WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«В А С И Л И Й К А Т А Н Я Н П р и к о с н о в е н и е к ИДОЛАМ ЗАХАРОВ В А Г Р И У С В А С И Л И И К А Т А Н Я Н П р и к о с н о в е н и е К И Д О Л А М МОСКВА •ЗАХАРОВ-ВАГРИУС УДК 882-94 ...»

-- [ Страница 4 ] --

В 1956 году Плисецкой предложили гастроль в Будапешт с «Ле­ бединым», и она захотела танцевать там с Лиепой, у них уже было отрепетировано. Но поскольку Министерство культуры всегда стояло на страже ее увлечений, а КГБ зорко следил за целомудрием балерины, то сразу начались препятствия. Тогда, верная своему спонтанному характеру и принципу «добродетель достояние уродов» (Бальзак), Майя пошла в ЗАГС, и они с Лие­ пой расписалась. Их выпустили, но брак был недолгий, она вскоре ушла от него и холодные отношения сохранились на всю жизнь. Впрочем, это не мешало им вместе много танцевать.

Майя ценила его именно как кавалера, он умело держал, с ним было удобно в дуэтах, он хорошо смотрелся, и балерины любили танцевать с Лиепой.

На него ставили Вронского в «Анне Карениной», он был хорош актерски и выглядел прекрасно. Но годы делали свое черное дело, и однажды Плисецкая напомнила ему, что искусст­ во требует жертв. Она принесла его в жертву Годунову, который из второго состава стал безраздельным Вронским, а Мариса из любовника разжаловали в покинутого мужа. Он был в бешенстве и сказал, что воспитал и пригрел змею — Годунов одно время занимался у него и вообще он ему протежировал, оба из Риги.

Я был за кулисами на спектакле, где они впервые выступали в новых ролях. Лиепа-Каренин сидел в своей гримуборной злой и насупленный (как и полагалось Каренину), ел домашние оладьи, запивая их чаем из термоса. Счастливый соперник Годунов- Вронский сидел в своей уборной, положив ноги на гримиро­ вальный стол, пил чешское пиво прямо из горлышка, а в руко­ мойнике под струей охлаждалась еще пара бутылок для следую­ щих антрактов. Он был расстроен, в меланхолии, ибо его в оче­ редной раз не пустили за границу. На поклоны они выходили, дружно взявшись за руки и улыбаясь, а потом за занавесом, хо­ лодно кивнув, разошлись по артистическим, желая в душе друг другу всего самого худшего.

Годунов был хорошим Вронским, особенно в сцене скачек, и чем дальше, тем танцевал серьезнее. Во время съемок на «Мос­ фильме» ему сделали удачный парик, и он потом надевал его на спектакли. Когда же его ввели в «Кармен-сюиту» на роль Хозе, то все зазвучало иначе — вместо элегически-элегантного Фадее- чева появился молодой и страстный Хозе. Прекрасно он выгля­ дел и в «Больной розе».

Внешне он очень подходил Плисецкой как партнер — высо­ кий, артистичный, современный. Хотя она говорила, что он лучше танцует, чем держит. В «Лебедином», в адажио, я помню красивые движения, от которых они, правда, потом отказались:

она взлетала, а он ловил ее за талию и приземлял. Одетта хотела улететь, принц — не отпускал. Они танцевали, как поставлено, но... так, как никто: «Я никогда не изменяла хореографию.

Только образ. Я танцевала, как того требовали образ и музыка».

Вне сцены он совсем не был похож на премьера — весь джинсовый, вечно с жевательной резинкой, патлатый. Это выво­ дило из себя руководство. Майя презирала его за пристрастие к бутылке, «даже на репетиции от него частенько разит, куда это годится?». Вообще он был не злой, но абсолютно непредсказуе­ мый.

— Вчера смотрела по телевизору «Розу» и вдруг смотрю в том месте — знаешь? — ля-ля-ля, за моей спиной (на спектакле-то я этого не вижу) Сашка делает какие-то кретинские прыжки.

Разве это поставлено? Что за самодеятельность! Он должен заме­ реть в потрясении, а он прыгает козлом, мать его за ногу!

— При чем тут его мать? Его самого надо за ногу...

— Ну ничего, завтра в классе я с ним так поговорю, что он будет стоять как вкопанный.

Он и стоял как вкопанный до тех пор, пока не убежал в Америку. Майя реагировала на это по-своему: «Ну вот, теперь снимут с экрана «Анну Каренину» и не покажут по телевизору «Кармен». (В этих фильмах ее партнером был Годунов.) А позже сетовала, что абсолютно все фильмы с ее участием не идут из-за... беглецов. Мой документальный фильм «Майя Плисец­ кая» сняли с экрана из-за того, что там было фото Суламифь Мессерер, а она бежала в Японию. Фильм-балет «Конек-горбу­ нок» из-за танцовщицы Щербининой, которая уехала вслед за мужем — в фильме она прыгала этим самым Коньком. «Анна» и «Кармен» из-за Годунова. Кого наказывали? Нас, зрителей.

И только в 1982 году, когда во второй редакции фильма я выре­ зал три метра фотографии Суламифь Мессерер и метр Щерби­ ниной, его вновь стали показывать. А сейчас, когда настали новые времена, идут и «Анна Каренина», и «Кармен-сюита». Но Майе эти запреты испортили немало крови.

В последние годы работы Плисецкой в Большом театре с партнерами стало невыносимо трудно. Фадеечев, Тихонов, Лиепа ушли, Годунов убежал. Отношения с руководством балета испор­ тились — не по ее вине, — и танцевать с артистом, который подходил балерине для той или иной партии, сплошь и рядом становилось неразрешимой проблемой. Богатырев, Ефимов или Барыкин регулярно «оказывались заняты», и спектаклям Пли­ сецкой грозили отмены. Приходилось приглашать гастролеров — Ковтуна из Киева, Бердышева из Новосибирска, Петухова из Одессы... Хорошие танцоры, но было это хлопотно, неудобно и нестабильно — один уезжает на гастроли, другого не отпускают с репетиций, третий занят в репертуаре своего театра.

Она очень была рада балету-соло «Айседора». Конечно, в первую очередь здесь были соображения художественного поряд­ ка, но в этом балете Плисецкая впервые была свободна от хло­ пот с партнерами и унизительными объяснениями с руководст­ вом балета.

Мне всегда интересно разговаривать с Плисецкой, у нее каждый раз совершенно неожиданный взгляд на то или другое явление, всегда свой, никому не подражающий. Ее реакцию нельзя пред­ угадать, а чувство юмора, крепкое словцо, за которым она в карман не лезет, или нижегородский «сленг», заимствованный у Кати, делают ее речь своеобразной и ставят собеседника в тупик. А иной раз превращают и в соляной столб.

...На Международном конкурсе артистов балета в Москве Плисецкая была членом жюри. Она сидела рядом с югославским композитором Костичем, а за ним сидел Арам Хачатурян, кото­ рый все время надоедал Майе бесконечными вопросами. Пере­ гибаясь через Костича, он спрашивал: «Майя, а что было бы, если бы эти артисты танцевали не в туниках, а в пачках?» Или:

«Майя, а что было бы, если бы эти солисты танцевали не «Гаянэ», а «Спартака»? Затем: «Майя, как ты думаешь, что было бы, если бы на эту музыку танцевали не эти артисты, а те?», и так далее. Майя что-то отвечала, отмахивалась, потом ей это в конце концов надоело и на очередной вопрос Хачатуряна, пере­ гнувшись через Костича, она в сердцах сказала: «Что было бы, что было бы... А что было бы, если бы у бабушки был...? Был бы дедушка!» Костич от смеха сполз под стол, Хачатурян окаменел, а Фур- цева, не расслышав, ибо сидела дальше, постучала карандашом, призывая к порядку.

Вернувшись из Парижа, Майя рассказала о знакомстве с Пьером Карденом, о котором мы знали только понаслышке.

«Я была у него в офисе. Он в одежде первый авангардист, и в кабинете у него треугольный прозрачный стол, который все время подсвечивается откуда-то снизу разноцветным светом.

Кресло такое, что в нем можно только как-то полулежать, очень неудобное, но архимодерн. Телевизор в каком-то шаре, подве­ шен, ничего толком не видно, магнитофон вмонтирован, кажет­ ся в стул, — словом, стиль XXII века. А дома у него все наобо­ рот: уютные бабушкины креслица, удобные оттоманки, буфеты и комоды, абажурчики и ламбрекены с помпончиками. Мы обеда­ ли с ним и его сестрой, как будто в далеком детстве у бабушки с дедушкой».

В январе 1971 года в Ленинграде, в зале имени Глинки Щед­ рин играл 24 фуги, свое новое сочинение. Майя сидела в публи­ ке, а перед нею — какая-то петербургская расфуфыренная дама.

После исполнения дама поднялась, возмущенная неизвестной ей музыкой, достаточно новаторской, и, ища сочувствия у окружаю­ щих, не нашла ничего лучшего, как обратиться к Майе (естест­ венно, не подозревая, с кем имеет дело): «Какая ужасная музыка!

Чудовищно! Как можно слушать такое?!» А Майя ей в ответ громко, при всем честном народе, сверкая глазами и жемчугами:

«А чего вы приперлись? Кто вас звал? Только место занимали.

Вон сколько людей у входа спрашивали лишний билет!» Дамочка превратилась в соляной столб, а Майя дальше: «Лучше отдали бы свой билет желающим, а сами пошли домой да проср...ись!» Действительно, лучше.Тут уж не поспоришь.

В декабре 1981 года, вернувшись из Франции от Ролана Пети, где она за неделю должна была разучить новый балет и сняться в нем, Плисецкая — усталая и озабоченная наваливши­ мися на нее делами — активно отбивалась от корреспондента «Советской культуры». Наконец он поймал ее, и она ответила на вопросы, но вопреки желанию. Отсюда в интервью много пара­ доксов, лукавства, полупризнаний и обманных ходов.

«— Майя Михайловна, расскажите о балете, в котором вы только что снялись в Париже. Что за балет, кого вы танцуете?

— Что за балет — я не знаю. Не видела.

— Как так?

— А вот так. Не видела — и все. Как же я могла его посмот­ реть, когда у меня была всего неделя? Надо было выучить пар­ тию, и подогнать платья, и сняться... Но вообще-то это большой балет по мотивам Марселя Пруста.

— Ну, может бьггь, вы хоть что-нибудь знаете о его содержа­ нии?

— Знать-то я кое-что знаю, но боюсь неточностей. Там дей­ ствуют герои Пруста, он их сам выводит на сцену и представля­ ет.

— Ну, а еще что-нибудь?

— Вам что, этого мало?

— Гм...

— Подождите, у меня где-то была программка, если я ее ра­ зыщу, то мы что-нибудь да выясним.

Уходит на «свалку» и возвращается:

— Вам сильно повезло, в этом бедламе я нашла буклет. Вот!

— Но он же на французком!

— А на каком же он должен быть? Вы по-французски ни бум-бум? Ну, тогда плохо ваше дело. Давайте его обратно.

— Нет-нет, я завтра найду переводчика и выясню содержа­ ние.

— Это было бы чудесно. Тогда позвоните мне и расскажите, в чем там дело, было бы любопытно узнать. (Смеется.) — Но Ваша роль? Кого Вы танцевали?

— Танцевала! Там были такие тяжелые платья, что особенно не потанцуешь.» Вот, посмотрите фото. Это же настоящий бар­ хат, не синтетика — знаете, сколько он весит?

— Н-да... Воображаю.

— Этого даже нельзя себе вообразить.

— Ну, а все же, кем же вы были?

— Ее звали герцогиня де Германт. Пруст всю жизнь ее любил, а она его мучила. Она была женщина незаурядная, у нее был салон, она диктовала вкусы и моду и так далее. Это прото­ тип. Я пыталась узнать что-нибудь подробнее, Пети мне много рассказал, но переводчица была полная идиотка, переводила с пятого на десятое, я половину не поняла и действовала интуи­ тивно. Но Ролан Пети все время кричал мне — восхитительно!

Мне не нужно его восхищение, я просила, чтобы он показал мне движения, а он все твердил — импровизируй! Давал музыку и твердил — импровизируй. Я и сочинила себе движения, те, что мне подсказывала музыка... Ну, вы это не пишите, а то по­ лучится странно.

— А что же мне писать?

— Не знаю, что хотите, только не это. (Смеется. Ему же не до смеха.) — Ну хорошо. А какая была музыка?

—Всякое дерьмо. Но у меня, к счастью, только Вагнер. Зна­ ете, это (напевает) «там-там-ля - ля», помните? И еще это: «там- там-цам!» — Ну...вроде бы да... Скажите, Майя Михайловна, а совет­ ские зрители увидят этот фильм?

— Не уверена. Там есть такие вещи, которые нашему зрителю почему-то не показывают. Например, адажио двух мужчин.

— Ну, на этот счет у нас есть ножницы!

— Если бы все упиралось в ножницы, то мы были бы самой просвещенной нацией. Дело тут не в ножницах, а в других при­ чинах. Я не провидица, начет танцев могу сказать, а вот насчет купли-продажи фильмов...

— А какие у вас там были танцы?

— В белом костюме я импровизировала на три темы: грусть, отчаяние, страсть. Кто эта женщина в белых одеждах? Ее образ навеян Ролану Пети Сарой Бернар. Пети внятно мне об этом не сказал, но дал понять. Это зыбко. Пруст увлекался Сарой Бер­ нар, этот образ оттуда. Поскольку у меня не было времени — я Сару никогда не видела, мало о ней знаю, плохо ее себе пред­ ставляю — словом, не работала над ней, то я могла лишь фанта­ зировать, а создать образ конкретного человека не успела, да и не ставила такую задачу. Над Айседорой я работала по-другому, тут этого не могло быть. Поэтому не называйте Сару Бернар, это и она и не она... Не пишите об этом.

— А о чем же мне писать?

— О чем хотите, только не об этом.

—Гм. А в каких сценах вы были заняты?

— Мне трудно сказать. Для каких-то сцен меня снимали от­ дельно, и куда меня Пети вмонтирует, кретинка-переводчица объяснить мне не смогла. Еще я снималась с массой. Например, там общество, оно танцует вот так, изломанными движениями (показывает).

— Что это за общество?

—Уж, конечно, не колхозники, а, судя по костюмам, свет­ ские люди. Пети мне сказал — дирижируй ими! И я стала дири­ жировать тоже так — изломанно, механистически. Общество по­ гибающее, сломанное, декадентское — смотрите, какой у них грим, это лица покойников. Кстати, Васильев взял у Пети эти движения для «Юноны и Авось», он это раньше видел. Я тогда подумала — откуда это у него? Теперь мне ясно. Но вы этого не пишите.

— А о чем же мне писать?

— О чем хотите, только не об этом. (Смеется. А тот совсем скис.) Уходя, корреспондент признался, что никогда не видел ее на сцене.

—Ну, тут вы совсем как Анатолий Эфрос, который начал снимать «Фантазию», никогда не видя меня в «Лебедином».

Правда, инициатором фильма была я.

—А когда у вас «Кармен»? Нельзя ли мне...

—25 декабря. У меня катастрофа с билетами, но я постара­ юсь выкроить. Вы сможете пойти?

— Вечером могу. А днем у меня суд — я развожусь с женой.

—Это чудесно! Надеюсь, что вас разведут, и тогда я вам ос­ тавлю всего один билет, а не два, что сильно облегчит мою жизнь! (Смеется.)» «Незадолго до отъезда в Сухум звонят мне из Киева. Со сту­ дии Довженко. Представляешь? Зовут сниматься в какой-то кар­ тине. Я говорю: «Да я не видела ни одной хорошей картины с вашей маркой и сниматься у вас не буду. Кроме того, я уезжаю отдыхать — у меня всего две недели отдыха — и мне некогда даже говорить с вами. Извините». Но они умоляют не вешать трубку и говорят, что это будет замечательная картина о знаме­ нитой и гениальной украинской певице Крушельницкой. Я отве­ чаю, что если бы она была знаменитая, то ее все бы знали, а ее не знает никто. Ни я, ни Щедрин. Катя тоже не слыхала. Ты знаешь такую? Тоже нет? Вот видишь! Слушай дальше. Живу я в Сухуми, вдруг за три дня до конца отпуска является какая-то тетка и говорит, что она из Киева и приехала для переговоров.

Я просто взвилась: «Какое вы имеете право отнимать у меня три дня от моего короткого отдыха, это безжалостно, это нахальство, я не буду сниматься на вашей студии и знать не хочу никакую дату Крушельницкую, тем более... что ее никто на свете не знает. Оставьте меня в покое!» Но она канючит, что ее послали и велели... и она умоляет взглянуть хотя бы на две книжечки, которые и сует мне. Я отбрыкиваюсь, ничего не хочу смотреть, а она спрашивает, где же ей ночевать? «Где хотите, я же вас не приглашала». Но потом мне стало ее жаль с ее Крушельницкой, и Родион ее куда-то пристроил ночевать. Перед сном, от нечего делать взглянула в одну книжечку — и обомлела! Такая красави­ ца! Осиная талия, значительное лицо, что-то в ней от Элеоноры Дузе. Изумительные костюмы, красивые позы... То она в обним­ ку с Пуччини, то с Карузо, то с Тосканини или с Шаляпиным.

Мама родная! Она украинка, но училась в Италии и очень долго там жила, всюду гастролировала — поэтому у нас о ней и не слыхали. Она спасла «Мадам Баттерфляй», после того, как ее спела: ведь до нее опера провалилась, и Пуччини боготворил ее до конца своих дней. Она пела с Шаляпиным, там, за границей, и он звал ее с собой в Америку, но при условии, что она долж­ на ему дать, а у нее любимый муж, и она не дала Шаляпину и не поехала с ним. Словом, целая история. Все знаменитые роли, шумная пресса, слава, успех — все она испытала. А в тридцать шестом году, овдовев и сойдя со сцены, она приехала жить во Львов, у нее там была сестра. Вскоре мы Львов присоединили.

Но ее, как ни странно, не репрессировали, и она изредко пела в концертах украинские песни. Ее почему-то не посадили и после оккупации, она затаилась и работала простой учительницей пения в школе! Умерла она в 1952 году, всеми забытая.

Вернувшись в Москву, я на один день съездила погулять на дачу, там в лесу встретила жену Гаука, которая дружит с Коз­ ловским, и попросила узнать у него про эту Крушельницкую, слышал ли он о ней? И поздно вечером он мне позвонил уже в Москву. У нас на даче телефон стоит в правлении, у сторожа, так он не поленился пройти туда, чтобы позвонить мне: «Майя, это была гениальная певица и большая актриса, это было неза­ бываемо — я ее слышал несколько раз, это было потрясение!

О ней делают фильм? Как бы мне хотелось посмотреть! Она была великой певицей».

Вот так так! Словом, я им сказала, что хочу увидеть матери­ ал, и если оператор хороший, то можно о чем-то поговорить.

Дело в том, что на протяжении фильма Крушельницкую играют несколько актрис, в разные периоды ее карьеры. Но если мне предложат играть ее во Львове, зачем это мне? Они говорят, что если я соглашусь сниматься, то сделают две серии. Они привез­ ли материала на полтора часа и завтра покажут мне на Мос­ фильме. Приходи, интересно, что это такое и умеет ли оператор снимать? Они мне сказали, что он ученик Параджанова. Ну, фа­ милию я, конечно, тут же забыла.

Пойти на просмотр я не мог, но вечером позвонил.

— Оператор действительно хороший, но картина будет про­ винциальной и беспомощной. Я им сказала напрямик, что мое участие только подчеркнет все эти качества, что-то в таком роде.

— Господи!

— А что же тут хитрить? Нет так нет. Они, конечно, огорчи­ лись, но что делать? Зачем мне тратить время на плохую карти­ ну?» Что верно, то верно.

В 1982 году Майя Плисецкая танцевала в Тбилиси несколько спектаклей «Кармен-сюиты» и имела там триумфальный успех, грузины не отпускали ее со сцены, пока в зале не гасили свет.

Ее партнеры рассказывали, что в Аргентине после «Болеро», ко­ торое идет 17 минут, вызовы длились 45 минут и темперамент­ ные аргентинцы так бесновались после спектакля, что пришлось вызвать полицию: «Они совершенно взбесились и хотели, чтобы я танцевала всю ночь!» Сергей Параджанов не пропустил ни одного представления в Театре Руставели. Он посылал балерине изысканные, ювелирно составленные удивительные букеты, кричал и махал из ложи шарфом и отправил ей украшенное виньеткой с ангелочками приглашение, где «нижайше просил великую балерину посетить его приют на горе Давида». Плисецкая была немного знакома с ним, к тому же постоянно слышала о нем от своего брата Алек­ сандра, кузена Бориса Мессерера и его жены Беллы Ахмадули­ ной, которые дружили с Параджановым.

Ее ждали после спектакля. Параджанов расстарался. Лестница была усыпана только красными розами — того же оттенка, что у нее в волосах. Вся лучшая посуда, взятые напрокат венециан­ ские бокалы — на столе. Изысканное царское угощение в перла­ мутровых раковинах и виноградные кисти, которые протягивали ей фарфоровые статуэтки. Потом Сережа наметил провести Майю Михайловну по боковой галерее, сплошь увешанной его работами, и остановиться перед дверью, открыв которую старин­ ным ключом, она должна будет увидеть статую Антиноя. Имен­ но Антиноя, никого иного. Статуя оживет и с поклоном препод­ несет гостье на серебряном подносе золотую розу и необыкно­ венное пирожное, которое Сергей сам испек и ослепительно ра­ зукрасил. Для этого спектакля позвали соседа Ило, юношу бо­ жественного телосложения с лицом Массимо Джиротти (как ут­ верждал Параджанов). Кое-как ему прикрыли чресла, густо об­ сыпали мукой, чтобы больше походил на статую, а в волосы вплели виноградные листья.

Плисецкая пришла поздно: публика в театре долго не отпус­ кала ее. Отметив изысканность стола, она ни к чему не притро­ нулась, к огорчению хозяина, но долго разговаривала с Сергеем и с интересом рассматривала его работы, которыми были увеша­ ны стены. «А теперь, Майя Михайловна, вот вам ключ от ком­ наты, где вас ждет сюрприз». Ее провели через галерейку, где она снова задержалась возле коллажей и рассмеялась у компози­ ции «Царь Ираклий в бане», где предусмотрительный царь поло­ жил свои причиндалы на пол — чтобы не разбились... Наконец ей вручили старинный ржавый ключ и попросили отпереть замок. Все столпились вокруг в ожидании эффекта. Он действи­ тельно был: взору гостей предстал Антиной, уютно свернувший­ ся калачиком на полу среди осыпавшейся муки. Заждавшись (дело было далеко за полночь), он уснул, предварительно сжевав от голода пирожное, произведение искусства. «Давно уже я так не смеялась», — сказала Плисецкая, утешая хозяина.

б На протяжении почти четверти века мне довелось быть свидете­ лем дружеских отношений двух замечательных женщин нашего времени — Лили Брик и Майи Плисецкой.

Лили Юрьевна обладала безошибочным даром — узнавать на­ стоящий талант сразу, когда другие проходили мимо. До послед­ него дня она сохранила способность радоваться, если люди вы­ рывались из пут предрассудков и разбивали стереотипы. В ней было дягилевское умение разбудить искру Божью, вдохновить человека на создание поэмы, спектакля, фильма или симфонии.

В декабре 1947 года, увидев в небольшой роли молоденькую танцовщицу, она безошибочно угадала в ней великую балерину.

«Какое талантливое тело, какое сочетание классики и современ­ ности! Поразительное чувство позы и необыкновенная красота линий. И этот эротический подтекст в адажио...» — заметила она в антракте. А это были всего лишь танцы Девы в опере «Руслан и Людмила». Но танцевала их Плисецкая...

Лили Юрьевна позвонила Майе и пригласила ее к себе встре­ чать Новый, 1948 год. 31 декабря, станцевав Зарему в «Бахчиса­ райском фонтане», Плисецкая приехала в вечернем черном таф- товом платье, в золотых с синей эмалью серьгах. С этого вечера началась их с Лили Юрьевной любовь и дружба. Лили Юрьевна стала самой горячей ее поклонницей, не пропускала ни одного ее спектакля, всем о ней рассказывала, знакомила с полезными людьми и прославляла — тогда Плисецкая была еще не столь знаменита, и все это было не лишне. В лице Лили Юрьевны она нашла доброжелательную, умную, блестящую и веселую собесед­ ницу, которая много знала и давала толковые советы относи­ тельно поведения и любовных дел. У нее в доме всегда можно было увидеть интересных людей, изысканно поужинать, узнать про всех и вся. Это было непохоже на ту среду, где выросла Майя, на трудный быт дома, о котором она заботилась.

Лили Юрьевна любила Плисецкую со всем максимализмом, ей присущим. Ни один спектакль не проходил без огромной корзины цветов, которую она посылала ей из магазина на Арба­ те. Тогда еще у балерины не было сонма поклонников, забрасы­ вающих ее цветами с ярусов, часто эта корзина бывала единст­ венной. И надо помнить, что денег тогда у Майи было мало, — братья еще учились, и она тянула всю семью. Не всегда можно было купить то, что нужно или соблюдать диэту. И Лили Юрьевна посылала ей сотню мандаринов в ящике или просила меня отвезти коробку засахаренных фруктов, которые та очень любила. Каждый день они подолгу говорили по телефону, виде­ лись часто, и Лили Юрьевна бывала ей очень рада. Она была щедра, и элегантная парижская блузка, подаренная ею Майе в те годы, значила для нее больше, чем сегодня, думаю, sortie-de- bal Кардена. Поначалу Плисецкая могла платить только любо­ вью и признательностью, но с годами, когда пришла слава, она в долгу не осталась.

Однако не это было главным в их отношениях. К творчеству балерины Лили Юрьевна всегда относилась восторженно, но объективно. Она говорила ей все без прикрас — и что на сцене были видны два лишних кило, и что хитон странный, и что За­ рема не ее роль, и что Фригия ей не идет.

«Анна Каренина» ей не понравилась, что задело Плисецкую, хотя сама Лили Юрьевна и натолкнула ее на эту мысль. Именно она посоветовала Зархи пригласить Плисецкую на роль Бетси в фильм, оттуда цепочка потянулась дальше. (Кстати, Лили Юрьевна терпеть не могла роман, считая его столь же салон­ ным, сколь и сельскохозяйственным. Кстати, и Ахматова его не любила, она говорила: «Я всегда за развод!») Дружба длилась долгие годы. Лили Юрьевна когда-то сама занималась классическим балетом и отлично разбиралась в ис­ кусстве танца. Она любила Плисецкую больше всех балерин на свете, а больше всех ее спектаклей — «Лебединое озеро» и «Кар- мен-сюиту». Последний, как известно, был ультрановаторским, на премьере зал раскололся надвое, и Лили Юрьевна, конечно, была среди тех, кто аплодировал, а не шикал.

И Майю и Родиона Щедрина она знала еще до того, как они познакомились друг с другом. И знакомство это произошло у нее в доме. «Однажды мои друзья Лиля Юрьевна и Василий Аб­ гарович предложили мне послушать запись их домашней фоно­ теки, — писал Щедрин. — Я услышал, как Плисецкая пела му­ зыку Прокофьева из балета «Золушка», и запись меня поразила.

Прежде всего то, что у балерины оказался абсолютный слух, — все мелодии и даже подголоски она воспроизводила точно в то­ нальности оригинала, а ведь в то время музыка Прокофьева была достаточно трудна для восприятия. Несколькими днями позже к Лили Юрьевне пришел в гости знаменитый киноактер Жерар Филипп. Она пригласила несколько писателей, художни­ ков, Майю, меня... Так мы познакомились».

Лили Юрьевне всегда импонировало, когда шли против тече­ ния, когда сворачивали влево со столбовой дороги искусства, и, подобно Саре Бернар, любила, когда зрительный зал раскалы­ вался надвое и одни аплодировали, а другие свистели. В начале шестидесятых она посоветовала Родиону Щедрину, тогда еще начинающему композитору, написать оперу, действие которой происходило... в колхозе! «Надо же делать что-то новое!» Щед­ рин сочинил музыку, интонационный мир которой проецировал жанр частушки. Поставленный в Большом театре, где привыкли к королям и куртизанкам, спектакль успеха не имел. Это обес­ куражило всех, но не Лили Юрьевну. «Вспомните «Кармен» или «Ревизора», — сказала она Щедрину. — Все они на премьерах проваливались. Так же, как «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. Слушатели еще не доросли до вашей музыки».

Она оказалась права. Оперу «Не только любовь» ставят и в России, и в других странах, выпускают диски, а выдающиеся певцы и музыканты исполняют музыку и сегодня.

Многочисленные письма той и другой стороны подтвержда­ ют, сколь интересным и искренним было общение этих людей все долгие годы их знакомства.

«Лилинька Юрьевна дорогая, любимая, — писала Плисец­ кая, — сегодня получили Ваше письмо. Несказанно обрадова­ лись ему. Очень хорошо, что Вы фантазируете над «Первой лю­ бовью», я с превеликим удовольствием приму в «ней» участие.

Я прекрасно понимаю, что это безумно трудно, так же, как по­ ставить балет и найти хорошего балетмейстера. Я все время думаю о том, кто поставит мне номера на Робинькову музыку и вообще что из этого получится. Концерт нужен, как воздух, и не просто концерт, но совершенно новый. <...> И ведь нужно по­ добрать так концерт, чтобы вытянуть из меня максимум, сделать очень разнообразный концерт, хотелось, чтобы было всем инте­ ресно. Робинька написал очень здорово вступление к «Норман­ дии» (для титров), и мне это хочется станцевать. Очень герои­ ческая музыка и совершенно новая, 12-ти тонная. Но опять во­ прос — кто поставит?» «Что касается работы, — продолжает Щедрин, — то делаю одновременно три дела — инструментую «Конька», пишу ма­ ленькие кусочки для кино и, наконец, опера. Начал второй акт, частушечную кантату. Получается что-то очень любопытное и неожиданное. Каждое продвижение хоть на один такт убеждает меня (и Маиньку уже тоже — она очень загорелась оперой.

Поет, подыгрывает мне!) в абсолютнейшей правоте задуманного.

Жаль, что не могу заниматься только ею.

Живем мы чудесно — очень любим друг друга, каждый день по тысяче раз поминаем Вас самыми-самыми добрыми слова­ ми».

За четыре года до смерти Лили Юрьевны дружба и любовь с Плисецкой и Щедриным кончилась. Объективности ради следует сказать, что отношения прервались по вине Лили Юрьевны.

И хотя причины были нелепы, со временем трещина все увели­ чивалась. Обе стороны жалели о ссоре. Они вот-вот должны были наладить отношения — «я не злопамятна», говорила Лили Юрьевна, — но времени ее жизни не хватило. «Я ужасно жалею, что не помирился с Лили Юрьевной перед ее смертью», — ска­ зал мне недавно Щедрин.

Проблема возраста не могла не волновать Плисецкую, как, впрочем, каждую женщину. Но балерину — особенно:

— Время летит быстро, а в театре еще быстрее — оно изме­ ряется сезонами, а сезон — от спектакля к спектаклю. Не успе­ ваешь оглянуться, как новый сбор труппы и год прошел.

— Что же делать? — отвечала Лили Юрьевна, как бы стараясь несколько ее утешить. — Талант не стареет, а стареет и прихо­ дит в негодность материал, из которого талант сделан. Вот Уте­ сов, он петь умеет, держится прекрасно, а голоса уже нет. Мате­ риал, голос пришел в негодность, пропал. У вас в балете это особенно обидно: «приходит опыт — уходит прыжок». Молодая женщина в расцвете сил и — пожалте на пенсию!

Майя пожала плечами, что в данном случае означало: «Ну, это как сказать». И доказала всей своей последующей жизнью, что она — исключение.

«Он хорошо умеет фантазировать правду, — сказал Луи Арагон про одного писателя. — Он не просто документально показыва­ ет, а поверяет искусством исторически реального человека».

Фантазирует правду и Плисецкая, когда появляется на сцене в хитоне Айседоры Дункан. О знаменитой босоножке современни­ ки писали по-разному. Соллертинский: «Танец ее был любопыт­ ным сочетанием морали и гимнастики. Своим «освобожденным» телом она владела несвободно. Движения ее были монотонны и схематичны: прыжок, коленопреклоненная поза, бег с воздетыми руками. Ей были свойственны стереотипные выражения лица».

А Станиславский говорил ей: «Я ищу в своем искусстве то, что вы создали в вашем. Это красота простая, как природа...» У нас нет никаких оснований им не доверять — они видели Дункан на сцене. Плисецкая и Бежар не цитировали ее танцы, они решили передать новаторский дух и внутреннюю красоту великой американки. И новаторство Дункан подвигло на нова­ торство Плисецкую: в «Айседоре» мы впервые услышали ее голос. Она вообще не раз говорила, что будущее балета в диф­ фузии жанров: «Иногда я чувствую, что пора крикнуть «хватит!» всей этой неоклассике и попытаться создать нечто совершенно новое — современный танец. Я продолжаю любить классику, ведь она сделала меня тем, что я есть. И без нее нельзя идти на эксперимент. Искать новое нелегко, ибо очень силен стереотип восприятия, но публику надо приучать к новому, каких бы тру­ дов это ни стоило».

Просматривая сегодня материал, снятый в пятидесятых годах, в ее танце можно увидеть нечто, говорящее о том, что внутрен­ ним слухом и актерской интуицией она уже тогда улавливала эс­ тетические новации, которые несло с собой время. Уже была снята «Дорога» Феллини, поставлен «Агон» Стравинского, вышли романы Фолкнера и Маркеса, но за железным занавесом мы этого не видели. Однако предчувствие, которое дано далеко не каждому, позволило Плисецкой ощутить эти подземные толч­ ки нового, нарождающегося искусства и явиться их предтечей в балете. Техника ее танца была поразительна, но не она главенст­ вовала. Артистка, которой в ту пору было двадцать пять, уже тогда стремилась выразить «жизнь человеческого духа». Она дра­ матизировала пушкинскую Зарему и принесла на сцену ее про­ шлое и ее судьбу. Даже героиню «Раймонды» с ее смехотворным средневековьем Майя лишала паточности, трактуя по-своему, и мы забывали о всех нелепостях либретто, глядя на нее в фан-па, который исполнялся с незабываемой экспрессией, эле­ гантностью и... лукавством.

Но в восьмидесятых, просматривая фрагменты для новой ре­ дакции фильма, Плисецкая говорила, что «эту сцену она сейчас сделала бы иначе, а в другом балете мне нужно было танцевать не на полупальцах, а на пуантах». Видно, что это свойство натур ищущих, для них нет ролей отыфанных, сданных вместе с кос­ тюмом в театральный гардероб. Книппер-Чехова под конец жизни признавалась: «Я ифаю про себя все мои чеховские роли.

Только теперь я понимаю, сколько...сыфала не так». Вот и Пли­ сецкая в темноте кинозала, глядя на съемки прошлых лет, отзы­ валась о своем исполнении с позиции своего современного опыта и вкуса. Но это не значит, конечно, что для публики то замечательное, что было ею создано, перестало быть замечатель­ ным.

Бескомпромиссна Плисецкая и когда дело касается вырази­ тельности киносъемки — а тем самым и подачи танца. На «Мосфильме» снимали «Кармен-сюиту», и, просмотрев материал первого дня, Майя Михайловна схватилась за голову: «Почему художник сделал фон пестро-красным, как винефет, куда пере­ ложили свеклы? Все солисты теряются на этом заднике, и дви­ жения пропадают. Я говорю: сделайте ровный фон, как в театре, чтобы отчетливо был виден танец. Это же главное! Отвечают: те­ перь поздно — смета, сроки. Я настаиваю. Собрали худсовет.

Потом мне звонят: «А многим понравилось!» — «Вот кому по­ нравилось, — говорю, — пусть тот и танцует». Помогло. Переде­ лали. И, конечно, стало лучше».

«Искусство требует жертв» — для нее не проходная фраза.

Плисецкая любила работать за монтажным столом, экспери­ ментировать. Там в любой момент можно остановить движение, вернуть его назад, замедлить, чтобы разглядеть. Каждый раз, когда мы пускали танец с конца на начало, она восторгалась:

«Как необыкновенно получается, какие невиданные движения, все па новые! Ни одного такого в классике нет. Ах, если бы тело могло все это выполнить — как было бы интересно. Но это, к сожалению, физически невозможно. Увы!» 7 — 3623 Ей нравилось, что на монтажном столе можно танцевать не так, как снято: как-то мы смотрели мазурку из «Анны Карени­ ной», и Майя попросила пустить музыку на три кадрика впе­ ред — движения как бы догоняли мелодию. «А что? В этом что- то есть». Затем сделали так, чтобы музыка догоняла движение...

3-4 кадрика... Тоже получилось интересно. «Хороший актер от­ личается от плохого тем, что он в четверг играет не так, как он играл во вторник. Радость его не в повторении удавшегося, а в вариациях и импровизации в пределах композиции целого», — сказал Мейерхольд как будто про Плисецкую. Эту мазурку она танцевала, делая пластическое «ударение» то на один музыкаль­ ный акцент, то — в другой вечер — на другой. Как ей хотелось.

И всегда это получалось и красиво и музыкально. Видимо, в этом было то «чуть-чуть», которое так ценится в искусстве.

Как-то в начале пятидесятых годов Плисецкая сказала:

«Я люблю танцевать с Улановой. На ее спектаклях всегда твор­ ческая атмосфера, и публика это чувствует». «Жизель», «Бахчи­ сарайский фонтан» и «Каменный цветок» Лавровского — три балета, где они встречались.

«В «Бахчисарайском» я иногда забывалась и больно ударяла Галину Сергеевну деревянным кинжалом, потом приходила к ней в гримуборную извиняться, а она: «Ничего, ничего, неваж­ но...» Когда ехали в Ленинград сниматься в «Мастерах русского ба­ лета», Майе дали два билета — второй для Улановой. Прихожу к поезду, стоит Галина Сергеевна, она без билета не может зайти в вагон, ждет, накрапывает дождик... Майя появляется в пред­ последнюю минуту с виноватым видом, смущенно извиняется, а в ответ лишь: «Ничего, ничего, неважно...» В «Жизели» обе они имели огромный успех, Плисецкая тан­ цевала вторую партию — Мирту. После спектакля она выходила на вызовы только три раза, Уланова же, естественно — беско­ нечно. «Что же ты больше не выходила, мы так тебе крича­ ли!» — «Зачем же? Ведь это балет Улановой».

Уланова была репетитором Майи в «Жар-птице», но партия Майе «не шла», и она выступила всего раз. Какое-то время в шестидесятых она репетировала с Галиной Сергеевной «Лебеди­ ное», и все заметили, стала она танцевать суше, постнее, что ли... Встретила Семенову и пожаловалась, что у нее все болит.

«Вот видишь, а когда ты занималась со мною, у тебя ничего не болело. Давай возвращайся».

На первом спектакле «Ромео и Джульетта» с участием Пли­ сецкой Уланова зашла к ней в гримуборную с тремя розами:

«Ничего, ничего, продолжайте так же» — сказала она, понимая волнение Майи.

Когда мы смотрели документальный фильм «Галина Улано­ ва», Плисецкая заметила, что вся хореография в фильме безуко­ ризненна. После коды вариации в первом действии «Жизели»:

«Поразительно — как можно танцевать, не касаясь пола? Краси­ вее и выразительнее ее стопы я не видела». И в другом месте:

«Уланова — эфемерна, бестелесна, она — тень. Я же земная.

Я — женщина. У нее чувства — у меня страсти».

В общем, отношения были ровные, корректные — до поры до времени. Эти пора и время пришли, когда заканчивалась ра­ бота над «Анной Карениной». После прогона был худсовет, Ула­ нова выступать не хотела, но Фурцева насильно тянула ее за язык, и тогда она сказала, что это возвращение к драмбалету тридцатых годов, от которого теперь уже все отказались. Для Майи этот спектакль был принципиальным, очень важным и нужным, она за него долго боролась и, естественно, критическое и авторитетное высказывание Галины Сергеевны она восприняла очень болезненно.

В своей книге Плисецкая писала, что «нас часто пытались сталкивать лбами». Иногда это удавалось, но время все постави­ ло на свои места, и отношения их остались ровными и благоже­ лательными.

Откинув размышления о святом искусстве, можно сказать, что ее рабочее место — театр, где она проводила две трети суток, то есть две трети жизни прошло в стенах Большого.

С утра — класс, за ним — репетиция, массаж, мастерские с кос­ тюмами, после обеда, вечером — спектакль, или концерт, или репетиция, или съемка... К спектаклю она готовится задолго:

дома не торопясь собирает какие-то ей одной понятные и нуж­ ные мелочи, подправляет туфли, что-то колдует с убором и из дома выходит с набитой сумкой, как всякая советская женщина.

В театре делает прическу и грим, затем разогревается в классе, долго одевается. Я любил смотреть, как она гримируется, как преображалось и всегда хорошело лицо. «Я научилась гримиро­ ваться на Мосфильме, теперь я гримируюсь сама, и мне не нужны все эти тетки. Они толком и причесать не умеют».

У каждой артистки в театре есть своя рабочая комната (одна 7* на нескольких), свой стол с ящиком и зеркалом. Ящики всегда запираются, т.к. случается воровство. Майя долгие годы сидела в одной комнате с Раисой Стручковой и Тамарой Никитиной, ре­ петитором, бывшей танцовщицей. И вот театральные нравы: в течение многих лет Никитина, ежедневно встречаясь в гриму­ борной с Майей, 'говорила одно и то же: «Ах, Маечка, вчера была «Анна», я опять не собралась ее посмотреть. Когда же я ее увижу?» Или «Черт побери, я и забыла, что вчера была «Анна», опять не видела. Говорят, ты была хороша».

Майя мне: «Ну не видела и не видела, ее дело. Не хочешь — не смотри. Но каждый раз в течение шести лет наутро мне со­ общать, вздыхая, что опять пропустила «Анну»... Как бы между прочим, переодевая штаны. Очень любезно».

Наконец, как я понял, Майе это осточертело и Никитину от­ селили, а на ее место поместили молоденькую Надежду Павлову, которой Майя симпатизировала и от которой не должна была выслушивать бесконечные сожаления о пропущенной «Анне Ка­ рениной». Поднялся скандал, вмешался профком, но Никитина как взлетела в какую-то уборную на третьем этаже, так там и осталась на веки вечные.

Много я слышал всяких закулисных историй — и веселых, и драматических, и таких, что нельзя было не вспылить, но Пли­ сецкая брала себя в руки, а «закулисная история» оставляла еще одну зарубку на сердце.

В 1963 году ее выдвинули на соискание Ленинской премии.

В то время это было очень почетно, в балете их имели только Уланова и Чабукиани. И поднялись силы, которые не хотели этого допустить. В то время шли все спектакли ее репертуара, которые смотрели члены Комитета. «Вчера на «Спящую» пришла Елизавета Павловна Гердт, с букетиком, — рассказала Майя с ледяным спокойствием. — «Пришла на тебя полюбоваться, моя радость. Давно не видела». А мне уже сказали из Комитета, что там получили письмо от нее — Плисецкой, мол, одной премию давать нельзя, надо вместе с NN, поскольку та ничуть не хуже, что они вместе учились, вместе начинали, вместе работают — и премия должна быть вместе! Вот тебе и «пришла на тебя полю­ боваться, моя радость»... Дант поместил предателей, кажется, в девятый, последний круг ада. Ты не помнишь?» Мне всегда нравилось слушать профессиональные суждения Майи о своих коллегах. Говоря о них в театре, она часто пони­ жала голос, поэтому я не считаю возможным называть их имена:

«Вот ты видел вчера N в «Вальпургиевой». А ты понял, поче­ му такие плохие балерины, как она, ни минуты не стоят спо­ койно, несутся, вертятся, прыгают? Да чтобы никто не успел рассмотреть, как они некрасивы и плохо делают свое дело!» «Она умная — это уже про другую танцовщицу — она отлич­ но знает про свои короткие и некрасивые руки. И каждый раз чем-нибудь удлиняет их — то цветком, то веером, а то и метел­ кой в «Золушке». Заметил? Ведь еще Мейерхольд сказал, что «предмет в руке — продолжение руки».

«Поклоны W после спектакля смешили всю труппу. Она пулей вылетала из-за занавеса, скакала по авансцене, висела на занавесе, лягалась, подпрыгивала, засовывала кулак в рот и да­ вала партнеру один цветочек из своего букета — всегда один!» «В последние сезоны D на сцене была суетлива и много мельтешила, стараясь заменить ушедшую фацию и красоту».

Посмотрев одну балерину в «Спящей»: «Грустно: она все еще думает, что у нее молодое тело».

Да, много «самых известных среди неизвестных» танцовщиц сгорело на костре ее беспощадных суждений. Недаром в театре говорили: «Хочешь узнать о себе правду — спроси Плисецкую».

— Ах, Майя, как ММ вчера танцевала «Жизель»! Так трога­ тельно, в первом акте она просто заливалась слезами.

— А в зале? В зале заливались?

— Н-н-нет...

— А я люблю, когда наоборот.

«Вчера была на прогоне «Звезд». Смотреть этот балет такая же мука, как слушать лжесвидетеля на суде».

«Я удивилась, когда А. сказал мне, что ни о чем не жалеет и если бы начал жизнь снова, то прожил бы ее так же. Значит, он делал свою жизнь расчетливо и ловко. Именно — делал. А я бы все начала по-другому. У меня хватит пальцев на одной руке, чтобы перечислить то, что я в своей жизни сделала правильно».

«Ты знаешь, она умная, у нее голова на плечах». «А у тан­ цовщицы голова должна быть на шее», — заметила Майя.

Была однажды такая история: на премьере «Спящей красави­ цы» во время поклонов артисту — принцу Дезире — вынесли офомный букет белых калл. Майя — принцесса Аврора — стоя­ ла рядом, усыпанная цветами. Принц Дезире преклонил перед ней колено и положил к ее ногам этот самый белый букет. Зал нафадил щедрого кавалера новым взрывом аплодисментов.

— Как элегантно поступил вчера принц Дезире, — сказал я на другой день по телефону.

— Уж насчет его элегантности ты спроси меня, — ответила принцесса Аврора. — Я давно уже большая специалистка в этом вопросе. Едва дали занавес, как он, не поднимаясь с колена, тут же сгреб в охапку преподнесенные мне на глазах у всего зала цветы и унес к себе в уборную. Только его и видели. Все были поражены, но не я. Я была рада, что он не забрал и мои буке­ ты.

Такие вот «закулисные тайны».

Итак, кроме рабочих комнат для артистов есть еще балерин­ ская уборная, где одевается балерина, которая ведет балет. Она рядом со сценой, у правой кулисы. И такая же мужская уборная слева. В последние годы Майя часто одевалась в своей рабочей комнате, а не в балеринской. Там все ее вещи, не нужно пере­ таскивать. Когда шла «Анна Каренина», то слева, в мужской стороне, возле второй кулисы делали из ширм выгородку. Там Майя переодевалась в тех случаях, когда, уйдя влево, должна выйти в новом костюме слева же. Это чтобы сберечь силы, не ходить лишний раз огромные расстояния.

Однажды я видел, стоя за кулисами, как после танца Майя убегала с ослепительной улыбкой, легко, грациозно... Но едва ступив за кулису, она тяжело задышала, в лице появилось что-то мучительное. Метаморфоза была поразительной. Никак не реа­ гируя на гром аплодисментов, она поспешила за ширмы, на ходу расстегивая лиф. Моментально переодевшись, она — все еще тя­ жело дыша — стояла, дожидаясь выхода. Через секунду она снова на сцене — легкая, красивая, молодая...

Когда я сказал ей, что был поражен зрелищем труда и пота, она спросила:

— Это было заметно на сцене?

— Нет.

— Вот в том-то и фокус!

Отвечая на вопрос, любит ли она успех, Плисецкая не без юмора, но с большой долей правды ответила: «Конечно! Чем больше успех, тем больше мы можем отдохнуть между танцами».

Поэтому опытные балетоманы часто вызывают на поклон не только любимую танцовщицу, но и ее партнера. Пока кавалер выходит на аплодисменты, балерина набирается сил перед следу­ ющим номером.

Вот сколько Плисецкая танцевала «Лебединое озеро», столько раз я ее и смотрел. После спектакля всегда был огромный успех, овация и крики, а я любил кричать «Плисецкая, браво!» посреди действия. Например, когда кавалер после адажио выводил ее на поклон, я, видя, что они приближаются к центру, что было сил кричал «Плисецкая, браво!», и она склонялась в глубоком реве­ рансе как бы в ответ. Она бы все равно поклонилась на аплоди­ сменты публики, но получалось, что лично мне. И я бывал счастлив.

Однажды я сидел далеко и не рискнул крикнуть. Фадеечев потом сказал мне, что они за кулисами гадали — уж не заболел ли я, или, случаем, не охрип? Оркестранты знали меня в лицо и держали пари, один или два раза я крикну после адажио. А как- то мы были в гостях у Файера, в те годы бессменного балетного дирижера, и тот сказал: «Что-то мне ваш противный голос зна­ ком. Уж не вы ли кричите каждый раз у меня за спиной?» Когда мы работали над документальным фильмом «Майя Пли­ сецкая», то естественно, что ее пригласили консультантом, — кто же лучше ее самой знает что — откуда и что — когда.

Для рассказа о «Бахчисарайском фонтане» мы специально ез­ дили в Бахчисарай, снимали во дворце у фонтана и на могиле дорогого Гирей-хана. Я хотел провести какие-то смутные парал­ лели. Майя с Щедриным отдыхали в Крыму и специально при­ ехали на съемку во дворец, где мы их ждали с группой. На ней было белое, очень модное платье Диора с крупными украшения­ ми, а на голове ковбойская шляпа — от солнца. Мы развесели­ лись, шляпу и украшения сняли — не рыдать же на могиле в таком виде, а платье оказалось подходящим той самой просто­ той, которая стоит тысячи. Я взял танцевальный фрагмент из фильма «Мастера русского балета», где она была красива, пре­ красно танцевала и играла, но ужасающие шаровары очень ее толстили и, мягко говоря, не украшали. Из-за этого я хотел уб­ рать эпизод, да он и не ложился в композицию фильма. Но консультант упорно сопротивлялся, ей жаль было выкинуть не­ виданный баллон, действительно потрясающий.

Однако на просмотре все ее друзья единогласно посоветовали ей вырезать эпизод из-за тех же злополучных шаровар, и тут уж она скрепя сердце согласилась.

Через несколько лет, когда мы делали вторую редакцию фильма, Зарема вернулась на экран. Она уже казалась «ретро», и интересно было увидеть Плисецкую тридцатилетней давности, не говоря уж о непревзойденном баллоне. А шаровары? Они и есть шаровары.

Когда я монтировал картину в 1963 году, Майя делала заме­ чания, касающиеся хореографии и музыкальности, но в режис­ суру не вмешивалась, вела себя тактично. Лишь иногда говори­ ла, что ей кажется — в этом месте затяжка, а здесь текст много­ словен. И, как правило, замечание оказывалось верным.

Но все застопорилось, когда дело дошло до «Ромео и Джу­ льетты». Дело в том, что она совсем недавно станцевала Джу­ льетту, которая ей все никак не давалась. То много лет не разре­ шал Лавровский, то, добившись своего с большим трудом, она разорвала икру накануне премьеры, и спектакль пришлось отло­ жить на два года! И вот теперь она станцевала Джульетту и мы много снимали, так как Майя была очень увлечена ролью.

И чуть ли не все сцены просила вставить в фильм. Я же видел, что картина останавливается и вместо рассказа о балерине начи­ нается рассказ обо всей этой набившей оскомину истории. Но каждый раз, увидев мои сокращения, она огорчалась и, наконец, воскликнула: «Что же это получается? Как тебе не стыдно? Сна­ чала Лавровский мне не разрешал, потом дирекция не давала, потом судьба с этой разорванной икрой была против меня, а те­ перь ты?» Слаб человек — я покорился. «Ромео» в картине ос­ тался огромным. И каждый раз после просмотра — в течение многих лет — Майя, не переставая, укоряла меня: «Как затянут «Ромео», какая скука, сколько можно это смотреть?!» В году, работая над новой редакцией фильма, я наконец оставил от «Ромео» рожки да ножки.

Мне незачем писать обо всех балетных партиях Плисецкой — о них неоднократно рассказано в монографиях, а сам я снял ки­ номемуары о многих ее ролях.

Все же две ее роли, которые «отцвели, не успевши рас- цвесть», мне хочется вспомнить.

В 1958 году Игорь Моисеев поставил в Большом «Спартака» без единой купюры. Балет бесконечно тянулся, четыре акта кон­ чались, когда метро уже было закрыто, и публика убегала после третьего. Все в нем казалось скучным, архаичным и бестолко­ вым — но не Плисецкая, куртизанка Эгина. Она появлялась из- под земли посреди фонтана, вокруг били струи воды, и она про­ изводила впечатление мраморного изваяния. Ей шли костюмы, копну ярко-рыжих волос украшал изумрудный убор... Публика при виде этой изумительной красоты впервые прервала тягост­ ное зрелище долгими аплодисментами. Плисецкая четко прочер­ чивала свою роль даже среди сюжетного хаоса нелепостей, и ее вариация под саксофон запомнилась на долгие годы. Но, увы, она даже не была снята на пленку.

Не снимали мы и «Каменный цветок» в громоздкой и нату­ ралистичной постановке Леонида Лавровского. Майя — Хозяйка Медной горы. Танцев у нее было мало, зато много содержания.

Как помреж она поднимала руку — и рушилась скала, повора­ чивала голову — сверкала молния. Уланова в одном месте зама­ хивалась на кого-то топором в своем стиле трепещущего сущест­ ва, и это было неописуемо смехотворно. А Ермолаев показывал в зал кукиш и долго его держал, чтобы все хорошенько разгля­ дели. После этого давали длинный антракт, дабы публика могла прийти в себя.

Они остались лишь в виде музейных фотографий, эти случай­ ности в ряду ее ролей. Дальнейшие создания балерины будут по­ ражать и, как правило, восхищать публику неожиданностью самого выбора сюжета и пластической новизной образа. Кармен, Анна, Айседора, Нина Заречная, Анна Сергеевна, Мария Стю­ арт, «Фимиам», «Карадзукэ», «Эль Ренидеро», «Леда»...

«Леду» она репетировала опять в крайнем напряжении, «для звуков сладких и молитв» у нее почти не оставалось времени — столько приходилось его тратить на преодоление очередного со­ противления бюрократов. И вместо того чтобы радоваться, что художники мирового класса Морис Бежар, Майя Плисецкая и Хорхе Донн готовы показать нам свое искусство (за это и сра­ жалась Плисецкая), балет просто-напросто не пустили в Боль­ шой театр.

«Леду» я видел два раза на видео (хвала прогрессу!). Задумано очень интересно: балетмейстер соединил две легенды — гречес­ кую о «Леде и Лебеде» и японскую о рыбаке, влюбившемся в птицу. Поставлено крайне эротично, исполнено виртуозно. Поэ­ тому, что ли, нам его не показали?

Я потом сказал (все мы мастера бесплатных советов): «Мне очень понравилось — и хореография, и выдумка, и исполнение, но один момент тебя недостоин. Ты же скрасила откровенно не­ пристойное место в «Болеро», сделала его по-своему, и там по­ лучилось искусство, а не натурализм. Почему же ты здесь одно движение показала, как есть, не облагородив танцем? Зачем же нам смотреть в твоем исполнении то, что можно увидеть за пять долларов в любой дыре на 42-й улице?» Она пожала плечами, потом мы долго говорили о другом, и лишь какое-то время спустя она, как бы рассуждая сама с собой, произнесла: «Да, надо было бы мне станцевать иначе.

Можно было ведь сделать так (она показала)».

Это было раз в жизни, когда меня что-то покоробило в ее исполнении. Единственное, на мой взгляд, некрасивое движение за столь долгое ее служение искусству.

1 Плодотворное общение с кинематографом — документальным и игровым — натолкнуло Плисецкую на принципиально новые творческие решения в своих последних работах на сцене Боль­ шого, где она выступала и как постановщик — «Анна Карени­ на», «Чайка» и «Дама с собачкой». «В них я старалась осущест­ вить новое направление в балете, уловить этот стиль, сложив­ шийся под влиянием кинематографа: непрерывность действия, крупный план, игру света. Современный балет заимствовал у кино монтаж, в «Анне Карениной» он сделал незаметными пере­ мены между эпизодами — их много, но вы не чувствуете дроб­ ности. Вообще в этих спектаклях мы стремились достичь синте­ за балета и кино не в смысле, скажем, использования проекций, а в поиске нового современного стиля. Кстати, я не хореограф и не утверждаю, что таковым являюсь. Я просто импровизатор, который слушает композитора и полагается на подсказки тела.

Это полностью интуитивный процесс».

«Тешрога mutantur et nos mutantur in illis — Времена меняют­ ся, и мы меняемся с ними». Но сколько сил это стоит художни­ ку, который хочет помочь нам измениться! Будучи примой-ассо- люта, признанной во всем мире, она, казалось бы, заслужила право привнести на сцену Большого то, что считает интересным.

Но ни один невменяемый балет с дутыми фигурами, из которых выпущен воздух, поставленный на священных подмостках Боль­ шого, не вызывал такого отпора, как мысль, что Плисецкая будет танцевать литературных классиков. Сначала Мериме, а те­ перь еще Толстой и Чехов?

В этих трех спектаклях — больших, серьезных — с каждым выходом на сцену Плисецкая открывала зрителю новое и посте­ пенно приучала его к новому. «Что может быть опаснее симпа­ тизирующего понимания?» — иронизировал Пикассо, будто предваряя замыслы балерины: время бездумных дивертисментов и «подножной» музыки для нее ушло навсегда. И на ее послед­ них балетах мы вслушивались, чтобы услышать, вглядывались, чтобы увидеть и вдумывались, чтобы понять.

Если и есть что бесспорное в последних спектаклях Плисец­ кой на сцене Большого, то это их спорность. Одним они могут нравится, другим — нет. Как все живое, еще не застывшее в хрестоматийном глянце. Иных они эпатируют — так бывает, когда искусство делает шаг в сторону нового. Так эпатирует танец-монолог Нины Заречной в «Чайке», так эпатировала сама «Чайка» Чехова в свое время — и все же завоевала мир.

Потом будет еще много балетов с ее участием, поставленных во Франции, Бельгии, Испании, Аргентине, Америке, но мы, ее соотечественники, увидим их лишь во время ее гастролей в Москве — и то далеко не все. Так уж сложилась ее судьба и наша судьба — ее зрителей.

С кинооператором Маргаритой Пилихиной Майя познакоми­ лась на съемках фильма «Чайковский» и восхитилась ее талан­ том. Ей очень нравилось, как та снимает, и, естественно, что она обрадовалась, когда Пилихина предложила экранизировать на Мосфильме «Анну Каренину». Говоря современным языком:

сказано — не сделано. Директор Мосфильма Сизов пошел в театр, балет ему не понравился, и он решил не снимать. Марга­ рита и Майя — в отчаянии и трауре. Обратилась к Лапину, председателю Гостелерадио, а тот — пожалуйста!

И тут вмешался случай. На юбилей Юлия Райзмана Щедрин и Плисецкая пришли поздравить его в Дом кино. Ослепительная Майя в туалете от Ланвен, с букетом фиолетовых роз сидит рядом с Ермашом, председателем Госкино, который не сводит с нее глаз. Он спрашивает, какие планы у Майи Михайловны?

— На днях начинаю съемки «Анны» на телевидении.

— Почему на телевидении, а не на «Мосфильме»?

— Потому что Сизов против.

— Стоп! Никакого ТВ! Только Мосфильм! Мы что — хуже людей?

Пилихина начинает снимать, будучи уже смертельно боль­ ной, — рак позвоночника. Она знала, что обречена, и съемки шли бешеными темпами — две смены ежедневно. Несколько раз во время работы она падала в обморок. Последние съемки про­ водила, сидя перед аппаратом в кресле.

Худсовет студии высоко оценил картину. А предваряя обсуж­ дение, Сизов сказал: «Я был противником этой картины, так как балет мне не нравился. Но фильм получился прекрасный, и тогда я увидел, что балет замечательный. Я был неправ, я прошу прощения и от всей дущи поздравляю всю группу и в первую очередь Майю Михайловну и Маргариту Пилихину!» И Копродукция. Сегодня этот термин можно отнести не только к кино, но и к балету. Приглашение балетмейстеров из-за рубежа и, наоборот, участие наших солистов в зарубежных спектаклях, специально для них поставленных. Ранее всего это коснулось Плисецкой. Бесспорно, что это она со свойственными ей энер­ гией ввела копродукцию в наш балетный обиход. Ее сотрудниче­ ство с Алонсо, Пети, Бежаром, участие в спектаклях, поставлен­ ных специально на нее в Париже, Брюсселе, Марселе, Нью- Йорке, Буэнос-Айресе — это не гастроли, а работа с театрами разных художественных принципов. Одного мастерства здесь мало, требуется упорство, большая внутренняя собранность, самодисциплина и желание делать новое в искусстве.

Отсюда и ритм ее жизни — он подчинен скоростям XX века, и для нее неудивительно утром делать экзерсис в одной стране, а вечером танцевать в другой.

Однажды меня поразили ее «семь дней в мае», причем она сказала, что неделя была нетрудной, «так как танцевала я всего два раза».

Под свежим впечатлением я тогда записал рассказ ее пере­ водчицы.

«12-го мая Плисецкая прилетела в Париж. Не успела принять душ, надо идти к Пьеру Кардену смотреть эскизы костюмов к «Синей птице», где ей предлагали сниматься, обсуждали, прики­ дывали. Один костюм мерили долго и уехали из мастерской за­ темно.

13-го вылетели в Биот, из аэропорта сразу поехали в класс, где она сделала экзерсис и где ее уже ждал партнер Руди Бри­ ане. Кое-как перекусив в буфете, долго с ним репетировала. Ве­ чером поехала в театр, чтобы примериться к сцене, где на дру­ гой день предстояло танцевать «Больную розу» на вечере памяти Фернана Леже.

14-го после класса была репетиция с оркестром на сцене.

В четыре пообедала и поехала на выступление.

15-го утром улетела в Париж, где днем встречалась с культур- атташе и Сориа относительно работы с Роланом Пети. Потом примерка костюмов у Кардена, долго подбирали головные уборы для «Синей птицы».

16-го полетела в Марсель к Ролану Пети обсудить с ним новую работу, хотя пока все туманно. За полночь говорили с Пети и Зизи Жанмер.

17-го поехали на машине в Канн на фестиваль, где была пре­ мьера фильма-балета «Анна Каренина». В отель не успевали, и Майя переоделась за кулисами и появилась в ложе, когда уже погас свет. Публика не знала, что Плисецкая в зале, и тем при­ ятнее было услышать аплодисменты, которые раздавались по ходу картины. Затем пресс-конференция и вечером самолетом в Париж».

«18-го. Самолет из Парижа прилетает в Москву-в 20.00, и поэтому я вылетела утром из Парижа в Вену, — рассказала уже сама Плисецкая. — Там пересела на московский самолет. Он приземлился в Шереметьево в 17.15, Щедрин и таможенники меня ждали у трапа. Я прыгнула в машину, которая примчала меня в театр, и станцевала «Кармен», как стояло в афише.

К счастью, она шла после «Шопенианы», и я успела разогреть­ ся».

Какую нужно иметь волю и самодисциплину — три страны в один день и вечером спектакль! И тем пародоксальнее звучит ее ответ на вопрос в интервью: «Ваша основная черта характе­ ра?» — «Спонтанность». Судя по всему — это касается творчес­ ких импульсов.

Много лет она занималась в классе у Асафа Мессерера. Это мужской класс, единственная женщина — Майя. Она стояла у палки в самом центре, слева и справа от нее премьеры — Васи­ льев и Лавровский. Мессерер давал комбинации упражнений, но замечания делал крайне редко. «Если он будет каждого поправ­ лять, то мы будем заниматься до глубокой ночи, — говорила Майя. — Хочешь хорошо танцевать — делай то, что предлагает Асаф. Так же — если хочешь хорошо играть Гоголя — точно произноси его текст. И все будет в порядке».

Мужской класс требует гораздо больше физических сил, чем женский. Класс Мессерера известен не только как лучший в Большом, но и как самый трудный. Постепенно танцоры, по­ благодарив педагога, уходили, и к концу урока осталось лишь три человека. «Вот видишь, все скапутились, а я ишачу. Иначе я не была бы тем, что я есмь!» Но дело, конечно, не только в беспощадных экзерсисах и седьмом поте — в юности она не особенно отличалась прилежа­ нием. Это дар неба. В последние годы она занималась в театре по 25 часов в сутки, и ничего, кроме сцены, ее не интересова­ ло — ни люди, ни страны, ни дом, ни слава, ни имидж — ниче­ го, кроме Танца!

Когда смотришь занятия в классе, где рядом с Плисецкой другие солисты, то бросается в глаза, что у нее не упражнения, а танец — и происходит это непроизвольно, в силу особенности ее тела и ее таланта. Даже самые элементарные движения выхо­ дят у нее удивительно одухотворенно. Иначе не получается.

И сегодня, в 1996 году, в Мюнхене, где она живет, Плисец­ кая ежедневно приходит в репетиционный зал Оперы, становит­ ся к станку и делает свой экзерсис — по-прежнему артистично, с совершенным чувством танцевальной формы, и становится очевидным, что беспощадное время не осмеливается сделать с этой женщиной то, что оно делает с другими.

Анна Павлова вспоминала экзерсис в первый день своего ученья: «С тех пор моя жизнь превратилась в ад».

«А разве нет?» — соглашается с нею Плисецкая. Эти вечные классы! Летом на даче, в отпуску, когда, казалось бы, можно выкинуть из головы весь этот балет, она неустанно делала тот самый экзерсис, который превращает в ад жизнь балерины.

Никогда не забуду — держась за перила, она стояла в проеме двери на терраске своей скромной дачи в Снегирях и под музы­ ку магнитофона делала ежедневный класс — с явным неудоволь­ ствием на лице. Вероятно, ей, как всякому на отдыхе, хотелось в лес по грибы, или в гамак с книгой,, или же просто разложить пасьянс — почему нет? Однако в простом спортивном костюме она продолжала делать плие, батманы и застывала в аттитюде.

Техника балетного ремесла на моих глазах превращалась в кра­ соту танца, ради которого поклонники балета пересекают океан, чтобы увидеть Плисецкую в «Айседоре» или в хореодрамах Щед­ рина.

Назовите мне балерину, которая в ее годы танцует «Лебедя» так, что потрясенный зал неистово требует повторения и после «биса», исполненного с тем же вдохновением и трепетом, ничуть не успокаивается! Так было на незабываемом юбилее актрисы ноября 1995 года в Большом театре России.

И в тот вечер я слышал, как один зритель сказал другому, выходя из ложи бельэтажа: «Да, Плисецкая еще раз доказала, что Терпсихора действительно существует!» Т Р А С Т И с п П О П А Р А Д Ж А Н О В У М а э с т р о Вот он сидит на бархатном диване среди чуждой ему роскоши дорогого парижского отеля и чувствует себя вполне непринуж­ денно. На нем невиданный балахон, все его любимые амулеты, цепи и перстни сверкают, он перебирает четки и говорит о том, как власти вычеркнули его из жизни на пятнадцать лет, тем самым «абортировав из биографии несколько фильмов». Его то сажали в тюрьму, то просто не давали работать. Нет такой ста­ тьи уголовного кодекса, которую не приписали бы ему, и ни одного смертного греха, в котором бы его не обвинили. Воров­ ство, спекуляция, изнасилование, совращение юнцов и старух — да, да, это тоже, а как же иначе? — и, конечно, национализм, хотя по природе своей он — ярко выраженный космополит. Не считает нужным дублировать на русский язык свою знаменитую картину «Тени забытых предков» — националист! Считает нуж­ ным дублировать на азербайджанский язык своего же «Ашик- Кериба» — опять националист! Он улыбается и, принимая уста­ лую позу, говорит, что ему остается снять лишь немой фильм, который не потребует дубляжа. Диссидент ли он? Безусловно!

Только не в политике, а в искусстве.

Работавший с ним оператор Антипенко однажды сказал: «За Параджановым хотелось ходить и записывать. И жаль, что это никому не пришло в голову».

Это не так — мне пришло. Все годы нашего знакомства я вел более или менее регулярные дневниковые записи о встречах с ним, о его делах и разговорах, причудах и острых словечках.

Я храню все его письма, рецензии, интервью и эссе о нем.

Часто его фотографировал, записывал на «маг», один раз снял на видео. И сегодня, когда его нет, мне достаточно открыть папку с надписью «Сережа», чтобы воскресить многое, ставшее уже историей. Мы никогда не обращались к друг к другу по имени-отчеству, и, думаю, меня не обвинят в амикошонстве, если я буду называть его просто — Сережа.

Ни одного часа своей жизни он не провел в простоте душев­ ной. Идет, например, по улице, остановится возле витрины, все осмотрит, зайдет в магазин и все порекомендует переставить.

Едет в троллейбусе и обязательно расскажет окружающим пре- потешную историю. Сядет в гостях за стол, все пересервирует и еду подправит специями и травами. А после спектакля обяза­ тельно пойдет за кулисы и забросает его участников предложе­ ниями. Однажды в Киеве ему так понравилось представление, что он поднялся на сцену, упал на колени и поцеловал пол!

Писать о нем можно бесконечно, ибо не было в его жизни двух одинаковых дней, и ему достаточно было дойти до булоч­ ной в конце переулка, чтобы вернуться, полным всяких историй:

«Соседская бабка крутила гоголь-моголь и все уговаривала этого золотушного Резика, чтобы он съел. Я на него прикрикнул, он взял стакан и стал раскручивать гоголь-моголь в обратную сто­ рону. Сначала появился желток, потом яйцо, за ним цыпленок и, наконец, курица! Бабка окочурилась».

Ради красного словца он не щадил и родного отца: «Папа торговал фальшивыми кроватями». (?!) На вопрос «Фигаро» — почему он не поехал в Канны? — ответил: «Не было штанов!» Прочитав о себе, что он сделал лучший украинский фильм и лучший армянский фильм, воскликнул: «Пошлите меня в Афри­ ку, и я сниму лучший африканский фильм, я вам напридумы- ваю кучу старинных папуасских ритуалов, не хуже, чем гуцуль­ ских в «Тенях забытых предков!» В юности он мечтал сниматься, сыграть Лермонтова, но его пригласили на роль... Карла Маркса! Приходит на кинопробу, загримировали его, вышло очень натурально. Сидит он перед ка­ мерой, беспрерывно мусолит бороду. «Что ты там делаешь?» — кричит Григорий Рошаль. — «Как что? Вычесываю блох».

На этом его карьера кинозвезды и кончилась.

Книги? В доме их не было ни одной. Однажды пришел сильно возбужденный и, захлебываясь, рассказал историю, ко­ торую загорелся снять. («Только что шофер в такси рассказал».) И начал вешать нам лапшу на уши, пересказывая сюжет «Аэ­ литы»! «Да ты что, не знаешь, что этот роман сто раз уже эк­ ранизировали? И таксист тебе рассказал про телефильм, что вчера шел по телевизору!» Очень он был обескуражен, но тут же отвлекся. А когда снимал «Ашик-Кериба», в группе шутили, что Лермонтова он не читал, а помнил с детства сказку, что рассказывала мама. Конечно, это было не так, но импульс от­ туда.

Он был интуит — то, что другие постигали в библиотеках, он воспринимал интуитивно, чувственно. У него была необъясни­ мо мая способность по фрагменту представить вещь целиком или, по крайней мере, убедить собеседника, что он в курсе дела.

Когда Тарковский ставил в Ковент-Гардене «Бориса Годуно­ ва», он рассказывал друзьям, что «Сережа никогда не читал «Бо­ риса Годунова», но, разговаривая с ним на эту тему, вы этого не ощутите. Наоборот, он даже предложит совершенно блестяще перепоставить какую-нибудь сцену. Сережа вообще считал, что вовсе не все надо читать и не все надо смотреть, он отлично об­ ходился без этого. И самое поразительное — это ничуть не ме­ шало его творчеству. Вы заметили, что на экране у него почти ничего не происходит, а зритель медленно погружается в созер­ цание красоты?» С книгами у него были особые отношения: однажды он решил испытать ассистентку, прежде чем взять ее на работу, и попросил достать редкую книгу «Вокруг Пушкина». Та несколь­ ко дней рыскала по городу и достала книгу буквально из-под земли. Гордясь, принесла ее Параджанову. Тот сразу открыл нужную страницу, ткнул пальцем в гравюру какой-то старухи с большой брошью и сказал приятелю за столом: «Вот такую брошь недавно продали в комиссионке на Плехановской. По­ мнишь, я тебе говорил?» И тут же потерял интерес к книге.

В Киеве у него их было всего две — довоенное издание «Мойдодыра» и на английском языке «Кентавр», подарок Апдай­ ка. И этой «библиотекой» он очень гордился. На допросе (о чем речь ниже) следователь его спросил, когда он в последний раз брал в руки книгу? «Последняя книга, которая произвела на меня сильное впечатление после ВГИКа, был «Мойдодыр». «Ну разве это серьезно?!» — возмутился следователь. А между тем это был тот редкий случай, когда Сережа говорил серьезно.

Придя ко мне на новую квартиру, он спросил, указывая на полки с книгами: «И это вы все с Инной прочли?» Ах, как мне сегодня не хватает этих его вопросов!

Х у ц и е в е ™ П а р а д ж а н о в Мы с ним учились в одни годы, но он был младше на курс, и по ВГИКу я его не помню, хотя слышал фамилию Параджанова, потому что вокруг него постоянно были шумные истории. Пер­ вая жена Сережи, красавица татарка, работала продавщицей в Мосторге. Ее звали Ничар Карымова. За то, что она вышла замуж за иноверца, родители бросили ее под поезд (за нее был уже получен калым от военного, татарина.) Вот такая была драма, об этом судачили студенты, и Сережа потом это подтвер­ дил. Уже в восьмидесятых годах он ездил на кладбище, искал могилу и не нашел, вернулся грустный.

А познакомился я с ним в 1953 году — вон как давно! — когда приехал в командировку в Киев, где он работал, окончив институт. Мне что-то поручили ему передать, я созвонился с ним и вот сижу, жду его в холле гостиницы «Театральная». Не знаю почему, но когда я слышал в институте фамилию Парад­ жанова, то думал, что это Марлен Хуциев, и когда здоровался на бегу с Марленом, то думал, что это Сережа. Вот такое смеще­ ние. Поэтому жду Параджанова, но с лицом Хуциева. Входит Сережа, кивает мне, я с недоумением отвечаю и отворачиваюсь.

Он в смущении садится поодаль и, когда мы встречаемся глаза­ ми, то улыбается мне. Я же сижу букой и злюсь на Параджано­ ва, что он опаздывает. Наконец он подходит:

— А вы не меня ждете?

— Нет.

— Но вы же Катанян? А я Параджанов.

Мы сразу подружились. В день моего рождения я угощал в ресторане обедом Сережу, Алова и Наумова, потом все подня­ лись ко мне в номер, и Сережа, не сходя с места, в зеленых шерстяных носках станцевал нам вариацию Пана из «Вальпур­ гиевой ночи», чем страшно меня удивил. Я тогда не знал, что он до Института кинематографии учился в Тбилисском хорео­ графическом училище, которое не закончил, как, впрочем, и же­ лезнодорожный институт («Страшно подумать, сколько было бы крушений, окончи я его...»).

В Киеве он жил в общежитии студии (теперь им. Довженко) в одной комнате с Аловым, Наумовым и Чухраем. Всем им впоследствии суждено было прославиться. Однажды, когда я у них засиделся, а денег на такси, конечно, ни у кого не было, Сережа уложил меня на свою железную, какую-то сиротскую кровать, а сам куда-то ушел ночевать. Утром выяснилось, что он спал на столе в Красном уголке, укрывшись переходящим зна­ менем. Это было так на него похоже — гостеприимство, добро­ та, бескорыстие. Он мне подарил кованый чугунный подсвеч­ ник, некогда принадлежавший Богдану Хмельницкому. Так ска­ зал Сережа, и я принял это за чистую монету. В действитель­ ности он был из реквизита одноименного фильма Игоря Сав­ ченко. Подсвечник мне очень понравился, он переезжал со мной с квартиры на квартиру и теперь живет в редакции студии, где я проработал всю свою жизнь.

З л о с т н ы й н е п л а т е л ь щ и к В январе 1956 года он приехал в Москву с молодой женой Свет­ ланой. Это была застенчивая хохлушка, прелестная, вся какая-то светящаяся. Она была (и осталась) красавицей — достаточно взглянуть на ее портреты, которые Сережа не уставал делать до конца своей жизни. Ее отец Иван Щербатюк работал представи­ телем УССР при нашем посольстве в Канаде, до замужества Светлана два года прожила в Оттаве, говорила по-английски, была элегантна. Она стала женщиной его жизни с той минуты, как он увидел ее в ложе Киевского оперного театра, где она по­ теряла сознание, ощутив его неодолимо страстный взгляд, — и до того страшного часа, когда бросила первый ком земли в его могилу. И хотя они годы прожили врозь — он всегда думал о ней, как умел заботился, в его стрессовых состояниях Светлана была рядом, и в его черные годы, недостатка в которых Сергей не испытывал, она показала себя достойной женщиной, что под­ час требовало определенного мужества. Ее образ вечно будора­ жил его, и он запечатлен навсегда в картинах, коллажах и ри­ сунках. И сегодня Светлана олицетворяет для меня то немногое, что еще осталось от личности живого Сережи.

Умная и добрая женщина, она преданно любила Сережу, жа­ лела его и ценила, с первых дней поняв его талант и неорди­ нарность. Они поселились в комнате, которую ему наконец дали от студии. Об этом новоселье я узнал из его «письма», он вложил в конверт объявление, которое сорвал в подъезде: «Спи­ сок злостных неплательщиков: 1. Параджанов С.И. Домоуправ­ ление».

Жили они своим хозяйством славно, но не всегда согласно.

Невозможно было постоянно играть, как того требовал Сережа:

котлеты укладывать на блюдо не так, а эдак, яблоко чистить только таким макаром, чашку ставить не туда, а сюда. Даже из Светланы он делал модель или, если угодно, часть обстановки.

То пересаживал ее к окну, то против света, то накидывал на нее шаль, то вплетал жемчуга в волосы. Ласково улыбаясь, она до поры до времени все безропотно терпела, но я уставал даже смотреть на эти бесконечные мизансцены.

Потом родился сын — красивый белокурый Суренчик, в маму. Оба его обожали. Это был скромный, улыбчивый, спокой­ ный мальчик, и в те дни, когда Сережа до него дорывался, он начинал режиссировать его поведение и наряжать, наряжать.

Цилиндр, жабо, камзол... «Когда Суренчик вышел на проспект Руставели, то все решили, что начался карнавал!» В дальнейшем Сурен окончил архитектурный институт.

В 1961 году Светлана ушла от мужа. Их брак не сложился, я уверен, из-за характера Сережи.

Д а в н о, в К и е в е В 1966 году под Косовом, что на Украине, я увидел скалы, слов­ но выкрашенные синькой. Осенью, среди золотой листвы, это выглядело необыкновенно. Почему вдруг синие? Никто не знал.

А Сережа воскликнул: «Да это же я их выкрасил для «Теней»!

Неужели до сих пор не облезли?» Не облезли. И таким образом Сережа преобразил ландшафт на долгие годы. Потом уже я про­ читал, что и Тарковский выполол все желтые цветы с поля, когда это ему было нужно для цвета, и Антониони красил дере­ вья в серебряное и лиловое.

Я видел его фильмы украинского периода, сегодня прочно забытые, о которых мне с ним не хотелось говорить, как, впро­ чем, и ему со мной о белиберде, которую я снимал в то время в Киеве про барабанные пионерские будни. Никто сейчас уже не помнит ни его «Первого парня» (1959), ни «Украинскую рапсо­ дию» (1961), ни «Цветка на камне» (1962.) Эти картины давали ему с семьей возможность не умереть с голоду. Правда, в «Цвет­ ке на камне» три-четыре куска останавливали внимание, и, как я теперь понимаю, это были робкие и интуитивные попытки отыскать свой стиль и почерк. Но в 1965 году наши блеклые эк­ раны были буквально взорваны параджановским фильмом «Тени забытых предков». Картина произвела сенсацию, и впервые имя Параджанова появилось в прессе.

«Бывает так, что люди, жившие совсем в другое время, имев­ шие отличную от нас систему взглядов и представлений о мире, вдруг делаются нам близки, начинают волновать нас, и мы раз­ деляем их радость и горе. Это чудо совершает искусство. Как бы ни были далеки от нас события и люди, их обычаи, нравы, при­ коснись ко всему этому истинный художник — и мы поверим ему, поймем его героев, нам откроются их сердца, скрытые под чуждыми одеждами, мы разделим их мысли, хоть и высказанные на чужом языке» («Искусство кино»).

«Бывают такие фильмы, которые навсегда врезаются в па­ мять. Этот фильм не похож на другие, он исключителен: поэма, опера, документ, легенда. Это могли бы сделать Флаэрти, До­ вженко, Шекспир, Босх или Шагал. Потрясающая картина, по­ разительное зрелище жизни народа, все еще связанного со ста­ рыми обычаями. Фильм выходит на экраны Парижа. Не пропус­ тите его!» («Юманите»), «Этот полный драматических ситуаций, красочных костюмов фильм о любви уносит нас далеко от Советской России в Рос­ сию классическую» («Фигаро»).

«Фильм Параджанова похож скорее на сон, насыщенный и лирический, сложный и интересный» («Нувель литерер»), «Тщательный анализ фильма позволяет сделать вывод, что Параджанов создал великолепную поэму в стиле барокко, кото­ рую будут очень хвалить или очень ругать» («Экспресс»).

Однажды Сережа рассказал, как снимались «Тени».

«Эпизод оплакивания Миколы. Положили на стол фоб, по­ садили местных бабушек-плакалыциц. Начали! Бабушки не пла­ чут. В чем дело? «Гроб пустой». Я говорю ассистенту: «Ложись в фоб». Ассистент ложится. Мотор! Начали! Бабушки молчат.

В чем дело? «Он молодой». Нашли деда, положили в фоб, бабу­ си.не плачут: «Он чужой». Привезли деда из их деревни, своего, любимого. Положили в фоб. Тут такой плач поднялся, после съемки остановить не могли».

«...Нашел я дедусю, чтобы сыфал народную мелодию для одного эпизода. Он принес инструмент — дощечка и струна.

— Что ифать, веселое или фустное?

— Ифай веселое.

Дед пропиликал: тинь-тинь-тинь.

— А теперь фустное.

Дед опять: тинь-тинь-тинь.

— Какая же разница?

— Не понял? Тогда вот что. Я сначала буду ифать веселое, потом кивну и сыфаю фустное.

Опять: тинь-тинь-тинь. Кивает. И снова: тинь-тинь-тинь.

— Понял?

-Н е т.

— Тогда не снимай кино про Гуцулыцину».

Но вопреки совету дедуси фильм был снят, мелодия там зву­ чала, и ее слышали в кинотеатрах многих стран.

Как-то Андрей Тарковский заметил, что «в конце концов после нас останутся только наши фильмы, которые будут давать право нашим потомкам судить о нас самих». С Параджановым, думаю, дело будет обстоять несколько иначе. О нем станут су­ дить не только по его картинам. Он был гений сумасбродных выдумок, и истинное творчество Параджанова в немалой степени состоит из самосотворения живой легенды вокруг себя, из всех этих рассказов, историй, розыгрышей, интервью и мистифика­ ций, которыми были охвачены все, кто с ним соприкасался.

Часто приезжая в Киев, я всегда с ним виделся. Время покрыва­ ет туманом воспоминания — чем дальше, тем туман гуще, и если дневниковые даты не уточняют события, то встречи сливаются в непрерывную киноленту. Хотя жил он в Киеве трудно и сложно, но я запомнил его с блестящими глазами, веселым, ярким.

Вот он показывает мне город и заводит в пещеры Киевско- Печерской лавры, затевает там длинный разговор с монахом на плохом украинском языке, а когда мы выбираемся на свет Божий, радостно сообщает, что договорился, и нас принимают послушниками в какую-то обитель.

Вот он на базаре ругает меня, что я купил помидоры не у того, у кого надо.

— А у кого надо?

— Вон у того попа-расстриги. Посмотри, какой он красивый, надо купить у него!

Подходим. Выясняется, что это не поп-расстрига, как хоте­ лось Сереже, а волосатый коновал, и помидоры у него нику­ дышные, и глаз слегка косит — словом, полное фиаско.

Вот мы идем домой к Тарапуньке — кто не помнит этот ве­ селый эстрадный дуэт Тарапуньки и Штепселя? — и несем ему свистульку, так как у него родился сын. И хотя Сережу не ждали, но очень ему рады. Он вообще возбуждался от известия, что у кого-то появился ребенок. Детей любил, но, клевеща на себя, утверждал, что «лишь чужих и на два часа». Очень любил Суренчика, своих племянников, сыновей Тарковского и Люби­ мова, вообще окружающую ребятню. Недаром дети у него во дворе играли «в Параджанова»! Однажды ему очень понравился один детский спектакль, на следующее представление он отку­ пил ложу и пригласил всех ребятишек из переулка. В антракте одарил их конфетами, а оставшиеся стал кидать в партер тем детям, что смотрели на странного бородатого дядю.

Вот мы идем втроем по Подолу: Сережа, я и моя московская приятельница Светлана Успенская. На ней нарядный француз­ ский платок. Сереже очень понравился и цвет его, и рисунок, тогда такие вещи были в новинку.

— Ну, если вам так нравится мой платок, я могу им поде­ литься с вашей женой.

— Каким образом?

— Придем домой, разрежем его по диагонали, и получатся две треугольные косынки, платок ведь большой.

— Вы серьезно говорите?

— Абсолютно.

Чего тут ждать, пока придем домой? Сережа тут же остано­ вился у раскрытого окна, за которым у плиты хозяйничала толс­ тая распаренная тетка:

— Мадам, у вас есть ножницы?

— Чего?

— Я разве тихо говорю?

Женщина протянула ему ножницы, как будто так и надо. Се­ режа снял со Светланы платок, с нашей помощью разрезал его на две половины, бережно сложил свою косынку, отдал ножни­ цы, и мы пошли дальше как ни в чем не бывало.

На исходе зимы 1972 года Сережа сказал, что завтра мы пой­ дем на барахолку: там можно встретить самые неожиданные и крайне необходимые вещи.

— Например?

— Чайницы! (Он тогда увлекался чайницами.) — Ну, мне они не нужны. Я мечтаю о тулупе, у меня нет зимнего пальто, а тулупы теплы и нынче в моде. Я бы купил и себе и жене.

— Я это вам с Инной устрою в две минуты. У меня знако­ мые в деревне, и по моим эскизам они сошьют дубленки и вы­ шьют их бисером, украсят сутажом, как я им нарисую.

Сказано — сделано! Бумаги под рукой не оказалось, он схва­ тил французский журнальчик «Brteves Nouvelles de France», на чистых местах моментально набросал несколько моделей и на­ значил цену. Я только рот разевал.

На барахолке он подолгу стоял перед китчевыми клеенчаты­ ми ковриками с русалками и лебедями, беседовал с продавцами по-украински, торговался, не покупая, и все подбивал меня приобрести эту «потрясающую красоту». Никаких тулупов не было, мне надоело, я замерз и звал его уехать. «Хождение за по­ купками — монолог», — отшил он меня. Я часто вспоминаю это меткое выражение. Действительно, один ищет одно, другой — другое и томится, пока спутник рассматривает что-то, на что тебе наплевать. На сей раз дело закончилось покупкой за гроши чайницы старого стекла, и мы ушли только тогда, когда Сережа убедился, что больше ничего интересного нет, и тоже окоченел.

Никаких тулупов он мне не устроил ни «в две минуты», ни в два года. Зато остались у меня его чудесные фантазии на стра­ ницах французского еженедельника.

Узнав, что у нас стоит письменный стол стиля «жакоб», Сере­ жа решил подарить мне шесть стульев и два кресла того же стиля, чтоб был полный гарнитур. Ни более ни менее. Оглянувшись и ничего этого не обнаружив в его комнате, я подумал с облегчени­ ем: «А, пусть себе болтает. Мне это абсолютно не нужно, некуда ставить, да и как можно принимать такой дорогой подарок?

Слава Богу, очередная фантазия». Но не тут-то было. «Они стоят у моих знакомых, я им обставил квартиру, а «жакоб» им не под­ ходит, и я отдам его тебе». Через пару дней он повез меня в новую пятиэтажку, хозяев не было, но Сережа открыл дверь своим ключом. Квартира была им обставлена в народном стиле:

керосиновые лампы, иконы, рушники, сундуки, бумажные цветы и тому подобное. В спальне Сережа возмутился, что хозяева что- то сделали по-своему, он переставил комод и снял со стены се­ мейную фотографию. На кухне достал из буфета вино и бокалы, пошарил в холодильнике, красиво накрыл стол и принялся меня потчевать. Я же чувствовал себя домушником. От шести стульев я отбрыкался, а кресел, к счастью, не оказалось — хоть немного, да присочинил Сережа. Но все же один стул он мне велел забрать в подарок Инне, а себе прихватил второй. (Сережа играл роль Ос­ тапа Бендера, я — Кисы Воробьянинова.) Ничего не убрав со стола, мы спустились вниз. «Что подумают хозяева, когда вернут­ ся? — спросил я в крайнем смущении. — Верно, решат, что была кража». «Они привыкши», — уверенно ответил Сережа. А стул очень подошел к столу, за которым Инна и сейчас работает.

Т р и м е т р а ч е р н о б у р к и Если он видел вещь, подходящую к той, что есть у вас, он схо­ дил с ума, но добывал ее и приносился в два часа ночи, чтобы подарить. Увидел в комиссионке молочник желтый с золотым ободком, купил и принес мне. «???» — «Но ведь у тебя есть две чашки такого же цвета, а теперь к ним и молочник!» Да я и по­ мнить о них не помнил, затерянных в недрах буфета, а ему они запали.

В Киеве он раздобыл трубку для курения и стал уговаривать Гришу Чухрая подарить ее Борису Барнету. Почему Барнету?

Они были почти незнакомы и вообще по какому поводу? «Как ты не чувствуешь — Барнету так пойдет курить трубку. Он будет такой живописный. Особенно в профиль». — «Да он вроде бы 2/ не курит». — «Все равно, ты только представь: Барнет в про­ филь с трубкой. Он красивый. Надо ему подарить. Так будет ва­ льяжно — профиль, трубка...» И он показал.

А однажды шел по улице Горького с Володей Наумовым — в студенческие времена — и нес в руках зеленого керамического барана — кувшин из Гуцулыцины, очень красивый. Вдруг гово­ рит: «Слушай, в этом доме живет Илья Эренбург. Давай зайдем к нему и подарим барана». — «А ты знаком с ним?» — «Нет, но какое это имеет значение?» Зашли, подарили, Эренбург очень удивился, угостил их заморским ликером, и больше они никогда не виделись.

Нет ни одного человека, который был бы с ним знаком, даже мимолетно, и не получил от него подарка — хоть «царского», хоть ерундового, но всегда отмеченного печатью его неповтори­ мого вкуса.

Мир его любимых вещей! Долго он хвастался подозрительным кольцом, говорил, что это подарок Католикоса. Один друг нако­ нец сказал: «Успокойся, все видели его. Кроме Католикоса». Он не обиделся, только с мнимой многозначительностью переодел кольцо на другой палец. Халат эмира Бухарского, в котором тан­ цевала Тамара Ханум (я ему рассказывал о нем), не давал ему покоя, пока он не вырядился в нечто тоже живописное, шелко­ вое, более или менее персидское, с вышитой надписью, которая в его переводе звучала так: «Я касался Надир-шаха». Ерувда, ко­ нечно, но очень уж ему хотелось. Да еще пришил колокольчик подмышку и любил неожиданно поднять руку, чтобы раздался звоночек. Все улыбались. Я и сейчас улыбнусь, как вспомню.

С семьдесят восьмого года Сережа вернулся жить в свой род­ ной Тбилиси и вскоре поехал на Украину повидаться со Светла­ ной и Суренчиком, с многочисленными друзьями. И накупил там всякую всячину. Какую и для чего? А вообще. Ему дают деньги, чтобы он купил что-либо интересное — посуду, лампу, коврик, бусы, а то и просто туфли или кашне — на его вкус. И он всем привозит, ему доставляет удовольствие разыскивать, торговаться, покупать, держать в руках. Бывает и так, что купит что-либо себе, не может удержаться, а потом долго старается подарить эту вещь.

На сей раз он зачем-то привез черное шелковое платье тридцатых годов — ретро! Всем женщинам, которые у него появлялись на галерее (имя им — легион), он стремился его презентовать. Они с ажиотажем пытались напялить его на себя, но тщетно: оно было всем мало. Все же одна худышка втиснулась. Сережа обрадовался:

гора свалилась с плеч. Девица же, пока не передумали, тут же улетучилась, расточая воздушные поцелуи.

И еще он привез подлинный шляхетский кафтан — бархат болотного цвета расшит шелковыми цветами. Красиво, все при­ меряют, но опять мало, хоть плачь! К счастью, пришли дети и на одну девочку налезло: кафтан оказался детский. Радости не было предела, и девочка побежала домой в бесценном, музейной работы костюме.

А черную шляпу-канотье с вуалеткой Сережа пытался пода­ рить всем подряд, но дело кончилось тем, что надел ее на лампу вместо абажура и успокоился. Его учитель Игорь Савченко гово­ рил: «Ах, Параджанов, ты умрешь бутафором». И, помолчав, за­ думчиво добавлял: «Или церемониймейстером».

Истоки сего — в детстве. Его отец был коммерсант — то продавал спинки никелированных кроватей (!), то был директо­ ром комиссионки, — и мальчик вырос среди разговоров о купле-продаже. Он с детства научился разбираться в стилях, марках, фирмах, каратах. Он любил просто держать вещи в руках, рассматривать, перебирать и примерять — перстни, меха, тарелки, канделябры. Он обожал торговаться, уступать или сто­ ять на своем, иной раз и слукавить — словом, принимать учас­ тие в торжище. Он любил не только сияние драгоценных кам­ ней, но сами их названия, мог бормотать ни к селу, ни к горо­ ду: «Алмазы, топазы, сапфиры...» Он фантазировал на эти темы бесконечно, выдавая желаемое за действительное. То и дело, надо не надо, я слышал от него:

— Я отдал ей голубой бриллиант за бесценок.

— Завтра я подарю Инне сапфировое колье. Пусть носит.

— Я отослал Светлане кораллы в серебре.

— Видел на Софико жемчужное ожерелье? Бесценное. Это я ей подарил.

-Т ы ?

— А кто же еще?

— Чтобы устроить этого оболтуса в институт, я подарил жене ректора три метра чернобурки!

Если бы у него это было, то не исключено, что он действитель­ но подарил бы. На самом же деле подарки имели место, но не столь драгоценные, не тем людям и не за то, о чем он говорил, а просто так, от доброты душевной, от потребности сделать прият­ ное, но иной раз и от тщеславия, желания поразить. Подарки — род недуга. Он не мог не подарить чего-либо человеку, который был ему симпатичен. В 1957 году ко мне в монтажную поднялся, задыхаясь и чертыхаясь, пожилой человек из Киева. Вывалил на меня три кило зеленых груш и шкуру маленького медвежонка — презент от Сережи. И киевлянину это обуза, и мне ни к чему мед­ вежонок и эти недозрелые груши. Но Сережа любил делать подар­ ки, и все, попадая под его обаяние, подчинялись ему.

Однажды звонит из Киева: «Я хочу принять министра культу­ ры Франции с женой, что делать? Я придумал только, что в квартиру войдет нарядная гуцулка с коромыслом, а ведра будут полны шампанского со льдом. Затем парубок подаст зажа­ ренного гуся в бумажных розах и лентах, а в глазах у гуся будут изумруды — это серьги, которые я потом подарю министерше.

В углу будет играть бандурист, я ему приклею бороду, как у Черномора, а конец закину на люстру и там обовью ею лампу, для полумрака, чтобы мадам не увидела, что изумруды поддель­ ные... Что бы придумать еще?» — «Еще???!!!» Когда в том же Киеве к нему пришел Тарковский, то первым, кто его встретил, был живой ослик, привязанный к батарее (это на восьмом-то этаже!.) Оправившись от изумления, Андрей Арсе­ ньевич увидел Сережу, который, улыбаясь, смотрел ему в глаза и наливал в бокал красное вино из старинной грузинской бутылки.

Вино переливалось и расплывалось пятном на кружевной скатер­ ти изумительной работы. «Сережа, вы губите скатерть, останови­ тесь!» — «Это так, но вы выше, чем кружева шантильи!» Ален Гинзберг — идол масс-медиа, гуру, родоначальник и вождь битничества, — прилетев в Тбилиси, мечтал познакомиться с Параджановым. Сергей встретил его в черном парике с перья­ ми, увешанный цепями. А чтобы поэт не чувствовал себя обде­ ленным, его тут же облачили в нечто парчовое, воткнули розу и усадили якобы на трон. Для полноты картины кликнули дьякона Георгия, благо он жил по соседству. Тот явился в церковном об­ лачении, что не помешало Параджанову водрузить ему на голову еще и подушку. Кворум был. И потекла неторопливая беседа.

« М о й д о р о г о й С е р ж !» После «Теней» он получил в Киеве маленькую отдельную квар­ тирку, из которой он соорудил нечто среднее между бонбоньер­ кой и музеем. На видном месте висит полное комплиментов письмо Феллини, оно вставлено в золотую рамку, украшено пав­ линьим пером и засушенными незабудками. Начинается письмо словами: «Мой дорогой Серж!» Рядом висит письмо Анджея Вайды, который обращается к нему так: «Уважаемый коллега и Учитель!» У изголовья кровати горит каретный фонарь. На по­ толке висит изящный золоченый стул вниз дном, чтобы все могли прочесть: «Из гарнитура Его Императорского Величества 22/ Николая Второго». Не родной ли брат «подсвечника Богдана Хмельницкого», которым он мне морочил голову?

Из моего дневника: «В воскресенье я застал его сидящим перед старой картиной украинского мастера: в хате, полной бы­ товых подробностей, беседовали гуцулы. Он неотрывно смотрел на полотно, пока не стемнело. «Это потрясающе, — сказал он, очнувшись. — Но у меня нет денег, чтобы ее купить». С деньга­ ми действительно катастрофа. Сережа в простое, и ему не платят ни копейки. Гости приносят еду, но сами ее и съедают. Я же — богатый столичный режиссер! — получаю аж 2 рубля 60 копеек суточных! Утром дал ему денег, чтобы он купил на завтрак хлеба, масла и сосисок. Ничего этого он, конечно, не купил, а принес банку оливок».

— Господи помилуй, зачем нам оливки, когда нет хлеба?

— Да ты посмотри, как это красиво!

И он поднес банку к окну, в которое било зимнее солнце.

В его лучах, на просвет, это действительно было красиво. Весь он в этом — не хлебом единым. Сережу немного подкармливают в «Вареничной», что открылась на первом этаже его дома. Он сде­ лал там фреску: взял несколько разноцветных керамических пли­ ток и, отламывая от них плоскогубцами кусочки и нанося на стену раствор цемента, сочинил пеструю толпу испанских танцов­ щиц в окружении гитаристов. Мы зашли туда поесть, его встрети­ ли, как короля, а он тут же: «Видите этого черноусого? (Это я.) Так вот, я с него делал того испанца с бубном. Узнаете? Он из Барселоны, ни слова не понимает по-русски, поэтому дайте нам двойные порции!» Все в восторге и денег с нас не берут».

Такой же неповторимый отпечаток вкуса и пристрастий хо­ зяина носил и его дом в Тбилиси, где он прочно обосновался с конца семидесятых. Когда-то он весь принадлежал семье Парад­ жановых, но из невнятных объяснений Сергея я так и не понял, почему у него осталась одна комната, у сестры Ани с семьей две, а весь дом в три этажа полон посторонними жильцами. Дом этот был узнаваем за версту: балкон разрисован Сережей крас­ ными узорами, а на воротах — огромные дорожные знаки, укра­ денные с ближайшего перекрестка...

«Можно выстроить великолепное театральное здание, заказать художнику декорации, композитору — музыку, набрать большой штат сотрудников — и все это еще не будет театр. А вот выйдут на площадь два актера, расстелят потертый коврик, начнут иг­ рать пьесу, и, если они талантливы, — это уже театр». Эту при­ тчу Немировича-Данченко я вспоминал каждый раз, поднимаясь по скрипучей лестнице в комнату к Сереже, которая и столовая, и гостиная, и спальня, и, самое главное, его мастерская. В ок­ тябре 1981 года мы с женой были в Тбилиси и пришли к Парад­ жанову без предупреждения: телефона у него не было нигде и никогда. И здесь мы увидели этот самый «потертый коврик — театр». Начиная с лампы над столом, которая каждый день пре­ ображается до неузнаваемости: то это скелет старого зонта, разу­ крашенный бусами, свечами и лентами;

то метла из позолочен­ ных прутьев, и, вглядываясь, я обнаруживаю среди них совок и щетку, которыми сметают мусор со стола;

то керосиновая лампа, вокруг которой непостижимым образом трепещут бабочки, свер­ кая крылышками из толченых перламутровых пуговиц... В ком­ нате, на террасе и галерее, типичных для старого Тбилиси, нет ни сантиметра, им не обыгранного. На стенах-фрески и колла­ жи. Кастрюли, сковородки и тазы тоже пущены в дело и образу­ ют композицию, которую я не в силах описать. Над вашей голо­ вой на невидимой леске летит птица, по дороге «снося» яйцо, — тоже на невидимой леске. На потолке комнаты укреплена клеен­ ка «Пир в колхозе», расписанная Сережей в стиле ВДНХ, оттуда свисают яблоки и виноград из елочных украшений. Правда, «панно» носит утилитарный характер, защищая кровать хозяина от осыпающейся штукатурки. Его стол красиво инкрустирован лоскутами кожи, парчи и монетами. Сверху, чтобы можно было пить-есть, стелется прозрачный полиэтилен. Инкрустированы и ветхие венские стулья. Один из них называется «В честь Чер­ чилля» и украшен еще бахромой с кистями. Каждая вещь до­ стойна любого художественного музея.

На днях, читая про другого замечательного чудака, Алексея Крученых, я обращаю внимание на строки Николая Асеева:

А он любой обхлестанный веник Превратит в букет вдохновенья.

Будто про Сережу. В своей неописуемой комнате, которая к тому же являлась и кухней и кладовкой, царил беспорядок, как после обыска. Но в этой комнате, набитой хламом и воспомина­ ниями, он делал вещи, при виде которых сердце мое замирало...

Не забыть восхищения, охватившего меня, когда я увидел его куклы, шляпы, занавесы, коллажи, инсталляции, картины и все такое прочее. Собранные воедино впервые на выставке в Тбили­ си в 1983 году, они удивляли и приводили в восторг всех. Потом его произведения будут возить по всему миру и всюду будут вос­ торженные отзывы. В одном из них я вычитаю фразу Марселя Пруста, написанную о ком-то давным-давно: «Из бездны какого страдания черпает он эту безграничную способность творить?» А что сказал Жан Кокто, понятия не имея о Параджанове, впрочем, как и Параджанов о Кокто? Эти слова прозвучали на открытии выставки Пикассо в 1936 году:

«Пабло — гениальный старьевщик. Как только он выходит из дома, он принимается подбирать все подряд и приносит к себе в мастерскую, где любая вещь начинает служить ему, возведенная в новый, высокий ранг».

Разве это не про Параджанова? Он тоже, как только выходил из дома, заглядывал в кучи мусора и извлекал из них нечто, мимо чего мы с вами старались бы прошмыгнуть. И «его перс­ тов волшебные касанья» вскоре превращали это нечто в произ­ ведение искусства.

Он подбирал буквально все, обожал пухлые бархатные альбо­ мы с фотографиями сомнительных генералов, которых он выда­ вал за двоюродных дедов;

увлекался открытками начала века с игривыми дамами — веки густо подведены, губки бантиком, вуаль, ридикюль;

повсюду порхали пасхальные ангелочки, а ме­ щанские ракушечные шкатулки хранили бабушкину бижутерию из потрескавшегося перламутра и стеклянных изумрудов;

рядом с двенадцатью слониками из декадентских вазочек кокетливо выглядывали пыльные кладбищенские розы и перья пялили «павлиные глаза»... Китча для него не существовало.

О, вы, картонки, перья, нитки, папки, Обрезки кружев, ленты, лоскутки, Крючки, флаконы, пряжки, бусы, тряпки — Дневной кошмар унынья и тоски!

Откуда вы, к чему вы, для чего вы?

Придет ли тот неведомый герой, Кто не посмотрит, стары вы иль новы, А выбросит весь этот хлам долой!

Неведомый герой пришел. Это был Параджанов. Однако на­ дежд Мирры Лохвицкой, поэтессы начала века, он не оправдал, ибо ничего не выбросил. О нет! Наоборот — бережно, любовно все сохранил и сотворил из «этого хлама» свои неповторимые шедевры!

Э т и б е с к о н е ч н ы е к а в к а з с к и е з а с т о л ь я Каждый день мы заставали у него буквально толпу. Я не знаю другого дома, который пропускал бы сквозь себя такое количе­ ство народу: приятелей, поклонников, друзей, учеников, после "Терпсихора действительно существует..."

(из разговора двух зрителей) Прикосновение к идолам Р. Мессерер-Плисецкая с сыном Аликом и дочерью Маечкой Впервые я увидел Плисецкую на сцене в "Лебедином озере" "Да что я им, Крупская, что ли?" В асилий К ат анян У Эльзы Триоле На даче под Москвой в Париже Прикосновение к идолам Каждый раз перед просмотром снятого материала я уже знал, что Плисецкая будет недовольна собой Кадр из фильма "Майя Плисецкая" Василий К ат анян На съемке: "Вася, не пойму, что ты городишь?.."

Кадр фильма — на футбольном матче Прикосновение к идолам "Бахчисарайский фонтан" "Спящая красавица" В игровом фильме "Анна Каренина" Плисецкая сыграла княгиню Бетси Василий К ат анян Репетиция балета "Анна Каренина".

Две Анны — Плисецкая и Кондратьева.

Двое Вронских — Лиепа и Годунов Чайка". Так выглядит хореография новаторского монолога Нины Заречной Прикосновение к идолам В мастерской Пьера Кардена Василий К ат анян С Элизабет Тейлор после благотворительного концерта в пользу больных СПИДом. Лос-Анджелес Москва, 1996 г., пресс-конференция:

"В конце концов, я не оракул!" Прикосновение к идолам Василий Кат анян Во время съемок Таким он был, фильма "Цвет граната" когда мы познакомились Обыкновенное блюдо для плова после трапезы Сергей тут же превращал в бубен!

Прикосновение к идолам Годы молчания!

Их было предостаточно в его жизни В асилий К ат анян В письмах из лагеря вместо подписи он перечеркивал автопортрет колючей проволокой. Здесь же приклеен кусок дерюги, из которой он шил мешки Прикосновение к идолам Больше всего на свете он любил делать Кукла — коллажи автопортрет Последняя встреча Тарковского и Параджанова у нас дома 5 декабря 1981 года Василий Катанян Я больше никогда не встречал такого рассказчика Последние годы Прикосновение к идолам Он обожал дорисовывать и доклеивать свои фотографии дователей, сторонников, знакомых, знакомых его знакомых* вовсе незнакомых, любопытствующих, доброжелателей и вра­ гов — всех возрастов. Например, хрупкому «мсье Левану» давно за восемьдесят, но он здесь частый гость. «Наверно, сегодня нет ветра, раз вас не сдуло по дороге», — приветливо встречает его Сережа. Параджанову нужна аудитория, перед которой он может фантазировать, представлять и творить монологи. Его распирает, из него брызжет творчество. В его образном и всегда остроум­ ном потоке полно фантазии и брехни для красного словца, ради которого, как говорится, не жаль и родного отца. Не знаю как насчет отца, но себя Сергей явно не жалеет: он рассказывает о себе такие байки, такие небылицы, так все поворачивает, что у слушателей замирает душа и глаза вылезают на лоб. Новички все принимают за чистую монету, а люди, знающие его, сильно фильтруют эти легенды. Он сплошь и рядом ложно на себя до­ носит, громко рассказывая всевозможные страсти — несущест­ вующие и жуткие. Как известно, «дыра в ушах не у всех сквоз­ ная, иному может запасть». И западало — к несчастью для Па­ раджанова. И лагеря, и тюрьма — результат его самооговора и следствие его неуемной фантазии. Когда меня спросили, что Па­ раджанов делает в Тбилиси, я ответил — «лжесвидетельствует окружающим на самого себя».

Но пока мы безмятежно гуляем по улочкам города и он жа­ луется, что никак не может побыть один хотя бы полдня. Ему нужно закончить коллаж, он уже все собрал, но оформить нет возможности, так как беспрерывно толпится народ, приходят без приглашения, он ни от кого не защищен. Однажды мы решили пообедать втроем, поговорить без посторонних. Пришлось за­ переть дверь, закрыть занавески (днем!), затаиться, ведь в окно можно запросто заглянуть с галереи. Кстати, соседи и загляды­ вают по дороге в уборную. Время от времени кто-нибудь прино­ сит съестное. Однажды позвал нас:

— Приходите, будем есть чанахи. Огромная кастрюля!

— Когда ты успел сготовить?

— Да нет, это прислал один миллионер!

Что за миллионер? Почему прислал? Сережа пожимает плеча­ ми. Но чанахи оказались отличные. В другой раз соседка прине­ сла тарелку с вареным мясом и картофелем. Сережа царствен­ ным жестом отослал еду обратно. Снова принесли ту же тарелку, но украшенную зеленью, а сверху воткнули... розу! «Это другое дело». И Сережа милостиво и благодарно принял теперь уже «блюдо».

Как-то под вечер мы втроем мирно листали пухлые старые 8 — 3623 альбомы в бархатных переплетах. Сережа обожал вклеивать в них семейные фотографии. Он подробно объяснял нам, кто кому деверь, а кто шурин, как вдруг на галерее раздался топот.

Большая компания — мама, тети, дети — пришла праздновать чье-то рождение почему-то к нему и принесла гигантский пош­ лый торт. Сережа что-то крикнул с балкона, и со двора стали подниматься чумазые дети с тарелками. Сережа каждому давал кусок торта и подзатыльник, после чего счастливчик, урча, ухо­ дил. Одного, семилетнего, он задержал, тот глотал слюни, а Се­ режа рассказывал: «Вы думаете, это ребенок? Ничего подобного.

Ему 22 года, он форточник. Ему дают специальные таблетки, чтобы он не рос. На вид он маленький, а на самом деле дылда.

Его суют в форточку, он влезает в квартиру, душит собак и от­ крывает дверь ворам...» Мальчик, не зная русского, согласно кивал, лишь бы его поскорее отпустили с тортом.

Когда у Параджанова заводилось хоть три рубля, он тут же устраивал пир и угощал всех, кто подворачивался. Есть в одино­ честве он не умел, ему было неинтересно просто сидеть за сто­ лом и пить чай. Ему требовались игра, действо, искусство. Не потому ли он стремился и сам преобразиться и переодеть дру­ гих? Однажды мы застали его в бархатном балахоне с апплика­ циями и в берете с кистями, по его эскизу это осуществила одна поклонница. На меня надели белую хламиду ксендза с кружева­ ми, а Инну укутали в восточную шаль. Некая дама сидела в вышеупомянутом черном платье времен молодой Марлен Дит­ рих, и Сережа был в восторге, что все не как у людей. Мы тоже.

И никто вновь пришедший ничему не удивлялся.

Из моего дневника: «11 октября 1981. При всем его провин­ циализме, — а провинциального у него много, — он обладает абсолютным вкусом в искусстве, и я убежден в его гениальнос­ ти. Он отмечает вещи, которых не замечают другие, и не смот­ рит в сторону общепризнанного. Его замечания снайперские.

Ему достаточно взглянуть на что-то, чтобы сейчас же взыграть, придумать, улучшить, сделать выразительнее. Например, 10 ок­ тября мы были в кукольном театре, который открыли в старой части Тбилиси. Все сделано в стиле конца века: бра, кокетливые стулья, стены обиты штофом. Сбоку две неглубокие ниши, сесть там нельзя, и непонятно — то ли это ложи, то ли заделанные окна. Сережа на другой день пришел, положил на барьер перла­ мутровый бинокль, полураскрытый веер и одну дамскую перчат­ ку — сразу получилась ложа. И от этого заиграл весь небольшой зал. А Сергей, сделав свое дело, повернулся и ушел, чтобы боль­ ше об этом и не вспомнить.

Так он раздает свои идеи, рассыпает блестки выдумок налево и направо. Ходить с ним по Тбилиси — удовольствие исключи­ тельное. Он показал нам не старый город, реставрированный и во многом показушный, а некогда богатые кварталы, выстроен­ ные в начале века. Он завел нас в подъезд и показал грязные, но все же необыкновенно красивые окна. А в другом занюхан­ ном парадном — чудом сохранившийся фонарь и роспись на потолке. Тбилисские двери с чугунными узорами — сами по себе статья особая, но Сережа знал такие, что мы перед ними замирали в восторге.

15 октября 1981. Сегодня зашли в чью-то старую квартиру, Сережа показал нам жилые комнаты со старомодными обоями.

Хозяева были нам рады, потому что мы его друзья. Неожиданно выяснилось, что в этой квартире какой-то студент снимает ко­ роткометражку. Сережа строго допросил его — кто он и откуда, выяснил сюжет и тут же все перепоставил: стол туда, «Зингер» сюда, актера уложил на диван, а пожилую хозяйку поставил в задумчивости перед фикусом. Студент был страшно рад, кадр сняли, и мы ушли.

На Плехановском он остановил нас в самом неожиданном месте, посреди мостовой, только потому, что оттуда открылся интересный вид, и улица приняла волшебные очертания.

Я много раз бывал в Тбилиси, но увидел его по-настоящему только с Сережей.

Позавчера он повел нас к художнице Гаяне Хачатурян, его протеже. Мы встретили ее на улице, она шла с пустой авоськой в пустой магазин. Увидев Сережу, тут же повернула обратно и привела нас в свою убогую комнату-мастерскую и показала те картины, которые велел Сергей. Мы увидели живопись порази­ тельную, от которой не могли оторваться. Вообще-то Гаяне Ха­ чатурян признали официально только в последнее время, но Се­ режа ее открыл давно. Она твердила, что «если бы не Сергей Иосифович, то я ничего не смогла бы, он мне помогает, я его очень слушаюсь». Сережа сидел важный. Сегодня ее картины стоят тысячи, висят в музеях, но это ее не волнует. Она немного не от мира сего и похожа на Новеллу Матвееву. Говорит она басом, любит петь псалмы, но до пения — увы — дело не дошло.

Ходили мы с Сережей к художнику Микеладзе, про которого он сказал, что это то, что надо, но что его никто не знает.

Обычная история. Мы поднялись по каким-то задворкам в квар­ тирку, где нас попросили не разговаривать, так как спит груд­ ной ребенок. Поэтому на цыпочках, в полном молчании, насту­ 8 * пая на горло собственным восклицаниям, мы осмотрели две комнаты, где висели работы Микеладзе и безмятежно спало дитя. Это живопись, комбинированная с коллажем. Замечатель­ но. Некоторые работы на зеркале. Мы были потрясены. Кое-что Сережа одобрил, и художник был счастлив. Мы еле оторвались и шепотом попрощались. Квартира в полуразрушенном доме, все старое, ветхое, но искусство яркое и молодое.

После этого мы ничего не хотели смотреть, но Сережа пота­ щил нас почти силой в дом художника Гоги Месхишвили. (Он вообще любит водить одних своих знакомых в гости к другим.) Здесь мы увидели ухоженный и элегантный дом — красное де­ рево, ампир, веджвуд, ковры и иконы, прекрасная живопись хо­ зяина, но... лучше всего три коллажа Сергея и сделанная им для хозяйской дочки кукла на тележке продавца зелени. Меня поко­ ряет в его творчестве неожиданность — ну почему вдруг тележка зеленщика? Само слово «зеленщик» теперь забыто, а тут...

Он не был рафинированным — он был типичный тбилисец из самой гущи города, а не из аристократических кварталов.

Хотя часто намекал на каких-то мифических предков-князей.

Отец его — раблезианская натура, а мать — очаровательная и веселая, великолепно рассказывала, великолепно ссорилась, была артистична — талант у Сережи, безусловно, от нее. Роди­ тели, дом, двор, соседи, переулок и город — вот тот пьедестал, на котором он высился. Одни находили в нем что-то от Дюма- отца, другие сравнивали с Бальзаком за любовь к золоту, блеску, бесконечным запутанным историям. Мне он не казался ни тем, ни другим.

Режим, при котором прошла его жизнь и который он хлебал полными горстями, все же его не озлобил, и если он что-то и стремился изменить, то отнюдь не политику, а искусство. Поли­ тика его не интересовала. И все же — живи он сегодня, он никак не смог бы остаться в стороне. Хотя Сережа был соткан из исключений, а не из правил, сентенция «нельзя жить в обще­ стве, но быть свободным от общества» в наши дни захлестнула бы и его.

Еще при жизни Сталина он придумал такую байку, которой потчевал всех без разбора: «Ночью стоит часовой у Кремлевской башни и видит, что светится окно вождя. Он не отрывает глаз и замечает, как Сталин время от времени поднимает руку и при­ ветственно машет ему. Часовой не выдерживает и орет: «Ура! Да здравствует дорогой товарищ Сталин». И рука в ответ машет ему. А в это время камера наезжает на окно, и мы видим Ста­ лина за столом, который пишет, пишет, пишет: «Казнить! Каз­ нить! Казнить!» Рука затекает, он время от времени поднимает ее, помахивает кистью, разминаясь, и снова пишет: «Казнить, казнить, казнить!», а часовой кричит: «Ура! Ура! Ура!» И Сережа показывал, как Сталин трясет над головой усталой рукой, и непонятно было, как его не замели по этому поводу.

Ведь писала же Белла Ахмадулина: «Нет, наверно, ни одной ста­ тьи Уголовного кодекса, по которой он сам себя не оговорил...» 17 октября 1981 г. Долго беседовали с Сережей, но он не хочет говорить о делах. Все его начинания срываются. Сколько их! «Киевские фрески», «Интермеццо», «Демон», «Бахчисарай­ ский фонтан», «Сказки Андерсена», «Исповедь»... Одни расплес­ киваются в рассказах, другие закрываются по несуразным при­ чинам, третьи — из-за необычности замысла, четвертые перечер­ киваются тюрьмой».

Д у р ш л а г м е ш а л м н е у ч и т ь с я в ш к о л е Все, кто знал Сергея Параджанова, помнят, как он сразу, легко и весело сходился с людьми. Правда, иной раз он уже через день забывал о новом знакомстве, в другом же случае это была дружба до гробовой доски. Так было с Лилей Юрьевной Брик и моим отцом Василием Абгаровичем. Они посмотрели в «Повтор­ ном» «Тени забытых предков», естественно, поразились и захоте­ ли познакомиться с режиссером. Я им часто рассказывал о Се­ реже, его причудах и вкусах, а тут еще Шкловский начал с ним работать и был восхищен, о чем не раз говорил Лиле Юрьевне по телефону (они были очень старые, и видеться им было труд­ но).

В 1973 году Сережа приехал в Москву из Киева, где он тогда жил, на похороны своего друга, художника Ривоша, и на другой день Лиля Юрьевна пригласила его к обеду. Сережа заехал на рынок и вместо букета купил огромную фиалку в цветочном горшке, я таких больших и не видел. Но разве у него могло быть иначе?

— Как мне обращаться к ней — Лили или Лиля Юрьевна?

— Ее назвали Лили в честь возлюбленной Гёте, Лили Шене- ман. Но Маяковский посвящал ей стихи так: «Тебе, Лиля». Она же подписывается то Лиля, то Лили. Так что решай сам.

Буквально с первых же минут они влюбились друг в дру­ га, начали разговаривать как старые знакомые, много смеялись.

Сергей рассматривал картины и всякие разности, не обратив внимания ни на одну книгу, которыми был набит дом. Попутно выяснилось, что он никогда не читал Маяковского. «Ну, не хочет человек — и не читает», — сказала Лиля Юрьевна. Это ее ничуть не обидело, а только удивило, что даже в школе...

— В школе я плохо учился, — объяснил Сережа, — так как часто пропускал занятия. По ночам у нас все время были обыс­ ки, и родители заставляли меня глотать бриллианты, сапфиры, изумруды и кораллы, глотать, глотать... (он показал)... пока ми­ лиция поднималась по лестнице. А утром не отпускали в школу, пока из меня не выйдут драгоценности, сажали на горшок сквозь дуршлаг. И мне приходилось пропускать уроки.

Лиля Юрьевна хорошо разбиралась в людях и с первых же минут почувствовала его индивидуальность, а через час поняла, что он живет в обществе, игнорируя его законы.

Ей импонировали его раскованность, юмор, спонтанность и безоглядная щедрость — словом, его очарование. И точное со­ впадение с ее мнением в оценках искусства и каких-то жизнен­ ных позиций. «До чего же он не любит ходить в упряжке», — напишет она позднее.

Обед затянулся, часа через два пили чай, потом ужинали.

С моим отцом они вспоминали Тбилиси и сразу нашли общие интересы, даже немного полопотали по-армянски, благо оба го­ ворили еле-еле. И все никак не могли расстаться. Дня через два снова увиделись. Лиля Юрьевна и отец к этому времени прочли его сценарии «Демон», «Киевские фрески», наброски «Испове­ ди». Говорили о сценариях. Параджанов хотел в роли Демона снимать Плисецкую: «Представляете, ее рыжие волосы и костю­ мы из серого крепдешина, она в облаках серого крепдешина, черные тучи, сверкают молнии — и посреди рыжий демон!» Се­ режа фантазировал, и казалось, что именно он летает в облаках, а мы, как это всегда бывало в таких случаях, зачарованно смот­ рели на него. Лилю Юрьевну затея восхитила своей неординар­ ностью. И вот он уже рассказывает, как один известный режис­ сер хотел поставить «Кармен» и говорит Сереже: «Представь себе, открывается занавес, на столе сидит Кармен нога на ногу и курит!» «Какая чепуха, — ответил Сергей. — Лучше пусть она лежит в кровати и к ней подходит Хосе, он начинает чихать, и она его отталкивает. Зачем он ей такой, чихающий?» «Где же он так простудился?» — спрашивает режиссер. — «Да ведь Кармен работает на табачной фабрике, и от нее за версту несет табаком, он попадает в нос Хосе, и тот чихает, чихает...» Затем Сережа уехал в Киев. Они ежедневно перезванивались, говорили подолгу, подробно, обменивались подарками. Однажды он прислал с кем-то собственноручно зажаренную индейку, в другой раз три (!) крестьянских холщовых платья, чудесно рас­ шитых, потом кавказский серебряный пояс — он вообще любил все, что делалось руками. И вдруг (там, где Сергей, непременно эти бесконечные «вдруг») его арестовали!

« О н б ы л в и н о в а т в т о м, ч т о с в о б о д е н » Так напишет о нем позднее Белла Ахмадулина. На деле же он не был свободен в получении работы, что во многом делало его жизнь годами невыносимой, несвободен в передвижениях, как и большинство наших граждан. Но по большому счету — да, сво­ боден. Я уже писал, что вечера, за отсутствием съемок, он про­ водил дома в окружении званых и незваных гостей и в силу своего характера много рассказывал, фантазировал, и часто «Ос­ тапа несло». (Куда — увидим.) И среди его россказней была масса неправды.

По натуре он был эротоман, и малейшее упоминание о любви вызывало в нем взрыв эмоций и причудливую игру вооб­ ражения. У него был «пунктик», что вокруг все знаменитые люди в него влюблены и жаждут с ним близости. И мужчины, и женщины. Например, он хвастался своими амурными похожде­ ниями, едва ли не всегда выдуманными, и ему было все равно — с мужчиной или с женщиной, про мужчин было даже интереснее, ибо это поражало собеседников. Особенно малозна­ комых, так как друзья, зная цену его болтовне, кричали: «да за­ ткнись ты», понимая, чем это грозит. А он знай себе размахивал красным плащом перед быком — давал интервью датской газете, что его благосклонности добивались 25 членов ЦК КПСС! Что и было напечатано. Смеясь, повторял «мо» Раневской: «Великая держава, где человек не может распорядиться собственной зад­ ницей».

Когда какие-то ретрограды спорили с ним по «голубому» во­ просу, он гордо и громко заявлял, что приветствует гомосексуа­ лизм, и дураки в нашем правительстве, что запрещают его.

«Каждый волен делать под одеялом то, что хочет!» — восклицал он, бравируя своей позицией-поддержкой «сексменьшинств», как сказали бы теперь. Глядя из сегодняшнего дня — он был не виновен, свободно говоря о своей лояльности по отношению к ним, но в те времена, свободно признавая то, что тогда осужда­ лось государством, он заведомо был виновным.

Кстати, он ценил красоту нагого тела в равной степени и женского и мужского, что находило отражение в его фильмах.

Но эротики вы не обнаружите ни в его картинах, ни в коллажах.

Лишь в шутливых рисунках, не предназначавшихся для распро­ странения, а токмо посмешить друзей или эпатировать соседок, промелькнет то одно, то другое... «Глядите, чем я хуже Сомо­ ва?» — говорил он, показывая набросок на обороте конфетной коробки.

Но не только добрые знакомые бывали у него дома, заходило много людей случайных, непорядочных, пустых и просто стука­ чей. И таких, которых вызывали потом куда не надо и расспра­ шивали о Параджанове, добиваясь нужных ответов. И когда власти решили изолировать Параджанова, им показалась удач­ ной мысль приписать ему статью о гомосексуализме, воспользо­ вавшись его высказываниями, показанием провокатора и темны­ ми людьми из его окружения. А изолировать они его решили, ибо надоела им его независимость, его речи и его неуправляе­ мость. Не надо забывать, что это была Украина, далеко не самая либеральная республика в стране в семидесятых годах, где со­ всем недавно с ним разыгрался скандал.

Он должен был делать картину «Интермеццо», запустился, собирал материал, был весь в эпохе декаданса. Тут его пригла­ сил Шелест, первый секретарь компартии Украины, и попросил отложить «Интермеццо», так как Украине очень нужна картина о хлебе. Мол, не возьмется ли Параджанов снять нечто эпичес­ кое в масштабе Довженко? Украину он любит и сможет сделать на этом материале что-то в своем стиле. Они долго беседовали, расстались друзьями, Сергей согласился. Я видел даже какие-то мутные фотопробы, что сняли для будущего фильма. А вскоре Шелесту положили на стол стенограмму выступления Параджа­ нова перед студентами в Минске, где он наговорил массу глу­ постей вообще и про Шелеста в частности. Сказал, что он «со­ гласился делать про хлеб, чтобы от него отстали, а на самом деле он будет делать совсем другое». Ему закрыли и то, и дру­ гое — и «Хлеб», и «Интермеццо». Апеллировать к министру ки­ нематографии СССР Романову бесполезно, так как в этом зло­ получном выступлении он наподдал и ему, и его заместителю Баскакову — словом, времени зря не терял. И руководство на него было очень зло.

Итак, после похорон художника Ривоша Параджанов вернул­ ся в Киев, где его арестовали. Это было в конце декабря года. Мы ничего не понимали, что произошло, и только какое- то время спустя узнали от Светланы подробности.

«В это время тяжело болел наш сын Сурен, он лежал в ин­ фекционной больнице с брюшным тифом. Когда Сурену стало получше, Сергей уехал в Москву на похороны. На панихиде он выступил с речью, я не знаю, о чем он там говорил, но те, кто слышал, были в шоке. Она была остросоциальной направлен­ ности... А еще раньше Сергея пригласили в Минск, он там по­ казывал «Тени», выступал, и это была тоже очень злая речь. Об этих его выступлениях знали в КГБ Украины, и уже ходили раз­ говоры об угрозе ареста. Кое-какие слухи просачивались. Друзья просили его хотя бы на время покинуть Киев, уехать в Армению снимать свои «Сказки Андерсена», скрыться, не раздражать власти. Но он всегда как-то шел навстречу опасности. Его под­ талкивала неведомая сила, может быть, это то, что называют судьбой... Непреодолимое стремление испытать еще что-то, какой-то очередной трагический виток своей жизни. Бывают такие роковые люди и такие судьбы.

Когда Сергей вернулся с похорон, он позвонил моим родите­ лям, спросил о здоровье сына и сказал, что привез всякие вкус­ ности (Сурен тогда потерял в больнице 18 килограммов.) Я тут же перезвонила Сергею, но уже никто не отвечал, не брал труб­ ку. Потом было занято, потом снова никто не отвечал. Я завол­ новалась, узнав, что он не пришел в больницу к Суренчику, а он так переживал болезнь сына...» Среди знакомых Параджанова был архитектор Миша Сенин, я его не видел, но Сережа говорил мне о нем, как о человеке талантливом, со вкусом. Они дружили, хотя часто спорили. Это был живой, любящий жизнь творческий человек, несколько сла­ бовольный...

Светлана рассказывала: «В отсутствие Сергея Мишу вызвали в КГБ (или МВД) и потребовали от него каких-то порочащих Сергея сведений — порочащих в плане моральном, в плане именно той статьи, которая впоследствии и была ему инкрими­ нирована. Разговор был очень серьезный, и Сенин, предчувст­ вуя, что его упорно будут заставлять говорить о том, чего не было, вернувшись домой, перерезал себе вены. Самоубийство!

Только что вернувшегося Сергея арестовали и увезли. Мне было ясно, что его арестовали за его речи, его язык. Но что делать?

Где его искать?» Светлана поняла, что никакого сообщения о нем не будет — она бывшая жена, сын несовершеннолетний, мать и сестры в Тбилиси. Получалось, что власти вправе никому ничего не сооб­ щать. И она с друзьями решила разыскивать его, будто он про­ пал, приехав из столицы. Управление внутренних дел и район­ ная милиция разыграли фарс: звонили в морг, в «Скорую по­ мощь», в угрозыск, спрашивали приметы — вес, сложение, цвет глаз, а по лицам Светлана видела, что они все знают — где он и что с ним.

«Моя подруга, — продолжала Светлана, — решила поехать на квартиру к Сергею. Она позвонила в дверь, дверь открылась, и ее рывком втянули внутрь. В комнате сидели трое, и еще одного человека она увидела на кухне. Подруга узнала в нем... Я не на­ зову его фамилию, ибо Параджанов простил его, потом он рабо­ тал с Сергеем. Молодой человек привлекательной внешности, с изящными манерами. Он был студентом Театрального института в Киеве, учился на кинофакультете. Сергей помогал ему писать сценарии. В его доме этот человек выполнял роль подсадной утки. Это был стукач. Подруге бросился в глаза страшный бес­ порядок в квартире: явно шел обыск. Искали какие-то несмет­ ные богатства, все было перевернуто, простукивалось, взламыва­ лись половицы, косо висели картины... Они затянули в квартиру таким же образом еще несколько человек. Мир людей, вхожих в дом Сергея, был очень разношерстный. Там бывали и знамени­ тости — Сергей Герасимов, Юрий Любимов, Плисецкая, Бон­ дарчук, Джон Апдайк, Тонино Гуэрра и — продавец овощной лавки, дворник соседнего дома. Это был дом открытых дверей.

Какой-то парень — он принес овощи — тоже попался, его долго допрашивали, даже избили».

Дней через десять на киностудии Довженко было в спешке проведено профсоюзно-партийное собрание, где шельмовали Параджанова, клеймили его и отрекались. Весь город уже знал, что он арестован. И тогда, наконец, Светлану вызвали на допрос в УВД. Следователь Макашов вел с нею себя нагло и цинично, как, впрочем, и с другими «свидетельницами» — он любил до­ прашивать именно женщин, вероятно полагая, что женщины более болтливы или пугливы и таким образом он сможет на­ пасть на какую-то версию, потому что время от времени статьи, которые инкриминировались Сергею, менялись. То это было взяточничество, то валютные спекуляции, то ограбление церк­ вей, и, наконец, придумали изнасилование мужчины. Подыскали человека, который дал показания, что явился жертвой насилия со стороны Параджанова.

«Я не знаю его судьбы, — говорит Светлана, — он работал, кажется, в институте кибернетики и был физиком. Его фамилия Воробьев, я видела его пару раз в доме Сергея. И еще я его ви­ дела в день рождения Суренчика, 10 ноября. Это очень важно!

Сын лежал в больнице, мы созвонились с Сергеем, и он попро­ сил меня передать врачам и нянечкам от него цветы, фрукты и торты. Когда мы встретились, Сергей был не один, а с этим че­ ловеком. Высокий, около тридцати лет, крепкий мужчина, кото­ рый ну никак не мог бы стать жертвой насилия. Адвокат Сергея мне сказал, что Воробьев утверждает, будто был изнасилован как раз 10 ноября. Как? Я же его видела в тот день, был уже вечер, и если бы у человека случилось что-нибудь трагическое, он не выглядел бы так спокойно и весело и, уж конечно, не стал бы помогать насильнику переправлять цветы и фрукты! Я говорила это и на суде, но этому не придали значения. Все было предре­ шено».

Присутствующие рассказывали, что к концу суда произошла странная мистическая вещь, как в плохом кино: вдруг резко по­ темнело, даже зажгли электричество. И огласили приговор — пять лет! Вместо года, как ожидали. У Сергея были глаза ране­ ного оленя. Он смотрел на Светлану, она отвернулась, потому что невыносимо было смотреть на него в тот момент. Громко зарыдала Рузанна, его сестра. Сразу за оглашением приговора сверкнула молния и раздался гром. Как в античной трагедии.

Д ж о к о н д а в з о н е И потянулись долгие годы неволи. К счастью, переписка была разрешена, и по его письмам оттуда предо мною встает его жизнь в лагерях — это был не один лагерь. Его первые письма Светлане и нашей семье (Л.Брик, моему отцу, мне и Инне) полны смятения, отчаянья, горечи. Он был раздавлен, сломлен и унижен. Он не обладал каторжным здоровьем, у него был диа­ бет, шалило зрение, побаливало сердце. «Светлана, пришли бан­ деролью, может, и пройдет, цукерки дешевые с разными вита­ минами и средствами укрепления сердца». Лиле Брик он писал:

«Ничего не надо, спасибо, кофе не надо, но немного кардиами- на и анальгина, сколько пропустят. Димедрол нельзя». Если го­ ворить о здоровье, то, конечно, тюрьма сильно подкосила его, не могла не подкосить. «Я был дворником на территории, и они залили водой цех, примерно шестьдесят сантиметров была глу­ бина воды, триста квадратных метров воды, если не шестьсот.

Я должен был ночью ведрами вытащить всю эту воду, чтобы не сорвать рабочий день. Холод, мороз, я в воде, мокрые ноги, са­ поги... Потом надо было ломом ломать этот лед, ломал и выки­ дывал. Могло ли быть у меня воспаление легких, перенесенное вот так? Могло! И прогнившее легкое, которое сейчас вытащи­ ли, оперировали». (Умер Сережа в своей постели, но я уверен, что это тюрьма достала его, спустя годы.) У меня твердое убеждение, что задолго до его рождения о нем уже писали. И таково было его влияние на близко его знав­ ших, что сегодня, читая, я невольно отмечаю страницы, где ска­ зано словно бы про него. Посудите сами — разве не о Параджа­ нове написал Оскар Уайльд в своей «Исповеди»?

«Досчатые нары, внушающая отвращение пища, грубые ве­ ревки, которые нужно щипать на паклю, пока пальцы не станут бесчувственными от боли, унизительные обязанности, которыми начинается и кончается день;

резкие окрики, которые, как видно, требует обычай;

отвратительная одежда, делающая стра­ дания смешными;

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.