещей, который Сережа старался удержать и в своем доме, и в своем творчестве. Ни разу в жизни не нажав ни на одну кнопку, он, подобно своим героям, «пугался и не понимал электричества, газа, пультов, ракет и бульдозеров».

«Прошу вас, мадам Жермен, перед смертью не любуйтесь от­ крытками с изображением атомных установок в Брюсселе, а смотрите лучше на розу, которую нарисовал на шелку задолго до вашего рождения китаец».

«Когда Тбилиси разросся, — писал Сережа, — то старые кладбища стали частью города. И тогда наше светлое, ясное, со­ лнечное правительство решило убрать кладбища и сделать из них парки культуры. Деревья, аллеи оставить, а могилы, надгро­ бья убрать. Приезжают бульдозеры и уничтожают кладбища, и ко мне домой приходят духи — мои предки, потому что они стали бездомными, они просят убежища. Мой дед, и моя бабка, и та женщина, что сшила мне первую рубашку, и тот мужчина, который первый искупал меня в турецкой бане. В конце я уми­ раю у них на руках и они — мои предки — меня хоронят.

Это фильм об обысках 37-го года, о том, как арестовывали отца, как прятали котиковую шубу. В тридцатых годах отец купил шубу у хозяина табачной лавки, и всю жизнь ее прятали, сначала от НКВД, потом от КГБ, потому что она была «бога­ той», красивой. Мама надела ее дважды. Как-то ночью пошел снег, муж разбудил ее и сказал: «Встань, идет снег» (снег в Тби­ лиси редкость, а мех любит холод.) Мама встала, как сомнамбу­ ла вылезла через чердак на крышу и простояла в шубе, надетой на ночную рубашку, до утра. Это было одно из самых сильных моих детских впечатлений: мама стоит на крыше в мокрой шубе.

Мне отчего-то показалось, что ее всю ночь жевали... буйволы!

Второй раз она надела ее на похороны мужа. Я ей сказал: «На­ день шубу». Это было в августе».

Гаррик рассказывает: «Я не успевал следить за метаморфоза­ ми «Исповеди». Однажды там вдруг появилась наша соседка, грузная дама Анна Андреевна. Она жила на втором этаже, и мы, играя в футбол, иногда забивали мяч ей на балкон. Она подхо­ дила к перилам, кричала «гол!» и кидала мяч обратно. Но од­ нажды она не отреагировала, и мальчишки, поднявшись, увиде­ ли ее сидящей на диване. Она крепко спала и не слышала, как они забрали мяч. А потом выяснилось, что она в это время была уже мертва. Когда она лежала в гробу, то все заметили, что у нее кривая шея. «Это потому, что она слишком увлекалась игрой на скрипке», — объяснил мне Сережа. Родственники увез­ ли только рояль, его спускали на веревках с балкона, а все ос­ тальное выкинули на свалку, в том числе и трогательные фигур­ ки, которые она делала из любви к искусству и которые так пленяли дядю в детстве, а потом и меня. У Анны Андреевны раньше были родители: папа композитор, а мама работала суф­ лером в опере. Больше всего она любила тишину. («Имея мужа- композитора, ее можно понять», — замечал Сережа.) Так вот, вернувшись с работы, где за ее спиной весь вечер играл оркестр, а перед ней пел хор и солисты, она, вне себя от музыки, повя­ зывала голову полотенцем и требовательно кричала: «Тише!» По­ казывая ее, дядя наворачивал полотенце, кричал: «Тише!», одной рукой затыкал ухо, а другой готовил ужин».

Мне же Сережа рассказывал такой эпизод из соседской жизни: «Опускается вечер, духота медленно отступает, на галереи выходят кекелки и переговариваются через двор с соседками, ко­ торые сидят на балконах, как махи на картине Гойи, делая вид, что они светские дамы. Другие же просто пялят глаза друг на друга, положив арбузные груди на перила. Лень, апатия после ра­ бочего дня. Мужчины в майках проветривают подмышки — вот так — или играют в нарды. Типичный вечер в кавказском внут­ реннем дворике. Все безмятежно, но все в ожидании. И — вот оно: «Слушай, весь Тбилиси! Слушай, весь Тбилиси!» — кричит, выскочив на балкон, свирепый тучный Гиви. Тут уже высовыва­ ются из всех окон. «Слушай, весь Тбилиси! Эта дрянь, эта дура, эта разбойница...» — у него от возмущения не хватает слов, он ловит ртом воздух. «Кто?» — хором спрашивают соседи, отлично зная — кто, ибо повторяется это каждый вечер в час назначен­ ный. «Эта мерзавка, эта ослица... Слушай, весь Тбилиси! Это моя жена! Сколько раз я ей говорил, что люблю видеть то, что я пью, но эта идиотка не может этого понять, вот и сейчас — вай ме! — вместо того чтобы налить мне чай в стакан, — слушай, весь Тби­ лиси! — она мне подает его в чашке!!!» И Сережа торжествующе поднимает над головой чашку, словно вражеский скальп. Глаза его сверкают. Однако ни суфлерша, ни преступница с чашкой в окончательный вариант не попали, тем более не были сняты, о чем я несказанно жалею, я так живо все это вижу!

Как-то по телевизору, который Сережа не любил смотреть, показывали немую комическую ленту «Домик в Коломне». Мы ужинали, и деваться ему было некуда: телевизор стоял в столо­ вой. Иван Мозжухин блестяще играл Парашу в очень смешной сцене «Кухарка брилась». Сережа моментально зажегся: «У меня в «Исповеди» есть эпизод, как проходит утро в нашей семье.

Сестры идут в школу, я настраиваю скрипку, а мама бреется. — «Как бреется?» — «Вот так (он показал.) Что вы на меня устави­ лись? Она каждое утро брилась. Если бы она не брилась, то у нее были бы усы, как у Буденного. Представляете, приходит за мной в школу мама, а у нее лицо маршала, она в буденовке и напевает «Мы красные кавалеристы...» Дальше ему было уже не­ интересно рассказывать, он легко добился своего — мы покаты­ вались со смеху. Этого тоже не оказалось в сценарии — может, он забыл про Буденного, может, еще что?

Гаррик Параджанов: «Про своего отца, моего дедушку, Сережа написал в'сценарии несколько эпизодов, но в окончательном ва­ рианте почти ничего не осталось. Правда, он говорил, что кое- что из этих набросков он все равно снимет обязательно. Я помню такую сцену, его воспоминание: «Это было в тридцатом, мне было шесть лет, папа вернулся с очередной отсидки на Беломор­ канале. Меня одели в матроску и привели в столовую: «Покажи папочке, как ты играешь на скрипочке». Я запиликал что-то не­ выносимое, очень похожее на скрип старой дверцы буфета. Или сарая. Вскоре терпение отца лопнуло: «По моим подсчетам, за то время, что я сидел, ты мог бы выучить концерт Вивальди. Пре­ кратить!!» На этом моя карьера виртуоза закончилась».

«Амаркорд», «Фанни и Александр», «Зеркало» — биографи­ ческие фильмы великих режиссеров. Параджанов задумал свою картину первым в этом ряду, но успел он — и то много лет спустя — реализовать лишь один эпизод, смерть соседки Веры.

Ее похороны он снимал во дворе своего дома. Больше он к ки­ ноаппарату не подходил...

Я говорил ему, что мне в «Исповеди» не нравится тема его смерти. На каждой странице: «Я умер в своем детстве»...

«Я улыбаюсь, умирая»... «Умер Человек, ищущий истину»...

«Мадам Параджанова на похоронах сына» и т.д.

Меня часто как-то коробило его отношение к смерти и похо­ ронам. В погребении он видел театр и режиссировал, даже когда бывал искренне опечален. Полетел на похороны Миколайчука, которого очень любил (он снялся у него в «Тенях»), и громко возмущался похоронами, в которые не успел вмещаться: «Его надо было волами везти от Киева до Черновиц! И мы бы мед­ ленно шли за гробом. Это же такое явление в нашей культуре, нельзя же его просто так хоронить!» Именно пешком — от Киева до Черновиц.

Если его не успевали схватить за руки, он устраивал гиньоль.

У сестры умер муж, Сергей целый день убирал его, попросил всех выйти и не мешать ему. А когда фоб с покойником выне­ сли к собравшимся, то Аня упала в обморок: он сделал покой­ нику фим фараона и нарисовал открытые глаза.

Художественный процесс не прерывался. У одного его родст­ венника была золотая челюсть, он пришел навестить Сережу в больнице и, заглянув в окно палаты, улыбнулся ему. Увидев сверкающую челюсть, Сережа, хоть и был очень слаб, все же за­ метил: «Вот так выглядит армянская смерть».

У себя во дворе он усфоил могилу живой сестры, и она каж­ дый день видела ее с балкона;

свои похороны он тоже инсцени­ ровал, украсив автокатафалк большим своим портретом, и снял­ ся рядом, рыдая;

в последнем сценарии описал свою смерть.

Словно бы дразнил судьбу. Когда я отворачивался и говорил цветаевскую фразу, что «предсказания поэта сбываются», он ве­ село отвечал: «А я не поэт».

Оказалось, что поэт!

М н е е г о в с е г д а б у д е т н е х в а т а т ь Однажды на лугу, покрытом нежными полевыми цветами, в ослепительно солнечный и от этого еще более ужасный день меня встретила соседка по даче, наша с Сережей приятельница Софья Милькина, и плача сказала, что Сергей в московской клинике, что у него рак, ему удалили легкое и он обречен. Он просит меня приехать в больницу. Едва оправившись от потрясения, я поехал к нему, но выяснилось, что он со скандалом (!) выписался и уле­ тел домой. Вскоре позвонил из Тбилиси отец Георгий: «Сережа в тяжелом состоянии, у него депрессия, он исповедуется, плачет, говорит ужасные вещи и умоляет вас снять грех с души».

— Ну конечно! Скажи ему, что он давно прощен.

Через день снова звонок:

— Он просит, чтобы вы написали ему об этом.

Елки-палки, какая бюрократия! Я, конечно, написал, но не «об этом», а просто как ни в чем не бывало послал дружеский привет, пожелание здоровья и скорой встречи, немного пошутил, что-то нарисовал... Наутро телеграмма: «Дорогой друг и брат Васо и сестра Инна! Не нашел слов выразить радость получения пись­ ма. Да здравствует амнистия! Выразил свою радость созданием коллажа. Доставка Георгием от 1 до 5 октября. Целую маэстро Саркис 19-9-89». (Письма к нему я часто, задолго до Роттердама, адресовал «маэстро Параджанову».) В начале октября мне звонят, что «маэстро Саркис» — увы — снова в больнице и ждет меня.

Из моего дневника: «17 октября 1989 г. За последнюю неде­ лю несколько раз навешал Сережу на Пироговке. Когда я вошел в палату, он начал плакать. В первый раз в жизни видел его смутившегося. Я, конечно, ни слова ни о чем. Чтобы отвлечь его, я болтал, что «Инны, мол, в Москве нет, а то она непре­ менно пришла бы, а мама прислала тебе немного твоего люби­ мого лобио», он тут же начал шутить, просил приходить каждый день, совал мне фрукты, что ему прислали из Тбилиси, устроил на тумбочке композицию из коробочек и лекарственных пузырь­ ков, прочел открытку от Светланы, которая вынуждена была уе­ хать обратно в Киев к больному отцу, и устроил семейную пере­ палку с Гарриком, — словом, все так, как всегда.

Все, да не все. Через день я застал его после укола. Он мучи­ тельно спал. Я долго сидел и смотрел на его лицо. Внезапно он открыл глаза: «Я так виноват перед вами». И прежде чем я на­ шелся, он снова впал в забытье.

Сегодня он позвонил, что решил улететь, что ему лучше.

Я тут же помчался к нему и застал его совершенно погасшего, молчаливого, неузнаваемого. К сожалению, ему совсем не лучше. Он ни разу не улыбнулся. Было невыносимо. Я ушел от него с тяжелым сердцем.

К тому времени в Тбилиси умерли его родные, не стало сосед­ ки, и теперь, вместо конуры, в его распоряжении оказался целый этаж отчего дома, анфилада комнат. Он торопился их обставить, развесить свои работы. Этаж этажом, но болезнь его не оставля­ ла, ему все было трудно, мучила жестокая депрессия. Мне расска­ зал об этом, вернувшись из Тбилиси, Миша Богин, а Сережа передал, что коллаж мне готов, но подбирается рама. «Ты видел эту работу? Что там?» — «Называется «Раскаяние»: святой Петр, с седой параджановской бородой, молит прощения у юноши, лицо которого украшает алая роза. Вообще, это что-то невиданное, с бабочками и райскими птицами, все в перламутре и жемчугах...» Коллаж оказался и впрямь невиданным, поскольку он до меня так и не дошел. Потом уже я узнал, что незадолго до смерти Сер­ гей продал закупочной комиссии своего будущего музея (нужны были деньги!) несколько работ, в том числе и ту, что сделал для меня. Хватившись, он просил вернуть коллаж, чтобы заменить другим, но все уже было заприходовано, описано, измерено и т.д.

Тогда он сказал, чтобы эту работу экспонировали с надписью «Посвящается Катаняну». Она так и экспонируется.

Открывая свою первую выставку, он писал: «Я, Сергей Иоси­ фович Параджанов, родился в Тбилиси, там же и умру. В юнос­ ти, рассуждая, как заработать на жизнь, я поступил в институт кинематографии и с тех пор голодаю». Здесь верно все, кроме одного, — он умер не в Тбилиси, а в Ереване, 20 июля года, через три дня после возвращения из Парижа, где в клини­ ке пытались продлить его дни.

Как мне его не хватает сегодня и будет не хватать дальше!

Его земная жизнь — блистательная и трагическая — была отме­ чена гениальными озарениями и тяжкими испытаниями. Она кончилась. Началась его земная слава — его называют Великим.

Отозвалось все, что он так исступленно призывал, — но без него публикуют его сценарии, без него открывают выставки, без него показывают его фильмы на фестивалях, без него улетают делегации, без него сыплются на него награды... Все без него и снова без него!

И вот сегодня со страниц газет и еженедельников, кино и те­ леэкранов. на нас смотрит лицо седобородого патриарха, и шутки его выдаются за глубокомыслие Заратустры.

Нет, для меня он остался таким, каким я узнал его в юнос­ ти — красивым и бедным, добрым и веселым фантазером.

Отлично зная себе цену, он однажды серьезно спросил по­ путчиков, с которыми предстояло ехать по опасной горной до­ роге:

— А вы не боитесь? Себе-то я ведь обеспечил бессмертие.

Аминь!

С е р г е й Э й з е н ш т е й н и ж е н а е г о П е р а Великая французская актриса Режан, уже умирая, просила при­ нести ее в гримуборную — она хотела еще раз вдохнуть запах кулис — запах грима, краски декораций, вечных сквозняков...

Режиссеры, о которых я хочу немного рассказать, заканчивали работу над фильмом в монтажных, пропахших ацетоном. Для них этот острый и сладкий запах всегда ассоциировался со сту­ дией, как для Режан запах кулис — с театром. Все они (и я в их числе) работали в век пленочного кино, а пленку склеивали аце­ тоном. И сегодня, когда он исчез из обихода, стоит мне под­ няться в монтажную, как въевшийся в стены — почти столе­ тие! — неистребимый запах этого клея вызывает в памяти целый рой фильмов, всех этих бурь в стакане воды, пылающих костров амбиций, трагедий или смехотворных страстей на кинематогра­ фической ярмарке тщеславия и бесконечную череду людей, с кем мне довелось там встретиться...

Про Сергея Михайловича Эйзенштейна я слышал с детства.

Моя мать дружила с Перой Моисеевной Аташевой, его первой женой, оттуда и шло это имя. У нас дома бывали его знакомые и соратники — Эсфирь Шуб, Петр Павленко, композитор Гав­ риил Попов, сама Пера, но не Эйзенштейн. Много о нем гово­ рили. Когда он приступил к фильму «Бежин луг», меня повели на пробы. Это было в Доме кино на Васильевской, и я впервые увидел Эйзенштейна — он сидел за столом комиссии. Я явно не подходил на роль деревенского пионера — черноголовый пухлый мальчик, — но для приличия фотограф все же щелкнул меня во дворе.

В 1947 году во ВГИКе Сергей Михайлович читал лекции по режиссуре сразу трем курсам: старшими были Кулешовцы, потом Герасимовцы и младшие мы, Козинцевские. Уже год, как топили, а еще в прошлом году стены просмотрового зала были покрыты инеем, что не мешало нам, студентам, до позднего ве­ чера смотреть «Королеву Христину» или «Изавель».

На занятия Сергей Михайлович всегда приезжал с Людмилой Казимировной Тиссэ, секретарем-ассистентом. Она заказывала картины, вызывала машину, записывала лекции и кормила его на переменах бутербродами. Она с восторгом и упоением взира­ ла на Сергея Михайловича, сидя с нами на занятиях, была она добрая и разбитная и как могла охраняла его от неприятностей.

Ему тогда не было и пятидесяти, но с высоты своих 22-х лет я записал в дневнике: «Любопытный старец. Сегодня была пер­ вая лекция, мы встретили его аплодисментами стоя. Говорил умные и занятные вещи, которые я начал записывать в особую тетрадь. Его и Черкасова вызывал Сталин, долго с ними беседо­ вал, и теперь Эйзенштейн будет переснимать вторую серию «Грозного» (картину недавно запретили)».

Собственно о режиссуре речи не было (мы же, развесив уши, ждали именно этого), а Сергей Михайлович рассказывал обо всем на свете и, часто поворачиваясь к доске, рисовал мелом.

Увы, на перемене все безжалостно стиралось дежурным. Сегодня же его наброски-рисунки на чем попало — на листке календаря, на бланке или газете — известны во всем мире, их выставляют знаменитые галереи и страхуют в тысячи долларов.

Позднее я прочел в записках Эйзенштейна:

«Я кое-кого повидал на своем веку: Иветт Гильбер целых полдня мне дома показывала свое мастерство. Я был на съемках у Чаплина. Я видел Шаляпина и Станиславского, обозрения Зигфельда и Адмиральс Паласт в Берлине, Мистангет в Казино де Пари, Катрин Корнелл и Линн Фонтенн с Лундтом, Аллу Назимову в пьесах О’Нейла и Маяковского на репетиции «Мис­ терии-буфф»;

с Бернардом Шоу говорил о звуковом кино и с Пиранделло о замыслах пьесы;

я видел Монтегюса в крошечном театрике в Париже...;

я видел Ракель Меллер и спектакли Рейн- гардта, репетиции «Рогоносца», генеральные — «Гадибука» и «Эрика XIV», Фрезера — Чехова и Фрезера — Вахтангова, «Ара­ гонскую хоту» Фокина и Карсавину в «Шопениане», ОлДжолсо- на и Гершвина, играющего «Голубую рапсодию», три арены цирка Барнума и Бейли и цирки блох на ярмарках, Примо Кар- нера, выбитого Шмеллингом из ринга в присутствии принца Уэльского, полеты Уточкина и карнавал в Новом Орлеане;

слу­ жил у «Парамоунта» с Джекки Куганом, слушал Иегуди Менухи­ на в зале Чайковского, обедал с Дугласом Фербенксом в Нью- Йорке и завтракал с Рин-Тин-Тином в Бостоне, слушал Плевиц- кую в Доме Армии и Флота и видел генерала Сухомлинова в том же зале на скамье подсудимых, видел генерала Брусилова в качестве свидетеля на этом процессе, а генерала Куропаткина — соседа по квартире за утренней гимнастикой;

наблюдал Ллойд Джорджа, говорящего в парламенте в пользу признания Совет­ ской России, и царя Николая II на открытии памятника Петру I в Риге, снимал архиепископа мексиканского и поправлял перед аппаратом тиару на голове папского нунция Россас-и-Флореса, катался в машине с Гретой Гарбо, ходил на бой быков и сни­ мался с Марлен Дитрих.

Но ни одно из этих впечатлений не сможет изгладить из па­ мяти тех впечатлений, которые оставили во мне три дня репети­ ций «Норы» в гимнастическом зале на Новинском Бульваре».

Этот абзац — преклонение Эйзенштейна перед гением Мей­ ерхольда. Я же привел его как иллюстрацию того, о чем нам рассказывал Сергей Михайлович на своих блистательных лекци­ ях. И разве только об этом?

Вторая серия «Ивана Грозного» была запрещена, но он повез нас на «Мосфильм» и там в каком-то далеком зальчике показал картину. Впечатление было ошеломляющее. Расходясь по засне­ женной улице, мы шепотом(!) говорили: «Как же он мог снять такое, на что рассчитывал? Ведь Скуратов — это Берия. А эти казни — 37-й год... Так все недвусмысленно». Мы жили при этом и знали о многом еще до доклада Хрущева. Сергею Михай­ ловичу так нравилась картина, что он под видом учебы несколь­ ко раз собирал нас на студии, показывал то целиком, то по час­ тям и сам просто сиял.

— Хотите еще третью часть?

— Хотим! Хотим!

— Хотите еще раз «Пещное действо»?

— Хотим! Хотим!

Мы выучили картину наизусть. Каждый раз на этот нелегаль- но-учебный просмотр Сергей Михайлович понемногу проводил своих знакомых, то Ю.Глизер и М.Штрауха, то С.Юткевича или А.Румнева.

Три раза на занятия в Институт он привозил своих друзей- актеров, которые рассказывали о ремесле артиста и вообще рас­ суждали об искусстве. Николай Черкасов говорил очень живо, умно, вскакивал со стула, лохматил волосы и проигрывал целые куски из каких-то пьес. Очень смешно он показал этюд, кото­ рый назывался «Критик, которому дали билет не в первый ряд, а в двадцатый».

Юдифь Глизер говорила по-дамски, кокетничая и играя.

Произвела впечатление недалекой, но это была маска. Я не понял — зачем. Может быть, ей интересно было играть в такую дамочку? На самом деле она была умна, иронична, тонко под­ мечала. Сергей Михайлович велел нам пойти в театр Револю- щии, посмотреть там Глизер в пьесе Леонова «Обыкновенный человек», она играла какую-то мамашу. «Все вокруг вздор, смот­ рите только на нее». Она была действительно великолепно-неле­ па в ярко-лиловом шелковом платье, все остальное забылось, а ее я помню вот уже скоро пятьдесят лет.

Потом приехала Серафима Бирман, похожая на портрет Мей­ ерхольда работы Григорьева. Войдя в аудиторию, где мы ее встретили дружными аплодисментами, она тут же гневно вышла — увидела на полу лезвие бритвы и очистки карандаша.

Привыкнув у Станиславского, что театр — храм, она просто не могла начать занятие в таком свинюшнике. Спешно убрали, за­ одно вытерли и доску. Только тогда она вернулась, и мы снова встретили ее дружными аплодисментами. Она рассказывала про съемки «Ивана» в холодных павильонах Алма-Аты, про «Сира­ но», который только что поставила в Ленкоме, про «Мать» Ча­ пека, где она сыграла главную роль и, показывая, чуть не свер­ зилась со стула. При этом сказала очень серьезно: «Тело — суф­ лер души- актера». Говорила она довольно путано, перескакивая с одного на другое, и, прежде чем сказать что-то смешное, сама долго смеялась. Мне она очень понравилась необычностью, а Эйзенштейн про нее сказал: «Разговаривать с Серафимой Герма­ новной — все равно что делать анализ желудочного сока», хотя ценил ее и часто сам ей звонил. Сергей Михайлович сидел всег­ да сбоку и, улыбаясь, поглядывал то на нас, то на своих акте­ ров. Они явно ему нравились, и он хотел, чтобы и мы их полю­ били. Мы слушали их с интересом, и я благодарен ему за эти встречи.

Он задумал поставить балетный номер «Кармен», смонтиро­ вав музыку Бизе. Только Хозе и Кармен. Танцевать он пригла­ сил Сусанну Звягину и Константина Рихтера, «характерных» премьеров Большого. Репетиции шли в Хореографическом учи­ лище. Мы сидели вдоль стен и смотрели, как Эйзенштейн, легко двигаясь, импровизировал на ходу рисунок мизансцены. С каж­ дой репетицией танец все больше обрастал плотью, но это была чисто режиссерская постановка, а для хореографии пригласили балетмейстера Варковицкого. Никогда не забуду — пришел удивленный, заспанный, малахольный и встрепанный малый, тупо все просмотрел и ушел навсегда.

Я на эстраде этот номер не видел, но артисты танцевали его несколько раз, потом эта пара разошлась, и танец канул в небы­ тие, как рисунки с классной доски. Вообще о Большом театре я помню замечания Сергея Михайловича — ироничные. Одно из них: когда в ГАБТе поставили «Бориса Годунова», то выпустили сцену при Кромах. За это спектакль страшно ругали во всех га­ зетах. Даже в ЦК было чуть ли не заседание по этому поводу.

«Да-а-а, — протянул задумчиво Сергей Михайлович, — в сцене при Кромах мы сделали промах...» Однажды входит в аудиторию: «Читали сегодня в газете о снижении цен?» — «Читали!» — «А что больше всего подешеве­ ло?» Мы крепко задумались. — «Эх вы! На самое главное и не обратили внимание — щипковые!» — «Что?» — «На 20 процен­ тов подешевели мандолины, балалайки и банджо. Это же заме­ чательно!» Свои занятия Сергей Михайлович иногда проводил у себя дома, на Потылихе. Теперь этот дом снесен, от него не осталось и следа. В квартире меня каждый раз поражало нагромождение книг, газет и журналов, сочетание несочетаемого, никакого «стиля» — мексиканские ковры и японские маски, церковная утварь, гнутые конструктивистские стулья и бюро красного дере­ ва, русские деревянные игрушки и китайская вышивка... Я не столько слушал, сколько пялил глаза, пока Сергей Михайлович грозно меня не одернул: «Вася, может быть, вы оторветесь от негритянки и обратите внимание на меня?!» Я покраснел и по­ пытался вникнуть в происходящее. А негритянка была фарфоро­ вая Новоорлеанская мадонна.

Много есть у меня фотографий Эйзенштейна, и много среди них веселых, при всех трагических поворотах его судьбы. Он был один из самых остроумных людей, которых я встречал. Что- то я запомнил от личного общения с ним, что-то узнал от дру­ гих, когда работал над картиной о нем. Приходят в голову все больше веселые «мо», что не означает, что он вечно шутил. Од­ нажды на занятии он очень накричал на нас, не помню за что, но помню, что это было и неожиданно и страшно.

Итак. В начале войны, отвечая на вопрос, какая у него воин­ ская специальность? — он, призадумавшись, ответил: «Движу­ щаяся мишень!» Эльдару Рязанову, — к которому благоволил, он сказал: «Ты молодой, у тебя все спереди!» Во время войны в Алма-Ате он делал кинопробы к фильму «Иван Грозный». На роль Евфросиньи снял Фаину Раневскую и Серафиму Бирман. Худсовет утвердил Бирман. Против этого, как говорится, не попрешь. И вот на базаре, где встречались все эвакуированные, Раневская разговорилась с Мариной Ладыни­ ной. — «Как идут съемки?» — спросила Ладынина, ни о чем не подозревая. — «Да я у этого изверга и не собираюсь снимать­ ся! — воскликнула обиженная Раневская. — Даже если мне будет грозить голодная смерть, я лучше начну торговать кожей с собственной задницы, чем играть эту Ефросинью!» Вскоре она улетела в Москву и получила телеграмму: «Как идет торговля?

Эйзенштейн».

Про одного своего эстетствующего коллегу он заметил:

«У него изыканно-плохой вкус», а про другого — энергичного, но бесплодного: «Вулкан, извергающий вату», третьему же, на премьере «Грозного», когда тот обратился к нему с вопросом:

«Хотите знать мое мнение?», ответил: «Не хочу!» У одной замужней дамы, за которой он ухаживал, висит его фотография с надписью: «Но ты другому отдана и, черт возьми, ему верна».

Как-то зашел разговор — когда умер Немирович-Данченко?

Никто из нас не помнил. А Сергей Михайлович уверенно ска­ зал: «25 апреля 1943 года»! Мы удивились — откуда такая точ­ ность? «Очень просто. Я из Алма-Аты, снимая «Грозного», по­ слал ему телеграмму с просьбой разрешить Ирине Гошевой при­ ехать на пробу. Получаю ответ с категорическим отказом.

У меня срывались съемки, и я в ‘сердцах воскликнул: «Чтоб он сдох, проклятый старик!» А утром радио передает, что он и впрямь умер... Это так меня потрясло, что я запомнил дату».

Эйзенштейн был суеверен и, рассказывая про случай с Неми­ ровичем, заметил, что это было похоже на проклятье. «А про­ клятья возвращаются, как бумеранг». Люсю Ильюшенко — жену Сергея Юткевича, красивую танцовщицу — он считал ведьмой.

Они дружили, но когда она однажды, обидевшись за Юткевича, полушутя прокляла Сергея Михайловича, тот схватил грипп. Он испугался и позвонил ей в Ленинград, где она гастролировала, умоляя поскорее «снять проклятье, ибо у меня высокая темпера­ тура и заложило нос». «То-то же!» — удовлетворенно сказала «ведьма», сняла проклятье, и к утру температура упала.

Эйзенштейн боялся сглаза, верил в приметы, ничего не начи­ нал в понедельник и пуще всего страшился черной пятницы, стараясь в этот день ничего не затевать серьезного, не выходить из дому. И действительно, хоронили его в черную пятницу февраля 1949 года. Я тогда на это обратил внимание.

Панихида была душераздирающей. В Большом зале Дома кино на Васильевской собрались кинематографисты. Пришел Сергей Прокофьев, перед ним несли большую корзину цветов.

Он остановился в дверях, на него направили ослепительный свет, блестели стекла очков, он щурился, беспомощно висели длинные руки. Он так и не подошел к гробу, смотрел издали.

Черкасов пришел ненадолго — между двумя съемками, по лицу его текли слезы. Он поднялся на помост, прикоснулся лбом ко лбу покойного, постоял так несколько секунд и быстро вышел.

Любовь Орлова и Вера Марецкая стояли рядом и очень плакали.

Речей не помню, кроме той, что сказал Станислав Ростоцкий, наш сокурсник. Взволнованно и горько он начал так: «Я гото­ вился выступать на юбилее, а выступаю на похоронах». (Вскоре в Доме кино должны были праздновать пятидесятилетие Сергея Михайловича.) В почетном карауле мы стояли вчетвером с Аза­ ровым, Дорманом и Рязановым. Народу было несметное количе­ ство. Эйзенштейна любили.

Настало время выносить гроб. У изголовья стояла Пера Ата- шева. Подошел Григорий Александров, она подняла заплаканное лицо, их взгляды встретились, и она кивнула. И тогда подняли гроб и понесли к выходу. Как сегодня, я помню этот взгляд Александрова и ответный Перы.

В крематории Эйзенштейн лежал, укрытый платом из «Ивана Грозного» — черный бархат, расшитый золотом. Когда гроб опустили в преисполню, туда бросился директор картины и снял плат — ведь он числился за фильмом! Это мне сказал Веня До- рман, который тоже спустился вниз. А Шкловский в своей книге сочинил: «Прах Эйзенштейна смешался с золотом». Кра­ сиво, но золото само по себе, прах сам по себе, а воспоминание Шкловского само по себе.

Захоронение было на Новодевичьем. Мороз, февраль. Когда урну опустили, Перу стали подталкивать бросить первую горсть земли. «Я боюсь, я боюсь», — плакала она.

Те, кто знал Эйзенштейна при жизни, не мог не знать и Перу Аташеву. Это была привлекательная, маленькая женщина с круглым лицом, с черными, очень живыми глазами. Она была умна, широко образована, прекрасно знала английский, деловита и энергична. Пера была крайне остроумна, и чувство юмора не покидало ее в самых тяжелых обстоятельствах. Она хорошо по­ нимала жизнь, но пессимизма была лишена. С Эйзенштейном они были близки много лет, но жили на разных квартирах. Даже в те годы, когда они разошлись, духовная связь их не прерыва­ лась. В Периной жизни это была единственная любовь, и она была верна ей до самой смерти.

Во второй половине тридцатых годов Сергей Михайлович ушел от Перы к Телешевой, она была у него ассистентом во ВГИКе, по работе с актерами на «Бежином луге» и режиссером во МХАТе.

Моя мама пишет в воспоминаниях:

«Однажды мы с Петром Павленко, который тогда работал с Эйзенштейном над сценарием «Александра Невского», были у нее дома. Это был оазис среди тревог и неуверенности тридца­ тых годов. Оплотом служил МХАТ — крепость, на которую не покушались. И твердый, устоявшийся быт телешевского дома — со старинной мебелью и поварихой, готовившей любимые блюда Сергея Михайловича. Все это импонировало уставшему от стра­ хов и неприятностей Эйзенштейну.

Помню необычайно уютную небольшую квартирку, со сту­ пеньками из комнаты в комнату, навощенные полы, огромный шелковый абажур над круглым столом. Атмосфера уютного, спо­ койного быта. Красивая русской красотой пышная, высокая и несколько старомодная Телешева была очень любезна со мной.

Пили чай, подавали какие-то необычайно вкусные пирожки, «любимые Сергея Михайловича» — сказала она, угощая нас.

Сам он сидел нога на ногу, обхватив рукой нижнюю часть лица.

Я запомнила быстрый и внимательный взгляд, который Сергей Михайлович бросил на меня при знакомстве. Павленко говорил, что, если человек был ему неинтересен, взгляд потухал и стано­ вился равнодушным. Таким взглядом он смотрел на меня за сто­ лом — я была ему неинтересна.

Телешева умерла в 1943 году, Сергей Михайлович в это время снимал в Алма-Ате и на похороны не приехал. Прислал телеграмму».

Аташева меня любила с детства, до последних дней она звала меня Васька, а я ее — Пера, без отчества. (Умерла она в году.) Школьником я часто приходил к ней, брал американские киножурналы, среди них «Фотоплей» — шикарное издание, где на цветных глянцевых обложках вываливались из лифчиков зна­ менитые красавицы. Замирая, смотрел фотографии Греты Гарбо и Кларка Гейбла, Глории Свенсон и Тайрона Пауэра. Позже, уже после войны, я приезжал к ней и рассказывал про занятия с Эйзенштейном;

будучи на практике, мы какое-то время встреча­ лись на студии Кинохроники, где она работала режиссером, но по-настоящему мы сблизились и подружились, когда я работал над фильмом об Эйзенштейне (1957), а она была у меня кон­ сультантом. Лучше нее никто на свете не знал Эйзенштейна, и она раскрыла предо мной весь его бесценный архив.

Русская культура обязана ей сохранением двух архивов — Мейерхольда и Эйзенштейна. Мейерхольдовский архив после его ареста спас Сергей Михайлович — часть он перемешал со свои­ ми бумагами, часть спрятал в стене на даче. Разбирая архив Эйзенштейна, Пера одновременно отбирала и систематизировала архив Всеволода Эмильевича. Теперь он в РГАЛИ.

Счастье, что все наследие Сергея Михайловича попало к Пере, так глубоко знавшей и понимавшей его. Чувствуя это, Эйзенштейн держал в легкодоступном месте их брачное свиде­ тельство — его нашли на письменном столе, за которым скоро­ постижно умер Сергей Михайлович. Пера стала его душеприказ­ чицей и наследницей. Работая на студии, она сумела снять пос­ леднюю квартиру Эйзенштейна для кинолетописи. О том, чтобы сохранить квартиру как мемориальную, не могло быть и речи.

Вскоре на нее выдали ордер бухгалтеру студии, и надо было срочно вывозить из квартиры уникальную библиотеку и все имущество — фотографии, колоссальное количество рукописей, экзотические коллекции, мебель и т.д. Все это не могло вмес­ титься в маленькую и полуразрушенную квартирку Перы. Ослаб­ ленная диабетом, она все же находила в себе силы развозить это добро по друзьям. У нас на Разгуляе, в густонаселенной комму­ налке, на большом сундуке в коридоре стояли тщательно зако­ лоченные ящики с его книгами. Соседские дети залезали на них, играя в прятки. Со временем все перекочевало к Пере, вы­ теснив ее мебель. Часть книг пришлось продать в научные биб­ лиотеки, что-то приютил брат Перы, оператор Ю. Фогельман.

У Перы осталось все, что удалось втиснуть в три ее крошечные комнаты. Она жила во дворе на Гоголевском бульваре, в кое-как переделанной конюшне. Квартирка была очень уютная, обжитая, страшно тесная. Бывая там, я чувствовал себя снова в доме Эйзенштейна — настолько она сумела сохранить стиль и дух его жилища на Потылихе. Ежегодно там праздновались дни его рождения, собирались его друзья и последователи. Они добира­ лись до двери, балансируя на доске, проложенной над огромной миргородской лужей, непросыхаемой десятилетиями. Штукатур­ ка в нескольких местах комнаты обвалилась, обнажив добротную кирпичную кладку. Однажды среди гостей оказалась очень кра­ сивая и очень богатая женщина, внучка Рабиндраната Тагора (Пера во время приезда поэта в СССР была его переводчицей).

Осмотрев бесценную коллекцию рисунков и библиотеку, внучка восторженно воскликнула: «Как это красиво, мадам Эйзенш­ тейн, что вы декорировали свою квартиру под пещеру!» Ей и в голову не могло прийти, что это и в самом деле была пещера...

И тем не менее именно здесь, на тех же белых стеллажах, но несколько перестроенных, в том же порядке, что и у Эйзенш­ тейна, стояли уникальные книги на нескольких языках — с его пометами. Я помню много японских, одна из них называлась «Искусство пукать» и несколько эротических, с рисунками.

Нигде не написано, как проходила работа над огромным ар­ 10 — 3623 хивом Эйзенштейна, поэтому я снова обращаюсь к воспомина­ ниям моей матери:

«В тесном закутке рядом с кухонькой, куда вход был через столовую, на стеллажах лежали папки с рисунками и раскадров­ ками. Он рисовал на всем, что подворачивалось, — за утренним чаем на газете, в уборной на туалетной бумаге, в театре на про­ граммке, в кафе на бумажной салфетке. Все это, бережно сохра­ ненное Перой, лежало в больших папках. Среди рисунков один на меня произвел особо сильное впечатление. Человек в русской рубахе, в расцвете сил стоит на коленях, руки скручены за спи­ ной, кудрявая голова закинута, во рту кляп. Рисунок потрясает беспредельным отчаянием. Подпись: «Дайте волю!» Внешнего сходства никакого, но это — автопортрет.

Вся квартира была завалена рукописями, фотографиями, письмами. Часть из них хранилась даже в сундуке на кухне. Все перепечатывалось, считывалось, систематизировалось, приводи­ лось в порядок. Душой, организатором и вдохновителем всего была, конечно, Пера — слепнущая, больная диабетом, под уко­ лами инсулина... Эту колоссальную работу в течение десяти лет проделывала «старушечья бригада», как называла нас Пера (а ведь моей маме было тогда всего 45).

Нас было трое — Ольга Третьякова, вдова Сергея Третьякова, недавно вернувшаяся из ссылки, Валентина Мильман, секретарь Эренбурга, и я. В основном печатала я, т.к. была свободнее всех и — что немаловажно — лучше всех научилась разбирать его пу­ таный, причудливый почерк. Рукописи были густо прослоены фразами на иностранных языках. Иногда это были цитаты, а иногда он просто писал на том языке, на котором ему легче было выразить свою мысль — на французском, английском, не­ мецком. Я оставляла место для этих фраз, т.к. они потом впи­ сывались от руки, а когда Валя принесла от Эренбурга машинку с латинским шрифтом — впечатывались на этой машинке.

Так были расшифрованы бесценные рукописи, которые ныне изданы и переизданы во всем мире, и систематизирован архив, который Пера завещала ЦГАЛИ. В последние годы к работе подключились молодые киноведы, и заслуга Аташевой, что она сумела разглядеть верного и глубоко любящего Эйзенштейна Наума Клеймана, тогда еще студента, который и продолжил всю дальнейшую работу по наследию мастера».

Снимая фильм об Эйзенштейне, я много слышал о нем от Перы, но, естественно, не все могло войти в картину. Напри­ мер — он не выносил противоречий. Когда снимался «Иван Грозный», Пера навешала Сергея Михайловича в санатории, где он приходил в себя после инфаркта. Она намекала ему (только лишь намекала!), что нельзя снимать в том ключе, как он сни­ мает, что слишком все прозрачно — могут быть неприятности...

И он запретил ей приезжать к нему.

Увы, она оказалась права.

Известна история, как группу Эйзенштейна вернули из Мек­ сики, не дав окончить картину. Пера говорила — это так его травмировало, что он покушался на самоубийство, пытаясь по­ веситься. Почувствовав недоброе, она и вызванный ею Эдуард Тиссэ пришли неожиданно и успели ему помешать.

По происхождению Эйзенштейн был из обрусевших немцев.

«Но многие думают, что он еврей, и отсюда всякие курьезы, — сказала однажды Пера. — Во время войны его, не спросясь, из­ брали в Еврейский антифашистский комитет. Не разобрав что к чему, он пришел на заседание и, уже сидя в президиуме, понял, в чем дело. Наклоняется к Эренбургу и тихо спрашивает: «Как вы думаете, Илья Григорьевич, это больно, когда в сорок лет де­ лают обрезание?» Когда я собиралась в 39 году во Львов, Сергей Михайлович велел мне привезти ему оттуда фигурку католического монаха.

Именно велел. «Подарки надо требовать!» — сказал он при этом».

Друзья и последователи Эйзенштейна, приезжая в Москву, всегда бывали у нее. Я помню Робсона, Садуля, Муссинака, Кирстайна, Буша, Елену Вейгель, Ивенса... Наших кинематогра­ фистов того поколения она знала всех, и все знали ее. А с Гри­ горием Александровым, с которым Сергей Михайлович работал в молодости, она была на «ты» и называла Хлестаковым за фан­ тастические интервью, которые тот не уставал сочинять. Напри­ мер, однажды в «Московской правде» напечатали его воспоми­ нание, как в один прекрасный, придуманный Александровым день отворилась дверь монтажной фильма «Октябрь», где рабо­ тал Эйзенштейн, и на пороге появился... Сталин! Не более не менее. Просмотрев материал, вождь всех народов сделал не­ сколько, естественно, мудрых замечаний, которые несмышле­ ныш-режиссер, разумеется, тут же и выполнил.

— Ты читал эту Гришкину брехню? — позвонила мне Пе­ ра. — Как ты думаешь, могло быть, чтобы я этого не знала?

— Не только вы, но и сам Сергей Михайлович этого не знал!

Если бы такое случилось, то история советского кино начина­ лась бы с этого мифического посещения монтажной, а не с ле­ нинского декрета.

ю * В заключение вернусь к личности Аташевой. О ней замеча­ тельно написал ее друг Григорий Козинцев, и я хочу закончить его словами:

«Ей дали новую квартиру, но мир вокруг нее не изменился:

все ограничивалось Эйзенштейном. Болезнь заставила ее лежать, она почти ослепла. Но и лежа, пользуясь специальными очками и лупой, она до последнего часа разбирала рукописи.

В этой истории преданности я вижу не меньше пафоса, чем в примерах патетического искусства, которые любил приводить Эйзенштейн».

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.