WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«В А С И Л И Й К А Т А Н Я Н П р и к о с н о в е н и е к ИДОЛАМ ЗАХАРОВ В А Г Р И У С В А С И Л И И К А Т А Н Я Н П р и к о с н о в е н и е К И Д О Л А М МОСКВА •ЗАХАРОВ-ВАГРИУС УДК 882-94 ...»

-- [ Страница 2 ] --

Она одинаково приветливо принимала и знатного иностран­ ца, и безвестного студента. И все же человек, попавший к ней в дом, в первые моменты тушевался. Действовала магия имени и необычный облик этой женщины. У нее была особая структура красоты, которая не имела ничего общего ни с преходящим ве­ сенним очарованием, ни с запоздалыми ухищрениями зрелости.

На ее лице время лишь подчеркивало особенность, над которой оно было невластно: оставались неизменными ее глаза, неодно­ кратно воспетые. Они пристально смотрели на собеседника, оце­ нивая и понимая. В ее взгляде было неприятие всего банального и бесполезного, но он и возвеличивал того, кто был этого досто­ ин. Пабло Неруда зачислял ее в категорию тех редких людей, «благодаря которым становится возможным расцвет идей и та­ лантов. Наш XX век не был бы тем, чем он стал, без некоторых исключительных женщин, вокруг которых объединялись, воспла­ менялись и вдохновлялись лучшие люди эпохи».

Марина Цветаева была уверена, что «внушать стихи больше, чем писать стихи, больший дар Божий, большая богоизбран­ ность». А Борис Пастернак писал:

Бьггь женщиной — великий шаг, Сводить с ума — геройство!

Лиля Брик была из тех, кто и внушал стихи, и сводил с ума.

Такою она навсегда вошла в жизнь Маяковского с первых минут, как он ее увидел. В ней была тайна — что это за женщи­ на, о которой говорят вот уже скоро сто лет? Не в силах найти ответ, люди выдумывают небылицы, опутывая ее образ легенда­ ми.

Сейчас уже почти никого нет, кто помнит ее молодую, рыже­ волосую возлюбленную поэта. Судя по фотографиям, стихам и воспоминаниям, она была красавица и очень умна. Даже враги, а недостатка в них Лиля Юрьевна никогда не испытывала, даже они не оспаривали ее интеллект, очарование и красоту. Виктор Шкловский, который вовсе ее не идеализировал, вспоминал:

«Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно.

Такой описывал женщину Шекспир».

«Это одна из самых замечательных женщин, которых я знаю», — говорил Валентин Катаев.

Николай Пунин, по учебнику которого «История искусств» училось не одно поколение, писал:

«Зрачки ее переходят в ресницы и темнеют от волнения.

У нее торжественные глаза. Есть что-то наглое и сладкое в ее лице с накрашенными губами и темными веками... Эта обая­ тельная женщина много знает о человеческой любви и любви чувственной».

Рискну повторить здесь рассказ моей матери, которая дружи­ ла с ней в молодости: «Первое впечатление — Боже мой, ведь она некрасива: большая голова, сутулится... Но она улыбнулась мне, все ее лицо вспыхнуло и озарилось, и я увидела перед собой красавицу — огромные ореховые глаза, чудесной формы рот, миндальные зубы... Вся она была какая-то бело-розовая.

Ухоженные, маленькие руки, изящно обутые ножки. В ней была прелесть, притягивающая с первого взгляда. Она хотела нравить­ ся всем — молодым, старым, мужчинам, женщинам, детям... И нравилась!» «Что было в Лиле самым подкупающим, самым милым? — вспоминала писательница Рита Райт. — Не поступки, не слова — поступки бывали самые разные и слова тоже: то хоро­ шие, ласковые, то неожиданно сердитые, обидные. Но Лиля ни­ кого не хотела обидеть нарочно. Она просто не могла заставить себя делать что-то против воли. Это в ней и обезоруживало.

И ко всему, что с ней происходило в данную минуту, она отно­ силась всерьез».

Д е т с т в о Она родилась в 1891 году в Москве, в еврейской семье. Отец ее Урий Каган был присяжным поверенным, работал юрисконсуль­ том в австрийском посольстве, а также занимался «еврейским вопросом» — проблемами, связанными с правом жительства ев­ реев в Москве. Мать Елена Юльевна была родом из Риги, окон­ чила Московскую консерваторию по классу рояля. Отец увле­ з* кался Гете и назвал дочь в честь возлюбленной великого немец­ кого поэта — Лили Шенеман. А пять лет спустя родилась сестра Эльза. Дети получили блестящее воспитание, родители дали им хорошее образование, и с детства сестры говорили по-француз- ски, по-немецки, играли на рояле.

«Как-то ранней весной я шла с дочерьми по Тверскому буль­ вару, — вспоминала Елена Юльевна — А нам навстречу ехал господин в роскошной шубе. Он остановил извозчика и вос­ кликнул: «Боже, какие очаровательные создания! Я бы хотел ви­ деть вас вместе с ними на моем спектакле. Приходите завтра к Большому театру и скажите, что вас пригласил Шаляпин». Мы воспользовались приглашением, и для нас были оставлены места в ложе. Вот такая была удивительная встреча».

Девочки обращали на себя внимание. У Лили были огромные глаза и ярко-рыжие волосы. Она была с норовом, самостоятель­ ная, родители ее обожали. В гимназии преуспевала, особенно по математике, и сразу же не захотела быть «как все». Схватила ножницы и отрезала себе косы — к ужасу родителей. (А в ста­ рости наоборот — в 85 лет заплетала косу — к восторгу почита­ телей.) Наверно, это был еще неосознанный отказ смешаться с толпой, подсознательное неприятие стереотипа. Эльза же была красивая, белокурая, голубоглазая девочка, очень послушная и смирная. Обе ходили в гимназию на Покровке. Сестры любили друг друга всю жизнь, но старшая верховодила уже с детства.

В 1900 году они с мамой впервые попали в театр. На сестер большое впечатление произвела волшебница, которая поднимала палочку, говорила: «Кракс!» — и превращала детей то в кошку, то в елку. Этот трюк особенно понравился Лиле:

— Эльза, принеси мне яблоко из столовой.

— Пойди сама.

— Что?!

Лиля брала отвалившуюся завитушку от буфета, поднимала ее, подобно волшебнице, и Эльза понимала, что сейчас прозву­ чит: «Кракс!» — что она превратится в котенка, и — сломя го­ лову бежала за яблоком.

— Эльза, закрой занавеску.

— Не хочу.

— Не хочешь?!

Лиля хватала завитушку, и Эльза бросалась задергивать штору.

Конец этому рабству положила мама. Видя постоянно испу­ ганную Эльзу, она выпытала у нее, в чем дело, и Лиле здорово влетело.

В спальне их кроватки стояли рядом, и, как только гасили свет, девочки начинали шептаться — играть, сочинять роман или пьесу. Действующие лица были поделены пополам, за одну половину разговаривала Эльза, за другую — Лиля. Действовали княгини, графини, князья и бароны с красивыми фамилиями.

Причем красивыми им казались Соколовы, Орловы, Синицыны.

Ситуации никогда не повторялись, герои учились, болели, жени­ лись, все поголовно занимались искусством. Разнообразных ис­ кусств не хватало на всех, и одной из княгинь пришлось изуми­ тельно вышивать прямо с натуры. Девочки ссорились из-за того, что Лиля забирала себе самые эффектные фамилии и самое кра­ сивое искусство. Звучала игра так: «Тогда княгиня Оболенская надела платье из бледно-абрикосового муара, все вышитое с на­ туры осенними листьями, на голову она приколола венок из чайных роз и пошла на концерт, на котором должна была петь певица Тамара Валентиновна Орлова. А теперь ты говори, что было дальше».

Так они шептались несколько лет. Но однажды Лиля сказала Эльзе, что больше никогда не будет играть, — в этот день она влюбилась. Детство кончилось.

На летние каникулы они с матерью поехали за границу. Кра­ сивая, незаурядная, общительная девушка с пятнадцати лет вела счет поклонникам.

Перелистывая сегодня дневники ранних лет Лили, видно, каким она пользовалась неимоверным успехом. Этому способст­ вовала рыжеволосая красота, живой, общительный, но независи­ мый характер и та чувственно-эротическая привлекательность, которую она излучала помимо своей воли и которая зовется те­ перь сексапил.

В Бельгии ей сделал предложение студент — они разговари­ вали с ним о Боге и любви. Она отказала ему, не оставив на­ дежды, и в Москве получила сусальную открытку: замок, увитый плющом, с виньеткой: «Я умираю там, где привязываюсь»... Или вот — она едет в поезде и флиртует с офицером до поздней ночи в коридоре, сидя на ящике с копчеными гусями (!), и от дальнейших поползновений кавалер отказался, лишь узнав, что Лиля еврейка, и утешал ее — мол, для женщины это не страш­ но. Вскоре она приезжает в Тифлис, и ее атакует молодой тата­ рин «богатый, красивый, воспитанный в Париже. Он предлагает мне две тысячи на туалеты, чтобы я проехалась с ним по Воен­ но-Грузинской дороге».

Мама еле успела отправить ее в Польшу, она живет у бабуш­ ки в Котовицах, и там ее родной дядя вне себя падает перед ней на колени и бурно требует (!) выйти за него замуж, уверяя, что он все уладит с бабушкой (?).

«Мама не знала со мной ни минуты покоя и не спускала с меня глаз», — вспоминала позднее Лиля Юрьевна. Ее повезли под Дрезден, где «владелец санатория — весь в шрамах от дуэ­ лей» засыпает ее номер цветами и каждый вечер к ужину ей одной подает голубую форель. Он умоляет выйти за него замуж и, хотя женат, обещает немедленно развестись, как только она даст согласие. Схватив дочерей, Елена Юльевна срочно «бежала» домой.

Характерна запись Лили позднее, в Петербурге, когда она с приятельницей поехала в Царское Село снимать дачу. «Напротив наискосок сидит странный человек и на меня посматривает.

Одет он в длинный суконный кафтан на шелковой пестрой под­ кладке, высокие сапоги, прекрасная бобровая шапка и палка с дорогим набалдашником, при том грязная бороденка и черные ногти. Я беззастенчиво его рассматривала, и он совсем скосил глаза в мою сторону, причем глаза оказались ослепительно си­ ними, и вдруг, прикрыв лицо бороденкой, фыркнул. Меня это рассмешило, и я стала с ним переглядываться. Так и доехали до Царского. А там моя спутница, шепнула мне, покраснев: «Это Распутин!» На вокзале ждем обратный поезд в Петербург — опять Распутин! Он сел с нами в один вагон и стал разговари­ вать со мной: «Кто такая, как зовут, чем занимаюсь, есть ли муж, где живу? Ты приходи ко мне обязательно, чайку попьем, ты не бойся, приводи мужа, только позвони сначала, а то ко мне народу много ходит, телефон такой-то».

Пойти к Распутину ужасно хотелось, но дело кончилось тем, что несколько дней все извозчики казались мне Распутиными».

С детских лет до глубокой старости было в ней нечто, что привлекало внимание людей с первого взгляда.

«Сын шорно-седельного фабриканта-миллионера Осип Волк, — читаем мы в ее записках, — каждый день присылал цветы, к ужасу мамы — ведь я еще была гимназистка! Он сумасшедше любил меня и хотел, чтобы я умерла, для того, чтобы умереть вслед за мной, но меня это совершенно не устраивало. Когда я пришла к ним в дом впервые, он водил меня по комнатам, как гид, приговаривая: картина такого-то, стоит столько-то, куплена там-то. Скульптура такого-то, куплена там-то, заплачено столь­ ко-то. У него была своя упряжка и лошадь звали «Мальчик».

Через неделю появился О., и я прогнала Волка.

Но в начале октября я ему позвонила, и он радостно при­ мчался. Я сказала, что вернусь к нему, если он достанет цианис­ того калия для моей подруги. Он так меня обожал, что содрог­ нулся, но принес. Я ему не объяснила, что у меня все разлади­ лось с О. и я решила не жить. Через три дня я приняла таблет­ ки, но меня почему-то... пронесло. И только вчера мне мама открылась — заподозрив неладное, она обыскала мой стол, нашла яд, тщательно вымыла флакон и положила туда слаби­ тельное. Вместо трагедии получился фарс».

Фарс фарсом, но какая сила воли в таком возрасте!

В 1995 году раздается у меня телефонный звонок и тихий старушечий голос, извиняясь и заикаясь, робко спрашивает, нет ли в бумагах Лили Юрьевны, или не помню ли я из ее расска­ зов имени одного художника, это было давно, в Мюнхене, он писал ее в виде Венеры... Это говорит его дочь, ей за восемьде­ сят, и она собирает крохи о своем отце, который умер совсем молодым, и вот в бумагах его она нашла имя Лили Юрьевны...

И не знаю ли я...

— Венера? Стоп! Как фамилия вашего отца?

— Гарри Блюменфельд.

Боже!.Из тьмы веков возникла полустертая запись, сделанная еще до первой мировой войны: «Гарри Блюменфельду было лет, когда я впервые увидела его у своей гимназической подруги.

Он только что приехал из Парижа, куда его посылали учиться живописи. Все, начиная с внешности, было в нем необычайно.

Очень смуглый, волосы черные, лакированные;

брови-крылья;

глаза светло-серые, мягкие и умные;

выдающаяся нижняя че­ люсть и, как будто не свой огромный, развратный, с опущенны­ ми углами рот. Беспокойное лицо.

Где бы он ни оказался, он немедленно влюблял в себя окру­ жающих. Разговаривал он так, что его, мальчишку, часами слу­ шали бородатые люди. Его слова заставляли вас думать.

Гарри показал мне свои рисунки — великолепные. При этом он разговаривал вдохновенно и убедительно. Вскоре у нас завя­ зался роман, мы ездили за город, виделись каждый вечер. Это он посоветовал мне поехать в Мюнхен учиться скульптуре и сам вскоре поехал за мной».

В Мюнхене за нею в это время начал ухаживать Алексей Гра­ новский, приехавший учиться режиссуре у Рейнхардта. (Позднее он ставил спектакли в Еврейском театре в Москве.) Роман с ним был прерван приездом Гарри и Грановский горестно пере­ живал разрыв.

«Гарри приехал в Мюнхен, чтобы писать меня. Задумана «Ве­ нера». Холст уже натянут. Я буду лежать голая на кушетке по­ крытой ослепительно белой, слегка подкрахмаленной простыней.

Как на блюдце, говорит Гарри. Темно-серый, тяжелый шелк гус­ тыми складками повешен позади кушетки. Множество подушек, обтянутых золотой парчой. Волосы, чуть сплетенные, перекину­ ты на плечо. В одной руке у меня деревянное с позолотой вене­ цианское зеркало, в другой — огромная пуховка розовой пудры.

Гарри ходит проверять меня в студию Швегерле, ему нравит­ ся то, что я делаю. Дома по вечерам он делает эскизы с меня.

Я стою, лежу и сижу часами, совершенно нагая. Я страшно устаю, мерзну, мне надоедает, но я терплю, ибо рисунки удиви­ тельно хороши и с совершенным портретным сходством.

В Москве подруга Сонечка раз десять укоризненно спраши­ вала меня:

— Лиля, неужели тебя писали голой?!

Она отстала только, когда я ответила:

—Конечно. А тебя что, в шубе?» Э т о т н е о б ы ч н ы й с о ю з Так вот, «О», из-за которого Лиля прогнала поклонника Волка и пыталась отравиться, был Осип Брик. Они познакомились, когда ей было 13 лет, а ему 16.

«Ося стал звонить мне по телефону, тогда это было редкос­ тью. Я была у них на елке, и, провожая меня домой на извозчи­ ке, он спросил: «А не кажется вам, Лиля, что между нами что- то большее, чем дружба?» Мне не казалось, но очень понрави­ лась формулировка, и от неожиданности я ответила: «Да, кажет­ ся». Мы стали встречаться ежедневно, но Ося испугался и в один из вечеров сказал мне, что ошибся и что недостаточно меня любит. Я больше удивилась, чем огорчилась. Но вскоре поняла, что каждую минуту хочу быть вместе с ним. Я делала все то, что 16-тилетнему мальчику должно было казаться пош­ лым и сентиментальным. Когда Ося садился на окно, я немед­ ленно оказывалась в кресле у его ног, а на диване я садилась рядом и непременно брала его за руку. Он вскакивал, шагал по комнате и только один раз за полтора года как-то смешно и не­ ловко поцеловал меня.

Летом мы с мамой собрались уезжать в Тюрингию и расста­ ваться с Осей мне было очень тяжело, хотя он обещал писать мне ежедневно. Я немедленно отправила ему длинное любовное письмо, еще и еще... Много дней нет ответа. Наконец, его по­ черк! Бегу в сад, за деревья. Всего любезные три строчки! Я тут же разорвала письмо и бросила писать. Ося не удивился, он на это и рассчитывал. С горя у меня начался тик.

Вернувшись в Москву, я через несколько дней встретила его в Каретном ряду. Постояли, поговорили, я держалась холодно и независимо, но вдруг сказала: «А я вас люблю, Ося». С тех пор это повторялось семь лет подряд».

После гимназии Лиля год проучилась на высших женских курсах, на математическом отделении. Слушала лекции, накупи­ ла книг по математике, но ушла в Архитектурный институт. Тут увлеклась живописью, однако, все бросив, уехала в Мюнхен учиться скульптуре. Из-за болезни отца ей пришлось вернуться в Москву.

Семь лет, когда она время от времени встречалась с Осипом Бриком, каждый раз она говорила, что любит его, хотя за мину­ ту до встречи и не думала об этом. В эти годы у нее было много кавалеров, были люди, которых она как будто любила, за кото­ рых даже замуж собиралась, но как только ей встречался Ося, она тут же бросала поклонника. Ей было ясно, что никого, кроме Оси, она не любит.

И тем не менее у нее закрутился роман с учителем музыки, который развивался вяло, и вообще этот юноша мало нравился ей, однако как-то неожиданно для них обоих, скорее из любо­ пытства, они сошлись. Сестра героя романа вышла на кухню мыть посуду, и, пока там журчала вода, в столовой на диване это все и произошло. Как она писала в своем (уже не девичьем) дневнике, она тут же возненавидела юношу и больше с ним не встречалась. Но вышло так, что от этого единственного случая она вскоре почувствовала себя беременной... Это был настоящий «скандал в благородном семействе», родные предприняли все нужные меры и поскорее отправили ее в провинцию к дальним родственникам «подальше от греха».

Вернувшись, она пошла в «Художественный Общедоступ­ ный». Узнав об этом, Брик прибежал туда, чтобы ее увидеть. На следующий день они встретились в кафе, и он сказал ей: «Ты — моя весна». Это была фраза из «Вишневого сада».

17 декабря 1911 года Осип Максимович Брик писал родите­ лям: «Я стал женихом. Моя невеста, как вы уже догадываетесь, Лили Каган. Я ее люблю безумно;

всегда любил. А она меня любит так, как, кажется, еще никогда ни одна женщина на свете не любила. Вы не можете себе вообразить, дорогие папа и мама, в каком удивительном счастливом состоянии я сейчас на­ хожусь.

Умоляю вас только, отнеситесь к этому чувству так, как я об этом мечтаю. Я знаю, вы меня любите и желаете мне самого ве­ ликого счастья. Так знайте — это счастье для меня наступило».

Из письма 22 декабря 11 года:

«...Лили, моя невеста, молода, красива, образованна, из хоро­ шей семьи, еврейка, меня страшно любит — чего же еще? Ее прошлое? Но что было в прошлом — детские увлечения, игра пылкого темперамента. Но у какой современной барышни этого не было?

Лиля — самая замечательная девушка, которую я когда либо встречал и это говорю не только я, но все, кто ее знают. Не го­ воря уже о внешней красоте и интересности, такого богатства души, глубины и силы чувства я не видывал ни у кого».

26 марта 1913 года отпраздновали свадьбу, и родители сняли им квартиру. Осип Максимович, окончив юридический факуль­ тет МГУ, стал работать в фирме своего отца. Тот был торговец кораллами, покупал их в Италии и продавал в Сибири и Сред­ ней Азии. После революции, в 1918 году, Осип Брик несколько месяцев работал юрисконсультом в ЧК, но был уволен «за нера­ дивое отношение и манкировку». А тогда, когда они пожени­ лись, Лили Юрьевна ездила с ним на Нижегородскую ярмарку и в Среднюю Азию. Узбекистан ей очень понравился, она полю­ била его природу, старину и особенно прикладное искусство. До конца жизни у нее в доме можно было увидеть сюзане, распис­ ные блюда и пиалы.

Во время первой мировой войны они переехали в Петроград.

Брик по протекции знаменитого тенора Леонида Собинова по­ ступил на службу в автомобильную роту и перестал интересо­ ваться делами отцовской фирмы. В это время «наша личная жизнь с Осей как-то... рас-пол-злась, — писала Лиля Юрьевна под конец жизни. — Но я любила, люблю и буду любить его больше, чем брата, больше чем мужа, больше, чем сына. Про такую любовь я не читала ни в каких стихах, нигде. Я люблю его с детства, он неотделим от меня. Эта любовь не мешала моей любви к Маяковскому. Я не могла не любить Володю, если его так любил Ося. Ося говорил, что Володя для него не человек, а событие. Володя во многом перестроил Осино мыш­ ление, взял его с собою в свой жизненный путь, и я не знаю более верных друг другу, более любящих друзей и товарищей».

С Маяковским она познакомилась в 1915 году, к Лиле его привела ее младшая сестра Эльза. Пройдут годы, Эльза станет известной французской романисткой Эльзой Триоле, но пока...

пока она гимназистка и у нее роман с молодым неизвестным поэтом Владимиром Маяковским, с которым она как-то зашла «на огонек» к старшей сестре. В 1915 году брак Лили и Осипа Максимовича существовал лишь формально, но они сохраняли дружеские отношения, жили одними интересами и в одной квартире. Маяковский влюбился в Лилю сразу и навсегда, с пер­ вого взгляда.

Когда меня спрашивают: «Значит, старшая сестра отбила его у младшей?», я привожу слова Лили Юрьевны. Она писала: «Это было нападение, Володя не просто влюбился в меня, он напал на меня. Два с половиной года не было у меня спокойной ми­ нуты — буквально. Любовь его была безмерна. Но я ему сопро­ тивлялась — меня пугала его напористость, рост, его громада, неуемная, необузданная страсть».

В первый же вечер, прочитав ей «Облако в штанах», Маяков­ ский попросил разрешения посвятить ей поэму и с того дня по­ свящал ей каждую строчку всю жизнь.

За «Облаком» последовала гиперлюбовная поэма «Флейта-по- звоночник», где поэт мучается и ревнует — впрочем, ревновать он продолжал всю жизнь.

Трагедия двух людей из «треугольника», которых Маяковский называл своею семьей, заключалась в том, что Лиля Юрьевна любила Брика, но он не любил ее. А Владимир Владимирович любил Лилю, которая не могла любить никого, кроме Осипа Максимовича.

Не понимая, как соединить эту ее любовь со всей остальной ее жизнью, Рита Райт спросила Лилю: «А если бы Ося женился, вы бы огорчились?» Она потемнела, как туча: «Этого не может бьггь! И никогда про это не говорите». Но когда появилась Евге­ ния Гавриловна, Ося посветлел, помолодел, и Лиля за то, что Осе хорошо, приняла Женю и полюбила ее. И тогда я поняла, как она любит Осипа Максимовича».

Брик прожил с Евгенией Гавриловной до конца своих дней, двадцать лет. И все трое были в прекрасных отношениях друг с другом, и Лиля Юрьевна всю жизнь поддерживала ее материаль­ но. Думаю, что она так к ней относилась за то, что ее любил Осип Максимович. Он умер от разрыва сердца, поднимаясь домой по лестнице. Это было в 1945 году, и я помню его до­ вольно хорошо.

Интересы Брика были поразительно разносторонни. Увлекал­ ся шахматами, фотографией, живописью. Превосходно знал ис­ торию. Помимо многочисленных статей, написал несколько пьес, четыре из которых были поставлены в московских театрах;

по двум его либретто были написаны оперы, поставленные в Ле­ нинграде;

по его сценариям были сняты фильмы, в том числе знаменитый «Потомок Чингиз-хана» Пудовкина. Как-то отвечая на вопрос, что он больше всего любит в жизни, Брик ответил:

рыться в книгах, думать и говорить о проблемах искусства, прийти человеку неожиданно на помощь. Он был заядлым биб­ лиофилом, непрестанно читал, и собранная им библиотека на­ считывала около четырех тысяч томов. Библиография написан­ ного и опубликованного им составляет почти пятьсот наимено­ ваний. Это много. Но честолюбие было ему чуждо.

Он был небольшого роста, на лице его часто играла насмеш- ливо-ироничная улыбка, он хорошо знал цену людям. Если че­ ловек был ему неинтересен, он посреди разговора вставал и ухо­ дил к себе. Про некоторых гостей, которых в доме бывало много, он иной раз говорил: «Зря потраченные время и деньги».

Он был энциклопедически образован и, когда говорил, вокруг замолкали. Я не стеснялся спрашивать его о чем-то непонятном в прочитанном мною, и он всегда объяснял неясное коротко и доступно. Он научил меня читать Пастернака, и с тех пор мно­ гие его стихи я помню наизусть, хотя поначалу не все и не так понимал. Стихи объяснять трудно, но Брик это делал тактично и умело.

Я знал по воспоминаниям окружающих, что с Маяковским, фактически вторым мужем его бывшей жены, он был очень дру­ жен, достаточно прочесть изданную полную переписку Лили Брик и Владимира Маяковского, где почти в каждом письме — о нем. Или такая подробность — Брик расставлял знаки препи­ нания в стихах поэта, который просто не обращал на пунктуа­ цию никакого внимания. Владимир Владимирович часто обра­ щался к нему за различными советами.

Когда люди не могут чего-нибудь понять, то возникают слухи. Тому пример — «Треугольник». Жизнь этих трех людей из-за необычности их союза и необычности их самих всегда вы­ зывала интерес и серьезных литературоведов — но в той же мере и обывателей, у которых этот непонятный для них союз вызывал злобное неприятие, замешанное на мещанской морали. Ведь сплетничать про Петю и Катю, которые никому не известны, неинтересно. А вот когда громкие имена... Сколько желтых стра­ ниц читали мы и про Панаеву с Некрасовым, и про Есенина с Дункан, и про Ахматову с Луниным.

Только в 1918 году, проверив свое чувство к поэту, Лиля могла с уверенностью сказать Брику о своей любви к Маяков­ скому. Поскольку к этому времени она, как известно, уже не была женой Осипа Максимовича, эта любовь не могла омрачить ни их отношений, ни дружбу Маяковского и Брика. Ни о каком «menage en trois» не могло быть и речи. Они все трое решили никогда не расставаться и прожили всю жизнь близкими друзья­ ми, тесно связанными общими интересами, вкусами, делами, бытом наконец. Лиля Юрьевна любила дом, общий стол, инте­ ресных людей вокруг. Маяковский всегда имел обед, свежести- ранную рубашку, был ухожен — она терпеть не могла разгиль­ дяйство, богемность, небритых и расхристанных мужчин. Авто­ ритет ее был непререкаем, все домашние ее слушались и ходили по струнке.

Втроем они жили на даче в Пушкино. Одно время снимали домик в Сокольниках и жили там зимой, а у поэта была неболь­ шая комната в коммуналке на Лубянской площади, куда он мог уединяться для работы. С 26-го по 30-й — последние четыре года — Маяковский и Брики жили в крохотной квартирке в Гендриковом переулке на Таганке, где у каждого была малю­ сенькая комната и одна общая — аж 14 метров!

Лиля Юрьевна писала: «Как много в горке стояло посуды!

Я покупала ее так: «Дайте, пожалуйста, три дюжины самых де­ шевых стаканов». Или «тарелок». Ведь к нам ходило так много людей! В столовой каждую неделю было собрание «Нового ЛЕФ»а, ставили стеклянный бочонок с крюшоном, я делала бу­ терброды. Водку не пили, и пьяных не бывало никогда».

В Гендриковом переулке после смерти поэта устроили музей, и Лиля Юрьевна отдала туда всю обстановку. В семидесятых годах его закрыли.

В начале тридцатых ЛЮ переехала в кооперативную квартиру на Арбате, в Спасопесковском переулке, а в 1958 году она посе­ лилась на Кутузовском проспекте, где прожила до конца дней и где теперь живу я.

« Л ю б и т ь я м о г у т о л ь к о е е » Любовь Маяковского и Лили Юрьевны не раз подвергалась се­ рьезным испытаниям. В годы, когда революция ломала прежнее искусство, пересматривала все на свете вообще — казалось, что и человеческие отношения должны найти новую форму, новые взаимосвязи. И что любовь, верность, ревность тоже в известной степени претерпят изменения, и отношения людей в чем-то ста­ нут другими. Но вот — в чем? Здесь много наломали дров, и подчас ломали эти дрова люди незаурядные. Можно вспомнить и Александру Коллонтай, и Ларису Рейснер... Авангардизм нес новую идеологию и недвусмысленно заявлял о своих намереньях перестраивать не только жизнь общества, но и каждого человека в частности. А Лиля Юрьевна и Владимир Владимирович испо­ ведовали именно эту идеологию.

В 1922 году в их отношениях наступил кризис, и причин был целый комплекс. Решили расстаться на два месяца, не видеться, подумать о том, как жить дальше. Лиля была убеждена: чтобы творить, нужно испытывать мучения, лишения. Благополучие губит художника.

6 февраля 1923 года она писала Эльзе в Париж: «Мне в такой степени опостылели Володины: халтура, карты и пр.пр..., что я попросила его два месяца не бывать у нас и обдумать, как он дошел до жизни такой. Если он увидит, что овчинка стоит вы­ делки, то через два месяца я опять приму его. Если же нет — нет, Бог с ним! Прошло уже два месяца: он днем и ночью ходит под моими окнами, нигде не бывает и написал лирическую поэму в 1300 строк!» С высоты сегодняшнего дня видно, что Маяковский пошел на эксперимент под влиянием Лили, всецело ей подчиняясь. Ре­ зультатом явилась поэма «Про это», одна из вершин любовной лирики нашего века, художественный документ эпохи. Но каких мук это стоило поэту!

Моя мать Галина Дмитриевна, разбирая в 1930 году архив поэта, перепечатала письмо-дневник, обращенное к Лиле. «Он вел его, работая над «Про это», день за днем описывая свои мысли и чувства: это очень интимно, адресовано только Лиле, и она его никому не показывала. Его видело всего несколько че­ ловек. Это документ необычайной важности. Письмо-дневник написано на той же сероватой, большого формата бумаге, на ко­ торой написана и вся поэма. Оно писалось каждый день, пока он работал, и из этого дневника выросло не только «Про это», но и некоторые последующие стихи.

Когда, разложив перед собою этот дневник и рукопись поэмы, я читала их параллельно — у меня было ощущение, будто я совершаю святотатство, заглядываю в такие глубины творческого процесса, куда другие не допускаются.

Письмо-дневник является также необычайной силы челове­ ческим документом, отражающим тяжелое душевное состояние поэта во время этой работы. Некоторые страницы закапаны сле­ зами. Другие страницы написаны тем же сумасшедшим почер­ ком, каким написана и предсмертная записка. У меня было впе­ чатление, что он несколько раз был близок к самоубийству во время написания поэмы».

Известно, что у Маяковского были романы в бытность ЛЮ.

С Натальей Брюханенко, с Татьяной Яковлевой, с Вероникой Полонской. Были увлечения и у ЛЮ при жизни Маяковского.

Это странно, если не знать одного.

С 1925 года, после возвращения поэта из Америки, их ин­ тимная жизнь кончилась, остались отношения чисто дружеские.

До последнего времени об этом нигде в мемуаристике не было, точки над i не стояли, что порождало кривотолки и множило слухи, а поэт «этого ужасно не любил». Эту новую фазу в их от­ ношениях обязательно нужно иметь в виду, чтобы правильно взглянуть на их увлечения.

В начале своего романа они условились — когда их любовь охладеет, они скажут об этом друг другу. И вот в 1925 году ЛЮ написала Маяковскому, что не испытывает к нему прежних чувств: «Мне кажется, что и ты уже любишь меня много меньше и очень мучиться не будешь».

Увы. Это ей только так казалось. Он продолжал любить ее, может быть и не так бешено, но продолжал. ЛЮ была натура решительная и крайне самостоятельная. Настаивать он не смел, иначе это привело бы к полному разрыву. Маяковский это по­ нимал, понимал, что и ее, и его сердцу не прикажешь и — стра­ дал. Время шло, но боль от расставания не проходила. Он по- прежнему любил ЛЮ, хотел видеть ее, быть с нею и часто по­ вторял:

Я знаю, жребий мой измерен, Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я.

Он пытался примерить себя к другим женщинам, хотел, как теперь говорят, «устроить личную жизнь», отсюда и романы с Брюханенко, Яковлевой, Полонской. Это были женщины краси­ вые, высокие, неглупые. Зная их, я не согласен с Николаем Асеевым, который писал: «Он их обнимал, пустых и чопорных, тоненьких и длинноногих дур». Они были далеко не такие.

И все же, ЛЮ оставалась для него женщиной его жизни. Она всегда вставала между поэтом и его увлечением, хотела она этого или нет, и он оказывался бумерангом, который всегда к ней возвращался.

«Я люблю только Лилю, — говорил он. — Ко всем осталь­ ным я могу относиться хорошо или очень хорошо, но любить я могу только ее». Такова была власть над ним этой женщины!

Она не опасалась соперниц: «У нас в доме всегда бывали краси­ вые женщины, Наташа Брюханенко, Клава Кирсанова, Галя Ка­ танян — кто еще? Юлия Солнцева и Зинаида Райх, Нора По­ лонская. Они всегда украшали компанию, на них приятно было смотреть. Правда, бывала и Рита Райт, по работе — ну, та уж отдувалась за всех».

Героини романов Маяковского отвечали ему взаимностью, но всерьез связать с ним свою жизнь не решались. Они понимали, что завтра у ЛЮ переменется настроение, и он уйдет к ней, не оглянувшись. Но она не бросала на него тот взгляд, которого он так ждал...

Лиля Юрьевна переносила их разрыв легче. Если бы она страдала, то могла бы тут же вернуться — ведь она ушла от него, а не он. Но этого не происходило. Правда, она была постоянно при нем, они жили в одной квартире в Гендриковом той жиз­ нью, о которой я уже говорил, ездили отдыхать, ходили в театр, занимались редакционными делами и т.д. Но не более. «Живя в одной квартире, мы все трое старались устраивать свою жизнь так, чтобы всегда ночевать дома, независимо от других отноше­ ний. Утро и вечер принадлежали нам, что бы ни происходило днем», — говорила она. Маяковский ревновал, страдал, мрачнел.

Как-то мы с ЛЮ заговорили о поэме Асеева «Маяковский начинается»: «Коля судит о Маяковском по себе, а сам полная ему противоположность. Прожил с ним жизнь, но так ничего и не понял. Вот он пишет обо мне: «Любила крепко, да не до конца, не до последней точки». Это неверно, я любила Володю «до последней точки», но я ему не давалась. Я все время увили­ вала от него. А если бы я вышла за него замуж, нарожала бы детей, то ему стало бы неинтересно и он перестал бы писать стихи. А это в нем было главное. Я ведь все это знала!» Разговор был в 1950 году, мы сидели втроем с Майей Пли­ сецкой — молодые, обескураженные таким признанием. Любить и увиливать? Мы удивленно переглянулись за спиной ЛЮ.

У нее было вполне терпимое, порою дружеское отношение к возлюбленным Маяковского, и они платили ей тем же. Наталья Брюханенко обожала ЛЮ на протяжении сорока лет, хотя знала, что это она отсоветовала Маяковскому жениться на ней, — а ее слово было для него законом: «Володя, до меня отовсюду дохо­ дят слухи, что ты хочешь жениться, — писала ему ЛЮ в 27-м году. — Не делай этого...» Софья Шамардина познакомилась с поэтом еще в 1913 году, роман завязался пылкий и бурный. Красивая была. Одна из ге­ роинь «Облака в штанах» (вторая — Мария Денисова.) Шамар­ дина пользовалась успехом у литераторов, с нею связаны имена Ховина, Чуковского, Северянина... Софья Сергеевна и Лиля Юрьевна до конца дней были в прекрасных отношениях. Ша­ мардина была партийным ортодоксом, отсидела 17 лет, но это ее не отрезвило. И умерла она в доме для старых большевиков в Переделкино в 1980 году. Я несколько раз носил ей туда от ЛЮ конфеты, книги, лекарства — им самим уже было трудно ходить.

Ни к кому никакой запоздалой или заочной ревности. Ис­ ключение составляла Татьяна Яковлева. ЛЮ ревновала к ней лишь потому, что поэт посвятил ей стихи, то есть изменил в творчестве. В «Про это» он спрашивал: «Но где, любимая, где, моя милая, где — в песне — скажи, тебе изменил я?» ЛЮ счи­ тала, что в двух стихотворениях Татьяне Яковлевой. Она хотела быть единственной его музой и, в сущности, осталась ею. Все полные собрания его сочинений посвящены ей. Но все же эти два стихотворения написаны другой! И ЛЮ ревновала.

В ее неопубликованных записках есть такие строки: «Я огор­ чилась, когда Володя прочел «Письмо из Парижа о сущности любви». Маяковский на мое огорчение огорчился еще больше меня, уверял, что это пустяки, «копеек на тридцать лирической мелочи» и что он пишет сейчас стихи мне в виде письма, что это будет второе лирическое вступление в поэму о пятилетке (первое «Во весь голос»), что обижаться я на него не вправе, что «мы с тобой в лучшем случае в расчете, что не нужно перечис­ лять взаимные боли и обиды». Что мне это невыгодно, что я еще останусь перед ним в большом долгу».

В семьдесят девятом году я познакомился с Татьяной в Нью- Йорке — это была красивая, эффектная, очень эрудированная женщина. (О моих встречах с нею есть отдельный очерк.) Несмотря на то что Татьяна Яковлева и Лиля Брик внешне были очень различны и каждая обладала неповторимой индиви­ дуальностью, чем-то они мне показались похожими: отличным знанием поэзии и живописи, умением располагать к себе людей, искусством вести беседу с остроумием, изысканностью и яснос­ тью одновременно, уверенностью суждений... Обоим было при­ суще меценатство и желание свести людей, которые работают над одной темой, помочь им участием, создать благоприятные условия для творчества. Обе до глубокой старости сохранили ин­ терес к жизни, любили дружить с молодыми, были элегантны, ухожены и даже улыбка в их преклонные годы была похожа — не то сочувствующая, не то сожалеющая.

Полонскую «открыла» ЛЮ, которая в 1929 году пригласила ее, начинающую актрису МХАТа, играть в фильме «Стеклянный глаз», который она снимала вместе с режиссером Жемчужным.

Ее отцом был знаменитый король экрана Витольд Полонский, фрачный герой, партнер Веры Холодной. От него она унаследо­ вала свою ослепительную красоту.

Вероника Витольдовна — свидетель последней минуты жизни поэта. Их роман протекал бурно. Она была замужем за актером Михаилом Яншиным, и Маяковский упорно добивался, чтобы она его оставила. Накануне рокового дня была вечеринка у Ва­ лентина Катаева, которая вызвала тяжелые объяснения и закон­ чилась полускандалом. Вероника Витольдовна вспоминала, что 14 апреля Маяковский заехал за ней в половине девятого утра и они поехали к нему на Лубянку.

Воспоминания ее были запрещены более пятидесяти лет, но после гласности неоднократно публиковались, поэтому мне нет необходимости рассказывать то, что в них подробно описано.

Скажу только, что их объяснение было тяжелым, но перед ухо­ дом Полонской Маяковский поцеловал ее, ласково успокоил и пообещал позвонить в пять часов.

Она вышла и сразу услышала выстрел. Она закричала, заме­ талась по коридору, не в силах заставить себя вернуться. Когда же она вбежала в комнату, там еще стояло облачко дыма от вы­ стрела.

«Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки.

Глаза у него были открыты, он смотрел прямо на меня и все си­ лился приподнять голову. Казалось, он хотел что-то сказать, но глаза были уже неживые.

Потом голова упала, и он стал постепенно бледнеть.» Обе женщины проживут еще долгую жизнь. На протяжении многих лет они встречались, перезванивались, симпатизировали друг другу. «Я всегда очень любила Лилечку и глубоко ее уважа­ ла», — написала Полонская, узнав о ее смерти.

Я тоже всегда слышал от ЛЮ только хорошее о Веронике Витольдовне. Однажды она сказала: «Как ужасно поступил Во­ лодя по отношению к Норе! Он искалечил ей жизнь, упомянув о ней в предсмертной записке. Ее на следующий день напечата­ ли в газете, все узнали о их романе, и Яншин бросил ее. Увере­ на, что Володя сделал это не со зла, он хотел обеспечить ее, но объективно — Нора же осталась одна!» «Когда после смерти Владимира Владимировича, — вспоми­ нала Полонская, — мы разговаривали с ЛЮ, у нее вырвалась такая фраза: «Я никогда не прощу Володе <...> как он при всех и при мне смотрел на вас, старался сидеть подле вас, прикос­ нуться к вам».

И вот в день похорон Маяковского ЛЮ категорично говорит по телефону потрясенной и растерянной Веронике Витольдовне, что ей не нужно быть на похоронах, ибо любопытство и интерес обывателей к ее персоне могут возбудить ненужные инциденты:

«Нора, не отравляйте его родным своим присутствием последние минуты прощания с Володей».

«Для меня эти доводы были убедительны, и я поняла, что не должна быть на похоронах, — писала Полонская. — А 17 или апреля ЛЮ вызвала меня к себе. У нас был очень откровенный разговор, я рассказала ей все о наших отношениях с ВВ, о апреля. Во время моего рассказа она часто повторяла:

—Да, как это похоже на Володю.

Она рассказала мне о своих с ним отношениях, о разрыве, о том, что он стрелялся из-за нее. Потом сказала:

— Я не обвиняю вас, так как сама поступала так же, но на будущее этот ужасный факт с Володей должен показать вам, как чутко и бережно нужно относиться к людям».

Вероника Полонская много лет играла в театре им.Ермоловой После войны не снималась. Ее муж — артист Фивейский — умер, сын и внук эмигрировали в Канаду, и последние свои годы она прожила в Доме ветеранов сцены. Ее не забывали — издавали воспоминания, брали интервью, снимали для телепере­ дач. Умерла она в сентябре 1994 года.

После смерти Маяковского Лиля Юрьевна пригласила мою маму перепечатать его архив. Мама каждый день отправлялась в Гендриков переулок, где поэт жил последние годы, садилась в его кресло, за его стол и печатала на его машинке. Однажды она пришла домой с новостью, поразившей окружающих: оказывает­ ся, у Маяковского есть дочь! В архиве сохранились письма, ко­ торые ее мать Элли Джонс писала ему, ее фотографии с девоч­ кой, снимки ребенка. Мне тогда было лет семь, меня это абсо­ лютно не трогало, но волнение взрослых запомнилось. Лиля Юрьевна сказала маме, что Маяковский, вернувшись из Амери­ ки, говорил ей о романе с Элли Джонс и о том, что у него будет ребенок, и потом — что в Нью-Йорке родилась девочка.

В то время своих романов они друг от друга не скрывали.

ЛЮ мне однажды сказала: «Перед войной Асеев в поэме «Маяковский начинается» вдруг написал:

Только ходит слабенькая версийка, Слухов пыль дорожную крутя, Будто где-то, в дальней-дальней Мексике, От него затеряно дитя.

Я Колю спросила: С чего вы взяли, что дитя в Мексике? Как оно туда попало? Или это вам понадобилось для рифмы?

Но он, «слухов пыль дорожную крутя», не мог сказать мне ничего путного, кроме невнятной версии, которую потом повто­ рили издатели Профферы, приехав в Москву».

Они были у ЛЮ в семидесятых годах, и сохранилась магнито­ фонная лента их разговора с нею и моим отцом. Профферы пу­ тали Элли Джонс с Элли Вульф, фотографом в Мехико, у кото­ рой Маяковский занял доллары и «уехал, так и не отдав денег».

—Такого не могло быть! — жестко сказала Лиля Юрьевна.

И, естественно, в архиве хранится расписка Элли Вульф, где она пишет, что полностью получила долг от Владимира Маяков­ ского. Очередная «свято сбереженная сплетня» свила в один клубок двух Элли, долг, дочь, Мексику, поэму Асеева, издателей Профферов — и распутался он только сегодня. Но об этом — в другом месте этой книги.

Власть, авторитет и влияние Лили Юрьевны, которым всеце­ ло подчинялся Маяковский, были так велики, что они распро­ странялись и на его возлюбленных. И во время романа с поэтом и после него. Эльза, Шамардина, Брюханенко, Полонская...

Даже Татьяна Яковлева в разгар романа выслушивала от Мая­ ковского, что сказала Лиля по поводу его страданий, ходила с ним покупать ей костюм и консультировала насчет цвета «Рено», который он вез ей в подарок.

Сохранилась записная книжка поэта, с которой он ездил в Берлин и Париж. Лиля Юрьевна еще в Москве записала поруче­ ния, которые обычно пишут жены мужьям, когда те едут за гра­ ницу. И среди инструкций — какого цвета должны быть туфли и какого фасона костюм — обращают внимание записи: «Маши­ на лучше закрытая. Со всеми запасными частями». «Сзади чемо­ дан. Не забудь авто-перчатки».

История этого «Рено» такова: в 1927 году Лев Кулешов, зна­ менитый тогда кинорежиссер, приехал на дачу в Пушкино, где жили Маяковский и Брики. Приехал он на новом «Форде», это был чуть ли не единственный «Форд» в Москве, и все с интере­ сом рассматривали машину. Вечером с ним на «Форде» возвра­ тились в город Маяковский и Лиля.

С этого и началось. Маяковский очень хвалил автомобиль, он вообще восторгался техникой, видя в ней залог будущего прогресса, хотя сам в ней понимал мало и управляться с нею не умел. Ему импонировали механические новинки XX века, и в одном стихотворении он предсказал, что «вечное перо», пишу­ щая машинка и автомобиль станут рабочими инструментами пи­ сателя. Интересно, что бы он сказал, узнав про компьютер? Он говорил, что «Пастернак любит молнию в небе, а я в электри­ ческом утюге», образно, конечно, ибо никакая молния в утюге не сверкала — и с того дня идея автомобиля запала, и особенно она запала в душу Лили Юрьевны.

Кулешов заезжал за нею, и они совершали прогулки по горо­ ду. В те идиллические времена было интересно просто кататься по Москве, авто были редкостью, процветали извозчики, кото­ рые шарахались при виде машины, и ни о каких заторах никто не имел представления.

Автомобиль стал темой разговоров Маяковского и Лили, было решено накопить денег, и Маяковский обещал подарить Лиле машину. Она стала учиться вождению, успешно сдала эк­ замен и получила права. Это было легче, чем купить авто, ибо денег было немного, копить было не в их характерах и приходи­ лось рассчитывать лишь на гонорары за границей. Самым деше­ вым был «Рено». Лиля очень загорелась, она любила все новое, модное, передовое и удобное, она представляла себя за рулем.

«Это будет очень современно», — записала она в дневнике.

А Маяковский очень хотел ее порадовать, он всегда стремился выполнить любое ее желание, любой каприз — тем более те­ перь, когда любовь ее к нему охладевала.

«Про машину не забудь, — писала Лиля в Париж Маяковско­ му 14.10.28. — 1) предохранители спереди и сзади, 2) добавочный прожектор сбоку, 3) электрическую прочищалку для переднего стекла, 4) фонарик сзади с надписью «стоп», 5) обязательно стрелки электрические, показывающие, куда поворачивает маши­ на, 6) теплую попонку, чтобы не замерзала вода, 7) не забудь про два добавочных колеса сзади. Про часы с недельным заводом»...

Маяковский отвечает, что с гонорарами пока плохо. «В виду сего на машины пока только облизываюсь — смотрел специаль­ но автосалон... Веду сценарные переговоры с Рене Клером. Если доведу, машина, надеюсь, будет. Целую, твой Счен».

И вот все-таки машина прибыла в Москву. Это был четырех­ местный красавец, снизу светло-серый до пояса, а верхняя часть и крылья — черные. Маяковский машину не водил, а Лиля Юрьевна управляла машиной сама. «Я, кажется, была единст­ венной москвичкой за рулем, кроме меня управляла машиной только жена французского посла. Мостовые были в ужасающем состоянии, но ездить было легко, т.к. машин было мало. И тем не менее, я ухитрилась сбить на дороге восьмилетнюю девочку.

Они с матерью переходили мостовую в неположенном месте, ис­ 8S пугались, застыли, как вкопанные, заметались, словно куры, и разбежались в разные стороны. Я резко затормозила, но все же слегка толкнула девочку, и она упала. Она даже не ушиблась, но все мы страшно перепугались, а ее мать заголосила, как по по­ койнице. Вызвали милицию.» Был суд, и ЛЮ оправдали. Она подружилась с девочкой, «ко­ торую я задавила», звала ее в гости, угощала мороженым и ку­ пила ей теплый пуловер.

Лиля Юрьевна увлеклась «Реношкой» со всем категоризмом, свойственным ее натуре. Она сшила специальное платье и кос­ тюм для езды, выписала из Парижа шапочку и перчатки. Стала читать автожурнал и завела знакомых автолюбителей...

Александр Родченко несколько раз просил ее позировать — он любил ее снимать и, как известно, делал фотомонтажи, ис­ пользуя ее фотографии. И как-то в конце семидесятых годов, разбирая фотоархив и комментируя снимки, Лиля Юрьевна рас­ сказала: «Родченко несколько раз просил меня сняться с новой машиной, но из-за занятости я все время не соглашалась. А тут Володя уговорил меня сделать несколько фотографий с «Ренош­ кой», я позвонила Александру Михайловичу и сказала, что соби­ раюсь на машине в Ленинград. В Ленинград он со мной не со­ бирался ехать, но обрадовался возможности сделать снимки. Мы фотографировались в Москве, я была в одном платье, потом переоделась, заехали на заправку бензина к Земляному валу, он снимал с заднего сиденья, как-то еще... Мы условились, что отъедем верст двадцать, он поснимает, а потом вернется домой, я же поеду дальше. Но дальше я не поехала, выяснилось, что дорога ужасна и машина начала чихать и вообще одной ехать так далеко скучно и опасно. На одной из фотографий я сижу в раздумье на подножке — ехать ли? И решила вернуться.

Володе понравились эти отпечатки, и он жалел, что поездка не состоялась, тогда фотографий было бы больше».

П о с в о и м з а к о н а м Разбирая архив Лили Брик, перечитывая письма и перепечаты­ вая всевозможные воспоминания и мемуары, я не раз задавался вопросом — где предел дозволенного? Где предел суждений, ко­ торые могут быть доверены бумаге, а тем самым каждому, кто прочтет запись? Опубликованные, они начнут самостоятельную жизнь, их смогут прочесть люди, предрасположенные увидеть в задушевном признании то, что захотят увидеть. И они раскрасят факт несуществующими подробностями, перетолкуют его и рас­ скажут о нем с возмущением, в которое сами же и поверят. На протяжении долгих лет многие пытались разгадать мотивы пове­ дения ЛЮ, объяснить логику ее поступков и суждений. Не избе­ гаю таких попыток и я, но помня завет Владимира Набокова:

«Не будь чересчур доверчив, узнавая о прошлом из уст настоя­ щего. Остерегайся и честнейшего из посредников. Помни, все рассказанное тебе, в действительности трояко: скроено рассказ­ чиком, перекроено слушателем и скрыто от обоих мертвым геро­ ем рассказа».

Лили Юрьевна была замужем четыре раза. И каждое замуже­ ство всегда вызывало шок и у ее родных, и у родственников мужей. Когда ЛЮ рассталась с Бриком и сошлась с Маяков­ ским, родные Владимира Владимировича тяжело переживали си­ туацию, которую не в состоянии были ни понять, ни принять.

Но время сделало свое дело — семейные отношения наладились и, в общем, продолжались еще лет десять после смерти Поэта.

Затем его мать и сестры отринули от себя Лилю Юрьевну.

А старшая сестра Людмила Владимировна до конца своих дней была злейшим ее врагом.

Родные же Брика всегда очень любили ЛЮ, дружили с нею, и все дальнейшие ее отношения с их сыном приняли как дан­ ность. Она обожала мать Осипа Максимовича, всех его родных и помогала им до конца их дней.

«Я всегда любила одного, — говорила ЛЮ. — Одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю». Но прежней любви к человеку, которого уже нет на свете, она не утрачивала.

Недаром Маяковский в разговоре с нею заметил: «Ты не жен­ щина, ты — исключение».

Она была хороша собой, соблазнительна, знала секреты обо­ льщения, умела заинтересовать разговором, восхитительно одева­ лась, была умна, знаменита и независима. Если ей нравился мужчина и она хотела завести с ним роман — особого труда для нее это не представляло. Она была максималистка, и в достиже­ нии цели ничто не могло остановить ее. И не останавливало.

Что же касалось моральных сентенций...

«Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже ге­ ниальный, но что другие этого не понимают, — говорила она. — И разрешать ему то, что не разрешают ему дома. Например, ку­ рить или ездить, куда вздумается. Ну а остальное сделают хоро­ шая обувь и шелковое десу».

Семейное положение «объекта» или его отношения с другими женщинами не служили для нее преградой — она всегда Добива­ ет лась успеха. Лишь раз произошла осечка — это был Всеволод Пудовкин. Он не желал перейти границ дружеских отношений, что сильно задело Лилю Юрьевну. Маяковский был в отъезде.

Когда же она рассказала ему об этом, «он как-то дернулся и вышел из комнаты», — писала ЛЮ.

Нетрудно представить, какое страданье причинило ему это от­ кровение. Нетрудно представить, о чем он подумал, выйдя из комнаты: «Вот пред тобой мое сердце, полное любви, открытое тебе... Вот пред тобой я, готовый для тебя на все... Зачем же ты...» Не поймать меня на дряни На прохожей паре чувств, Я ж навек любовью ранен, Еле-еле волочусь.

Но ЛЮ — в отличие от него — ловилась «на прохожей паре чувств», хотя обставляла романы респектабельно, красиво рисо­ вала их в глазах окружающих, утверждая, что так и должно быть — и только так! Она никогда не делала из своих связей тайны.

«Знал ли Маяковский о ваших романах?

— Знал.

— Как он реагировал?

— Молчал», — слышен ее ответ на магнитофонной ленте В конце двадцатых ЛЮ увлеклась красивым киргизом экзо­ тической внешности, звали его Юсуп Абдрахманов. Это был видный государственный деятель Киргизии, впоследствии сги­ нувший в годы террора. В Москве познакомился с Маяковским, а через него с ЛЮ. Она с ним ездила в Ленинград, показывала город, они гуляли по окрестностям, на островах. Юсуп был среди гостей на юбилее Маяковского в Гендриковом, единствен­ ным чужеродным среди своих. Маяковский старался не видеть, что ЛЮ сидела с ним рядом на банкетке и, взяв его трубку, тщательно вытерла черенок и затянулась.

А до этого у ЛЮ вспыхнул роман со Львом Кулешовым. Это был талантливый кинорежиссер, известный новатор, лефовец.

Связь доставляла много горечи и Маяковскому, и Александре Хохловой, его жене, известной киноактрисе. ЛЮ мне говорила, что «Шуру остановили на пороге самоубийства, буквально пой­ мали за руку. Из-за чего?» Она пожала плечами, считая, что жены тех, кому она отвечала благосклонностью, не имели права ревновать. Ее раздражала столь трагическая реакция оставленной жены, она хотела по-прежнему с нею дружить, вместе проводить время, «пить чай», чтобы не было никаких неприятностей. Когда же роман кончился, все вернулось на круги своя и проводили время, и ходили в гости, и дружили всю оставшуюся жизнь.

«Так разве я была не права?» — спрашивала ЛЮ.

Что тут скажешь? Подобное ЛЮ внушала и Яншину. В году она мне сказала: «Когда молоденький Михаил Михайлович бросился ко мне за помощью, чтобы отвадить Володю от Норы Полонской, я посоветовала ему закрыть глаза на их отношения, ведь там ничего серьезного не было. Это скоро кончилось бы, как кончилось с Наташей и с Татьяной. Но если бы Яншин ушел от Норы, то были бы две разбитые жизни — его и ее. А так — мы вместе встречались, играли в карты, ездили на скачки...» Но жизни все же оказались разбиты, хотя «там ничего се­ рьезного не было». КуДа уж серьезнее — после выстрела Мая­ ковского Яншин ушел от Полонской.

Романы Лили Юрьевны! Ее раскованное поведение и воль­ ные взгляды порождали массу слухов и домыслов, которые пере­ давались из уст в уста и, помноженные на зависть, оседали на страницах полувоспоминаний. Даже в далекой Японии писали:

«Если эта женщина вызывала к себе такую любовь, ненависть и зависть — она не зря прожила свою жизнь».

Известно, как трудно разрушить «свято сбереженную сплет­ ню», слух тянется, тянется, подобно золотой цепочке Александ­ рин, якобы найденной в постели Пушкина. Однажды придуман­ ное тщетно пытаться опровергнуть фактическими справками, со­ поставлениями дат или ссылками на свидетельства даже самих «действующих лиц». Пустое! Как судачили, так и будут судачить, печатать в журналах, а теперь и комментировать по телевиде­ нию. Вспомните сказки про Лику Мизинову и Чехова, Инессу Арманд и Ленина, Ахматову и Блока...

К числу таких выдумок относится и роман Лили Брик с Яко­ вом Аграновым. В 20-х годах он заведовал секретно-политичес- ким отделом ОГПУ. Агранов с женой Валей и дочкой Норочкой бывали частыми гостями в Гендриковом переулке. Он был в хо­ роших отношениях со всеми тремя хозяевами. Вообще, как из­ вестно, Лиля Юрьевна своих романов не скрывала, но об этой ее «связи» никогда не было речи с ее стороны. Наоборот, она всегда говорила, что это неправда. «Я не слышала, чтобы наши имена как-то связывали, — говорила она. — Это появилось позже, после того, как Агранова расстреляли. Но вообще стоило мне приветливо поговорить с мужчиной или, наоборот, отринуть его, как тут же появлялось сочинение на тему «Лиля Брик и NN» и шло по городу, обрастая подробностями».

Агранов часто бывал у Бриков и, занимая высокий пост в из­ вестном ведомстве, несомненно наблюдал и за хозяевами, и за многочисленными визитерами, был в курсе их дел и разговоров.

Мама вспоминала, как однажды — она уже печатала архив Мая­ ковского — он вошел в комнату и встал за ее спиной. Она как бы невзначай накрыла текст листом бумаги. Он насмешливо спросил ее: неужели она думает, что в этом доме есть что-ни­ будь такое, что он не прочел бы, если бы захотел?

«Я услышала версию романа Лили с Яковом Сауловичем уже в то время, когда она была замужем за Примаковым, как бы задним числом, — писала мама. — Но раньше я не замечала ни­ чего такого, что могло бы подтвердить этот слух. Обычно все ее любовные истории не скрывались, о них все знали, что, кстати, очень огорчало Владимира Владимировича. Не исключено, что это был один из тех многочисленных слухов, что вечно витали вокруг нее. Другое дело — Агранов был всемогущ и Лиля могла его, как друга дома, попросить о чем-нибудь или о ком-нибудь и он мог пойти ей навстречу. Это, думаю, бывало. Но откуда мы можем знать, что он предлагал взамен?

Маленькую Нору, дочку его от первого брака, Лиля очень баловала, дарила ей дорогие игрушки и заказывала для нее на­ рядные платьица со свойственной ей щедростью. Однажды Лиля с Осей и мы с Катаняном были в гостях у Аграновых, это было днем, пили чай с каким-то угощением. Они жили в особнячке с небольшим садом, мы после чая там сидели. От этой встречи остались фотографии — маленький Вася с Норой.

Помню, что были и другие фото, где мы все, но потом я их больше не видела, наверно в 37-м году мы их сами и уничто­ жили».

Поколение за поколением, от школьников до академиков считают своим долгом всенародно решать — кого следовало лю­ бить Лиле Брик, а кого нет. Это дало ей основание заметить:

«Конечно, Володе хорошо было бы жениться на нашей домра­ ботнице Аннушке, подобно тому, как вся Россия хотела, чтобы Пушкин женился на Арине Родионовне. Тогда меня, думаю, ос­ тавили бы в покое».

« Л и л я в с е г д а п р а в а » Даже те, кто не прочел ни одного стихотворения Маяковского, кроме школьного «Паспорта», до сих пор интересуются, кто давал деньги на жизнь и почему Осип Максимович тоже садился за стол. Не надо забывать, что ЛЮ была возлюбленной Маяков­ ского, что в некоторых документах он называл ее своей женой — какие счеты могли быть между ними? И Осип Макси­ мович все годы работал, а значит, и зарабатывал — деньги были общие. Они никогда не считались, об этом нет ни одного упо­ минания ни в письмах, ни в мемуарах.

С 1926 по 1930-й они жили втроем в квартире на Гендрико- вом, у Владимира Владимировича был там свой кабинет, в кото­ ром еле уместились письменный стол, тахта и платяной шкаф.

Мебель пришлось делать на заказ, так как стандартная не влеза­ ла. Так же было в комнате у Брика, а у ЛЮ был стол поменьше, а платяной шкаф чуть больше. Книги держали на лестничной клетке в шкафу с висячим замком.

Наталья Брюханенко однажды рассказала: «Как-то я была у Маяковского в Гендриковом переулке. Лиля сидела в столовой.

— Володя, дай мне денег на варенье, — сказала она.

— Сколько? _ — Двести рублей.

— Пожалуйста. — Он вынул из кармана деньги и положил перед ней.

Двести рублей на варенье! Это сумма, равная нескольким сту­ денческим стипендиям, выданная только на варенье так просто и спокойно, поразила меня. Я не сообразила, что это ведь на целый год, и сколько народу бывало у них в гостях, и как сам Маяковский любил есть варенье!» А народу всегда бывало много. Все трое притягивали к себе людей, это был «литературный салон» — выражаясь языком про­ шлого или настоящего. Но в двадцатые годы, в борьбе за новый быт и новые отношения, слово «салон» презирали, и это был просто «дом Бриков и Маяковского», где собирался литератур- но-артистический люд, проходили заседания «Нового ЛЕФ»а, где поэты читали только что написанные стихи и где хозяйкой салона (хотя очень уж не подходит это слово для тесно набитой комнатушки) была ЛЮ. Сегодня здесь можно было видеть Син­ клера, завтра — актеров театра Кабуки, на послезавтра договари­ вались с Павлом Марковым, с Родченко и Степановой или с Луначарским и Розенель...

Так продолжалось и после Маяковского, до конца дней ЛЮ.

Личность ее притягивала тех, кто занимался искусством и стре­ мился к новому в литературе, в живописи или в музыке, даже в науке. Пройдут годы, и в жизни ЛЮ появятся две яркие лич­ ности, отмеченные печатью гениальности, — Майя Плисецкая и Сергей Параджанов. Четверть века свяжут ее тесной дружбой со знаменитой балериной и всего лишь четыре года (но каких бур­ ных!) с прославленным и опальным кинорежиссером. О них речь пойдет ниже.

Круг ее интересов всегда был широк, но больше всего она любила поэзию, отлично ее знала и разбиралась в ней как никто. Недаром Маяковский все свои вещи первым делом читал ей и всегда прислушивался к ее замечаниям, если таковые появ­ лялись. Она была для него абсолютным авторитетом, недаром одну из своих книг он надписал: «Лилиньке, автору стихов моих.

Володя.» Он говорил:

— Лиля всегда права.

—Даже если она утверждает, что шкаф стоит на потолке? — спрашивал Асеев.

— Конечно. Ведь с позиции нашего второго этажа шкаф на третьем этаже действительно стоит на потолке.

В воспоминаниях художника Нюрнберга есть примечатель­ ные строки: «Это была женщина самоуверенная и эгоцентрич­ ная. Маяковский, что меня удивляло, охотно ей подчинялся, особенно ее воле, ее вкусу и мере вещей. Это была женщина с очень крепкой организованной волей. И вся эта воля приноси­ ла, мне кажется, пользу творческой жизни поэта. Конечно, она не была Белинским, но она делала замечания часто по сущест­ ву. Я был свидетелем, когда она делала ему замечания и он со­ глашался.» После смерти поэта ее приглашали для составления и редак­ тирования сборников, и на многих книгах в «выходных данных» стоит ее фамилия. Тогда еще считались с посмертной волей Маяковского: «Оставшиеся стихи отдайте Брикам, они разберут­ ся». Потом положение изменилось, но Лиля Юрьевна продол­ жала работать «в стол», а поскольку рукописи не горят, то се­ годня публикуются ее воспоминания или критические исследо­ вания.

Она составляла, тоже «в стол», поэтический словарь Маяков­ ского. Лиля Юрьевна знала его творчество лучше кого бы то ни было и в совершенстве постигала все его новации. Не каждый, привыкший к традиционной поэзии, понимает — даже и сегод­ ня — ранние стихи поэта. Еще до войны она задумала этот сло­ варь где «каждому слову будет дана смысловая характеристика».

Ей проделать эту работу было легче других, ибо каждая строка была выслушана ею в свое время с авторскими пояснениями.

В бумагах ЛЮ сохранились записки, где она анализирует ранние стихи — заготовки для будущего «Словаря».

«ТЕАТРЫ» Рассказ о влезших на подмосток аршинной буквою графишь, и зазывают в вечер с досок зрачки малеванных афиш.

Автомобиль подкрасил губы у бледной женщины Карьера, а с прилетавших рвали шубы два огневые фокстерьера.

и т.д.

«Поэт обращается к городу, — пишет ЛЮ. — Ты, город, рас­ сказываешь аршинными буквами афиш о «влезших на подмос­ ток», о подмостках театров и концертов... Афиши зазывают пуб­ лику на вечерние представления.

Подъехавший автомобиль осветил яркими фарами проходя­ щую женщину, и на мгновенье становятся видны ее красные губы. В вечерних сумерках эта женщина похожа на портрет ху­ дожника Карьера, писавшего как бы смазанные, блеклые, будто в дымке портреты. Этот художник у нас не выставлялся и широ­ кой публике не известен. С прилетевших в театры на автомоби­ лях людей, снимали (рвали) шубы швейцары в золотых галу­ нах, — похожие в своем рвении и угодливости на фокстерьеров, которые служат на задних лапах».

Подобных примеров много в сохранившихся тетрадях.

Запомнил я некоторые ее рассказы, впрямую не относящиеся к творчеству поэта: Вот только два.

«Однажды Лариса Рейснер читала Володе свои стихи. Пони­ мая их никчемность и пустоту, она попросила его прочитать свои. Он охотно откликнулся, читал много, Рейснер пришла от стихов сначала в восторг, потом в экстаз, стала взахлеб хвалить стихи, потом безудержно его самого, глядя на него с обожанием.

Поняв ее поведение по-своему, Володя пошел на нее, раскрыв объятья. Она гневно его оттолкнула и потом всем говорила, что Маяковский хотел ее изнасиловать. История вполне в ее истери­ ческом духе. Володя очень обиделся».

«Какая подлая брехня! — сказала ЛЮ, прочитав воспомина­ ния Бунина о Маяковском. — Ничего даже приблизительно вер­ ного, ни единого слова. Пишет, что Маяковский на каком-то банкете хватал еду с чужих тарелок и ел руками... И это — когда все знают, как Володя был болезненно брезглив и чистоплотен.

Он ставил свой бокал на шкаф, чтобы никто не мог до него до­ тянуться и отхлебнуть. В поездки он брал столовые приборы в кожаном футляре, всегда носил в кармане маленькую мыльницу, чтобы после неприятного рукопожатия можно было вымыть руки. А тут — хватал еду с чужих тарелок!» У ЛЮ было удивительное чутье на все новое, талантливое, на людей незаурядных. Когорта предвоенных молодых поэтов Борис Слуцкий, Михаил Львовский, Павел Коган, Михаил Кульчицкий... Она их выделила и они инстинктивно тянулись к ней — к музе поэта, которого они боготворили. Неизвестные, молодые, беспечные студенты бывали у нее в доме, читали ей стихи, разговаривали о поэзии, она их всегда вкусно угощала.

Я был подросток, а они уже юноши, в разговоры я не вмеши­ вался, помню, что бывало шумно, весело, но безалаберности студенческих вечеринок не было, видно, Лиля Юрьевна как-то их сдерживала. И хотя они много ели — она видела, что студен­ ты голодны и накладывала им огромные порции — за столом они вели себя деликатно, никаких окурков в тарелке и водку пили только тогда, когда она им предлагала. Те, кто вернулся с войны, продолжали дружить с ЛЮ до конца дней.

В бумагах сохранилась копия письма Михаила Кульчицкого родителям, где он, в частности, писал:

«3.12.40. Сейчас 12 часов ночи, вернулся из гостей. Я пришел к Лиле Брик в 8 вечера. Был чай с творожным пирогом, сарди­ ны, котлеты, паштет и графин водки на апельсиновых корках.

Жаль, что в конверте ничего этого нельзя послать... Я читал и мне сказали, что в этом доме от стихов в любом количестве не устают, и просили еще и еще, и я уже не знал, что читать, и прочел кусочек из последней поэмы. Читал я и Слуцкого, Львовского и Кауфмана, которые тоже понравились, и все гово­ рили, что я читаю лучше, чем Асеев... и что Маяковский меня бы не отпускал от себя».

Когда Кульчицкого призвали на фронт, он по дороге на сборный пункт пришел к ЛЮ попрощаться и прочитал ей сти­ хотворение, сочиненное ночью:

Мечтатель, фантазер, лентяй —завистник!

Что? пули в каску безопасней капель?

И всадники проносятся от свиста Вертящихся пропеллерами сабель?

И т.д. — стихи эти часто публикуются.

ЛЮ попросила записать их. Вернее — стала записывать сама, написала первую строку: «Мечтатель, фантазер, лентяй, завист­ ник!» — но он продолжил своей рукою. И сделал еще рисунок, посвятил ей: «ЛЮ БРИК, которая меня открыла»...

Перед уходом она дала ему две пары шерстяных носков и кулек сахару — что было дома. Но на память — носовой платок обожаемого им Маяковского...

Потом уже, в семидесятых, я прочел на стене пантеона в Сталинграде высеченную там фамилию погибшего Кульчицкого.

Когда сказал об этом ЛЮ, она заплакала.

Война в 1941-м забросила ЛЮ в небольшой поселок Курья под Молотов, — ныне Пермь. В одной избе жила она с моим отцом, в другой Осип Максимович с Евгенией Гавриловной. Все сотрудничали в местных газетах и на радио, а ЛЮ издала кни­ жицу «Щен» — о собаке, которую любил Маяковский, и о го­ лодной жизни в Москве в революцию.

Через год вернулись на Арбат, в разоренную квартиру с вы­ битыми окнами. Жили бытом военной Москвы: отоваривание карточек, обмен вещей на продукты, железная буржуйка, возле которой поставили письменный стол и работали. ЛЮ восприни­ мала все без особых жалоб. «Как в восемнадцатом году» говори­ ла она.

Небольшое подспорье (именно небольшое) давал огород, землю под который выделил писателям Союз писателей где-то возле Сельхозвыставки. Я ездил помогать отцу и Брику управ­ ляться с картошкой, а ЛЮ посадила грядку петрушки, она счи­ тала ее очень полезной. Иногда она ездила с нами, поливала свою петрушку и варила на костре картошку. Это немного напо­ минало пикник. Почти каждый раз с нами ездил сутулый парень со смущенной улыбкой — Коля Глазков. Тогда он был молодой, голодный и неухоженный, похожий на неандертальца и часто улыбался, опустив глаза. Было в нем что-то детское, что и оста­ лось до конца дней. Знающие толк в поэзии любили его творче­ ство и его самого, но такие были времена, что все необщепри­ нятое — не издавалось. Едва услышав его стихи, ЛЮ обратила на tiero внимание.

Она велела ему приходить ежедневно обедать — во время войны это было много. И каждый раз просила его читать новое, а если нового не было, то он читал Слуцкого. И все, что он со­ чинял, она просила переписывать и отдавать ей, давая ему для этого бумагу, часто клочки — тогда с этим было трудно. Так, благодаря ЛЮ, сохранились многие стихи Глазкова, которые вошли в посмертные издания.

Как-то ЛЮ рассказала: «В голодный 1919 год я переписала от руки «Флейту-позвоночник», Маяковский сделал обложку и несколько рисунков. Он отнес книжку в магазин на комиссию, кто-то ее купил и мы два дня обедали. А недавно вышла книга Харджиева «Поэтическая культура Маяковского», и из нее я уз­ нала, что эта книжица нашлась. Когда и где? Николай Иванович опубликовал несколько иллюстраций Маяковского к этой «Флейте». Я ему позвонила, но он очень темнит, не хочет мне ее показать, а ведь я узнала свой почерк и вспомнила рисунки.

Почему я не могу посмотреть на оригинал, сделанный моими руками? Вечно с ним всякие оказии, хотя мы в хороших отно­ шениях».

Что-то в книге Н.Харджиева огорчило ее, с чем-то она не со­ гласилась и поделилась своими мыслями с Константином Симо­ новым, с которым была откровенна. Он ей писал 16.4.78 года:

«С двойным чувством прочел я Ваши слова о тревогах и дур­ ных мыслях, связанных с Харджиевым. С одной стороны — в который уже раз изумился Вашей неувядаемой страстной заинте­ ресованности в правде и справедливости, а короче говоря — силе Вашей души. А с другой стороны, подумал — Аллах с ним, с Харджиевым — кое-что в своих работах он уточнил и устано­ вил, кое-что напутал. Так будет и дальше: что-то установят, что- то напутают. Установленное будет ступенькой для науки, напу­ танное — послужит временною подпоркой для демагогов, а затем сгинет».

Уникальный рукописный экземпляр «Флейты-позвоночника» ныне экспонируется в музее. А поскольку ЛЮ было не привы­ кать к рукотворным книгам, в 45-м году она задумала сделать сборник стихов Глазкова. Она привлекала к этому всех, кто по­ являлся в ее доме, кто любил Колю и кто мог что-то привнести в издание.

В ней нет двух страниц, похожих одна на другую.

Многие художники украсили книгу — Тышлер, Алфеевский, Штеренберг, Змойро, Денисовский... Здесь можно увидеть цвет­ ные рисунки Льва Кулешова и Александры Хохловой, стихи переписанные Борисом Слуцким, Михаилом Львовским, Семе­ ном Кирсановым или девочкой Светланой Брюханенко. Не­ сколько стихов написано на пожелтевшей бумаге довоенных лет самим Глазковым. Все, кто участвовал в этом сборнике, в свое время либо примыкали к футуристам, либо оставались верны их принципам в годы, когда левое течение предавали анафеме. Се­ годня и эту книгу можно увидеть в Литературном музее.

В военные годы ЛЮ часто виделась с Владимиром Яхонто­ вым: я помню, как он читал стихи, греясь возле остывающей трубы буржуйки. Она очень ценила и любила его, так же, как и Лилю Ефимовну Попову, его жену и постоянного режиссера.

Они бывали у нее на Арбате, еще и до войны. А один раз я был с Лилей Юрьевной у них дома, они жили во флигеле, где во дворе сегодня стоит старый памятник Гоголю. Был день рожде­ ния Маяковского, и Лиля Ефимовна сделала вареники с вишня­ ми. Это было днем, в 44-м году.

А в 1943 году ЛЮ отмечала пятидесятилетие Маяковского.

Это было тоже днем (ведь действовал комендантский час!), на­ роду было масса, приходили-уходили, каждый приносил что-ни- будь съестное, а Лиля Юрьевна сделала крюшон — его обычно пили на заседаниях ЛЕФа...

Так вот, Яхонтова ЛЮ часто просила почитать Пушкина или Маяковского: это было, конечно, не так, как на пластинках или на эстраде, — тише, проще, но столь же замечательно. Почти всегда он читал «Слыхали ль вы»... Много разговаривали о поэ­ зии, о театре. ЛЮ спрашивала его, отчего он исполняет так мало раннего Маяковского, это такие искренние стихи, наболев­ шие и пронзительные. И читала ему вполголоса наизусть:

Вам ли понять, Почему я, Спокойный, Насмешек грозою Душу на блюде несу к обеду идущих лет.

С небритой щеки площадей стекая ненужной слезою, я, быть может, последний поэт.

Она знала наизусть всего раннего Маяковского.

Как-то во время войны мы пошли с нею днем в Дом актера на прогон моноспектакля, который играл Яхонтов, а поставила Лиля Попова. Это было «Горе от ума». На сцене стояло лишь кресло, а всех аксессуаров — накидка, цилиндр и трость. Было замечательно. Не буду повторяться, так как спектакль подробно описан театроведом Натальей Крымовой в ее интереснейшей монографии о Яхонтове. Потом поехали обедать к ЛЮ и за сто­ лом состоялся настоящий худсовет. За давностью лет я запамя­ товал, о чем говорили, и говорили главным образом ЛЮ и Лиля Ефимовна. А Яхонтов сидел усталый, иногда тихо улыбался и пожимал плечами.

Во время разговора зазвонил телефон — Василий Иванович Качалов! Все очень обрадовались, просили передать приветы, он тоже просил кланяться Яхонтовым. ЛЮ была давно знакома с Качаловым и — к слову — вспомнила, какой он был блестящий Чацкий в старой постановке, еще в «Общедоступном»... «А в со­ 4 — роковом я не пошла смотреть его Чацкого, ему впору было бы играть Фамусова. Видела фотографии — зачем он взялся?

И голос уже немолодой»...

— А как вам его чтение Маяковского?

—Боже, это же пародия на самого себя! Но все равно я его очень люблю.

Заговорили о МХАТе, куда ЛЮ недавно занесло на «Крем­ левские куранты», и она рассказала такую притчу: «Однажды, еще до революции, к нам приехал родственник из провинции и мы ему купили билет в «Художественный Общедоступный» на «Гамлета» в постановке Гордона Крэга. Возвращается, его спра­ шивают: «Как понравилось?» — «Ничего, посмеялся». Так и я на «Кремлевских курантах» — ничего... посмеялась!» Много лет спустя после смерти Яхонтова ЛЮ мне рассказала:

«Во время войны в Москву приехал на гастроли пианист из Англии. Яхонтов с ним когда-то учился, пианист нашел его, по­ звонил и пригласил на концерт. Потом он был у него пару раз в «Национале». Вскоре Яхонтова вызвали на явочную квартиру и предложили сотрудничество. Когда он отказался, намекнули, что это отразится на работе артиста. Предложили сообщать о Пас­ тернаке. Яхонтов отнекивался, говорил, что не исполняет его стихов и с ним не знаком. «Так познакомьтесь с ним под пред­ логом чтения его стихов». И как-то он попросил меня познако­ мить его с Пастернаком, но я не советовала ему читать его стихи, очень уж они были разные. Тогда я ничего этого, разуме­ ется, не знала. Они так и не познакомились, я потом спросила Пастернака.

Яхонтов в последнее время перестал ходить к нам, только звонил изредка. Я сейчас думаю, что он не хотел, чтобы его там спрашивали о нас. Он был в ужасном состоянии, его терзала тя­ желейшая депрессия...

Не выдержав, он выбросился из окна. Летом 1945 года».

В и т а л и й М а р к о в и ч П р и м а к о в На склоне лет Лили Юрьевны многие удивлялись и, не веря, глазели на нее, когда в театре или на улице им говорили:

«Смотрите, вон Лиля Брик. Да, да, та самая!» Несведущие дума­ ли, что она уже давно принадлежит прошлому, истории литера­ туры.

В семидесятых годах приехал в Москву филолог из Америки и пришел к моему отцу с какими-то вопросами о Маяковском.

Заходит, здрасьте-здрасьте, и прошли в кабинет. Разговаривают, шуршат бумагами. Через какое-то время ЛЮ позвала их ужи­ нать. За столом филолог сказал, что несколько дней был проез­ дом в Париже.

— Не видели ли вы там мою сестру? — спросила ЛЮ.

— А кто ваша сестра?

— Эльза Триоле.

—Как Эльза Триоле?

—Так — Эльза Триоле!

—Что же тогда получается? Вы что — Лили Брик, что ли?

Филолог был ошарашен и смущен. Вскочил из-за стола, еще раз поздоровался — все очень смеялись. Ведь он думал — как многие, — что ЛЮ давно осталась в той эпохе, в двадцатых годах, и на том закончилась. И никак не связывал ее с дамой, которая сейчас разговаривала с ним и наливала чай. А ведь она прожила после Маяковского почти полвека — длинную жизнь!

Она была еще далеко не старая женщина в тридцатом году, ей было 39 лет. Она не ушла в монастырь, она связала свою жизнь с Виталием Марковичем Примаковым. Это был видный военачальник, участник гражданской войны, человек храбрый, незаурядный. Когда он приходил к нам в дом, я, пионер, на него смотрел с восхищением — герой!

«Мы прожили с ним шесть лет, он сразу вошел в нашу писа­ тельскую среду, — вспоминала ЛЮ. — Он и сам был талантли­ вым писателем, достаточно прочесть хотя бы его рассказы в «Альманахе с Маяковским». Примаков был красив — ясные серые глаза, белозубая улыбка. Сильный, спортивный, велико­ лепный кавалерист, отличный конькобежец. Он был высокооб­ разован, хорошо владел английским, блестящий оратор, добр и отзывчив. Как-то в поезде за окном я увидела крытые соломой хаты и сказала: «Не хотела бы я так жить». Он же ответил: «А я не хочу, чтобы они так жили».

В 1933 году Примаков был командирован в Германию, и ЛЮ провела с ним в Берлине несколько месяцев. Там она познако­ милась с Бертольдом Брехтом. Они вместе ездили смотреть новые индустриальные районы Берлина, ЛЮ интересовали вся­ ческие новшества. В конторе Совэкспортфильма была копия «Стеклянного глаза», и Брехт захотел ее посмотреть. Он пришел на просмотр с Эрнстом Бушем. Втроем они фантазировали на­ счет фильма, где Брехт хотел, чтобы Буш пел зонги на стихи Маяковского, но дальше разговоров дело не пошло, не нашли денег.

«Уже после войны, — рассказывала ЛЮ, — когда театр при­ 4 * езжал в Москву, ко мне несколько раз приходила Елена Вей- гель, жена Брехта, актриса. Это была острая, умная и очень не­ красивая женщина, но с нею было интересно разговаривать, и она многое знала. Очень увлекалась Фрейдом — мы все через это прошли в десятых годах, — называла его Зигмундом, будто он ее родственник, и цитировала на память целые абзацы. Я не поверила и достала с полки его том, она моментально нашла это место, и все оказалось точно. Я была посрамлена, мы смеялись, а она сказала: «Жаль, что не заключили пари. Я бы выиграла!» Типично по-немецки.

Несколько раз я их приглашала с Эрнстом Бушем. Он как актер мне нравился больше, чем певец, хотя зонги его любила.

Несколько песен он пел на стихи Маяковского, но переводы не всюду были точны, я пару мест ему исправила, и он мне потом прислал пластинку, где он поет уже исправленные слова.

Я их расспрашивала о Валеске Герт, но они ничего вразуми­ тельного не могли сказать. Это была знаменитая танцовщица и певица, красавица с талантливым телом. Она могла все — и классику, и эстрадную эксцентрику. На нее ставили специально ревю, и она произвела сенсацию тем, что пела один номер, ок­ руженная почему-то стадом дрессированных шимпанзе. Мы во­ дили компанию с нею и Эйзенштейном. Его пригласили поста­ вить с Валеской феерию в стиле начала века, на сцене и экране одновременно — как я сейчас понимаю, это была бы «Латерна магика», но тогда она еще не была придумана. Ее богатый лю­ бовник хотел выписать костюмы и шляпы из Парижа, музыку заказать Равелю, а декорацию Руо — все, как задумал Эйзенш­ тейн, но внезапно разорился, и вся затея лопнула. Валеска, во­ преки ожиданиям, не бросила его, и какое-то время он жил на ее деньги, пока его дела не поправились, но не настолько, чтобы финансировать затею Эйзенштейна. Она была презабав­ ная, очень остроумная, и с нею всегда было весело, даже тогда, когда все было плохо. У меня есть фотография — мы с Эйзеном и она в Москве. В 1928 году она приезжала на гастроли».

Вернемся, однако, к Примакову. После Германии Виталий Маркович был заместителем командующего военным округом — в Ростове, в Свердловске, Ленинграде, и ЛЮ ездила с ним, как «жена военного».

...Его арестовали на даче под Ленинградом в ночь с 14 на августа 1936 года. Это был первый арест в шеренге крупных военных. По делу проходили восемь человек, в их числе Якир, Уборевич, Тухачевский...

Их всех расстреляли в июне 37-го года.

В 1957 году я пришел к ЛЮ и застал ее с грелкой в ногах и с лекарством под языком, только что уехала «неотложка».

— Я недавно вернулась оттуда. Очень вежливый следователь вручил мне вот это. Посмотри.

«СПРАВКА Дело по обвинению Примакова Виталия Марковича пере­ смотрено Военной Коллегией Верховного Суда СССР 31 января 1957 года.

Приговор специального судебного присутствия Верховного Суда СССР от 11 июня 1937 года в отношении Примакова В.М.

по вновь открывшимся обстоятельствам отменен и дело за от­ сутствием состава преступления прекращено.

Примаков В.М. реабилитирован посмертно.» Подписи, печати.

В архиве ЛЮ сохранился акт обыска при аресте, где среди изъятых вещей значится: «Портсигар желтого металла с надпи­ сью «Самому дорогому существу. Николаша.» Что за Николаша?!

Этот дамский портсигар (вовсе не желтого металла, а чисто золотой) был подарен Примаковым Лиле Юрьевне, она тогда ку­ рила.

«Николаша» — это Николай Второй. «Самое дорогое сущест­ во» — Матильда Кшесинская. В ее особняке во время револю­ ции был реквизирован подарок царя (лозунг тех лет — «грабь награбленное»), а потом советская власть награждала награблен­ ным своих героев.

В конечном счете дважды реквизированный — у Матильды Кшесинской и у Лили Брик — золотой портсигар исчез навсегда в недрах НКВД.

Сегодня о Примакове написаны книги, сняты фильмы.

В Киеве его именем были названы улица, парк, поставлен па­ мятник. «Тебе, Лиличка, на роду написаны памятники», — ска­ зала ей по этому поводу Эльза.

В 1977 году я с большими осторожностями принес ей «Кон­ тинент», где она прочитала у Роя Медведева: «Просматривая подготовленные Ежовым списки для ареста тех или иных деяте­ лей партии или деятелей культуры, Сталин иногда вычеркивал те или иные фамилии, вовсе не интересуясь — какие обвинения выдвинуты против данных лиц. Так, из списка литераторов, под­ готовленного на предмет ареста, он вычеркнул Л.Брик. «Не будем трогать жену Маяковского», сказал он при этом». ЛЮ была потрясена.

Как известно, Советская власть умела хорошо расправляться не только с врагами или невиновными, но и с теми, кто верно ей служил. Так, после смерти Маяковского его почти перестали печатать. Люди, которые при жизни ненавидели его, сидели на тех же местах и, как могли, старались, чтобы исчезла сама па­ мять о поэте. Сочинения выходили медленно и очень маленьким тиражом. Статей о Маяковском не печатали, чтение его стихов с эстрады не поощрялось.

ЛЮ тщетно стучалась в каменную бюрократическую стену и, не видя другого выхода, написала обо всем Сталину. И на ее письме Сталин начертал резолюцию, которая стала хрестоматий­ ной и дала возможность издавать поэта. Это было в 35-м году.

Прошло пятьдесят лет (!) прежде чем во время перестройки опубликовали ее письмо. Полвека оно почему-то держалось в тайне.

Моя мать, которая была всему этому свидетельницей, вспо­ минала: «Мы все, то есть все друзья, знали об этом письме. На­ писать его было нетрудно — трудно было доставить адресату.

Миллионы писем посылались в те годы Сталину. Прочитыва­ лись им единицы. Надеялись на помощь Примакова. Он тогда был заместителем командующего Ленинградским округом и был непосредственно связан с секретариатом Сталина. Усилия его увенчались успехом — Сталин прочел письмо и написал резолю­ цию прямо на письме. В тот же день оно было доставлено Н.Ежову, будущему наркому НКВД. Он тогда работал в ЦК, вы­ звал к себе ЛЮ и дал ей списать резолюцию Сталина:

«Тов. Ежов, очень прошу Вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям — преступление. Жалобы Брик, по-моему, пра­ вильны. Свяжитесь с ней (с Брик) или вызовите ее в Москву.

Привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, все, что упущено нами. Если моя помощь понадобится — я готов.

Привет! И.Сталин».

Так началось посмертное признание Маяковского. Но бум, который поднялся, стал, по словам Пастернака, второй смертью поэта: его принялись насильственно насаждать, точно картофель при Екатерине.

ЛЮ была рада, что Маяковского печатают, и она с энтузиаз­ мом помогала создавать музей, редактировала его книги, состав­ ляла сборники и т.п. «Что хорошего, если поэта не издают?

Пусть побольше печатают, — говорила она. — И пусть читают кто что захочет: одни лирику, другие сатиру, третьи пьесы...

Лично я — ранние стихи». Позднее ЛЮ рассказывала: «Письмо мое помогло, хотя... По обычаям того времени Маяковского на­ чали подавать тенденциозно, однобоко, кастрировали его. По­ хвала Сталина вызвала кучу фальшивых книг о нем. И этого ку- цого Маяковского «насильственно внедряли» — в этом Пастер­ нак прав».

Я был свидетелем такого случая — дело было в Переделкино в конце пятидесятых. ЛЮ и Кирсанов, гуляя, шли мимо дачи Пастернака и заметили его в саду с лопатой в руках.

— Бог в помощь! — крикнул Кирсанов.

Пастернак улыбнулся, подошел к забору, поздоровался, он был рад увидеть ЛЮ и Кирсанова. Все немного пошутили и Кирсанов спросил, что он такое сажает? Выяснилось, что не са­ жает, а окучивает картошку, несколько кустов. Тут ЛЮ замети­ ла:

— Интересно, Боря, что б ты сейчас окучивал, если бы Ека­ терина насильно не ввела картошку на Руси? И что бы мы ели всю жизнь? Выходит, она была провидицей.

Я замер, но неловкость не состоялась, все рассмеялись и ра­ зошлись. И лишь подходя к дому, Кирсанов не удержался:

— Эк вы его, Лиличка...

— Я его «эк», как вы выражаетесь, лишь с глазу на глаз, а он Володю — на весь мир.

Она глубоко лично воспринимала обиды, наносимые Мая­ ковскому.

Сегодня многие спрашивают — как Лиля Юрьевна увязывала резолюцию Сталина о Маяковском и вскоре, по его же приказу, расстрел Примакова? За первое она должна была быть благодар­ на диктатору, за второе — ненавидеть.

Именно после репрессий 37-го года и расстрела Примакова ЛЮ поняла сущность творимого и внутренне стала антистали­ нисткой. Уже после реабилитации Примакова ЛЮ призналась:

«Я не могу простить себе, что были моменты, когда я склонна была поверить в виновность Виталия. К нам приходили его со­ трудники, военные, тот же Уборевич, и я слышала, как они го­ ворили: «Этот дурак Ворошилов» или «Буденный просто негра­ мотен!» И я могла подумать — почему нет? — что и вправду мог быть заговор, какая-нибудь высокая интрига. Я была удивлена, что Примаков это скрыл от меня. И я не могу простить себе этих мыслей.» В Москве Брики и Примаков тоже жили в одной квартире, юз вскоре переехав на Арбат, в Спасопесковский переулок. Но тут злые языки оставили их в покое — видимо, Примаков был не так знаменит.

Любовь Лили Юрьевны к Брику не мешала их отношениям с Примаковым. Хотя Осип Максимович любил ЛЮ, интимная сторона с нею его не интересовала. С Евгенией Гавриловной — да, но не с нею. И ЛЮ не ревновала его. Что ж, видимо так бывает. Во всяком случае, с ними было так.

Вот она пишет Осипу Брику в 1933 году из Берлина, где Примаков был в командировке: «Любименький, дорогой, золо­ той, миленький, светленький, сладенький Осик!» Далее следует подробнейшее письмо, как они с Примаковым проводят время, что видят, читают, как они с ним счастливы. Но что она ужасно скучает по Брику, «все бросила и примчалась бы в Москву, да нехорошо уехать от Виталия, который много работает, очень ус­ тает и жаль его оставить одного». И в конце: «Я тебя обнимаю и целую и обожаю и люблю и страдаю. Твоя до фоба Лиля. Ви­ талий шлет привет и обнимает».

И Примаков, и мой отец, который связал с нею свою жизнь после Виталия Марковича, не могли пожаловаться на взаим­ ность Лили Юрьевны, несмотря на то, что рядом всегда был Осип Максимович.

В этом одна из загадок этой женщины.

О с е с т р е е е - Э л ь з е Эльза была очень одаренной девочкой, прилежной и послушной.

Она все заканчивала, что начинала. В гимназии аккуратно гото­ вила уроки, чего Лиля не делала;

без особой охоты, но занима­ лась музыкой в школе Гнесиных. Лилю же учили играть то на рояле, то на скрипке, потом купили мандолину. Папа спросил «Что тебе купить еще?» — «Барабан!» А Эльза все доводила до конца: гимназию кончила с золотой медалью, Архитектурный институт — с отличием. Начала писать — и получила Гонкуров­ скую премию.

Несмотря на глубокую привязанность, любовь и потребность друг в друге — что было, то было — отношения сестер и сама эта любовь были очень непростые. Обе — личности с характе­ ром. Многие оттенки их отношений имеют один исток — Мая­ ковский. Если перечитать его переписку с Эльзой 1915 года, когда он «напал» на Лилю, то между строк можно уловить доса­ ду и ревность со стороны Эльзы, какое-то напряженное отноше­ ние к Лиле. Чувства эти подсознательно, волей-неволей отложи­ ли налет на дальнейшие отношения сестер, что ощущалось до конца их дней...

В ЛЮ осталось на всю жизнь с детства усвоенное старшинст­ во, осененное в дальнейшем еще и тем, что знаменитый поэт предпочел ее Эльзе. ЛЮ вообще не терпела, чтобы кто-то был выше. Впереди должна была быть она — да так оно и было.

В Эльзе она видела глубоко родного, очень близкого и любимо­ го человека — и в то же время соперницу в авторитете, на пути к славе и в отношениях с людьми. Эльза это понимала и стре­ милась этому противостоять.

Уехав с мужем в Париж, она не порывала связь с Россией и родными, к которым всегда была привязана. Поскольку она уе­ хала не эмигранткой, то поездки в Москву не представляли для нее особых сложностей. В 25-м году в Москве вышла ее первая книжка «На Таити» — там она побывала с Андрэ Триоле.

История книжки любопытна: с Таити Эльза писала письма Виктору Шкловскому, который жил тогда в Берлине. Получив два ее письма, написанных талантливо, литературно, Шкловский прочел их Горькому, и тот через Шкловского рекомендовал не­ знакомой ему Эльзе сделать книгу и дал несколько советов.

Горький пригласил Эльзу в Сааров, где, по прочтении рукописи, долго разговаривал с нею. Так появилась книга, которую и се­ годня читаешь с интересом.

Виктор Шкловский и Эльза Триоле не только были знакомы, но он был долго влюблен в нее и два раза делал ей предложе­ ние. Она вдохновила его на «ZOO» — роман, который издают и переиздают. Поразительно, что обе сестры обладали даром вдох­ новлять писателей на создание литературных произведений, часто выдающихся, порою гениальных. Но делали они это не сознательно, не «целенаправленно», а просто в силу своей лич­ ности и своей сущности.

Это глубокое чувство Шкловский сохранил до конца своих дней.

Они виделись редко — жили в разных странах, но хорошо знали друг друга по книгам. Эльза переводила Шкловского, она ценила его как писателя, хотя высказывала и такие суждения (в письме к ЛЮ): «Просмотрела Витину книгу. Не берусь судить серьезно, но кажется мне, что этот мозаичный стиль по-прежне­ му результат обыкновенной лени, и блестящие наблюдения, за­ мечания не дают логического развития мысли, а понатыканы, как булавки в подушечку. И лучше всего о нем сказано им самим: «Как всегда то, что написано — недописано, недоконче но, а книга уходит со станции стола». Уж если продолжать срав­ нение, то хорошо бы начальнику станции не отпускать состав несцепленным — вагоны налезают друг на друга, сталкиваются, сходят с рельс, тут и крушение недалеко».

Сестры переписывались более пятидесяти лет, и большинство писем сохранилось. Они лежат в архивах Москвы и Парижа.

Переписка эта интересна и панорамой культурной жизни, и ли­ тературными суждениями, и сложной мозаикой политической жизни Франции, и знаменитыми персонажами XX века, и обыч­ ными житейскими делами...

Письма молодых лет — в числе прочего — пестрят разговора­ ми о моде, описанием блузок, цветом губной помады, формой шляп и названиями духов. В них рисунки платьев, фасоны при­ чесок, высота каблуков, что носят в Париже. Но с годами все чаще мелькают рецепты лекарств, просьбы прислать пилюли, инструкции насчет инъекций, вопросы относительно кардио­ грамм и давления... Правда, тема одежды окончательно не исче­ зает, но больше внимания уделяется, скажем, не модной обуви, а обуви удобной. И на первое место ставится не фасон осеннего пальто, а его легкость. И это естественно, когда женщинам под восемьдесят. Но в каждом письме по-прежнему — литература, искусство, рассуждения, описания событий и людей... Читаем пожелтевшие листы с крупными, ясными строками — почерк сестер был похож.

Письмо ЛЮ — через несколько дней после похорон Маяков­ ского:

«Любимый мой Элик, что же написать тебе? Я знаю совер­ шенно точно, как это случилось, но для того, чтобы понять это, надо было знать Володю так, как знала его я. Если б я или Ося были в Москве, Володя был бы жив.

Стихи из предсмертного письма были написаны давно мне и совсем не собирались оказаться предсмертными:

Как говорят «инциндент исперчен», Любовная лодка разбилась о быт, С тобой мы в расчете и не к чему перечень, Взаимных болей, бед и обид».

«С тобой мы в расчете», а не «Я с жизнью в расчете», как в письме.

Стрелялся Володя, как игрок, из совершенно нового, ни разу не стрелянного револьвера;

обойму вынул, оставил одну только пулю в дуле — это на пятьдесят процентов — осечка. Такая а осечка уже была 13 лет тому назад, в Питере. Он во второй раз испытывал судьбу. Застрелился он при Норе, но ее можно ви­ нить, как апельсинную корку, о которую подскользнулся, упал и разбился на смерть.

Последние два года Володя был чудовищно переутомлен.

К тому же еще — грипп за гриппом. Он совершенно израсходо­ вал себя и от каждого пустяка впадал в истерику. Я проклинаю нашу поездку.

Пиши мне, Элик. Крепко, крепко обнимаю и целую вас обоих.

Лиля.» В 1935 году, получив ответ на свое письмо Сталину, она тут же все подробнейше описала сестре — и текст, и резолюцию, и немедленные результаты — а в следующем абзаце:

«Платье, которое ты мне прислала, я ношу не снимая. То же со шляпами. Если ты уже получила деньги, купи мне, пожалуйс­ та, два полувечерних платья (длинные) — одно черное, второе какое-нибудь (если не слишком дорого, то что-нибудь вроде парчи, обязательно темной), и туфли к ним. Материи в этих платьях — позабавнее, туфли — тоже. Потом мне нужно 4 ко­ робки моей пудры (телесного цвета);

3 губных карандаша Ritz — твоего цвета;

румяна Institut de Beaute. Как видишь, список ог­ ромный, а денег мало! Скомбинируй как-нибудь. Если лень или некогда возиться — можно ничего не покупать, наплевать! На­ пиши немедленно все, что тебе нужно. Все могу прислать. Как твое здоровье? Напиши подробно.

Крепко вас обоих целую Лиля.» Из писем ЛЮ нельзя узнать, что было в те годы в стране.

А с той стороны приходили письма, где было все, чем жила Франция, — митинги и забастовки, политические скандалы и Испанская война... И полно чисто житейских подробностей.

(Лето 1937, Париж) «Моя родная Лилечка! У нас волнение — послезавтра гранди­ озный вечер в пользу испанских детей, организованный «Се Soir»oM. Арагоше сшили фрак! Портной приходит в 8 утра — мерить. Портниха одолжила мне платье — длинное, и накидку из перьев, как на Марлен Дитрих! Форменный маскарад. Если ты получаешь «Се Soir», то увидишь, что на вечере участвуют Мистангет, Жозефина Бекер, и т.д. и т.д. Будет лотерея. Пикас­ со, Леже дали картины, мои связи с «couture» принесли нам платье от Лелонг за 2000 франков! Билеты от 10 до 100 франков почти все распроданы. В редакцию беспрерывно приходят акте­ ры, между прочим обезьяна Тото! Она со всеми здоровается за руку (обезьяна большая, мне до плеча), как хорошо воспитанные дети, читает газеты и только что не разговаривает, а когда ушиб­ лась, то ходила взад и вперед по комнате и совершенно по-че­ ловечески ныла — уй-уй-уй! <...>» Вторая мировая война прервала общение, и шесть лет сестры ничего не знали друг о друге. И вот, наконец, первое письмо:

21 ноября «Любимые мои солнышки Элик, Арагошенька, когда мы уви­ димся? Когда мы получим хоть письмо от вас?

Элинька, мама умерла от порока сердца в Армавире 12 февра­ ля 1942 года. Она лежала в лучшем санатории, лечили ее лучшие профессора, тетя Ида носила ей любимую еду и ухаживала за ней.

Мама умерла у тети на руках. Никогда не думала, что это будет мне так невыносимо больно. Тетю Иду и Кибу убили немцы, ко­ торые через полгода после маминой смерти заняли Армавир.

Невыносимо беспокоилась о вас. Не знала где вы, живы ли.

С тех пор, как французское радио сообщило, что вы оба герои — опять свет в окошке.

«Les yeux d’Elsa» так и не видела. «Creve-Coeur» была у нас несколько дней — это современная классика;

не представляю себе стихов лучше! А ты что написала? Писала ли? Когда и если будет возможность — пришли книги: свои, Арагошины и еще чьи-нибудь, самые лучшие <...> Каждый день жду вас — вдруг приедете! Где вы живете? Здо­ ровы, сыты, одеты ли? Тепло, светло ли? Ничего-то о вас я не знаю...

У нас в квартире тепло, светло;

мы сыты, здоровы. Ося ре­ дактор «Окон ТАСС», кроме того работает в театральном объ­ единении, в «Крокодиле» и т.д. Я готовлю материал для Володи­ ного «словаря поэтического языка» — буду делать с Осей. <...> Все друзья и знакомые давно съехались.

Господи, как хочется поговорить с тобой... Обнимаю тебя, моя родненькая и Арагошеньку и целую и люблю, люблю, люблю.

Лиля PS Через 2-3 недели выходит книга Катаняна «Маяковский.

Литературная хроника». Это Володя — изо дня в день. Двадцать два листа!

Большой привет от нашей старой Аннушки. Она печет сейчас пирог с капустой».

Ответ Эльзы, Февраль 1945:

«Родная моя Лиличка, Жан-Ришар привез от тебя письмо и книжечку. Я уже знала что ты жива, какие-то люди видели тебя на улице.

Маму жалко. Я была убеждена что ее нет в живых. Значит, от немцев ее спасла смерть, спасибо смерти.

Наше хождение по мукам началось в 39-м году. 2-го сентября Арагошу призвали, 3-го октября был у меня грандиозный обыск.

Ходили за нами шпики. Когда Арагоше это надоело, он отпро­ сился из своего, в некотором роде дисциплинарного, батальона на фронт. Оказался он в танковой дивизии, которая отступала только по приказу, в конце мая пришлось им спасаться морем, если помнишь отступление из Бельгии, через Dunkerque в Анг­ лию, оттуда в Брест и через всю Францию, не переставая драть­ ся до армистиса. За мной в это время неотступно следили и не­ сомненно бы посадили, если б не подоспело повальное бегство из Парижа.

Мы нашли друг друга невероятно быстро, в конце июня 40-го года, чудом.

В Париж мы конечно не вернулись. Остались в zone libre <...> С «организацией» <Сопротивление> связались в июне 41 го­ да. Нам прислали из Парижа «язык» (мы тогда жили в Ницце), который должен был переправить нас через демаркационную линию. Тут нас сцапали немцы и посадили. Но они нас не при­ знали и продержали всего десять дней, для острастки.

<...> Работали мы с intellectuels, Арагоше была поручена вся zone libre. Выпускали газету «Les Etoiles» и основали издательст­ во: «La Bibiiotheque Francaise». Нелегально, конечно. Сеть наша очень быстро охватила все отрасли науки, искусства, в организа­ цию вошло примерно 50 тысяч человек, во всех городах начали выходить местные газеты докторов, юристов, учителей и т.д....

Из первых зачинщиков организации в живых только Араго- ша да я, парижское отделение переарестовали и расстреляли.

Люди были замечательные, близкие, будем по ним плакать всю жизнь <...> В Париж мы вернулись 25-го сентября 44-го года, после ос­ вобождения. Гестапо было у нас несколько раз с обысками, при­ ходила также французская полиция, но они только все переры­ ли, но ничего не унесли... В себя не могу притти от счастья, от Парижа, от друзей... Хотя в Париже сейчас и не весело, мне море по колено!

Вот тебе наша очень краткая биография. Я о вас столько ду­ мала и плакала, что девять лет прошло как девять дней, словно бы и не расставались. Без мамы стало скучно жить, оказывается, что жила я немножко и для нее: когда случалось что-нибудь плохое, думала — слава богу, мама не знает, а хорошее — мама будет рада!

Может быть и кончится когда-нибудь война, может быть вы приедете, или мы к вам приедем. <...> Арагоша прихварывает, устал очень. Он совсем седой, но очень красивый. Я постарела, но морщины пока что приличные, а то бывает, что с души воротит. Седых волос не видно оттого, что волосы белокурые. Я уже привыкла к себе немолодой и не огорчаюсь, бог с ней с молодостью, тоже хорошего мало»...

Литературная жизнь Франции интересует ЛЮ не менее, чем советская литература — Эльзу. Поэтому в каждом письме Эльзы — книжные базары, суждения о своих книгах и оценки других писателей...

25 авг. 1958 г.

«Пишу, задуманную до фильма, повесть: «Розы в кредит» окончательное название. То нравится, то не нравится. Во всяком случае, она вылупилась вполне, бегло написана с начала до конца и сейчас я ее раздракониваю. Будет в ней страниц 200- 250, отделаю — сто...» В 1961 году:

«Много Достоевского подряд читать не могу. Сначала увлека­ ет ум и сердце, а потом прощупывается система (в «Идиоте»), обязательное сочетание в персонажах самого низкого и возвы­ шенного, обязательно не так реагирующие персонажи, как того ожидаешь... и у меня лично увлечение проходит. Пошлю тебе, Лиличка, книгу Сименона. Это автор бесчисленного количества романов, по большей части детективных, которые его и просла­ вили, да и в остальных обязательна насильственная смерть — как и у Достоевского. Размахом таланта, интересом и жалостью к слабым мира сего, к обыкновенным и незаметным, он похож на Достоевского. Несмотря на огромные тиражи, Сименона не­ дооценивают, он, может быть, и сам не сознает своего качества, поразительной остроты глаза, ни на минуту не убывающей, как будто он страдает постоянной бессонницей и не может не ви­ деть и не слышать, беспрерывно. Только он не болеет падучей.

У вас его переводили — не знаю, что именно. Он очень похож на Достоевского, только надрыв не у автора, а у его героев...

И он ни на что не претендует. Правда, он и на каторге не был, а живет себе спокойненько с женой и детьми на юге Франции и пишет, пишет без конца... Что думает — неизвестно, он в своих романах отсутствует».

Прочитав «Один день Ивана Денисовича», который ЛЮ по­ слала в первый же день по выходе повести, Эльза пишет:

«Повесть прекрасная. Наша огромная лагерная литература со­ всем другая. Она страшнее, но всегда с заведомо хорошим кон­ цом для тех, кто выжил. Люди знали, за что сидели — за правое дело, за которое готовы были на что угодно. А этот ясный, пре­ красный человечек Иван Денисович безропотно несет эдакое и не жалуется, будто так и надо... А нам из-за него, из-за любви к нему — жить не хочется. У меня вся душа исковеркана, как после автомобильной катастрофы — одни вмятины и пробоины.

Что ж о вас говорить... Несем вину перед Иваном Денисовичем за доверие, фальшивомонетчики не мы, но мы распространяли фальшивые монеты, по неведению. Сами принимали на веру...» Отвечая на вопросы Эльзы, ЛЮ пишет о своей работе:

«Я за 46-ой год — 1) Перевела (по заказу) «Алексиса», кото­ рый не печатают. 2) Перевела «Ангелочка», который принял театр, но не смог поставить. 3) Сделала пьесу из «Спутников», которую немедленно взял Худож. Театр и рвали из рук еще бес­ численные театры, но — Панова решила сама сделать пьесу и не дала согласие на мою инсценировку (не читав ее). 4) Сделала инсценировку из «Спутников» же по заказу Эстрады, но тот ре­ жиссер, для которого я работала, внезапно ушел с эстрады...

Сама понимаешь, как это действует на настроение и на кар­ ман. Сейчас пишу пьесу. Вернее — без конца ее переделываю.

Уверена, что ее не поставят.» На протяжении пятидесяти лет редкое письмо с той или дру­ гой стороны было без каких-либо литературных или художест­ венных новостей.

4 октября 62 года пришло письмо, где Эльза писала:

«...Теперь расскажу вам необычайную вещь. Я позвонила ху­ дожнику Абидину, пригласила к обеду (завтра, с вашей икрой, будут гости — блины! и Симоновы, двенадцать человек, для нас это много!) Но дело не в этом: Абидин сказал мне, что, перехо ш дя через мост для пешеходов, напротив Академии, он увидел на­ малеванный на мостовой Лилин портрет! Не буду рассказывать, что он рассказывал, мы с Арагоном сели и поехали к тому мосту. Там разместились художники, которые живописуют на ас­ фальте, за что им опускают в кружку монеты — и вот стоят три паренька, лет по двадцати им, и в ногах у них огромно увели­ ченная обложка «Про это» — так и написано и вокруг по-фран- цузски и по-русски Володины стихи. Лиля ярко черно-белая, а стихи немножко размылись — ночью была страшная гроза....

Сегодня туда должен был прийти Симонов со своим аппаратом.

Настоящее чудо! Фольклор!

А еще там были на асфальте намалеваны пресвятые девы, изображены под Пикассо — рядом с одной написано: «Цена вместе с мостом 1 новый франк!» Постараюсь прислать фотографии. Интересное чудо?» История эта вдохновила Андрея Вознесенского. Он написал стихотворение, которым, по его словам, в шестидесятые годы всегда начинал свои публичные выступления:

Лиля Брик на мосту лежит, разутюженная машинами.

Под подошвами, под резинами, как монетка зрачок блестит!

Пешеходы бросают мзду, И как рана, Маяковский, щемяще ранний, как игральная карта в раме, намалеван на том мосту Каково Вам, поэт с любимой?!

Это надо ж — рвануть судьбой, чтобы ликом, как Хиросимой, отпечататься в мостовой!

По груди Вашей толпы торопятся, Сена плещется под спиной.

И, как божья коровка, автобусик мчит, щекочущий и смешной.

Как волнение Вас охватывает!..

Мост парит, ночью в поры свои асфальтовые как сирень, впитавши Париж».

и тл.

ЛЮ и Эльза всю жизнь помогали друг другу. Эльза, как па­ рижанка, «одевала» сестру — когда скромно, а когда шикарно — зависело от ее возможностей. Но ЛЮ в долгу никогда не остава­ лась. Например, в конце сороковых и в начале пятидесятых, когда у нас с едой стало полегче, она регулярно посылала про­ дуктовые посылки в Париж, там было в это время все страшно дорого. Я ездил на Центральный почтамт и предъявлял тамо­ женникам посылку, ее смотрели, перебирали, я зашивал холсти­ ну иглой, которую мне давала с собой ЛЮ. Так продолжалось несколько лет. Посылались крупа, сахар, консервы, кофе, чай, а шоколад на французской таможне воровали, и ЛЮ перестала его посылать.

Три года (1961—1964) Эльза Триоле составляла и редактиро­ вала «Антологию русской поэзии» — толстенный том, где луч­ шие стихи от Ломоносова до Ахмадулиной собраны ею. И пере­ водчики выбраны ею. И краткие биографии всех поэтов написа­ ны ею. И Хлебников, Маяковский, Цветаева, Слуцкий, Возне­ сенский переведены ею. И презентация книги в огромном зале, куда были приглашены поэты из России, тоже устроена ею!

Но без помощи ЛЮ и моего отца издание вряд ли бы увиде­ ло свет. Дело в том, что они раз за разом посылали в Париж сборники поэтов — и новых и старых, — из которых Эльза чер­ пала нужные стихи. Письма Эльзы полны просьб — пришли Кульчицкого, здесь его нет;

позвони Асееву, чтоб прислал пос­ ледние стихи;

умоляю — достань Баратынского;

отругай Кирса­ нова, что задерживает сборник, и тому подобное. Каждому поэту предшествовала краткая биография, факты которой часто бывали Эльзе недоступны, и надо было связываться с родными, выяс­ нить даты и т.п.

Вот несколько отрывков из писем: «Перевела лакомый кусо­ чек из Хлебникова. Прозу. Две странички. Так решают кресто­ словицы!!! Но по сравнению с существующими переводами я — гений!» Получив от сестры «Тарусские страницы», Эльза благодарит и пишет: «Замечательные стихи Цветаевой, яростные, отчаянные...

В жизни она была другой. Понравился мне Булат Окуджава — кто он? Что написал? Случайно он написал это хорошо или он настоящий писатель?

Я купаюсь в поэзии, с любопытством открываю старые книги... Перелистываю, точно старые фотографии. Демьян Бед­ ный это до того плохо, что мне не найти переводчика».

«Перевела два стиха Пастернака, Арагоша говорит, что полу­ чилось. Но от Слуцкого я принимала двойные порции вегани на — не выходит! Прочла весь словарь, найти эквивалент «брез­ жит» и «брызжет» не удалось — что теперь делать?» «Лиличка, не хватает Саши Черного, Северянина, Гумилева, Панкратова, Андрея Белого, Бальмонта. Может быть, что-нибудь найдется у Васи?» Лиля Юрьевна и Василий Абгарович высылали все, что она просила, доставали любую справку и уточнение.

Я испытываю огромное уважение к Эльзе за ее сверхтрудолю­ бие. По письмам видно, что такое «ни дня без строчки»: не ус­ певает сдать рукопись издателю, как делиться с ЛЮ планом но­ вого романа;

заканчивает перевод Чехова, и на другой же день предлагает Любовь Орловой играть «Милого лжеца»;

сегодня от­ крывает выставку, а завтра принимается за составление Антоло­ гии русской поэзии... И так изо дня в день — годами!

Л е п и т ь, п и с а т ь, с н и м а т ь с я Дилетант, как пишет толковый словарь, это «человек, занимаю­ щийся наукой или искусством без специальной подготовки».

Таким талантливым дилетантом была Лиля Юрьевна.

В 1938 году она поставила у себя в комнате станок, завезла светло-голубую глину и начала лепить. Сначала это была голова Маяковского. Я не считаю первую работу очень удачной, одна­ ко голову поставили в его музее. Вслед за нею она сделала еще несколько портретов, как бы семейную галерею — Брик, Евге­ ния Гавриловна, Катанян... Наиболее интересным получился ее автопортрет, она отлила два экземпляра в бронзе, в этом ей по­ могал Натан Альтман. Одна голова стояла у нее дома, вторую она подарила Эльзе, и та находилась в ее парижской квартире.

Когда немцы оккупировали город, они пришли к ним с обыс­ ком, все разгромили, перевернули вверх дном, скульптура упала на кровать и уцелела. Теперь она в Музее Арагона — Триоле в Сен-Арну.

ЛЮ очень неплохо лепила, но кроме того, она обладала лите­ ратурным даром и оставила интересные воспоминания;

опубли­ кованы ее литературоведческие статьи;

в совершенстве зная французский и немецкий, перевела несколько пьес, которые были изданы и поставлены;

в кино она и снималась и сама по­ ставила фильм... Кинематограф ЛЮ очень любила, всегда им интересовалась, хорошо знала и отлично в нем разбиралась.

В 1918 году они с Маяковским снялись в картине «Закован­ ная фильмой», фирмы «Гомон». На экране оживала история ху­ дожника, который ищет настоящей любви. Он видит сердца женщин — в одном деньги, в другом — наряды, в третьем ка­ стрюльки. Наконец он влюбляется в балерину из фильма «Серд­ це экрана». Он так неистово аплодирует ей, что она сходит к нему в зал. (Художника играл Маяковский, балерину — Лиля Брик.) Но балерина скучает без экрана и после разных приклю­ чений звезды кино — Чаплин, Мери Пикфорд, Аста Нильсен — завлекают ее из реального мира снова на пленку. В уголке пла­ ката художник с трудом разбирает название фантастической ки­ ностраны, где живет та, которую он потерял, — «Любландия».

Художник бросается на поиски киностраны...

Поиски должны были сниматься во второй серии, но она не состоялась. Да и первая — «Закованная фильмой» — вскоре сго­ рела, от нее остались лишь фотографии и большой плакат, где нарисована тоскующая ЛЮ, опутанная пленкой... К счастью, Маяковский, возвращаясь со студии, приносил Лиле Юрьевне срезки от монтажа, чтобы показать ей что и как получилось.

Обычно эти срезки безжалостно выкидывают, но ЛЮ их сохра­ нила — она с первых дней знакомства с ним понимала, с кем имеет дело. Из них сегодня удалось смонтировать эпизод карти­ ны. (Кстати, Эйзенштейн тоже приносил домой срезки от «Бе- жина луга» — картины, которую не дали ему доделать. И сегод­ ня из них тоже смонтировали короткий фильм.) А шестьдесят лет спустя итальянский экспериментатор Джанни Тотги сделал часовой фильм из этих разрозненных кадров «Закованной филь­ мой». Он распечатал, укрупнил их, придал динамику движеньям, и на экране восьмидесятых годов снова появилась эта пара со своей неумирающей любовью.

В 1973 году к 80-летию поэта на «Мосфильм» пригласили Сергея Юткевича сделать телефильм «Маяковский и кино». Из Государственного музея Маяковского от его директора В.Мака- рова и парторга Б.Дорофеева на имя М.А.Суслова (!) не замед­ лил поступить донос, где, в частности, сообщалось:

«Эта лента будет состоять из рассказа Народного артиста СССР Игоря Ильинского о своем творческом содружестве с Ма­ яковским, затем будут показаны фрагменты ленты «Закованная фильмой», созданной частной фирмой «Нептун» (поэтому нельзя назвать это «лентой Маяковского»), и после этого — «Барышня и хулиган»...

Главное, чего хочет С.Юткевич, — это показать советскому зрителю, как «садилась на колени» Маяковскому Л.Ю.Брик и как «бешено» он ее любил. <...> Таким образом, ко дню всенародных юбилейных торжеств глашатая революции, полпреда Ленинской партии в поэзии, С.И.Юткевич готовит «Юбилейную» ленту, в которой Маяков­ ский выступает в роли хулигана и в роли «скучающего» худож­ ника, мечтающего о чудесной киностране «Любландии». Образ величайшего поэта, его монументальность, его страстность в деле служения революции, партии, народу — все это подменяет­ ся Маяковским-хулиганом, «Любландией».

Хотели наказать ЛЮ, а наказали зрителей: донос возымел действие и картину остановили. Ее показали только через де­ вять лет, на седьмой день после смерти Суслова в 1982 году.

И не целиком, а лишь «Барышню и хулигана». Видимо, из мо­ гилы он все еще грозил пальцем ослушникам, не допуская, чтобы ЛЮ — Боже, упаси — не села бы вдруг на колени Мая­ ковского...

Небольшое отступление — один из первых русских футурис­ тов Алексей Крученых всю жизнь до смерти в шестьдесят вось­ мом году был отвержен советской властью и умер в нищете. ЛЮ знала его очень давно и всегда признавала, всегда любила этого талантливого чудака, этого «героя практических никчемностей».

Ей импонировало стремление Крученыха к царству «чистых», освобожденных от предметности звуков. Она видела в них па­ раллели с супрематизмом Малевича и поисками Ильязда, осо­ бенно в его «Рассказах», где целые страницы были подобны рас­ сыпанному типографскому набору.

В день его рожденья он всегда бывал приглашен к Либедин- ским-Вечерке на праздничный обед, а ЛЮ устраивала завтрак в его честь и торжественно его потчевала. Крученых читал стихи, все разговаривали, вспоминали, отец включал магнитофон, и на пленке сохранился голос Крученыха. Однажды он рассказал:

«Вот вышла книжка Ашукина «Живое слово». Там только два советских поэта использованы — я и Михалков. У меня взято живое слово «заумь». У Михалкова афоризм: «Союз нерушимый республик свободных, сплотила навеки великая Русь». Правда, у меня интереснее?» Они часто говорили по телефону и время от времени встре­ чались, но ни он, ни она не дожили до «крученыховского бума» в европейском литературоведении, до выхода бесчисленных ста­ тей и фундаментальных исследований о нем.

Так вот, увидев в шестидесятых годах смонтированный из об­ резков эпизод «Закованной фильмой» и вспомнив то далекое время и ЛЮ на экране, он написал стихотворение, которое со­ хранилось в домашней фонотеке. Историки литературы, внима­ ние!

ив «ЛИЛИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ...Волшебница кукол, повелительница вздохов, Чаровательница взоров, врагам анчарная J1 илиада, Лейся, лелеемая песня сквозь камни, Упорно, подземно, глухо, до удушья...

В судорогах наворочены глыбы кино-драм, Руины романов, пласты сновидений...

Ваше Лиличество, сердце экрана!

Взгляни на крепчайшей дружбы пирамиду.

Я задрожу и вспомню до косточки Золотоногую прима-балерину В криках плакатов, в цветах аншлагов — Великолепного идола!» В 1929 году ЛЮ и режиссер Виталий Жемчужный, как я уже писал, сделали сценарий и поставили фильм «Стеклянный глаз».

. Это была кинопародия на коммерческие фильмы, которых тогда тоже было не занимать стать на наших экранах. Буржуаз- но-мещанской мелодраме противопоставлялась чистой воды ки­ нохроника, жизнь без прикрас, как она есть, — оживленные улицы Парижа, стада на горных пастбищах, африканские риту­ альные танцы и счастливые покупательницы у прилавка в ГУМе... Хроники было много, она была подробная и по замыслу должна была поражать. Наверно, и поражала, с сегодняшней ко­ локольни трудно судить, одурев от телевидения.

Но хроника была только частью фильма. Другая часть являла собою намеренно дурацкую историю из шикарной жизни, с ос­ лепительной Вероникой Полонской, со всеми атрибутами краси­ вой целлулоидной страсти, которую пародировали авторы филь­ ма. Картина пользовалась известным успехом, во всяком случае пресса 29-го года писала: «Смотрится картина с интересом. Ее следует использовать на всех экранах, в особенности в клубе, для работы со зрителем по вопросу об оздоровлении и развитии советской кинематографии».

«Н-да, я бы не сказала, что мой вклад в «оздоровление совет­ ской кинематографии» сильно помог ей — судя по тому, что сейчас снимают», — иронически заметила ЛЮ, когда много лет спустя рецензия попалась ей на глаза.

После съемки «Стеклянного глаза» ЛЮ написала тоже паро­ дийный сценарий «Любовь и долг». Первая часть фильма несла в себе весь сюжет, остальные части в результате перемонтажа, по смыслу противоречили друг другу. Только перемонтаж, ни одного доснятого кадра!

Часть первая: на одной заграничной кинофабрике закончен боевик под названием «Любовь и долг». Во второй части прокат­ ная контора делает из него картину для юношества. В третьей части картину перемонтировали для Советского Союза. Четвер­ тая часть — для Америки из нее сделали комедию. В пятой части кинопленка возмутилась и коробки покатились для смыва обратно на студию. Т.е. снова пародия на антихудожественную кинематографию.

В главной роли — апаша — хотел сняться Маяковский, но до съемки дело не дошло. Все застряло в дебрях бюрократии. Со­ противление преодолеть не сумели ни он, ни тем более ЛЮ — о чем впоследствии все очень жалели.

Много лет спустя, в 76-м году, итальянские знакомые написа­ ли ЛЮ, что Феллини прочел в переводе «Про это» и поэма его за­ интересовала. Он говорил с этими знакомыми о возможности эк­ ранизации, о фигуре Маяковского, расспрашивал о Лиле Юрьевне и был удивлен, что она жива... Спросил, можно ли с нею связать­ ся, но так и не связался. И знакомые эти порекомендовали ей на­ писать Феллини, что она думает по этому поводу. «Я ничего не думала, но мне хотелось, чтобы Феллини сделал что-нибудь из Володиной поэмы. Или про Володю. И я написала ему — о чем жалею — т.к. ответа не получила. Жалею не из-за самолюбия, а просто мне трудно, физически трудно стало теперь писать... Но м.б. письмо мое (или его) не дошло? Словом — пустое».

Так эта история ничем и не кончилась, лишь сохранился в архиве черновик ее письма.

О в к у с а х с п о р я т В ней всегда удивительным образом сочетались известной степе­ ни буржуазность и социалистические взгляды. Она не чуралась ни того, ни другого. В дореволюционные годы — вращалась в среде золотой молодежи Петербурга и Москвы, среди ее знако­ мых были богатые банкиры, светские дамы, знаменитые артис­ ты. «Меня приглашали потому, что я была элегантна и умела го­ ворить об искусстве». С появлением Маяковского круг стал дру­ гим: поэты, литераторы, художники. Футуризм ей импонировал новаторством, интересным искусством и яркими людьми.

В юности сильно увлекалась «Что делать?» Чернышевского.

Этот роман очень любили и Маяковский и Брик, жизнь ее геро­ ев в известной степени напоминала их отношения. ЛЮ всячески всем его рекомендовала, и те, кто его прочитывали, очень недо­ умевали.... Сохранилась магнитофонная запись ее разговора с художником Кулаковым:

« — Лили Юрьевна, «Что делать?» вам нравилось с художест­ венной стороны или...вот...

— Я не отделяю этого. Все говорят, что это художественно плохо написано, а я так не считаю. Это достаточно хорошо на­ писано, чтобы читать с восторгом. Во всяком случае мне это ближе, чем Тургенев.

—А Рахметов? Как вы к нему относились тогда?

—Я к нему вообще хорошо отношусь, он мне нравится.

Прочтите этот роман сейчас. Интересно. Не слишком придирай­ тесь к тому, как это написано. И вообще надо держать в уме, что все это написано в тюрьме. Что он никогда не жаловался, ни в чем не покривил душой. Что его боготворила молодежь, чуть не на коленях стоя читала его вслух. И на студенческих ве­ черинках пели: «Выпьем мы за того, кто «Что делать?» писал, за героев его, за его идеал».

— У Ольги Сократовны есть воспоминания, где она предстает очень легкомысленной особой по отношению к Чернышевскому.

— Он же всю жизнь сидел в тюрьме. Ясно, что она с кем-то жила. Она была самостоятельна, он ей давал эту свободу, он ее очень любил.

— Она вспоминает, как он сидит, пишет, а она в нише, где- то там в алькове с кем-то...

— Целовались? Делов-то!

— Да нет, не целовались...

— Жили? Может, и жили. Это ничего не значит. Это не зна­ чит, что она его не любила. Нет, это сложно, так нельзя по ка- кому-то воспоминанию... Ну целовались, ну и что?

(Прекращает разговор, который ей неприятен.) — ЛЮ, вы читали роман Набокова... этот...

— Знаю, знаю. Это где он о Чернышевском плохо пишет?

Я за это Набокова терпеть не могу. Читала и эту идиотскую гимназическую дребедень «Лолиту», что это за эротика? Ну, любит он эту маленькую девочку, ну, нравится ему ее щупать...

Дело какое.

— Он вам не нравится как писатель?

— Нет, нет, он мне не нравится».

Вообще, в ней все было неоднозначно. И ее образ никак не укладывался ни в какие конструкции. Ратовала за «Моссель- пром»? Да, но с удовольствием покупала и там, и у богатых нэп­ манов. С восторгом относилась к рекламе «Резинотреста», но предпочитала носить обувь от Bally. Радовалась, что открывают­ ся новые парфюмерные магазины «Теже», но душилась париж­ скими «Джикки» (а позднее «Бандит».) Тогда, в двадцатые годы, знаменитый и ныне Герлен представил новые духи «Джикки».

Названные мужским именем, они соблазняли своим резким за­ пахом шипра. Это был аромат новый, интригующий и дерзкий...

Одно не мешало другому — так же, как авангард и традици­ онное искусство. Она не была прямолинейна. Окна РОСТА и Третьяковская галерея. Коллажи Варвары Степановой и — Эль Греко. Томик Маяковского переплетался ею в шевро с золотым тиснением, и она же восторгалась книгой, отпечатанной по бед­ ности на клочках обоев. Не это ли называется «единством про­ тивоположностей»? Критерий был один — талант. Она даже за­ крывала глаза на некоторые неблаговидные поступки, для нее личное поведение талантливого человека было на втором месте.

Правда, если это не касалось важных принципиальных идей.

Контраст ее пристрастий отражался на ее доме, на том, что ее окружало. И если ЛЮ жила среди самых неожиданных вещей, то с ее вкусом они никогда не выглядели нелепыми.

Даже китч она умела возвести в ранг искусства. Будучи поклон­ ницей левого фронта, она тем не менее всю жизнь любила ков­ рик, который никак нельзя было отнести к этому направлению.

В 1916 году он был ей подарен Маяковским — расшитый бисе­ ром и цветной шерстью, с выпуклыми уточками, которые пяли­ ли перламутровые глаза. Это была насмешка молодого футуриста над мещанством, «красивостью». «Володя рассчитывал, что мы посмеемся над шуткой и забудем о коврике. А мне он понра­ вился, мне было приятно, что это подарок Володи, я его пове­ сила над кроватью, и, ко всеобщему удивлению, он провисел у меня всю жизнь». Думаю, что элемент эпатажа здесь тоже при­ сутствовал.

Она собирала расписные подносы и старинные фарфоровые масленки. В конце сороковых я увидел у нее керосиновые лампы, которые все давно уже выбросили. Их мой отец переде­ лывал в электрические. Вскоре ими стали увлекаться. «Я их ввела в моду», — сказала ЛЮ. Она уловила то, что витало в воз­ духе.

Во время войны, когда ничего не было и пара чулок превра­ щалась в неразрешимую проблему, ей понадобилась занавеска на окно. Она собрала старые тряпочки, какие-то лоскутки, что-то ей давали знакомые — и в стиле деревенского одеяла сшила за­ мечательной красоты лоскутную занавеску. Она висела у нее лет тридцать. А рядом стоял фикус, она не видела в нем ничего ме­ щанского — растение с красивыми листьями.

Стены ее квартиры говорили о ее пристрастиях, о разнообра­ зии ее склонностей. Кубистический автопортрет Маяковского отлично соседствовал с эфиопским лубком, а птицы Брака лета­ ли рядом с космическими спутниками Натальи Гончаровой...

Она любила определенных художников, самых разных — это были ее знакомые, друзья, а дружила и приятельствовала она с теми, чьи взгляды она разделяла, кого считала талантом или ге­ ниальной и интересной личностью. Часто эти люди дарили ей свои работы. Вот так и сложилось ее собрание.

Весной 1925 года в Париже она познакомилась с Фернаном Леже, он еще не был знаменит. Молодые, они ходили в деше­ вые дансинги, а гулять он ее приглашал по рабочим окраинам.

«У него были руки, как у рабочего, и кепка, какую носили шо­ феры, — вспоминала она. — Он сказал — бери любые мои кар­ тины! Но в ЛЕФе тогда придерживались теории, что картины — это дыры в стене и что они должны висеть в музеях, а не в квартирах. Чтобы не обидеть Фернана, я взяла небольшую гуашь, а могла бы унести всю мастерскую. Когда я вернулась в Москву, он прислал статью для журнала «ЛЕФ», свой доклад в Сорбонне на философском факультете — о свете и цвете на те­ атре. Статью он посвятил мне, я ее перевела, но она не была напечатана (не помню уже почему) и лежит у меня в архиве.

Когда тридцать лет спустя меня выпустили в Париж, то пер­ вого, кого я увидела в аэропорту, был Леже, он мало изменился.

Мы стали снова встречаться, и он затеял писать двойной по­ ртрет — Маяковский и я. Но закончить его не успел, заболел смертельно. Когда к нему уже никого не пускали, он захотел меня видеть. Я села к нему на кровать и когда сказала, что эскиз чудесный, он обрадовался. Спросил, какого мы были цвета, была ли я розовая? Я ответила — мне кажется, что Воло­ дя был коричневый, а я белая. Он сказал — это хорошо. Больше я его живого не видела. А эскиз картины стоял на панихиде у его фоба. Это было последнее, к чему он прикасался как худож­ ник».

С Марком Шагалом она была знакома еще до его эмифации.

Когда же подняли железный занавес, они встретились так, будто и не расставались.

«Марк, вот ты всегда говоришь, что любишь Маяковского, а сам не сделал ни одной фантазии на тему его стихов.

—Ах, Лиля, я уже старый и ничего не могу.

— Отлично можешь. Попробуй!

— Ну, я постараюсь... Но я хочу, чтобы ты посмотрела и по­ советовала, а моя мастерская высоко и ты не сможешь поднять­ ся из-за твоего больного сердца, — продолжал он отнекиваться.

— Ты нарисуй, а я уж поднимусь. Не беспокойся».

Так появилась графическая серия о Маяковском, вызванная к жизни ею. Она даже подобрала с пола и сохранила наброски, как некогда сохранила обрезки пленки от картины «Закованная фильмой». Несколько листов этой серии Шагал подарил ЛЮ, несколько листов — Государственному музею изобразительных искусств им. Пушкина в Москве.

Они виделись во Франции, когда ЛЮ туда приезжала. Шагал подарил ей и отцу свою огромную монографию, где от руки на фронтисписе сделал рисунок фломастером и дарственную над­ пись. ЛЮ при каждой возможности посылала ему «Мишки» — конфеты, которые Шагал очень любил. (Один раз я отвозил в отель «Москва» Симоне Синьоре для него посылку — кило «Мишек» и книгу фотографий Наппельбаума.) В ее архиве лежат открытки-репродукции его картин, которые он отправлял ей и Василию Абгаровичу по праздникам. И последнее письмо, дати­ рованное 12-8-1978:

«Дорогой Вася!

Как мне выразить нашу грусть и как мне передать все наши чувства о потере Лили. Вы знаете, как давно мы были с ней дружны. Мы помним Вас. Я и моя жена жмем сердечно Вашу руку.

Марк Шагал».

Из классики она отдавала предпочтение Федотову и Венециа­ нову, а передвижники оставляли ее совершенно равнодушной.

Насчет же современных русских мастеров... Пожалуй, больше всех были близки ей по своим устремлениям Наталья Гончарова и Михаил Ларионов. В России они не встречались, а подружи­ лись лишь в Париже в пятидесятые годы. Гончарова подарила ЛЮ несколько работ. «Моей дорогой подружке Лиле», — надпи­ сала она каталог своей последней выставки в Париже.

Одна из картин Гончаровой «Сфера» написана в 1959 году.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.