WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

КАРЛ ШТУМПФ Самоизложение [205]1 Мы пренебрегаем конструкцией, лю бим исследование, относимся скептически к сложному механизму системы … Мы до вольны, если к концу жизни нам удается про бурить ходы

научного исследования, веду щие в глубь вещей;

мы согласны умереть в странствии.

В. Дильтей (1865).

Кпоследующему «самоизложению», значительный объем которого я про шу извинить моим долгим служением науке, я приступил, после первона чального промедления, в тот момент, когда заметил, как сложно стало в раз ных случаях даже моим коллегам и ученикам отыскать общую нить и корни моего весьма разветвленного научного творчества. Надеюсь, теперь это ста нет легче сделать после приведенных ниже сведений.

I. ИЗ БИОГРАФИИ Я родился в страстную пятницу 21 апреля 1848 года в селе Визентайд, что в Нижней Франконии, и был крещен в пасхальное воскресенье по католичес кому обряду. Мои родители — врач земельного суда Евгений Штумпф и Мария Штумпф (урожд. Адельман). У меня было три брата, и есть еще три сестры, ко торые стали верными спутниками моей жизни, испытанными в радости и го ре. Родители, посвятившие всю свою жизнь детям, еще пережили мое назна чение в Мюнхен. Мой дед Андреас Себастьян Штумпф, умерший задолго до моего рождения, был известным баварским историком, членом многих акаде мий. Оба брата моего отца тоже занимались наукой в сфере статистических и биографических исследований, а также в области лесного хозяйства. Мой дед Адельман, 1770 года рождения, работавший судебным врачом в Герольцхо фене, изучал французскую литературу 18 века, а также Канта и Шеллинга, раз Вставки в квадратных скобках (здесь и далее) являются вставками переводчика. Приводимая в квадратных скобках пагинация соответствует изданию: Carl Stumpf // Die Philosophie der Gegenwart in Selbstdarstellungen. (Dr. R.Schmidt - Hrsg.). Leipzig: Felix Meiner Verlag, 1924.

S.: 205 265.(прим. перев.) 80 Карл Штумпф личные сочинения которых, снабженные выписками и [206] пометками, сто яли в его библиотеке. В годы своей отставки он жил в нашем доме, научил ме ня основам латыни и следил за моим развитием почти до университета.

Среди Адельманов, переселившихся из Ольденбурга в Фульду и Вюрц бург, было поразительно много врачей. Пятерых из них, а трое среди них были университетскими профессорами в Дерпте, Лёвене и Вюрцбурге, я знал еще лично, а остальных четверых — только по имени. Так что очень мо жет быть, что любовь к медицине сидит у меня в крови. Оба моих родителя были музыкальными людьми, отец превосходно пел, а мать хорошо играла на фортепиано. От них ко мне перешла любовь к музыке.

После учебы в латинской школе в Китцингене, я посещал в 1859—1863 го дах гимназию в Бамберге, а в течение последующих двух лет — гимназию в Ашаффенбурге, куда мой отец был перемещен по службе. Этот прелестный городок стал нашей второй родиной.

Будучи по своей телесной конституции слабым и худосочным, а по обра зу мыслей бойким и честолюбивым, хотя одновременно набожным и педан тично добросовестным ребенком, я внутренне развивался быстрее, чем это могло быть полезным для моих нервов. Но первые десять лет жизни мне суждено было провести в деревне, где не только большой сад, но и домаш нее хозяйство побуждали к телесной активности. Занятия гимнастикой, пла ваньем и в особенности пешеходные прогулки с моими братьями и сестрами по прекрасной Франконии, а позднее из Ашаффенбурга по Рейнской облас ти и немецкому среднегорью, а потом еще и в разных направлениях по Ти ролю и Швейцарии, укрепляли мое здоровье. Прогулки и восхождения в го ры в приятном сообществе казались мне одной из самых ценных целей в жизни человека (это ведь и душу делает свободнее и шире), тогда как учеб ное полугодие представлялось только чистилищем для неба каникул. Похо жее настроение могло быть и у многих других молодых людей из Южной Германии. Это увлечение осталось у меня до преклонного возраста и навер няка способствовало его достижению.

Сам гимназический период сохранился в моей памяти не лучшим обра зом. Я довольно быстро продвигался вперед, хотя и не без усилий, ибо ока зался в гимназии годом раньше положенного срока и не располагал еще хо рошей памятью в области истории и географии. Из учителей я с благодар ностью могу вспомнить только двоих, в особенности, престарелого Хохеде ра в Ашаффенбурге, который, будучи наставником старшего класса, был, по мимо прочего, страстным астрономом, [207] и впервые привил мне благода ря чтению Федона любовь к философии и к божественному Платону. В сущ ности, после этого я на всю жизнь остался платоником. В целом же мое школьное обучение меньше всего можно назвать восхитительным;

в техни ческом отношении оно тоже было недостаточным, особенно жалким было преподавание математики в Ашаффенбурге. И хотя к математике у меня осо бой склонности не было, все ж таки при умелом ее преподавании в школе я бы, вероятно, дальше продвинулся в ее изучении.

Напротив, во франконских школах более высокого уровня имелась от личная возможность получить музыкальное образование. Уже в Китцингене при пении с требников я познакомился со старыми нотами на системе чет Л ОГОС 3 ( 38) 2003 веростиший и вскоре мог петь с листа в каких угодно ключах. В Бамберге у нас был полный оркестр, который в незанятом актовом зале регулярно проводил репетиции под руководством превосходного музыкального дирек тора Дитцена. Там можно было бесплатно обучаться игре на любом инстру менте. На скрипке я начал играть уже с 7 лет и в годы учебы имел возмож ность неоднократно выступать с публичными концертами. Наряду с этим я более или менее успешно играл еще на пяти инструментах, но без специаль ного обучения. Поскольку в семейном ансамбле и квартетном пении на ме ня было возложено руководство, я привык, постоянно анализируя музыку, слушать и прослеживать отдельные голоса. Впрочем, и независимо от этого я не могу понять, как в случае многоголосной музыки можно без этой спо собности вообще оценить красоту голосоведения, композицию в собствен ном смысле. И широко практикуемое, по соображениям экономии, перепи сывание нот тоже помогло мне (как и в свое время Руссо) ознакомиться с тайнами музыкального ремесла. С десяти лет я стал сочинять музыку (а именно, сразу же сам написал ораторию «Хождение в Эммаус» для трех мужских голосов), и в последние гимназические годы это стало моим глав ным увлечением, причем одновременно я изучал по учебникам Зильхера, Лобе и Готтфрида Вебера теорию гармонии и контрапункта. Из под моего пера вышли струнные квартеты и многое другое;

правда, при этом легкость вдохновения не всегда шла в ногу с тягостной рефлексией. Единственно оригинальным было скерцо, исполненное в 5/4 такта.

Таким образом, когда в 17 летнем возрасте я поступил в университет, моя страсть к музыке была гораздо большей, чем мое стремление к учености.

Вначале я слушал в Вюрцбурге [208] — согласно действовавшим тогда в Бава рии почтенным предписаниям — общий курс лекций, среди которых эстети ка филолога Урлиха подвинула меня на изучение «Критики способности суждения» из библиотеки деда. Таким образом и Кант стал моим проводни ком в философию. Во втором семестре я выбрал в качестве предмета изуче ния юриспруденцию — не из за склонности к ней, а чтобы иметь профессию, которая бы оставляла мне свободное время для занятия музыкой. Я прилеж но слушал лекции об институциях и пандектах, о римской и германской ис тории права. Однако к концу этого семестра наступил резкий перелом в мо их интересах вследствие габилитации Франца Брентано. В другом месте я уже описал то превращение, которое вызвали во мне личность, способ мы шления и преподавания, сама манера поведения этого человека. Все помер кло перед лицом великих задач философского и религиозного возрожде ния. До того момента строгое мышление, собственно говоря, не было мне свойственно, скорее, даже было мне неприятно. И вот только брентанов ская железная дисциплина впервые сделала для меня второй натурой по требность в логической ясности и последовательности. Однако душевная жизнь должна была отныне подчиняться только заповедям рассудка. Не то, чтобы она от этого зачахла;

но она получила исключительную направлен ность на цели, которые единственно казались мне высшими. Я готов был по жертвовать всем мирским счастьем, чтобы только осуществить нравствен но религиозные идеи христианства в ближних моих и во мне самом. Такое расположение духа владело мною в течение четырех лет.

82 Карл Штумпф Но помимо брентановских лекций я слушал также курс лекций по естест венным дисциплинам, согласно тому значению их для философии, которое Брентано признавал за ними как в содержательном, так и в методическом плане. Его габилитационный тезис о том, что истинный философский ме тод есть не что иное, как метод естествознания, был и остается для меня пу теводной звездой. И чтобы познать это на практике, я стал работать в хими ческой лаборатории, правда, с тем конечным результатом, что однажды по неосторожности учинил там небольшой пожар, который мог бы легко пере кинуться на все здание, не появись вовремя местный слуга. Признаться, лов кость рук и позднее не стала моей отличительной чертой.

5 сентября, следуя совету Брентано, я отправился в Гёттинген к Лотце, чтобы защитить там докторскую диссертацию. О том, как Лотце стал моим старшим другом, я тоже уже рассказывал в другом месте. Способ мышле ния этого человека оказал большее влияние на ход моих мыслей, чем того желал Брентано, хотя основные теоретико познавательные [209] линии оставались у меня брентановскими. Помимо Лотце, я слушал лекции физи олога Майснера и физика Вильгельма Вебера. Этого последнего, наряду с Брентано и Лотце, я должен назвать ваятелем моего научного мышления.

Это был скромный старик, читавший лекции в манере, которая вначале ка залась неуклюжей, даже комичной. Однако посредством строжайшей ра боты мысли он придумал такую систему физики, которая лучше, чем любая лекция по логике, знакомила с сутью индуктивного мышления. Двухсемес тровый курс его лекций я застенографировал почти дословно. С тех пор физика всегда казалась мне идеалом индуктивной науки. В курс дела опыт ной техники меня ввели уроки Фридриха Кольрауша. Сегодня такая подго товка считается, по крайней мере, для психологов, делом обычным;

а в то время философ, посещавший учебные курсы по химии и физике, воспри нимался как белая ворона.

Диссертацию я написал с особым вниманием к логической форме, и это смогло стать тем, что переубедило самого Лотце, который поначалу скепти чески относился к моей теме и пытался меня от нее отговорить. И в более поздних моих сочинениях можно встретить восходящую к Брентано (соот ветственно, к Аристотелю) процедуру, когда посредством полной дизъюнк ции возможных взглядов и опровержения их всех вплоть до одной остаю щейся, подготавливается почва для прямого доказательства. При подготов ке к экзамену на степень доктора я прочел, хотя и довольно бегло, все глав ные философские произведения, а к диссертации — всю платоновскую ли тературу. В стихию аристотелевской философии я был, разумеется, уже ос новательно введен благодаря произведениям Брентано и его устным на ставлениям. Как сильно должны были мучить меня трудности учения об идеях, которые даже Аристотелю доставили столько хлопот и повторились потом mutatis mutandis в современном немецком идеализме, — об этом сви детельствует крик о помощи, содержащийся в моем первом тезисе для дис пута: «Ideae nomen e metaphysica expellendum esse censeo». Вряд ли этот те зис мог понравиться Лотце. Из этого же умонастроения проистекал и всту пительный вопрос моей несколько озорной работы вюрцбургского перио да, посвященной психологии современности: «Мы всё еще идеалисты?».

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 После защиты диссертации, в августе 1868 года, я возвратился в Вюрцбург, чтобы продолжить занятия философией у Брентано, но одновременно и на чать изучение теологии. Осенью 1869 года я записался в вюрцбургскую ду ховную семинарию, где я вплоть до деталей ознакомился с [210] церковны ми литургическими обрядами, с аскетическими предписаниями, которым я строжайше следовал, и с духовными упражнениями. Лекции по теологии не были наслаждением, за исключением задушевного старого экзегета Шегга, который сам посетил святую землю и мог наглядно ее описать. Наряду с этим я прилежно изучал Фому Аквинского и других схоластов, а ради Биб лии — еще и древнееврейский язык. Тот факт, что из этого языка я теперь знаю лишь первые буквы его алфавита, есть выразительный пример того, как действуют на нашу память неиспользованные знания.

В стенах семинарии, в начале 1870 года со мной произошло второе, те перь уже окончательное превращение, причем опять под влиянием Брента но. Все здание христианско католического вероучения распалось у меня на глазах. Испытывая страшные душевные муки, я должен был снова отказать ся от избранного идеала жизни. В июле я сбросил с себя черное одеяние. По скольку в сан священника я еще не был рукоположен, то у меня не возникло никаких принципиальных трудностей для моей дальнейшей судьбы. Однако я должен был вначале суметь вернуться к миру, так что многие благоприят ные и неблагоприятные последствия этого года еще долго давали о себе знать в моей жизни.

Вскоре после этого у меня созрело решение пройти габилитацию по фи лософии в Геттингене. На сообщение и утверждение моего поступления на философский семинар, Лотце ответил мне 1 декабря 1869 года письмом, рассуждения из которого, касающиеся его собственных религиозных воз зрений, я включил в посвященную ему статью, но их заключительную часть хочу привести и здесь:

«Коснусь напоследок самых трудных по содержанию моментов. Состоя нием протестантской церкви и теологии я не очень доволен, и я мирюсь с Вашими упреками, хотя и не одобряю их всецело. Я полагаю, что Вы и са ми сегодня не довольны всем, что обнаруживает Ваша церковь (к примеру, догмат о непогрешимости). О самом принципе я, конечно, не могу с Вами спорить, так как я, как и Вы, считаю подходящим для этого только обосно вание живой веры. Поэтому Ваше решение стать священником я могу лишь воспринять со всем почтением к Вашему добросовестному убеждению. И хо тя тем самым не сбывается уже ставшая мне милой надежда, я все же слиш ком хорошо понимаю весь масштаб того благословения, которое могло бы учредить на этом посту Ваша духовная сила, чтобы пожелать хоть как то отягчить своими несогласием Ваше твердое решение. Тем не менее, прости те мне, кто так сердечно к Вам привязан, эту неотложную, несколько насто ятельную просьбу: [211] не принимайте слишком быстро окончательного, бесповоротного решения в период ранней юности, которой Вы еще можете так счастливо наслаждаться! Все остальное я предоставляю Вашим знаниям и размышлениям, об одном только умоляю — не спешите!» Эти слова, излучающие бережное отношение Лотце к любой индивиду альности, как и его личное ко мне расположение (он даже хотел навестить 84 Карл Штумпф меня во время каникул в Ашаффенбурге или Вюрцбурге), я сохранил в моем сердце как сокровище, но только теперь я вполне понимаю, насколько он был прав в своем «несколько настоятельном» предостережении. На сообще ние об изменении образа моих мыслей он ответил в том же смысле (22.VII.70), а именно, что он посчитал бы неделикатным помогать мне во внутренней борьбе с воззрениями, вышедшими первоначально совсем из других позиций, и что я уж как нибудь сам доведу эту борьбу до конца. «У ме ня есть только одно сомнение, которое я хочу здесь высказать: жизнь долга и Вам, как человеку, пользующемуся ее наибольшей благосклонностью, наде емся, тоже суждено прожить долго. И так уж теперь необходимо, чтобы не медленно были разрешены все Ваши сомнения относительно высших во просов жизни? Возможно, Вы все таки слишком мучаете себя, беспрестанно размышляя над вещами, которые сейчас, когда вы отклонили необходи мость принятия обязывающего Вас решения, можно было бы на время отло жить в сторону. Позднее Ваша восстановленная и посвежевшая душа позво лит Вам вновь обратиться к этим вопросам, но только с большим спокойст вием, непринужденностью и предрасположением».

Мое решение было им одобрено. Я еще на каникулах подготовил трактат о математических аксиомах и прошел габилитацию в конце октября 1870 го да в Геттингене. Однако это сочинение я не опубликовал, потому что неэвк лидовы способы рассмотрения, в которые меня посвятил Феликс Кляйн, в конце концов, все же превзошли мои силы.

Переход от монастырского уединения в город муз, где в 18 столетии рос ли «философы для мира» и где еще сегодня, несмотря на войну, процветает общительность, был крайне стремительным и непосредственным. Но моей юности было даровано достаточно эластичности, чтобы скоро освоиться и в этой новой среде. Дом Лотце был для меня всегда открыт, как и дом Бау мана, а также дом Хенле, у которого я проводил еженедельные музыкальные вечера, исполняя партию виолончели. В общении Хенле отличали приятней ший юмор и большая благосклонность по отношению к друзьям. Почти до са мой его смерти (1885) я поддерживал с ним в письмах милую, легкую беседу.

Его «Лекции по антропологии», как известно, богаты тонкими психологиче скими наблюдениями. В эти годы, помимо геттингенских знаменитостей, я еще познакомился в Лейпциге с обоими корифеями психофизики — с Э. Г. Ве бером и Фехнером. С первым из них я познакомился у его брата Вильгельма Ве бера, где он [212] показал мне круги ощущения на моем собственном теле, а со вторым — во время учебной поездки с Феликсом Кляйном. Я спорил с ним о трудностях, возникающих для атомистики в связи с единством созна ния, трудностях, который он думал разрешить посредством аналогии с един ством понятия. Потом мы оба служили ему в качестве испытуемых по вопро су золотого сечения. Эти личности настоящих исследователей оставили глу бокий след в моей душе. Но в Геттингене тоже собралась большая и хорошая компания ученой молодежи. Помимо Кляйна, особенно близок мне был шот ландец Вильям Робертсон Смит, который позднее, как либеральный исследо ватель Библии, должен был испытать тяжкие преследования у себя на роди не. Кляйн, в котором уже тогда проявился организаторский зуд, основал вме сте со мной «Эскимо» — объединение молодых естествоиспытателей для вы Л ОГОС 3 ( 38) 2003 ступления с научными докладами и для дружеского общения. В этом объеди нении я должен был представлять философскую часть. Профессора в него не допускались. С несколько смягченными условиями приема клуб этот, на сколько мне известно, продолжает существовать до сих пор.

Лекции я начал с древней философии, особо останавливаясь на Аристоте ле, в философию которого я углубился на целый год. Моей первой значитель ной работой была критическая история понятия субстанции, над которым мне пришлось долго поломать голову, прежде чем я оставил его, взявшись (ближе к пасхе 1872 года) за психологический вопрос о происхождении представления о пространстве. В отношении между цветом и протяжением [Ausdehnung] я видел (и считаю так до сих пор) очевидный пример или ана логию того отношения, которое метафизик допускает между свойствами од ной субстанции. Таким образом моя старая работа была связана с новой.

На этот раз работа пошла бойко. Книга вышла из печати уже осенью то го же года. Она появилась как раз в тот особенно благоприятный для моей карьеры момент, когда в пяти университетах оказались вакантными должно сти заведующих философских кафедр. В Вене я был назван вторым по кон курсу, а в Вюрцбурге, где за меня похлопотали Брентано и Лотце, дело дошло до назначения на должность, так что осенью 1873 года я мог уже перебрать ся туда в качестве руководителя кафедры.

Это ранее обретение должности в крупном университете казалось мне, естественно, большой удачей, в особенности, принимая во внимание моих родителей. Однако оно имело и свою теневую сторону: к тому времени я еще не располагал ни достаточным жизненным опытом, ни полной научной зрелостью для такого ответственного поста. Поскольку Брентано [213] ушел в отставку, а пожилой баадерианец Гофман почти не собирал аудито рии, мне пришлось практически одному представлять философию, и я, не без юношеского задора, вел все основные философские курсы, за исклю чением этики. Возникшее в связи с этим перенапряжение моих сил потом еще долго напоминало о себе.

В 1874 году во время поездки в Италию я познакомился с пожилым главой местной философии, замечательным графом Теренцием Мамиани, и с его учеником Луиджи Ферри, которые настойчиво расспрашивали меня о состо янии немецкой философии, а также с Бонателли и Барцелотти. В том же го ду я совершил экскурсию через Ла Манш и смог между делом пополнить в Британском музее мои знания английской философии, о которой мне уже успел кое что поведать Смит в связи с моей книгой о пространстве. Подобно Брентано, у меня было определенное пристрастие к этому ясному и последо вательному, хотя и не всегда глубокому, философствованию, а также к четко му установлению противоположностей, как они, в особенности, классически изображены в книге Милля о Гамильтоне. Только вот конструктивный тип мышления Герберта Спенсера так и остался для меня неудобоваримым.

В качестве предмета научной работы я выбрал вначале историю ассоциа тивной психологии, которая была связана с только что упомянутыми иссле дованиями, однако потом оставил ее так же, как до того понятие субстанции.

Вместо этого я решил взяться за разработку области, которая в качестве свя зи моих музыкальных опытов и исследований с интересами психологии каза 86 Карл Штумпф лась мне наиболее плодотворной для моей индивидуальности. Где то в году 1875 я стал работать над «Психологией звука».2 Благодаря любезности моего бывшего геттингенского учителя Кольрауша, в мое неограниченное пользо вание была предоставлена превосходная акустическая коллекция физическо го института. Кроме того, я частенько уезжал на несколько дней в Ханау, к из готовителю оргaнов Аппуну, который работал для Гельмгольца, и наперерыв занимался с ним наблюдением. Я вполне осознавал, что такое углубление во все детали чувственной сферы, несмотря на славный пример Фехнера, все же сильно противоречило распространенным представлениям о задаче фи лософа. Я сравнивал, к примеру, то безотрадное состояние, которое обнару живала на пересечении дисциплин новейшая философия, с характером раз вития физики. И я видел, какая огромная пропасть отделяет физическое зна ние от этих неизбывных философских систем, возникающих без всякого со прикосновения друг с другом и озабоченных лишь собственной оригиналь ностью, хотя бы только терминологической, но лишенных при этом настоя щей [214] убедительности. Неужели нельзя, хотя бы только в какой нибудь особой области, философу как специалисту работать совместно с другими специалистами? И если это случится в иных сферах других наук, не возник нет ли тогда, в конце концов, все ж таки взаимно плодотворное уравнивание философии и специальных дисциплин?

Таким образом, время, проведенное в Вюрцбурге, стало для меня нача лом того направления в работе, которому я по убеждению остался верен до сегодняшнего дня, но из за которого, правда, я сделался аутсайдером по от ношению ко многим моим философским коллегам. Практика наблюдения и эксперимента даже больше занимала мое время и силы, чем это свойствен но большинству самих экспериментальных психологов. И хотя я высоко це ню слова Аристотеля о том, что теория есть самое сладостное занятие, все же я должен признать, что для меня всегда было успокоением или чем то вроде отрады переходить от теории снова к наблюдению, от размышления — к фактам, а от письменного стола — в лабораторию. Правда, из за этого, в конце концов, мой рабочий стол тоже оказался в убытке и не произвел ни одного учебника или компендиума, что он все таки должен был сделать уже в период приват доцентуры. Впрочем, я даже отдаленно не думал о том, что бы потратить столь много моего жизненного времени на акустические и му зыкально психологические исследования. Я рассчитывал всего на несколь ко лет. И хотя вышло иначе, хозяйкой дома для меня все же всегда остава лась не музыкальная наука, а философия, которая, правда, предоставляла своей помощнице достаточно много «свободного выхода».

В веселом франконском городе люди, разумеется, жили не только одной работой. У меня был там обширный круг друзей и достаточно шалостей, рас В своей «Классификации наук» Штумпф называет выражение Tonpsychologie «неудачной аббре виатурой», которую нельзя понимать как «психологию звуков» [Psychologie der T ne], по скольку, по его мнению, такой психологии не может быть в принципе, а возможна лишь «пси хология звуковых восприятий, звуковых суждений, звуковых ощущений». См.: C. Stumpf. Zur Einteilung der Wissenschaften. Berlin: Verlag der Knigl. Akademie der Wissenschaften, 1907. S.

30. Мы все же (для краткости) переводим здесь и далее выражение «Tonpsychologie» как «пси хология звука», с учетом разъяснительных дефиниций К. Штумпфа.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 сказывать о которых здесь не самое подходящее место. Среди моих старших коллег наиболее близкими моими друзьями были Кольрауш и Вислиценус, а среди молодых — Эрих Шмидт, посещавший мои лекции по метафизике, а также жизнерадостный археолог Флаш и романист Малль. Последний был родом из Пфальца и успел надышаться берлинским воздухом мятежных 60 ых годов, — своеобразный мефистофелевско мерковский тип, оказавший определенное влияние на мой отход от абсолютного брентановского опти мизма. Но по истечении пяти лет я изрядно пресытился своим холостяцким хозяйством, и мне стало ясно, что одно увлечение из геттингенского перио да моей жизни пустило более глубокие, [215] чем мне до этого хотелось ду мать, корни в моем сердце. Нас свела с ней музыка, чудесное большое бетхо венское си бемоль мажорное трио. К тому времени фрейлейн Гермине Би дерман получила место в Берлинской Высшей Школе. Она приняла мое предложение, и мы заключили с ней союз на всю жизнь. Так большое си бе моль мажорное трио стало нашим семейным трио.

В 1879 году я получил приглашение занять место Фольксмана в Праге.

На тамошний факультет прежде всего имел виды Отто Либман, однако Брентано, который с 1874 года преподавал в Вене, без моего ведома высту пил в министерстве в поддержку моей кандидатуры, чтобы еще больше укре пить в Австрии позиции нашего направления. В этих обстоятельствах я не много поразмыслил, но, в конце концов, принял предложение. Я сделал это отчасти потому, что необычный романтичный город на Влтаве возбуждал мою врожденную страсть к путешествиям, отчасти же (и главным образом) потому, что эффективность моей работы в Вюрцбурге в последние годы сильно ослабла по местным причинам. Философ, который не особенно склонен к популярным лекциям, может только тогда рассчитывать в Вюрц бурге на значительное число слушателей, если его лекции часто посещают студенты теологи. Так оно еще и было в период моих первых семестров.

Но поскольку я не делал секрета из моего свободного отношения к церкви, то теологи почти перестали приходить ко мне на лекции. Набожный проте стант, каким был Кюльпе, оказался милее католическо теологическим фа культетам, чем такой падший католик, как я.

Так осенью 1879 года началась моя деятельность в Праге. Через год туда из Черновиц прибыл Марти, мой лучший друг по периоду обучения в Вюрц бурге. Для меня было крайне полезным общение и служебное взаимодейст вие с этим человеком, в равной мере выдающимся по своему остроумию и характеру, человеком, чьи исследования в области философии языка вели вглубь психологии мышления. Возможно, нельзя считать правильным, ког да при назначении на должность исходят из того, что представители фило софии должны принадлежать по возможности разным, даже противополож ным направлениям. В случае, когда само по себе направление не является из лишне односторонним, гармоническое взаимодействие единомышленни ков значительно более способствует развитию и учеников, и учителей, чем в случае разницы направлений.

В Праге я должен был взяться за чтение большого курса по практической философии, каждой зимой предназначенного для юристов, хотя практичес кой философией до этого я занимался мало. Я сразу же разработал курс в де 88 Карл Штумпф тальной, систематической форме и в самых широких рамках, включая туда философию права и [216] государства. При этом я мог вернуться к некото рым темам из моего краткого юридического периода обучения, однако осо бенно пленили меня уголовно правовые проблемы. Лекции по практичес кой философии и по теории волевых действий [W ill nshandlungen] я неод нократно читал и позднее, а последний раз — в Берлине в 1896 году.

Трудности моей первой пражской зимы в соединении с тяжелыми семей ными переживаниями и негигиеническим состоянием города привели к сильному потрясению моего здоровья. Но все же я смог в следующем году продолжить мои исследования по психологии звука, для которых, правда, у меня почти полностью отсутствовали приборы. К начатым уже в Вюрцбур ге исследованиям абсолютно немузыкальных людей прибавилось теперь изучение античных и средневековых теорий музыки, а также этнографиче ской музыкальной литературы, каковая тогда имелась. В 1883 году смог вый ти в свет первый том «Психологии звука», который вопреки долгой подго товке был, как и книга о пространстве, окончательно завершен только в хо де печатания, что можно еще заметить по форме книги.

В научном плане среди коллег мне были наиболее близки, помимо Мар ти, Мах и Геринг. С Махом, при всем моем глубоком к нему уважении, у нас не сложилось более тесных личных отношений, тогда как с Герингом меня всю жизнь связывала личная дружба. Оба они были одновременно главой немец кой общины университета. Я только в тамошней борьбе за интересы нашей национальности, борьбе, значительно усилившейся при министерстве Та аффе, сам стал хорошим немцем и научился глубоко уважать наших чешских соотечественников как закаленную вековой борьбой, серьезную и трудолю бивую ветвь нашего народа. Большой радостью стал для меня визит в году Вильяма Джеймса, у которого нашла отклик моя книга о пространстве, и с которым у меня быстро завязались дружественные отношения. Позднее мы опять встречались с ним в Мюнхене, и долгое время состояли в перепи ске, хотя я и не смог разделить его обращение к прагматизму. В опублико ванных его сыном письмах особенно раскрывается живой и сердечный склад мыслей этого одухотворенного человека.

Летом 1884 года я получил приглашение из Галле: занять там место Ульри ци, на стороне Хайма и Й. Э. Эрдмана. Тоска по немецкому отечеству стала столь ощутимой, что [217] я с радостью последовал этому предложению.

В Галле был философски весьма интересен Г. Кантор, а с 1886 года я в науч ном и личном плане сблизился с Гуссерлем, который по рекомендации Брен тано был там вначале моим студентом, а потом доцентом. В этом тихом го роде мою работу могло сдерживать разве что только оживленное общение, которое я всегда переносил плохо, однако мне все же удалось хорошо про двинуться со вторым томом «Психологии звука». То, что решающие опыты по слиянию звуков должны были осуществляться на соборном органе, а не в психологическом институте, само по себе не было недостатком, ибо ничто не дает столь богатого собрания постоянных источников всевозможных от тенков звука, как хороший орган. В остальном, конечно, недостаток аппара туры и здесь был довольно ощутим. Однако с другой стороны, в Галле я смог впервые провести прямые музыкальные исследования на материале прими Л ОГОС 3 ( 38) 2003 тивных народов, а именно, на примере индейцев белла кула, а также других племен, которые благодаря усердным стараниям Альфреда Кирхгоффа поч тили город своим посещением.

В 1889 году мне пришло приглашение из Мюнхена — стать преемником Прантля. И снова я не стал долго раздумывать над возможностью оказаться на своей малой родине и даже в милом мне Мюнхене, и переехал туда осе нью того же года. Католическая философия была там представлена фон Хертлингом, тоже учеником Брентано. Он был лояльным ко мне коллегой, однако из за разницы во взглядах более близких отношений у нас с ним не сложилось. Наиболее тесные отношения были у меня в Мюнхене с филоло гом Рудольфом Шоллем (к сожалению, рано умершем), обладавшим тонким ху дожественным вкусом. Для экспериментальной психологии и особенно для моих акустических изысканий я смог теперь постепенно соорудить из средств факультета маленькую коллекцию научной аппаратуры. Располага лась она отчасти в шкафу в университетском коридоре, из которого я до ставлял в лекционный зал инструменты для воскресных наблюдений и экс периментов, отчасти же на верхнем этаже высокой башни, которая до сих пор еще стоит среди задних корпусов университета. Слуга физического ин ститута приобрел по дешевке на ярмарке в Ауэ рояль с камертонным звуча нием, который вполне мог относиться еще к эпохе Хладни, разобрал его и продал мне старые камертоны, «непрерывный звуковой ряд», при помо щи которого я смог сделать много наблюдений для второго тома «Психоло гии звука». Так вот раньше надо было устраиваться.

В Мюнхене, став членом академии, я открыл цикл моих академических статей — в некотором смысле [218] случайных работ, поскольку в выборе тем нужно было считаться с узкими рамками, в которые философские про блемы в целом позволяют заключать себя не так легко, как естественнонауч ные, исторические или филологические вопросы. От докладов, прочитан ных позднее в Берлине, осталось много рукописей, однако в свою библио графию я все же включил обычные для них краткие обзоры содержания, со держащиеся в отчетах об академических заседаниях. Я сделал это из тех со ображений, что данные обзоры могли бы, по крайней мере, обозначить для тех, кому это интересно, мои взгляды на соответствующие предметы.

Острая критика одной работы из Лейпцигского института втянула меня в дискуссию с Вундтом, которая с его стороны была нашпигована грубейши ми оскорблениями. То, что по существу вопроса я был прав, вытекало из то го, что на данные статьи, якобы опровергающие фехнеровский закон, на сколько мне известно, никто и нигде, кроме учебника самого Вундта, не ссы лается. Я не смог удержаться, чтобы не высказаться и против позднейших акустических работ Лейпцигской школы, но надеюсь, что нигде не перешел при этом границ критики по существу дела. К способу работы самого Вунд та я еще с гейдельбергского периода его творчества испытывал внутреннее отвращение, и со временем оно не исчезло, хотя я восхищаюсь чрезвычай ной широтой его кругозора и плодотворностью его литературной продук ции, сохранившейся вплоть до глубокой старости.

Я не думал уже покидать Мюнхен, однако спустя пять лет, как это было в Праге и Галле, ко мне подкралось новое искушение. Альтхофф передал мне 90 Карл Штумпф приглашение в Берлин, где оказалась без заведования экспериментальная психология, после того, как Целлер ушел в отставку, а Дильтей принял на се бя представительство исторического направления. Но сколь бы ни было по четным это приглашение, особой симпатии к Берлину у меня к тому време ни не было, к тому же я опасался, что не смогу планомерно завершить в Бер лине мои главные научные труды, поэтому я отверг данное приглашение.

Однако спустя несколько недель я стал осознавать, что на длительную пер спективу Мюнхен все же не станет подходящей почвой для моих планов. Ре ализовать идею Психологического института оказалось невозможным. Я по просил министра, который в целом шел мне навстречу, ассигновать для экс периментальной психологии 500 марок ежегодно. Он ответил, что хотя сум ма эта вполне реальная, он все же должен утвердить ее [219] в ландтаге, а там его могут обвинить в поддержке материализма. Впрочем, вскоре после этого Липпс получил там семинар, а позднее Кюльпе — большой институт.

Истинный мотив поведения министра состоял, по всей видимости, совсем в ином — в моих решительных протестах против определенных, разделяе мых и двором, клерикальных планов относительно академии.

Так на пасху 1894 года я переехал в Берлин, и сейчас, спустя 30 лет, могу оценить это решение только как правильное. Правда, мое опасение, что я не смогу завершить в Берлине «Психологию звука» и другие задуманные мной большие сочинения, к сожалению, оказалось обоснованным. Однако психологический семинар из маленького зародыша в виде трех темных ком нат в заднем коридоре университета вырос до большого института;

в Берли не мне открылась возможность многосторонней, часто слишком односто ронней деятельности в любом интересном для меня направлении. Меня ув лек берлинский genius loci, этот все проникающий дух труда. Импульсов бы ло предостаточно, и не было ни одного, даже самого далекого для меня во проса, относительно которого нельзя было бы посоветоваться у специалис та. Сверх того, Берлин был в музыкальном отношении первым городом ми ра, а такой представитель благороднейшей художественной практики, как Йоахим, с которым я подружился еще до приезда в Берлин, был тогда еще в полном расцвете сил. Я не буду здесь подробно перечислять всех значи тельных людей, с которыми я за этот долгий берлинский период сблизился по службе или в личном общении, в том числе и как с друзьями. Но следует все же особо отметить тот факт, что я, по меньшей мере, семестр мог лично общаться с Гельмгольцем, а с Моммзеном — целое десятилетие;

что с Дильтеем и Паульсеном, а также с их последователями, я находился в самом добром со гласии, а с Эрихом Шмидтом и Кольраушем мог возобновить старые дружеские отношения. Вопреки большой отдаленности, личное общение среди бер линских коллег поддерживалось, помимо общественной жизни, еще и еже недельными факультетскими и академическими заседаниями, и я всегда счи тал и в этом отношении просто счастьем, что большой философский фа культет, несмотря на тяжкий груз его дел, оставался неделимым. При всех точках соприкосновения психологии с современной мыслью и жизнью я, правда, должен был на опыте убедиться, что мировой город наряду с дель ными людьми дает приют и немалому числу сомнительных карьеристов, ко торые под [220] предлогом научности или искусства, даже социальных уст Л ОГОС 3 ( 38) 2003 ремлений, преследуют лишь торговые или тщеславные цели. Из за этого у меня возникало немало неприятных трений, отнявших много времени.

Поскольку я опасался не просто отвлечения от собственных работ, но и опасностей крупного предприятия для такого столь юного исследова тельского направления, то в соответствии с моим желанием организация экспериментального оборудования и помещений начиналась с малого. Од нако вскоре потребности студентов стали подталкивать к расширению, ко торое теперь, естественно, оказалось труднее осуществить. В 1900 году из семинара образовался значительно расширенный институт, однако и после этого возникали все новые нужды, прошения, докладные записки. В 1920 го ду нам было передано 25 помещений бывшего кайзеровского дворца, управ ление которыми в условиях общей разрухи доставляло мне еще долгое вре мя много забот, прежде чем я смог передать его в молодые руки. Из основно го института со временем образовались четыре дочерних института, кото рые служили медицинским, музыковедческим и военным целям и управля лись моими учениками. В развитии этих учреждений гораздо в большей сте пени, чем я сам, участвовали вначале д р Фр. Шуман, а позднее — знаток и лю битель научной аппаратуры д р Рупп.3 Они руководили также эксперимен тальными семинарами, тогда как я заботился о теоретических занятиях, в которых психологические проблемы проговаривались со ссылкой на но вейшие сочинения, и наряду с требованиями психологического наблюде ния убедительно внушались требования логического мышления в духе Брен тано. Этим занятиям я тем более придавал значение, что не усматривал в эксперименте, по крайней мере, во внешнем эксперименте, панацею пси хологии. Особенно долгое время мы занимались теорией воли и юридичес ко психологическими вопросами, в обсуждении которых приняли участие такие, ставшие впоследствии известными специалисты, как Канторович и Радбрух. Эта в высшей степени плодотворная область должна, по моему мнению, еще в гораздо большей мере разрабатываться психологами. Учение о воле составляло тогда и предмет многих академических докладов, к публи кации которых я, однако, уже больше не обращался. [221] Мои акустические работы, при выполнении которых в Берлине мне уже в первые годы помогали Абрахам, Шефер, Макс Мейер, Пфунгст, позднее ф.

Хорнбостель, ф. Аллеш и многие другие, имели поначалу чисто физический ха рактер и были, соответственно, опубликованы в «Анналах физики». Посред ством проверки источников звука на обертоны и получения при помощи процедуры интерференции полностью простых тонов была заложена осно ва для дальнейших акустических работ института. Начиная с 1898 года, эти работы публиковались в моих «Вопросах …», первый том которых, содержа щий мою теорию консонанса, был задуман как третий том «Психологии зву ка», однако сейчас вышел особым изданием. Наши акустические устройства постепенно достигли большой точности, однако в целом выросли лишь из потребности исследования. Ни одно из них не служило чисто демонстраци онным целям.

Более подробную информацию о развитии института до 1910 года можно найти в «Истории Берлинского университета» Ленца, в 3 ем томе, а также в ежегодной хронике университета.

92 Карл Штумпф В 1896 году я должен был вместе с ф. Шренк Нотцинг заниматься подго товкой Третьего Международного психологического конгресса в Мюнхене, а потом и руководить им. Число участников со всех концов света было ог ромным, и переписка потребовала значительной части моего времени. В ка честве темы моего вступительного слова я выбрал центральный вопрос об отношении тела и души. Я особо старался не допустить того, чтобы на пер вый план выступили явления гипнотизма и оккультизма, как это случилось на первых конгрессах. Пограничные дисциплины тоже были представлены такими ведущими исследователями, как Геринг, Флексинг, фон Лист, Пьер Жане, Рише, Форель, Флурнуа, Сиджвик. Имели место острые конфликты и, без сомнения, творческие импульсы. Тем не менее, с тех пор в Германии не состоялось больше ни одного международного психологического кон гресса. Видимо, психологи сочли более полезным обсуждать спорные во просы в домашнем кругу «Общества экспериментальной психологии», хотя в таких дискуссиях могли принимать участие и зарубежные коллеги.

В 1900 году я сделал фонографические записи гастролировавшей в Бер лине труппы сиамцев и тем самым заложил основу архива фонограмм. Позд нее этот архив был дооборудован Абрахамом при участии ф. Хорнбостеля, ко торый управлял им потом в одиночку.

Одновременно Р. ф. Лилиенкроном была заново организована учрежден ная Шпиттом и пришедшая в упадок после его смерти издательская серия «Памятники немецкого музыкального искусства». Я состоял там в комиссии с момента моего переезда [222] в Берлин и по настоянию Лилиенкрона и Альтхоффа принял заместительство при уже восьмидесятилетнем и глухо ватом председателе, вплоть до его смерти в 1912 году. Дружба с почтенным ученым, аристократом в лучшем смысле слова, была крайне полезна для ме ня. Впрочем, я иногда вспоминал слова Моммзена о том, что в каждой ко миссии должен заседать один человек, который ничего не смыслит в деле.

Формальное руководство совещаниями я как близкий друг мог все таки пе ренять с чистой совестью, получив при этом возможность желанным обра зом расширить мои знания о старых композиторах.

В том же году вместе со старшим преподавателем д ром Кемзиесом я ос новал берлинское «Общество содействия детской психологии». Я надеялся тем самым привлечь учительство, в особенности преподавателей средних школ, а также медицинские круги и образованную часть родителей к актив ному участию в психологических исследованиях и наблюдениях детской психической жизни. Детская психология неоднократно оказывалась значи мой уже в моей психологии звука, о своих детях я тоже прилежно делал дневниковые записи. Эти старания «Общества…», в котором среди медиков особо активное участие принимал замечательный детский врач Хойбнер, несколько лет развивались успешно. Этим были инициированы два моих позже опубликованных доклада, причем на один из них, посвященный свое образному языковому развитию ребенка, было обращено внимание в науч ной литературе. Однако со временем обнаружилось, что учителя отвлекают ся от деятельности общества из за своей профессиональной загруженности, а отчасти, может быть, из за недоверия к заподозренной в реформах психо логии. Одновременно с этим на передний план настолько сильно выдвину Л ОГОС 3 ( 38) 2003 лись как раз усилия прикладной психологии и школьных реформаторов, что для общества с его исключительно теоретической направленностью уже не оставалось больше места. К тому же и я в силу других моих обязанностей вынужден был оставить руководство обществом, так что оно, в конце кон цов, тихо почило во время войны.

Неоднократно занимался я и вундеркиндами. Так, невропатолог Плачек побудил меня в 1897 году к исследованию одного четырехлетнего мальчика с экстраординарными мнемоническими способностями, которые с его двух летнего возраста демонстрировались в научных обществах разных стран, даже в берлинском «Паноптикуме». После моего подробного рассказа об этом случае в «Боссишен Цайтунг» удалось при содействии состоятельных меценатов нанять воспитательницу, которая провела мальчика через самые тяжелые годы его развития. В школе [223] его дар, разумеется, был утрачен, поскольку он ведь трудно был совместим с нормальным развитием. К насто ящему моменту, к полному моему удовлетворению, из вундеркинда получил ся хороший старший преподаватель. В 1903 году на примере музыкального вундеркинда Пепито Арриолы (которого Рише уже представлял на Париж ском конгрессе) я изучал признаки музыкального дарования. Из этого маль чика в американский период его жизни получился большой виртуоз игры на клавишных инструментах, хотя отнюдь не выдающийся композитор, на что мы с Артуром Никишем надеялись, наблюдая успехи этого ребенка. Анало гичным образом исследовал я и юного венгра Ньиредьхазя, о котором Ревес позднее написал целую книгу, а также многих других вундеркиндов.

Как раз с дидактико педагогических приложений, граничащих с детской психологией и экспериментальным изучением памяти, и началась на заре этого столетия прикладная психология. В психологическом институте ей по святил себя проф. Рупп, который заведует ныне соответствующим отделом.

Но по отношению к моим научным интересам прикладная психология оста лась вдалеке. Вместе с тем я поддерживал ее смелые начинания, при условии, если те не утрачивали в своем осуществлении необходимой осторожности.

В 1903 году, в связи с крюгеровскими исследованиями смешанных звуков, на которых он построил также новую теорию консонанса, я предпринял экс периментальное изучение этой области. Данным исследованием я занимал ся — с продолжительными перерывами — до 1909 года. Можно посчитать за чудо, что я так много сил и времени посвятил этой относительно небольшой и для меня далекой сфере явлений, которой я сам придавал скорее физиоло гическое, чем психологическое значение. Однако прочитавший мое сочине ние признает, что здесь необходимо было решить принципиальные методи ческие вопросы, к тому же всплыло и множество отдельных предметных во просов, ответ на которые можно было найти с помощью подготовленных теперь способов действия. Однако и здесь имеет место типичная ситуация:

знай я заранее, как долго продлится мое исследование, я наверняка не стал бы его начинать.

Но год 1903 ий принес мне еще одно отвлечение, на которое я, в интере сах концентрации научной работы, пожалуй, не должен был бы обращать столько внимания. По инициативе двух берлинских исследователей в акто вом зале нашего университета пражский инженер Червенка устроил демон 94 Карл Штумпф страцию его — якобы крайне важного — фонографического открытия, куда было приглашено все высшее руководство и весь преподавательский состав университета. Речь шла об [224] обратном превращении в живой звук фото графически отснятых звуковых графиков. Мы вместе с представителями Граммофонного общества подозревали, что здесь, в августейшем собрании, был совершен наглый обман. Я написал вызывающе саркастическую статью, а потом еще одну, в соавторстве с физиологом Энгельманом. Расследование случая было нам крайне затруднено;

но в конце концов нами было предо ставлено доказательство, и о «великом открытии» уже никто больше не про ронил ни слова. Этот случай имел, однако, и положительные последствия.

Одним из них стала революция в «Международном музыкальном обществе» и перестройка его организации.

Вскоре после этого я был втянут в другую историю, имевшую прямое от ношение к психологии: в так называемую аферу «умного Ганса». Сразу же по сле моего возвращения с кантовских торжеств 1904 года в Кенигсберге, ко мне после одной из лекций подошел министерский чиновник, с целью за интересовать меня этим случаем, поскольку министерство по делам культов, в которое обратился господин ф. Остен, оказалось в затруднительном поло жении и не знало, как ему к этой истории относиться. То, что здесь (как и в тысяче других подобных случаев) речь все таки не шла о заранее выдуман ной легенде, явствовало из того факта, что известному африканисту Шил лингсу лошадь отвечала так же, как и г ну ф. Остену. И таковым же казалось ис следование на месте. От меня не были скрыты те чрезвычайные трудности, которые с необходимостью были вызваны возбуждением города, и даже за границы, каждодневными газетными сообщениями о диковинном случае, и которые возникли в связи с наплывом любопытных, странностью этого г на ф. Остена, недоброжелательностью местных трактиров и т. д. Однако не преодолимая страсть к выяснению вопроса позволила мне и здесь завершить начатое. Мне, в конце концов, посчастливилось разобраться в этом вопросе, прежде всего, благодаря острому глазу и железному терпению моего юного коллеги Пфунгста. На этот раз все же были отмечены и некоторые интерес ные общие результаты. Сам того не желая, ф. Остен посредством экспери мента большого размаха подтвердил аристотелевское учение об отсутствии понятийного мышления у животных. Ведь если педагогически столь хорошо разработанный метод, как его этот бывший учитель математики с несказан ным терпением применил к лошади, вел только к учету ее невольных рывков головой, то неуспех должен был, пожалуй, заключаться в задатках воспитан ника. Правда, наше решение не стало общепризнанным. Потом была еще эльберфельдская лошадь и мангеймовский [225] пес, с которыми профессо ра зоологии и психиатрии даже вошли в переписку. Они до сих пор еще от стаивают в журналах по зоопсихологии реальность высших мыслительных способностей у животных. Однако у меня нет нужды дальше исследовать эти случаи. Позднее, благодаря фонду Самсона Академия наук оказалась в состо янии основать на Тенерифе станцию по изучению антропоидов, в которой по идее проф. Ротмана должны были систематически изучаться человекооб разные обезьяны, которые непосредственно доставлялись туда из девствен ных лесов наших колоний. Тогда то я и предложил для проведения этого ис Л ОГОС 3 ( 38) 2003 следования кандидатуру др. Кёлера, и все знают, насколько успешным это ис следование оказалось. Однако Кёлер обратился не к арифметическим спо собностям, биологически совершенно бесполезным, но к жизненно важным формам деятельности животных и добыл доказательство того, что его шим панзе при использовании орудий и обходных путей значительно выходили за принятые до сих пор пределы, обнаруживая при этом в известном смысле «разумное» [einsichtiges] поведение. Конечно, «разумное» в смысле нагляд ной разумности, которая не предполагает, как счет, общие понятия.

В 1905 году я был приглашен Военно медицинской Академией им. Кайзе ра Вильгельма (Пепиньер) прочитать краткие годовые курсы лекций по лю бому разделу философии. Я охотно воспользовался этой возможностью за интересовать медицинскую молодежь философией и ее историей. Пример но в это же время ассистенты физиологического института вместе с ассис тентами института психологии организовали при моем участии группу «Ко ра головного мозга», чтобы аналогично старой геттингенской группе «Эски мо» обсуждать общенаучные проблемы. Вскоре к ней примкнули и медики, к примеру, Хуго Липман, взявший на себя роль председательствующего. Эта группа сохранилась до сих пор, обнаружив свою плодотворность.

В 1907—1908 годах я возглавил ректорат университета. В речи по случаю вступления в должность я выразил свое понимание состояния и задач фило софии. Должность ректора дала мне прежде всего интересный опыт, к при меру, контакты с ведущими личностями всех научных кругов, представи тельство университета на научных конгрессах, 45 минутную аудиенцию у кайзера (во время обязательного представления нового ректора), во время которой, в основном, говорил он сам, держась удивительно открыто. Наря ду с этим я испытал большое удовлетворение от повседневных забот об учеб ных и студенческих делах, но во втором полугодии я пережил и много нео жиданных волнений в связи с борьбой против «Свободного [226] студенче ства», которому я поначалу с особым пристрастием благоволил. Под этим «Свободным студенчеством» следовало понимать не всю совокупность неза численных студентов (т. е. студентов, не являющихся членами корпорации), но относительно небольшую группу, которая, однако, возложила на себя представительство интересов всех незачисленных студентов, а также их культурные устремления. Причем это представительство интересов посто янно смешивалось с представительством самих незачисленных студентов, так что маленькая группа и, соответственно, ее самопровозглашенные лиде ры — студенты 2 го или 3 го семестров — выставили требования, эквивалент ные параллельному правительству. Так дело дошло до войны. Были проведе ны общие студенческие собрания, на которых такие леворадикальные поли тики, как Брейтшейд и фон Герлах, подливали масла в огонь. Раздавались го лоса о «душителе академической свободы», о «русском палочном хозяйст ве». Я распустил свободное студенчество и на этом диссонансе завершил год. Сенат был всегда на моей стороне. В следующем семестре министерст во разрешило студенческое объединение, но с новыми уставными правила ми, предупреждавшими указанное смешение. В последующие годы был уч режден общий студенческий комитет, означавший действительное предста вительство студенчества, тогда как «Свободное студенчество» продолжило 96 Карл Штумпф свою в целом весьма похвальную работу. Вполне возможно, что слишком принципиальная с моей стороны позиция по отдельным вопросам, на кото рые я мог бы и не обращать внимания, обострила борьбу, которая, впрочем, к тому времени уже вспыхнула и в других местах (Марбург, Галле). Когда ни будь это столкновение все равно должно было произойти. И выпав на мою долю, оно, при моей то любви к студентам, сильно испортило в целом столь прекрасный период моего ректорства. В предостережениях моей второй вступительной речи («Об этическом скептицизме»), обращенной к студен честву, горький привкус этих событий смешан с предчувствием стоявших пе ред нашим отечеством тяжких испытаний, которые уже тогда заявили о се бе отчетливыми предзнаменованиями.

В 1909 году был учрежден Берлинский философский семинар, к основа нию которого мы с Рилем стремились еще задолго до этого. Семинар был ма стерски организован благодаря назначению Эрдмана. Номинально я входил в состав директоров, но мог участвовать только в качестве советника и толь ко однажды — как руководитель семинара по аристотелевской метафизике.

Я бы очень даже хотел и дальше практиковать в этой форме связь психоло гии и философии, но институт не дал мне на это разрешения. Впрочем, при случае [227] основу семинаров там тоже образовывали идеи Канта и Юма.

Летний семестр 1909 года был приятно прерван данным мне поручением — представлять университет на дарвиновских празднованиях в Кембридже.

Я успел пережить триумф и поражение дарвинизма в его первоначальной форме, однако идея эволюции вошла мне, как и всем моим современникам, в плоть и кровь. К тому же личность Дарвина как исследователя настолько была объектом моего почитания, что я с готовностью принял поручение.

Это мое уважение я выразил в торжественном послании, напечатанном в го довой хронике университета.

На юбилее университета в 1910 году я был избран почетным доктором медицинского факультета, и с благодарностью воспринял выраженное этим признание моих усилий в установлении тесных связей между философией, психологией и медициной. Менее радостным было то, что в течение многих лет эти отношения я подтвердил уже в качестве пациента и испытуемого из за трех жизненно опасных заболеваний уха с двумя трепанациями правой os petrosum, а дважды и как «casus rarissimus» офтальмологии. Все же ухо вы держало выпавшие на него суровые испытания magna cum laude: оно каж дый раз вновь обретало полную остроту слуха, и я смог продолжить исследо вание гласных, начатое непосредственно перед последней операцией. А вот глаз, к сожалению, не смог выйти из ситуации без sustinuit.

В 1914 году, на 6 ом конгрессе экспериментальной психологии, я выступил с докладом, посвященным новейшим трудам по теории звука. При этом я вы сказал свое мнение по поводу принципиальных исследований гласных, прове денных В. Кёлером из Берлинского института и впервые представленных им на 4 ом конгрессе 1910 года. Это привело меня к мысли о необходимости бо лее детального рассмотрения природы гласных и вообще фонем по сравне нию с тем, как это было сделано в последних параграфах «Психологии звука».

Экспериментальные результаты в том смысле сковывали меня, что я не мог Л ОГОС 3 ( 38) 2003 отступиться от исследования, прежде чем мне казалась не до конца прояснен ной эта важная область феноменологии. Так как в первые годы войны инсти тут опустел, я мог использовать тишину для крайнего напряжения силы слуха в процессе анализа. Правда, с другой стороны, возникли большие трудности и промедления при наладке и ремонте оборудования. И в [228] последующие военные годы институт был востребован молодыми научными силами в инте ресах военной психотехники (звукометрические устройства), естественно, что мои мирные труды должны были при этом отступить на второй план.

По этой причине они были в основном завершены только в 1918 году.

Война во всех участвовавших в ней странах призвала экспериментальных психологов к содействию. Как представитель психологии в столице я имел дело с организацией этой работы во всем рейхе. Правда, такого систематиче ского и обширного сотрудничества, как в Америке, у нас не получилось.

Однако в одном проекте, тоже вызванном войной, хотя самом по себе весьма мирном, мы превзошли заграницу. В 1915 году по инициативе стар шего преподавателя Дёгена собралась большая группа филологов и я как му зыковед для проведения фонографических записей. Речь шла о записи мест ных диалектов, песен и прочих музыкальных произведений военноплен ных, которые хлынули к нам со всех концов света, часто даже из трудно до ступных и мало исследованных мест. Министерство по делам культов назна чило комиссию, которая привлекла сотрудников для специальных областей со всей Германии и произвела в 32 лагерях для военнопленных в техничес ком отношении превосходные записи. Сверх того, эта комиссия стремилась также собрать по возможности все данные, необходимые для научной про работки материала. Помимо граммофонных пластинок комиссии, Фоно граммный архив в лице д ра Шунемана организовал также многочисленные записи при помощи удобного эдисоновского аппарата. Руководство работа ми комиссии было поручено мне и заняло очень много времени, даже лекци онного времени целого семестра. И все таки для меня было ценным полу чить возможность лично наблюдать манеру исполнения и все поведение эк зотических певцов, так как их наглядное представление все же существенно дополняет и оживляет впечатление от фонографических записей. После ре волюции собрание граммофонных записей было изъято из рук комиссии без единого слова благодарности и передано государственной библиотеке, где, по моему мнению, никто в достаточной мере о них не заботился.

Наш старый, выраставший в течение 20 лет Фонограммный архив, около десяти тысяч записей которого обладают неоценимым значением вследст вие вымирания [229] первобытных народов и европеизации чужих частей света, оставался поначалу без государственного финансирования. Но после того как юристы министерства нашли, что право собственности, о котором мы до этого мало печалились, полагается мне и фон Хорнбостелю, мы пода рили архив государству, с тем условием, что оно будет заботиться о его сохра нении и развитии. Это условие было государством принято, и в 1923 году на ша коллекция была присоединена к Высшей музыкальной школе. К сожале нию, из за общего упадка, который прежде всего затрагивает далекие от по вседневных интересов вещи, государство ныне не может вполне выполнять свои обязанности, так что мы и по сей день еще не свободны от этой заботы.

98 Карл Штумпф Более утешительным является то, что вопреки неблагоприятным временам, в 1922 году удалось основать в виде «Сборников сравнительного музыковеде ния» орган публикаций в этой сфере, и что также в Берлинском университе те благодаря габилитации господ Шунемана, Закса и ф. Хорнбостеля об этом ис следовательском направлении заботятся лучше, чем где бы то ни было.

На пасху 1921 года, вследствие нового законоположения о возрастном цензе, завершилась моя служебная деятельность в университете. Но читать лекции я прекратил только летом 1923 года. В Берлине, где различные вет ви философии были представлены многочисленными доцентами, мои лек ции более не распространялись на всю сферу философского знания, но в ос новном только на психологию, историю философии и логику. В последую щие годы я также часто представлял в лекциях под общим заголовком «Ми ровоззренческие вопросы» нечто вроде системы философии. Лекции до ставляли мне вплоть до последних лет много хлопот, ибо каждый раз прихо дилось по новому выстраивать какую нибудь наиболее неудовлетворитель ную часть курса. Для меня было важно давать общую картину соответствую щего материала, прослеживать также историю философии вплоть до совре менности, но одновременно при этом объяснять исследовательские методы на примере более детально рассмотренных отдельных частей. Впрочем, страстным доцентом я не был;

скорее наоборот, часто рассматривал обяза тельность лекций как обременительное осложнение моей научной работы, которую я считал своим главным делом и которая всегда ведь должна была намного глубже, чем лекции, погружаться в материал, а вследствие моего особого научного направления даже идти совсем другими путями. Я, к при меру, никогда не читал лекции о психологии звука или о музыковедческих [230] предметах. Однако я не отрицаю и тех исключительных преимуществ, которые возникают из связи преподавательской деятельности с исследова нием, в особенности, именно благодаря связанному с преподаванием при нуждению — никогда не упускать из виду целое.

Благодаря полученному еще в гимназические годы навыку стенографиро вания я неоднократно пользовался раньше письменными заметками в лек циях. Только в последние годы глаза принудили меня к полной независимо сти от письма, и я должен сказать, что «читать лекции» после этого, — имен но потому, что это уже не было чтением, стало для меня гораздо более радо стным предприятием, чем раньше. У меня также было чувство, что я тем са мым обретаю более тесную и живую связь со слушателями. В целом, обыч ное стенографирование имеет тот недостаток, что привыкаешь мыслить за писываемым и отучиваешься от импровизации. Однако, с другой стороны, преимущества его настолько значительны, особенно при собирании и выпи сывании материала, при подробном протоколировании наблюдений и опы тов, что я в целом все же настоятельно рекомендую им пользоваться.

От участия в экзаменационной комиссии для старших преподавателей я освободился уже в году 1907, так как мне стала совсем неприятной и в плане времени очень затратной часто ужасная подготовка кандидатов, занятых своими основными предметами, а также обычное для Берлина ведение про токола на других, особенно, педагогических экзаменах. Большим бременем было для меня и участие в экзаменационной комиссии на получение доктор Л ОГОС 3 ( 38) 2003 ской степени [Promotionspr fungen], потому что в Берлине каждый основ ной предмет философского факультета обязательно дополнялся философи ей как вторым предметом. Но тогда результаты в целом были все же более отрадными, чем сегодня. У меня, правда, был принцип — не привязывать эк заменуемого к какой то одной теме, но зондировать его знания в разных ме стах, пока не дойдешь до основы. Нередко можно было видеть, что у канди датов пробуждался истинный интерес к философии, а не одно только жела ние сдать экзамен.

В академические комиссии по изданию сочинений Канта и Лейбница я входил с момента их основания, а иногда и руководил ими (после смерти Дильтея, а потом и Эрдмана). Мне повезло, что на эти годы пришлась редак ционная доработка переписки в трудном и затяжном издании сочинений Канта, а также реальное начало издания трудов Лейбница, ставшего возмож ным вопреки всем нашим ожиданиям. В предисловии к этому изданию я вспомнил восторженные слова Бутру, бывшего руководителя французской комиссию по наследию Лейбница, которые образуют резкий контраст к ны нешнему исключению Германии из международных научных проектов, и вы разил надежду, что дух Лейбница однажды сможет вновь стать вездесущим.

И мне не доставило при этом ни малейшего удовольствия, что в заключение я должен был упомянуть о моем маленьком родном Визентайде, где в граф ском Шёнборнском архиве были в большом количестве обнаружены относя щиеся к Лейбницу документы.

Я не могу завершить данный автобиографический очерк, не упомянув о том, что в 1921 году я вышел из католической церкви. Хотя до этого мо мента я уже [231] в течение 50 лет был отчужден от католической веры, формально я все таки не выходил из церкви, принимая во внимание ее пло дотворную деятельность, да и не хотел обращаться в новую религию. Одна ко поведение исполняющего должность духовного лица во время похорон одного из моих братьев окончательно подвинуло меня к выходу из католиче ства. Этот священник посчитал необходимым извиниться за то, что он сто ит у данного гроба, ибо покойный, чьи высокие человеческие добродетели он потом все же не смог не похвалить, якобы не придерживался предписа ний церкви. Будучи теперь уже «неверующим», я признаюсь всем своим сердцем в моей принадлежности к христианству как религии любви и мило сердия, т. е. к тем принципам, которые нуждаются отнюдь не в переоценке, а, скорее, в повышении своей ценности. И я надеюсь, что под знаком этих принципов разделенные сейчас конфессии все же переживут когда нибудь если не свое объединение, то, по крайней мере, свое столь необходимое в бурях современности сближение и примирение.

II. ТРУДЫ И ВОЗЗРЕНИЯ Следующая часть моего изложения преследует цель двоякого рода: с одной стороны, ввести читателя в понимание моих печатных работ в отношении их замыслов, методов и результатов, а с другой стороны — как бы пунктиром дополнить уже опубликованные мной сочинения. Причем я хотел бы сде 100 Карл Штумпф лать это так, чтобы читателю вместо фрагментов моих воззрений все же предстала перед глазами их целостная картина. Если изображение в такой его форме производит впечатление весьма догматического (если не сказать поверхностного), то хорошо ведь известно, что вообще то это не мой стиль изложения, и каждый может найти конкретные подтверждения этому в мо их публикациях.

Здесь тоже подразумевается, что мои взгляды в широком смысле покоят ся на полученных от Брентано импульсах. Но было бы в этой связи излиш ним обозначить все по отдельности точки соответствия и отклонения в на ших воззрениях. В целом, следует подчеркнуть, что мое согласие с Брентано касается, скорее, ранней, нежели поздней формы его учения.

В книге Ибервег Эстеррейх, а именно, в параграфах, посвященных Гуссер лю, можно прочесть, что исходным пунктом моего развития был Брентано, хотя сегодня, якобы, я обнаруживаю некоторое родство с взглядами Гуссер ля. Это звучит так, будто гуссерлевские рассуждения стали в некоторых пунктах для меня определяющими. Но на самом деле это не так. Мои откло нения от Брентано стали [232] результатом вполне имманентного и посто янного идейного развития. Естественно, что между учениками Брентано имеется много родственных черт из за общего исходного пункта, а в некото рых моментах и вследствие признанных в одинаковом направлении необхо димыми изменений, дополнений и продолжений.

О дефиниции философии Как бы ни формулировалось различие духа и природы, каждый из нас как то их различает. Но философ желает отыскать всеобщее. И таким вот образом оказывается философия в первую очередь самой общей наукой или метафи зикой, по отношению к которой теория познания образует входные врата.

Но то, что с древности философы чаще всего рассматривали и психологию в качестве своей сферы деятельности, имеет свое веское, объективное осно вание в том, что область психического принимает существенно большее уча стие, чем физическая область, в образовании основных метафизических по нятий. Целесообразно поэтому определять философию как науку о наибо лее общих законах психического и физического вообще (или наоборот).

Только так можно еще оправдать включение логики, этики, эстетики, фило софии права, педагогики и других отраслей знания в круг философских на ук. Связующим членом этого круга повсюду выступает в основном психоло гия, для которой, конечно, отсюда вытекает и обязанность: в своих неболь ших экспериментальных трудах она не должна забывать о высших чертах ду шевной жизни, не исследуемых экспериментом, а также о великих общих вопросах философии.

Об истории философии.

Брентановская схема четырех фаз, в которых до сих пор протекал каждый из трех периодов философии, начиная с Фалеса: восходящее развитие с пре имущественно теоретическим интересом и эмпирическим методом, распад Л ОГОС 3 ( 38) 2003 из за разрастания популярной философии жизни, за которым потом следо вала скептическая и наконец мистическая реакция, — эта схема всегда каза лась мне хорошим руководством для понимания философского развития, по крайней мере, в древности и в Новое время. В средневековье это разви тие существенно модифицировалось из за влияния церкви и веры в автори тет. Исторические подобия и аналогии — это не природные законы. И вооб ще нельзя, конечно, слепо прилагать схему ко всем деталям развития (ина че, например, как можно подогнать под нее софистику?). Не следует также понимать «распад» в том смысле, что в эти периоды развития были совер шенно исключены гениальные, глубокие и богатые последствиями фило софские работы. [233] Наконец, нельзя забывать, что классификация воз можна и по многим другим основаниям, хотя методические основания я считаю самыми важными.

К истории философии относился и мой философский первенец — работа о платоновской идее блага и о его понятии Бога. Эта работа стремилась лик видировать противоречие, возникшее у Целлера между религиозным жизнен ным умонастроением самого Платона и его научной системой. Ликвидиро вать это противоречие я хотел посредством восстановления аристотелевско го понимания идей как реально отличных от отдельных вещей сущностей, и одновременно — трактовки Бога как сущности, идентичной с идеей блага.

Такая трактовка, совпадающая, впрочем, и с целлеровской, является сегодня общепризнанной, а вот о правильном понимании идей спор продолжается.

Я до сих пор считаю точным именно реалистическое толкование, с которым согласны также Гомперц, Виндельбанд, Апельт, а все попытки его рассеяния — остроумными, но неисторическими. Правда, мое изображение платонов ской философии было излишне настроено на ее завершенный в себе образ и недостаточно учитывало изменения, обусловленные процессом идейной эволюции Платона. В особенности, имеются в виду те новые моменты, кото рые возникли в поздних платоновских сочинениях и полное понимание ко торых стало ныне возможным благодаря филологическим методам.

Два трактата об античной музыкальной теории (1897), относящиеся к моим более поздним сочинениям, содержат много отдельных комментариев к фраг ментам платоновских текстов, комментариев, имеющих отношение и к исто рии философии, однако они вряд ли были замечены моими коллегами.

Спустя два десятилетия я выбрал Спинозу в качестве предмета моей ста тьи, — не потому, что я испытывал особую симпатию к его философии, но из за того, что намеревался высказать нечто принципиально новое об од ном из главных ее пунктов — о параллелизме атрибутов. Полагаю, я показал в этой статье, что данное учение, как по своему изложению, так и обоснова нию, есть результат древнего аристотелевского учения о параллелизме ак тов и содержаний сознания. Второе исследование рассматривает бесконеч ное число атрибутов и пытается на основе учения о параллелизме, по край ней мере, гипотетически конкретнее изложить и сделать понятными скуд ные намеки Спинозы на то, как ему, вопреки бесконечному многообразию объективно различных атрибутов, из которых состоит субстанция, удается удерживать их в единстве. Третья работа должна была относиться к [234] «геометрическому методу» и отыскать для первых теорем этики и для их до 102 Карл Штумпф казательств, о которых Лейбниц не без основания вынес свой столь суро вый приговор, те молчаливые предпосылки, из за которых они для самого Спинозы стали формально принудительными. До сих пор Спинозу слишком много критиковали извне, тогда как наиболее ясное раскрытие крайнего спинозовского реализма и одновременно его зависимости от схоластики, — эту задачу рекомендовали лишь друзьям логических исследований.

Методически образцовые результаты философии в период после Декар та я обнаруживаю не у Канта или Гегеля, но (вместе с Брентано) у Локка и Лейбница, к которым я еще добавляю Беркли. Даже если феноменологизм и полемика против общих понятий основаны у Беркли на недоразумениях, то ошибки такого рода встречаются ведь у многих великих мыслителей;

од нако по ясности и точности изложения, а также по энергии мысли Беркли стоит даже выше Локка, уступая ему только по многосторонности исследо ваний. Однако никто не станет сегодня отрицать, что еще больше превзо шел своих предшественников Лейбниц. А вот среди непосредственных предшественников кантовской критики больше всего и уже довольно рано приковывал мое внимание Тетенс, чьи «Философские опыты» очень пра вильно называют аналогом локковского эссе. В бытность мою в Галле я по будил Шлегтендаля, а также Штёрринга, написать их работы о Тетенсе, а по зднее и сам посвятил одно из своих исследований тетенсовской теории от ношения (См.: Psychol. u. Erkenntnisth., Anhang 2). Возможно, ни в каком другом немецком философе до Лотце не был столь живительно активен дух непредвзятого и основательного исследования, как в Тетенсе.

Интеллектуальное и моральное величие Канта я усматриваю прежде все го в том, что он вновь со всей строгостью реализовал в философии идею не обходимости и ее этическое дополнение, понятие долга. Однако Кант одной ногой стоит еще в гиперкритическом способе мышления Юма, а другой — уже в спекулятивно догматическом мышлении последующего времени. Обе эти черты, но особенно вторую из них, а также связанную с ней страсть к фи лософским конструкциям, я при всем желании не могу считать достойным подражания идеалом философствования. С Кантом и с критицизмом я поле мизировал неоднократно, а с конструктивной философией — в моей работе «Возрождение философии». Но является ли наше восходящее движение в философии действительным и всеобщим, — это для меня, как и для поздне го Брентано, тоже стало сомнительным. [235] Пестрое разнообразие фило софских подходов, ни один из которых не строится на другом, все еще не имеет настоящего сходства с упорядоченным прогрессом истинной науки.

Даже в психологии раскол знания приобретает сомнительные формы, хотя здесь еще можно утешать себя гераклитовской мыслью о раздоре как отце всех вещей, ибо фактическая основа науки все же постоянно расширяется.

Скорее учебному докладу, чем историческому исследованию, служат «Таблицы по истории философии», в третьем издании которых принимал участие Менцер. Они возникли в Мюнхене, когда во время прогулок по Анг лийскому Саду я знакомил с историей философией принца Фридриха Карла из ландграфско гессенской линии, который был также прилежным слушате лем моих лекций по логике. Линейная схема, я полагаю, не очень понрави Л ОГОС 3 ( 38) 2003 лась моим коллегам, но пусть они не забывают, что она рассчитана на нович ков в философии.

О теории познания и логике.

Обе эти дисциплины различаются тем, что на теорию познания приходится теоретическое начало, а на логику — практическое, наставления по провер ке и нахождению научных выводов. Психология, рассматривающая процессы мышления и осознания [Erkennen] как таковые наряду с другими процесса ми, не составляет основу ни одной из вышеуказанных дисциплин, однако ни для одной из них не является излишней. На примере основных постановок вопросов у Канта я показал, каким образом повсюду мстит за себя пренебре жение психологией, но одновременно я осуждаю попытку психологизма, вывести критерии истинности из механизма психических функций.

1. О происхождении основных понятий (категорий). Просто предполагать их как нечто априорное означает разрубать узел, а не распутывать клубок проблем. Необходимо ведь постоянно пытаться найти те первоначальные феномены, которые образуют основу их восприятия. Так, в отношении по нятия вещи или субстанции можно указать на то, что в определенных со зерцаниях мы можем непосредственно воспринимать внутреннее взаимо проникновение частей целого. Уже в каждом ощущении такие «атрибуты», как качество, интенсивность, величина образуют не сумму, а целое, более того, части являются лишь позднейшими абстракциями. В области психи ческих функций интеллектуальные и эмоциональные функции и вообще все одновременно данные состояния сознания [236] самым тесным обра зом взаимосвязаны (единство сознания) и воспринимаются непосредст венно в этом единстве. Принцип исследования Юма не был, поэтому, лож ным, просто Юм не вполне тщательно провел наблюдение, иначе он дол жен был бы определить субстанцию не как пучок, а как целое свойств или состояний.

И при исследовании понятия причины Юм слишком рано остановился.

Существуют ведь действительно такие случаи, которые позволяют воспри нять не только последовательность, но и внутреннюю связь. Кто вниматель но следит за ходом мысли, тот пребывает в некотором базисном настроении (интерес), которое является каузальным и осознается нами в качестве тако вого. Это настроение обусловливает удержание представлений и всего, что дальше с ними связано: их сравнение, сочетание и т. д. Дело не выглядит так, будто мы интересуемся чем то, а потом, когда интерес уже пропал, воз никают следствия, подобно тому, как в природе за причиной наступает след ствие, но так, что имеется имманентная и перманентная, а потому наблюда емая в себе причинность. В случае природных процессов речь, конечно, мо жет идти только о переносе, а он, хотя и неизбежен, является совершенно бесполезным для естествоиспытателя, которого гораздо больше интересует исключительно строгая закономерность последовательности.

В «аподиктических суждениях» традиционная логика смешивает четыре понятия, которые от нюдь не везде совпадают: необходимость, надежность, очевидность и точность (Брентано).

104 Карл Штумпф Понятие необходимости или закономерности [Gesetzlichkeit]4 в ее пол ной строгости можно понять посредством наглядного представления содер жания (положения дел [Sachverhalts]) a priori достоверных суждений, како выми являются логические аксиомы и все выводимые из одних только поня тий положения.5 Потом это понятие снова переносится на природу.

И понятие истины коренится, естественно, в сфере суждений. Истинно то, что является непосредственно или опосредствованно очевидным. Мож но также сказать: истина (ложь) есть свойство содержания сознания, а имен но, его способность из себя самого, посредством объективных мотивов, на вязывать признание (отклонение). Все дело здесь в понятии очевидности, которое, пожалуй, можно назвать основным понятием [237] Брентано. То, что это понятие означает, нужно пережить как раз на примерах таких досто верных суждений, как 2 (2 = 4;

дальнейших редукций или дефиниций оно не допускает. Очевидность и истина суть коррелятивные понятия. Очевид ность есть, так сказать, субъективная сторона истины, сама же она есть в не котором смысле нечто объективное, независимое от индивидуального акта сознания, есть функция того, что представляется, а не представляющего субъекта. Все позитивистские теории истины, а также прагматизм, враща ются в порочном круге. Экономия и полезность только в качестве максим мысли всегда остаются достойными внимания.

Действительность или реальность означает способность действовать.

Поэтому в первую очередь нам действительно даны собственные душевные состояния. Ибо здесь мы, согласно вышеупомянутому, переживаем непо средственную каузальность. Если бы мы не были внутренне активны, то у нас не было бы сознания действительности. Во вторую очередь мы уста навливаем действительность внешних вещей (как физических, так и психи ческих), в какой мере мы наблюдаем их воздействия на нас. Кто называет бо жество «самой реальной сущностью», тот мыслит ее именно как первопри чину. Напротив, всеобщие законы являются хотя и истинными, но не дейст вительными, потому что они не способны действовать.

2. О путях познания. Априорно, посредством чистого разума, познают зако номерности из одних только понятий и само собой разумеющихся положе ний. Для этого совсем не нужны фактические констатации того, почему эти познания точнее всего выражаются в гипотетических предложениях. В делах математики, которая здесь прежде всего принимается в расчет, можно и сего дня еще удерживать ее априорную очевидность. Если имеется три геометрии сообразно принятой мере искривления пространства (соответственно, про странственным формообразованиям), тогда каждая из них априорна в себе са мой, и лишь ее применимость к объективному пространству есть дело опыта.

Однако не только из математического, а просто из любого содержания представлений вытекают априорные познания, причем и такие, которые расширяют наше знание. Простое представление о двух тонах включает в себя их отношения по высоте, силе, хронологическому порядку, длитель К аксиомам относятся также и те, которые высказывают связь между посылками и заключени ем убедительного вывода — «аксиомы вывода» — и которые нельзя вывести из опыта, не впадая тот час же в порочный круг.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 ности и т. д., — отношения, которые могут высказываться как представлен ной, так и аналогичной ей звуковой парой. Представление звукового ряда, упорядоченного по высоте, содержит возможность его прогресса в беско нечность, [238] прогресса, который вообще не может быть доказан опыт ным путем («Психология звука»).

Такие предложения не являются, однако, синтетическими в строгом смысле, так как они познаются не только при помощи понятий, но также из по нятий, в какой мере отношения тоже причисляются к материи представле ния. Все же нужно задаваться вопросом о том, как возможны такие аналити ческие расширительные суждения. Для этого необходимо, помимо прочего, нахождение самых общих и простых отношений, воспринимаемых непо средственно, а также теории их постижения. Начала этой «общей теории от ношения» имеются, однако они еще нуждаются в проверке и углублении. Са ми априорные суждения не могут от этого стать очевиднее, однако их теоре тико познавательная структура и значение могут стать более понятными.

Апостериорно познаются (испытываются) как факты, так и законы. Непо средственно испытывается данное в настоящий момент содержание чувств и осуществляющиеся в нем собственные психические функции, опосредство ванно — то, что из этого выведено. Выводы относительно независимого от со знания внешнего мира и царящих в нем законов имеют форму вероятностных выводов. Чувственные явления подчиняются принципиальным законам, де лающим возможными и предсказания, только посредством того, что мы пред полагаем внешний мир со строгими каузальными законами, частью которого выступает наше тело с его органами чувств и движения, а также другие более или менее однородные психофизические субстанции. Вместо этой великой гипотезы, которая включает в себя и действительность каузального закона, вначале, конечно, кажутся возможными две другие: гипотеза единой первоси лы (Беркли) и гипотеза бессознательной «продуктивной силы воображения» в нас самих (Фихте). Но стоит только серьезно подумать об осуществимости этих гипотез, как сразу же обе они переходят в гипотезу о внешнем мире. Ибо для того, чтобы произвести объяснения и предсказания, нужно приписать предположенной движущей силе так много частей, что обычно в этом случае требуются элементарные частицы материи, [239] а между этими частями на до еще устанавливать и те же самые закономерности.

Для наивного, нефилософского сознания вера во внешний мир является, конечно, не гипотезой и не продуктом рефлексии, но инстинктивно связа на с чувственными явлениями. Однако такой внешний мир так же далек от научного внешнего мира, как небо — от земли.

Огромное значение математической вероятности (от которой «фило софская» отличается только степенью) для любого образования гипотез опять таки познал и подчеркнул уже Брентано. Но поскольку часто утвержда ется, что применение самого понятия вероятности уже включает в себя предпосылки о существовании внешнего мира и каузальных закономернос тей, то я посвятил этому вопросу особое исследование, и полагаю, убеди тельно показал в нем, что данное утверждение неверно. И так называемая апостериорная вероятность, как она вытекает из закона больших чисел, не включает указанных предпосылок, поэтому излишне искать физический 106 Карл Штумпф механизм, который заставлял бы события подчиняться этому закону. Прин цип объективных «свободных пространств» [Spielr ume], — как его выделя ет Крис, — приводит, по моему мнению, к такому же выводу, если только этот принцип трактуется достаточно широко (а именно, не только примени тельно к пространственным или временным, но и к логическим свободным пространствам, т. е. к дизъюнкциям). Исчисление вероятности является, стало быть, чисто априорным и выведено из одного только понятия вероят ности. В логике оно еще далеко не обрело достойного себя места. Только с помощью этого исчисления можно построить ясную теорию индукции.

Одновременно, однако, обнаруживается полная несостоятельность вульгар ного эмпиризма: ведь согласно сказанному, всякий индуктивный вывод осно вывается не на одних только фактах, но имеет также априорный базис. Мы можем, поэтому, согласиться с Кантом не только в его верности строгому по нятию необходимости, но и в том, что природа есть творение рассудка, хо тя, конечно, не в смысле и не по руководству «Критики чистого разума».

Однако основывающиеся на опыте закономерности не ограничиваются лишь каузальными законами. Среди эмпирических законов нужно также раз личать структурные или субстанциальные законы. В обоих случаях имеют ме сто сокращенные способы действия, при которых в основу кладутся — как уже достаточно доказанные — определенные основные посылки. Там [240] — об щий каузальный закон, здесь — регулярности, как их, прежде всего, установи ла химия относительно сосуществования определенных свойств.

О моем отношении к некоторым принципиальным вопросам логики следу ет все же заметить следующее: Я всегда придерживался проводимого Брента но резкого отличия суждения от простого представления, однако, преобразо вание всех суждений (соответственно, высказываний) в экзистенциальные суждения и вытекающий отсюда переворот в теории вывода я позднее уже не принял, главным образом, потому что я (как и Мейнонг) не мог рассматри вать общеутвердительные суждения как отрицания.

Понятие «положений дел» [Sachverhalte], играющее все большую роль в новейшее время (Зельц, Кюльпе и др.) было введено Брентано, который очень хорошо понимал его важность. Я только заменил его термин «Urteilsinhalt» [содержание суждения] на ныне употребительное выражение, а именно, впервые в 1888 году, в моей лекции по логике в Галле.

Значению фикций для научного исследования я издавна посвящал особый параграф логики, однако никогда не рассматривал их как нечто большее, чем только строительные леса, которые должны убираться после их использования.

Старому вопросу о наиболее целесообразной классификации наук я посвя тил работу не из за самих по себе безразличных мне формальных вопросов, но из за связанных с этим важных исследований по теории познания. Особен но важно мне было реабилитировать старое различие между науками о приро де и науками о духе, покоящееся на различии предметов. Меня радует, что Бе хер в своем обширном сочинении стоит в этом вопросе на моей стороне.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 О философии природы Достойное восхищения развитие физики и химии, которые формируют об щие основы наших представлений о природе, никогда не шло иным путем, нежели только что указанным. Чувственные явления были и остаются их ис ходным пунктом, однако собственным их предметом все больше и больше становился объективный мир. К нему приближаются они на пути гипотез, которые самым отважным образом втягивают в свою область даже объектив ную природу пространства и времени. То, что эти последние в действитель ности могут быть не такими, как они нам являются, обнаруживает уже бли жайший анализ. Пространство я бы определил как тот [241] аспект реально го мира, который делает возможным отношение мер по типу геометрическо го отношения. А время — как то, что делает возможным изменения и отноше ния мер между изменениями как таковыми. Сами изменения не позволяют определить себя без времени, т. е. данные понятия суть корреляты. Понятие объективного времени не содержит ничего от прошлого, настоящего и буду щего. Этот момент достоин самого особого внимания, и он позволяет понять объективное время как четвертое измерение пространства в математичес кой физике, которую я, впрочем, толкую как чисто вычислительную опера цию, при которой, однако, в самой формуле получает выражение особен ность времени по отношению к трем другим измерениям пространства.

То, что переход от механического к электромагнетическому пониманию природы находится в обозначенных методических рамках, не требует осо бого разъяснения. Гипотеза о внешнем мире отнюдь не подчинена ограни чениям ее объяснительных средств. Любое допущение является физически пригодным, если оно не противоречиво и допускает количественные пред сказания, на которых оно может быть проверено. Наглядное представление пространственных движений должно было прежде всего испытываться, од нако оно не обладает объективным преимуществом.

Но переход от дальнодействия к близкодействию был необходим как раз таки в теоретико познавательном смысле. Я не знаю, где можно было бы яс нее понять физическую каузальность, нежели как в рассуждениях подобно го рода: «Если между двумя соприкасающимися субстанциями имеются оп ределенные комбинации состояний, тогда у обеих субстанций возникает из менение, при котором новые состояния на одной стороне связаны со стары ми состояниями на противоположной стороне. И всякое изменение привя зано к наступлению таких комбинаций состояний». (При небольшом расши рении эта формула применима и к психофизическому взаимодействию).

Тем самым одновременно сказано, что всякое действие является взаимодей ствием, но сказано также, что нет непосредственного взаимодействия всего со всем, а действовать друг на друга могут только соприкасающиеся субстан ции. И атомы (соответственно, электроны), без которых не мыслимы совре менная физика и химия, не могут, поэтому, действовать друг на друга в пус том пространстве, но только при посредничестве эфира, наличие которого я считаю, поэтому, необходимым требованием атомистики.

С этой точки зрения возникают некоторые трудности для введения поня тия «гештальта» [Gestaltbegriffs] в физику, как того требует В. Кёлер в своей 108 Карл Штумпф глубокой книге о физических гештальтах. [242] Ведь в законе близкодейст вия постоянно будет заключено принуждение — прослеживать действия од ной частицы на другую, тогда как психолог может подчеркивать приоритет целого над частями.

Отличие живого от неживого я усматриваю в чудовищно сложной струк туре даже относительно простейших живых существ или зародышей. Слож ные машинные условия, при которых здесь работают физико химические силы, возможно, достаточны — без учета, например, определенных психи ческих пусковых процессов — для того, чтобы при более глубоком анализе понять процессы питания и размножения. Ни при каких обстоятельствах исследователь не может допускать силы, действующие то так, то сяк, а то и прямо противоположным образом, как это имело место в случае древней «жизненной силы», но также «бессознательного» ф. Гартмана и психовита листических факторов Паули. Выражения вроде «энтелехия» или «доминан ты» тоже не могут продвинуть исследование. Напротив, мне кажется скорее даже убедительным, чем невозможным, что такие хорошо известные нам со знательно психические состояния, как удовольствие и боль, а также наши душевные переживания и акты воли, действуют как возбуждающие силы на нервные процессы. Психовитализм в этой эмпирически контролируемой форме, наверняка, не хотел отвергать даже Лотце, хотя он был ярым про тивником древней «жизненной силы». В эволюционном учении, например, Э. Бехер мог на этом основании построить весьма достойный внимания «принцип использования».

Но для философа проблема витализма отступает назад перед более об щей телеологической проблемой. Многочисленные сложно упорядоченные частицы, которые представляет собой уже одноклеточный организм (и нуж но также причислять к этому его среду, ибо организмы немыслимы без опре деленной неорганической среды), осуществляют единые действия, направ ленные на поддержание жизни. И проблема здесь, как правильно заметил Га лиани, есть проблема математической вероятности. Каждый такой ком плекс есть выделенный случай среди бесчисленных, самих по себе тоже мыслимых, нецелесообразных [ateleologischen] и бессмысленных располо жений тех же самых элементарных частиц. Поэтому данный комплекс явля ется a priori совершенно невероятным, и если все же он дан, тогда он требу ет упраздняющей эту невероятность гипотезы. Эволюционная теория реша ет многие загадки, но только не эту. Ведь если современные формообразова ния возникли из определенных начальных состояний и в непрерывной [243] закономерной каузальности, тогда эти начальные состояния, как бы ни были они просты, опять таки являются выделенными случаями такого же рода. А вот любому из мыслимых сегодня нецелесообразных образова ний должно тогда соответствовать отличное от указанного начальное состо яние, из которого данные образования возникали бы с необходимостью под воздействием тех же самых природных сил. Таким образом, эволюционная теория не решает, а только отодвигает назад проблему целесообразности.

Да так оно и должно быть, если мировой процесс вытекает из вечности, ибо арифметическое отношение выделенных случаев к прочим остается всегда одним и тем же. Какой нибудь организационный принцип требуется, поэто Л ОГОС 3 ( 38) 2003 му, в силу любой логики. Если мы называем его разумом, пронизывающим все мироздание, тогда нам, конечно, нужно выражение, заимствованное из специальной сферы, даже если она является наивысшей из известных нам областей. Но если вполне осознается неадекватность понятия и неисследо ванность первосущества как такового, тогда этот последний шаг может ле жать только на пути понятийно научного мышления.

О психологии и философии духа Разделительная линия между науками о природе и науками о духе коренится в фундаментальном различии, с одной стороны, чувственных явлений, и с другой — психических функций или содержаний внешнего (чувственно го) и внутреннего (психологического) восприятия. Явления и функции не посредственно даны нам в теснейшей связи, однако разнородны по своей су ти. Наблюдение функций есть основа наук о духе, которые, однако, так же, как и науки о природе, не застревают в этой своей основе. Как и естество знание, науки о духе стремятся из единственно наблюдаемого внутреннего мира понять господство психических сил вообще и проистекающих отсюда действий и результатов. Среди этих духовных дисциплин психология зани мает такое же место, какое физика — среди естественных наук.

Исследование чувственных явлений как таковых, которое занимает сего дня столь большое место, является в основе своей не психологией, а как раз феноменологией, т. е. преднаукой [Vorwissenschaft], которая совместно раз вивается физиками, физиологами и психологами. Психологи уделяют ей се годня особое внимание, потому что [244] они нашли в ней точно и экспери ментально исследуемую область, на примере которой можно также просле дить закономерности актуальных там психических функций. Предваритель ные феноменологические работы издавна занимали и меня, однако целью оставалось познание функций.

1. О феноменологии Мне кажется слишком преувеличенным мнение, будто вообще не существует никаких чистых ощущений (явлений). Нельзя наблюдать звуки, не наблюдая их, однако изменяться от этого они вовсе не обязаны. Согласно всему, что мы знаем о внимании, оно проясняет свои предметы, способствует их познанию.

Поэтому я не вижу никакой причины для бесплодного скепсиса указанного популярного возражения, как и не могу я согласиться с двусмысленными раз говорами об «относительности» ощущения. Тем не менее, в «Психологии зву ка» я выбрал в качестве исходного пункта не ощущения [Empfindungen], а «чувственные суждения» [Sinnesurteilen] и предпослал этому исследования об условиях достоверности, потому что именно ощущения даны нам лишь в качестве содержания мнений, а вот эти последние могут быть ложными и недостоверными. Экспериментальная психофизика становится таким обра зом измеряющей теорий суждения. Среди чувственных суждений я различал непосредственные и посредствующие суждения и боролся с манией повсюду привлекать промежуточные критерии и побочные впечатления. Далее, раз 110 Карл Штумпф личались суждения об ощущениях и суждения о дистанциях ощущения. Что отношения между ощущениями могут непосредственно восприниматься вме сте с ними и в них самих, — это было тоже одним из моих тезисов и таковым осталось. Можно, конечно, не слышать отношение двух тонов, но замечать его, а замечать означает воспринимать [W ahrnehmen].

В качестве одного из главных вопросов феноменологии мне представлял ся вопрос об атрибутах (фундаментальных свойствах) ощущений. Уже в кни ге о пространстве центральный пункт доказательства образует понятие «пси хологических частей», т. е. несамостоятельных или частичных содержаний, которые не могут в силу своей природы восприниматься отдельно, но пред ставляют собой лишь независимые способы изменения самих по себе еди ных ощущений. Гуссерль развил потом эти рассуждения в концептуальном ас пекте. Я вернулся к данной теме, прежде всего, в моем сочинении об атрибу тах зрительного ощущения, однако отказался от «психологических [245] ча стей» как непригодного выражения. В этом сочинении я постарался спасти для зрительных ощущений часто отрицаемый у них атрибут интенсивности.

Качество, яркость, интенсивность и экстенсивность кажутся свойственны ми, хотя и в очень разной степени выражения, всем ощущениям.

Но есть еще один фундаментальный вопрос, осмысленный уже Аристоте лем: вопрос о том, представляют ли собой единство или многообразие одина ковые по времени и пространственной локализации ощущения одного и того же чувства. Для чувства звука я принял решение в пользу многообразия, а для цветоощущения — в пользу единства и — в противоположность к насильствен ным аналогиям — в целом придавал значение существенным различиям этих двух чувств, принимая во внимание их имманентные закономерности.

В области звуков следует прежде всего констатировать свойства простых тонов, т. е. тонов, которые производятся посредством синусоидальных ко лебаний, поскольку эти колебания никак не могут быть субъективно разло жены на множество — ни в каком опыте, никаким упражнением и никаким вниманием, а потому обещают постоянные результаты. Для их надежного производства я ввел разрушение обертонов при помощи интерференцион ных труб. Таким образом, я одновременно доказал, что источник звучания резонирует только на (приблизительно) настроенный в унисон источник, а не отличный от него, как это часто утверждали раньше физики по приме ру Уитстона, и что Вундт хотел еще объяснить посредством особых опытов.

Благодаря этому было получено удобное вспомогательное средство для ана лиза звуков, а тона, считавшиеся до того времени простыми, оказались все еще сложными. Вследствие этого, например, в споре с Гельмгольцем утратили свою остроту серии наблюдений, проведенные Рудольфом Кёнигом на элект ромагнитных вилках и на волновой сирене.

Мои представления о фундаментальных свойствах простых тонов в том смысле изменились со времени «Психологии звука», что я признаю сейчас «музыкальное качество», повторяющееся от октавы к октаве (наряду с «вы сотой», которая просто протекает параллельно с числом колебаний) как в равной мере изначальный момент в индивидуальном развитии. Это каче ство, подробно проанализированное уже в «Психологии звука», я считал Л ОГОС 3 ( 38) 2003 тогда выводимым опытным путем из слияния октав и как факт, естественно, всегда его признавал.

Сами различия звуковых слияний, которые сейчас повсеместно проник ли в психологию, тоже относятся к старому наследию. Отчасти они были уже известны древнегреческим теоретикам. А сам я, еще не ведая об этом, обнаружил их при игре на фортепиано в пражский период моей жизни и позднее объективно подтвердил их наличие при помощи статистики стандартных суждений музыкально неодаренных людей. Проявившиеся при этом различия в числах стандартных суждений также в дальнейшем всегда подтверждались.

[246] Из за важности, которую, как мне казалось, имеют эти различия для теории консонанса, меня заинтересовали также случаи, при которых эти различия не проявлялись, а именно, в наивысшем положении тона и при самих коротких звуковых впечатлениях. Отсюда возникли и работы по определению числа колебаний очень высоких тонов посредством их раз ностных тонов. При помощи этого метода было обнаружено, что общеупо требительные тогда вильчатые серии Аппуна были отмечены совершенно фантастическими звуковыми высотами. В случае кратчайших звуковых впе чатлений обнаружилось, что вместо музыкальных интервалов отныне оце нивались дистанции. К аналогичным результатам пришел позднее фон Маль цев для высоких сверхмузыкальных положений звука.

Консонанс как один из фундаментальных феноменов музыки я опреде лял через слияние и полагал, что я тем самым в любом случае показал недо статочность других определений, включая гельмгольцевское, а также непра вильность дуалистических теорий консонанса Римана и ф. Эттингена. Но от консонанса я отличал конкорданс, который не является чисто чувственным свойством звуков, но основывается на введении консонансных трезвучий как строительных элементов нашей музыкальной системы. Рациональный мотив для строительства трезвучий я усматривал в нахождении большого числа консонансных между собой тонов внутри октавы. Тем самым было да но разделение аккорда на конкорд и дискорд, а также основа всей классиче ской гармоники.

Межу тем мой взгляд на слияние и на определение через него консонан са с течением времени изменился. Я думаю, что мы уже в следующих друг за другом звуках как таковых должны видеть проявления первичного сродства, которое, однако, позволяет объяснить себя не психологически, а пока толь ко физиологически. Однако слияние и консонанс одновременных звуков ка жутся мне сейчас следствием, а не причиной сродства. При этом различия слияния все же сохраняют свое большое значение для музыкальной высоты и для чувственного воздействия интервалов.

«Определения меры относительно чистоты консонансного интервала» исследовали музыкальный слух отчасти на мне самом, отчасти на других лю дях. Были установлены определенные отклонения от физически чистой на стройки, которые, однако, указывают не на темперированный или пифаго рейский, а на сильно выраженный эстетический мотив и наиболее отчетли во обнаруживаются как раз у людей, исключительно одаренных в музыкаль ном отношении. Наиболее необычным было консонансное повышение вос 112 Карл Штумпф ходящей октавы почти до простых тонов у членов Высшей музыкальной школы, возглавляемой Йоахимом. Правда, в созвучии на скрипке она все же исполнялась в чистом виде.

Исследование субъективных тонов и двойного слуха сводит вместе на блюдения, проведенные на мне самом и как раз из области, которой по срав нению с лишенными оптического эффекта явлениями до сих пор не уделя лось достаточного внимания. Каким образом субъективные тона можно вве сти в теорию слуха — это еще остается совершенно неясным. Именно поэто му мне казалось желательным точное описание обстоятельств их появле ния, и у меня было лишь чересчур много материала, чтобы успеть его весь собрать. Редкое явление двойного слуха было [247] даровано мне как своего рода компенсация за прокол левой барабанной перепонки.

Содержащиеся в «Звуковых таблицах» формулы для вычисления интер валов могли бы претендовать на более широкий интерес, поскольку, даже полностью не принимая во внимание определенные числа отношений, с их помощью можно делать расчеты и предсказывать правильные результаты.

Это есть тот случай, который даже открывает определенные метафизичес кие перспективы.

Чисто физическая статья о сложных волновых формах была в главных своих чертах написана мною в Вюрцбурге, когда отстаиваемый Гельмгольцем анализ посредством завитка казался мне еще сомнительным, а потому пред ставлялись важными свойства сложных колебаний как таковых. Но именно потому, что естественные классы этих колебательных форм совершенно не обнаруживались в самих звуковых явлениях, это оказалось новым доказа тельством в пользу гипотезы Гельмгольца. Некоторые обсуждаемые в той ста тье вопросы, к примеру, вопрос о дефиниции периода при таких волновых формах, стали между тем волновать и физиков.

В исследовании, посвященном смешанным звукам, мне важно было как можно полнее описать явления и закономерности этой очень сложной сфе ры, — явления, относительно которых могут судить не любые «испытуе мые», а только вполне тренированные наблюдатели и участники наблюде ния. Дедукция этих явлений и закономерностей из свойств мембранных ча стей слухового органа составляет теперь задачу физиологии.

Многие из моих наблюдений относились к биениям (промежуточным то нам и т. д.). Решающим доводом против гельмгольцевской теории консонанса стал для меня в 1875 году тот факт, что при известных условиях указанные би ения можно исключить посредством размещения двух вилок на оба уха, в то время как диссонанс будет при этом оставаться. Явления «раздвоенного» (раздельно ушного) слуха я и в других случаях часто находил поучительными.

В противоположность к распространенным теориям о непространствен ной природе звуковых ощущений я отстаивал существование локальных признаков для правого и левого уха, а также различия по объему для низких и высоких тонов. Что оба уха могли без всякого движения головой за не сколько минут правильно локализовать (Бейли) до 10 звуков, предложенных им строго одновременно и в любом порядке, — этот факт становится понят ным только из указанных выше имманентных локальных признаков. Даль нейшие весьма неожиданные разъяснения относительно пространственной Л ОГОС 3 ( 38) 2003 мощности слуха, как известно, дали в последнее время ф. Хорнбостель и Верт хаймер. А первый из них распространил сейчас свои исследования и на акус тическое восприятие расстояний.

Анализ гласных, вообще фонем языка, при котором существенную роль играли большие интерференционные устройства, а также основанный на этом синтез гласных, были предметом моей последней экспериментальной работы. Для синтеза я с самого начала установил себе три условия: большое число совершенно простых тонов, постоянная и тонкая регулировка каждо го тона, проверка естественности произведенных гласных посредством про извольных испытаний. Предварительный отчет о результатах этого исследо вания можно найти в ряде моих статей, а общие выводы [248] — в почти уже написанной итоговой книге. Для общей феноменологии могли учитываться прежде всего те воззрения, к которым меня привела совокупность наблюде ний относительно возникновения так называемых «сложных качеств» [Komplexqualit ten]. Основание Гельмгольцем теории гласных, долго и горячо оспариваемое, обнаружило для меня свою истинность. И для большинства согласных могли быть определены положения тонов и до некоторой степени произведен анализ. Наконец, те же самые методы анализа и синтеза оказа лось возможным применить и к музыкальным инструментам. Результаты ис следования фонем включены теперь в учебники по физиологии, но они бы ли также практически применены и одновременно подтверждены врачами по ушным болезням, инженерами в области радио и телефонной техники.

Закономерности, касающиеся отношения восприятий [Empfindungen] к внешним раздражителям: специфические энергии и фехнеровский закон иг рают роль и в моих работах. Следует только заметить, что понятийные труд ности указанного закона казались мне разрешимыми посредством его указа ния на дистанции восприятия (точка зрения, к которой, независимо друг от друга, мы пришли вместе с Дельбёфом, Герингом и Эббингаузом). Причем в обла сти высоты звука было найдено необычное подтверждение или аналогия этого закона в азиатских гаммах (Сиам, Ява) с таким же числом ступеней, гаммах, которые основываются не на слияниях звуков, а на суждениях о дис танциях. Но эта формулировка ставит себе целью, конечно, не объяснение, а только психологически корректное изложение закона. Чаще всего практи куемую ныне физиологическую дедукцию я тоже считаю правильной, по крайней мере, в области интенсивностей.

К атрибутам явлений я причисляю также пространство. Это воззрение по сравнению с господствовавшим в эпоху Лотце эмпиризмом почти повсе местно утвердилось сегодня среди психологов. Из него следует, что цвет так же не возможен без протяжения, как протяжение — без какого либо качест ва, и что поэтому уже первые зрительные восприятия [Gesichtsempfindun gen] должны каким то образом проявляться пространственно (нативизм).

Мускульные ощущения [Muskelempfindungen], которые обычно идентифи цировались с пространственным представлением или, по крайней мере, рассматривались как неотъемлемые для него предпосылки, должны теперь довольствоваться более скромной ролью. И только 3 е измерение, которое с очевидностью оснащено более скудно в нашем воззрении, должно еще за себя побороться. Три силлогизма моей книги о пространстве я бы, конечно, 114 Карл Штумпф уже не одобрил в этой их форме;

они должны быть, собственно, только опи саниями того, что в нашем представлении о пространстве мы находим в ка честве необходимых свойств глубины. [249] И помимо этого, некоторые мо менты данной части книги тоже устарели. И все же следует, пожалуй, ука зать на то, что пространственные восприятия [Raumempfindungen] я никог да не мыслил непосредственно и исключительно как зависимые от раздра жителя, но подчеркивал также участие факторов центральной нервной сис темы, к примеру, при величине зрения [Sehgr e].

В представлении о времени я придерживаюсь первоначальной брентанов ской формулировки, согласно которой данное представление основывается на продолжении существования всего содержания представлений при субъ ективном отодвигании их в течение краткого объективного промежутка времени. Однако продолжающее таким образом существовать содержание кажется мне, как таковое, лишенным наглядности, что особенно важно для широко обсуждавшегося вопроса о последовательном сравнении.

Проблема феноменологии есть, в конце концов, проблема различия про стого представления [blo e Vorstellung] и восприятия [Empfindung]. Про стые наглядные представления суть — а это было результатом моего подроб ного исследования — явления 2 го порядка, которые отличаются от явлений 1 го порядка главным образом своей гораздо меньшей силой и полнотой, но наряду с этим еще и другими чертами.

Законы возникновения (репродукции) этих явлений позволяют подвес ти себя (коль скоро имеются ассоциативные побуждения) под единую фор мулу «касания» или «дополнения», и помимо этой формулы не требуется ни какого особого закона подобия. Вопросом, однако, остается то, осуществля ется ли данная репродукция когда либо чисто механически, или она предпо лагает каждый раз определенную функциональную активность? Помимо этого, существует еще чисто физиологическая репродукция без ассоциатив ных побуждений, в чем нет ничего удивительного с учетом принципиальной однородности восприятий и представлений. В мире сновидений такого ро да репродукция должна быть даже преобладающей.

2. О психологии в узком смысле.

Элементарные психические функции или состояния характеризуются опре деленными основными качествами: 1. своеобразным соотношением акта и со держания (причем содержание может сохраняться в чувственных явлениях, а потом также в ненаглядных элементах и в самих функциях);

2. недостатком пространственных качеств для самонаблюдения (хотя они, без сомнения, осу ществляются в объективном пространстве);

3. специфическими структурны ми законами. Между собой указанные функции обнаруживают многочислен ные качественные различия, и нет никакой возможности свести их к одной единственной основной функции, к чему стремятся сенсуализм и эмпиризм.

Прежде всего, [250] расходятся интеллектуальные и эмоциональные функ ции;

но внутри каждой из этих категорий выделяются виды функций, кото рые одновременно образуют между собой ступенчатый порядок, при котором последующие ступени включают в себя предшествующие. Среди интеллекту Л ОГОС 3 ( 38) 2003 альных функций — это замечание [Bemerken] (различение), объединение [Zusammenfassen], образование понятий [Begriffsbildung], суждение [Urtei len], а среди эмоциональных — пассивные и активные эмоции. Эти последние опять таки основываются на интеллектуальных функциях, к которым они присоединяются все таки как новые функции, а не как выводимые из них со стояния. Все эти отношения сохраняют образ разнообразных структур, свое образие которых еще далеко не достаточно было описано. Не самой малой за слугой Брентано следует считать то, что он ясно осознал эту задачу и в значи тельной мере решил ее. В его школе в том же направлении работали прежде всего Марти, Мейнонг и Гуссерль. До Брентано структурное своеобразие функ ций сознания, в особенности, «соотносящего мышления» [bezieh nden Den kens], подчеркивал Лотце. После Брентано в пользу структурной психологии энергично выступал Дильтей, который, впрочем, вряд ли был при этом спро воцирован гуссерлевскими идеями. Научный интерес Дильтея и его труды ле жали, скорее, в сфере тонко сочувствующего понимания психических взаимо связей в целом, нежели в анализе элементарных психических функций, или «микроскопической психологии», как однажды назвал ее Брентано.

Моя работа о понятии душевного переживания [Gem tsbewegung] на правлена главным образом против его сенсуалистического определения у Джеймса и Ланге, тогда как мои статьи об «эмоциональных восприятиях» [Gef hlsempfindungen], наоборот, пользуются чувственными эмоциями [die sinnlichen Gefhle] как подлинными восприятиями чувств [Sinnesempfin dungen] (явлениями). Последний тезис я должен был защищать ввиду недо разумений. В основе своей он не является столь крамольным, как это некото рым кажется. Ведь, помимо того, что он лишь обновляет одно из старых уче ний, в особенности представленное в английской психологии, мною никогда не отрицалась тесная инстинктивная связь данного класса восприятий с ак тами удовольствия и неудовольствия, вожделения и отвращения. Напротив, я везде специально подчеркивал эту связь и как раз поэтому выбрал выраже ние «эмоциональные восприятия». Слишком далеко заходил я только в од ном моем случайном утверждении, будто такие выражения, как «боль» или «приятность» (отнесенные к телесным причинам) означают не что иное, как содержания чувств. Однако смысл этих выражений в обыденной жизни, ско рее, включает в себя вышеуказанные инстинктивные эмоции. [251] Через всю душевную жизнь человека проходит сечение, которое внутри каждой из больших областей отделяет высшие функции от низших. Сечение это дано благодаря появлению общих понятий. Как бы ни пытались эти по нятия объединить с отдельными представлениями, — такое предприятие не выдерживает никакой критики. И это, конечно, разные вещи: описывать, с одной стороны, успехи понятий в плане сокращения мышления, а с другой — их сущность. Аналогичным образом, разными вещами являются, к примеру, физиология и анатомия легкого. Среди интеллектуальных функций понятия предполагаются логическим мышлением, а среди эмоциональных — душев ными переживаниями и волевыми актами. Хотение [Wollen] — это жажда [Begehren] чего то, что мыслится как следствие моего актуального душевно го состояния и как нечто ценное в каком либо смысле. Оба понятия, понятие каузальности и понятие ценности, взятые в их самой общей и примитивной 116 Карл Штумпф форме, попадают благодаря внутреннему восприятию в сферу низшего жела ния, предшествующего хотению. Воля, поэтому, не может быть чем то перво начальным, а есть лишь продукт развития индивидуальной жизни.

В животном царстве кажется широко распространенным то, чего может достигать душевная жизнь без понятийного мышления, а такого существует немало. Однако никакой априорный предрассудок не удержал бы меня от признания в этом царстве еще и зачатков высших функций, если бы только факты позволяли это. Однако и в данном как раз случае следовало бы рас сматривать первые следы понятийного мышления как нечто специфически новое. Даже если в физическом отношении развитие «нового мозга» проис ходит непрерывно, в психическом аспекте ничто здесь не совершается без прерываний. Но природа делает ведь и другие скачки, вероятно, даже в фи зической области (кванты, гетерогенезис, мутации), и уж во всяком случае, в психофизической, где любое появление нового чувственного качества, без сомнения, представляет собой скачок. И разве не совершается в каждую минуту этот самый удивительный скачок, когда вследствие зачатия и разви тия плода возникает новая психическая жизнь? Прерывания только скрыва ются и в некоторой степени смягчаются тем, что новое всегда выступает вначале в виде крошечных зачатков;

однако в качественном отношении здесь именно вплетается новая нить в ткань бытия. Причем это не наносит никакого вреда имманентной закономерности мирового развития.

Среди принципиальных вопросов общей психологии проблема бессозна тельного все еще относится к наиболее жгучим проблемам. [252] Бессозна тельные (в строгом смысле) функции кажутся мне нигде не доказанными по средством приведенных выше аргументов. Напротив, существуют, разумеет ся, бессознательные диспозиции, как они остаются от всех видов психичес кой деятельности. Кроме того, мне представляются возможными и реальны ми бессознательные (или, вернее, незамеченные) части содержания явле ний. Эти части образуют нижнюю границу принятого во внимание содержа ния [des Beachtetseins];

часто хватает малейшего усиления внимания, чтобы сделать их заметными. Коль скоро явления и функции различаются между собой, то нет никаких принципиальных трудностей в этом учении.

Если признается существование незамеченных частей содержания, тогда уже нетрудно определить суть того понимания гештальта, на котором мои юные друзья исследователи, имеющие заслуги в исследовании законов геш тальта, по видимому, хотели бы построить всю психологию и даже логику.

От психических функций я отличаю психические формообразования, кото рые образуют специфические содержания психических функций. Таковым при объединении выступает совокупность, при суждении — положение дел, в случае понятийного мышления — содержание понятия, а при чувствовании и желании — пассивная и активная ценность. Все эти формообразования не обладают, разумеется, самостоятельной реальностью наподобие платонов ских идей, однако я не стал бы называть их фикциями, — вслед за О. Краусом, ссылающимся на позднего Брентано. Этот способ выражения представляет ся мне двусмысленным и опасным, ибо он настоятельно предполагает скеп тическое, субъективистское и релятивистское истолкование. Формообразо вания суть исходный пункт и предмет науки, названной мною эйдологией.

Л ОГОС 3 ( 38) 2003 Под душой я понимаю целое психических функций и диспозиций, согла шаясь с Лотце в том, что нет необходимости искать позади этого целого не что объединяющее или несущее. Поскольку сильная воля все вовлекает в свой круг, а в жизни взрослого человека решающую роль играют те функ ции и диспозиции, которые связаны с хотением и в особенности с мораль ным хотением, постольку воля по праву считается ядром личности. В этом именно усматриваю я момент истины волюнтаризма. Воля — это не корень, а вершина развития.

Если задаться целью — различить душу и тело, тогда последним термином я бы обозначил совокупность проявлений высшей психической жизни.

Для основанных на взаимодействии индивидов [253] социальных явлений в языке, искусстве, государственном строительстве и т. д., образующих пред мет конкретных дисциплин, можно обнаружить подготовительные ступени в животном царстве. Однако и здесь переход, пожалуй, нигде не является не прерывным, а новое, в конечном счете, везде коренится в понятийном мы шлении. В «Началах музыки» я попытался определить это конкретнее для музыкального искусства. Только в отношении к специфически человеческо му развитию одновременно открывается для нас и возможность внутренне го сопереживания [Nacherlebens], на котором основывается эта «понимаю щая психология». Впрочем, историк культуры не преминет и здесь увидеть некоторые закономерности, правда, не в точной формулировке природных законов, и я не хотел бы в этом отношении даже гегелевской триаде отка зать в известном праве на существование.

Об этике Мои этические идеи я развивал почти исключительно в лекциях, хотя наибо лее принципиальные моменты были указаны и в моей речи об этическом скептицизме. Я усматриваю их, вслед за Брентано, в чувственной очевиднос ти [Gef hlsevidenz], с которой определенное содержание представляется нам как само по себе хорошее или ценное, подобно тому, как очевидные суж дения представляют основы теоретического познания. Эмпирическая дедук ция альтруизма из эгоизма абсолютно несостоятельна. От гедонизма, в том числе альтруистического, наше основание отличается тем, что кроме удо вольствия, в качестве первичных признаются и другие ценности, а от кантов ской этики — тем, что отвергаются чисто формальные определения. Непо средственно ценными являются: истина, положительные душевные пережи вания (в особенности, эстетические), сердечная доброта (убеждения, кото рые сами направлены на истинные ценности). Для этого можно было бы, по жалуй, установить некую единую ученую формулу, но только за счет опреде ленности, что нецелесообразно. Целый ряд производных, но все еще общих ценностей, таких как, власть, свобода, честь и т. д. дополняют нашу «таблицу благ» [Gtertafel], которая не очень то отличается от платоновской. Только такая этика благ или ценностей кажется мне последовательно осуществимой вплоть до деталей и одновременно способной воздать должное фактическим преобразованиям этического уважения. При этом как бы меняются коэффи циенты, при помощи которых [254] в различных обстоятельствах и жизнен 118 Карл Штумпф ных условиях должны быть умножены абстрактные (абсолютные) ценности, чтобы сохранить ценности конкретные (относительные). Уже в каждом от дельном случае нравственного решения должно совершаться одно и то же.

Можно высказать точки зрения, от которых в отдельном случае зависит мо дификация абстрактной ценности, и за которыми в этой связи следует этиче ская рефлексия. Высшее благо и счастье (эвдемония древних) есть in abstrac to целое непосредственных ценностей, а in concreto — целое истинных благ, в том числе промежуточных, возможных в данных условиях в индивидуаль ной жизни и в жизни всего человечества. И понятие трансцендентного иде ала (платоновской идеи блага) можно, естественно, получить только из эм пирически данных, истинных ценностей посредством их усиления. Вопрос об эгоизме и альтруизме решается тем, что истинные блага желанны в силу их понятия, где бы то ни было, и что в отдельном случае решающей может быть не точка зрения ego и alter, но позиция максимально интенсивного и экстенсивного осуществления. Этическое действие есть чисто объектив ное [sachliches] действие, подобно тому, как научное познание является чис то объективным суждением.

В вопросе о свободе воли мне кажутся совместимыми интересы этики, для которой только и существует эта проблема, с детерминизмом, рассмат ривающим само этическое сознание как силу, умножаемую посредством вос питания и самовоспитания. Свобода совпадает с наличием этического со знания и не дана, поэтому, раз и навсегда, но возникает и растет вместе со всей этической личностью. И уголовное право только в этом смысле пред полагает свободу воли.

О метафизике Метафизика может быть плодотворно выстроена только снизу, как продол жение наук, чьи результаты она должна впоследствии подвергнуть еще боль шему обобщению. Помимо того, что из вышесказанного относится к пред мету метафизики, речь здесь, прежде всего, идет о проблеме отношения фи зического к психическому, а также о последних вопросах, касающихся бога и бессмертия, собственные ответы на которые должен искать всякий, кто хочет называться философом. И ничто, даже успевший стать догматичным критицизм, не может запретить философу всю жизнь заниматься осмысле нием этих вопросов.

В противовес учению о параллелизме души и тела, господствовавшему среди психологов и физиологов в последней трети прошлого века (и пред ставленному с особо подкупающей глубиной у Фехнера), я встал на защиту старой, но только развитой в более рациональной форме, теории взаимо действия. Эта теория в последнее время вновь получила распространение, даже среди учеников Вундта и Эрдмана. Вытекающие из закона энергии воз ражения решаются без особого труда, а опыты Рубнера и Этуотера непо средственно включаются в теорию взаимодействия. Параллелизм же, на против, неясен в понятийном отношении, он невыполним в силу разных структурных отношений психического и физического, и продуманный по следовательно, он заставляет принимать такие цепи психической каузаль Л ОГОС 3 ( 38) 2003 ности вперед и назад, для которых не существует даже тени эмпирического подтверждения. Панпсихологизм, в который переходит параллелизм, я мо гу рассматривать только как научную фантазию, к тому же сомнительного очарования. Ибо поэзия приходит в природу только тогда, когда в нее пере носится душевная жизнь человека. В остальном же обе эти позиции все таки существенно сблизились, уже благодаря совершенствованию понятия суб станции и причинности, но также и под давлением фактов. И я смею даже надеяться на их достаточно скорое единение в «монизме взаимодействия и развития». Метафизик, помимо этого, может еще осмыслить идею Спино зы о том, что помимо двух известных нам областей еще существуют или раз виваются бесчисленные выражения основы мира. Но, правда, одной только идеей дело здесь и закончится.

Согласование в свойствах последних частиц материи и взаимодействие между всеми пространственно смежными или (как в случае нервных цент ров и психического) взаимопроникающими частями мира не могут прини маться нами как последние факты, если имеют силу вышеуказанные макси мы исследования, включая правила вероятности. Единый мировой принцип должен лежать в основе всего, и с самого начала мы будем склонны иденти фицировать с этим духовный принцип организации, постулируемый для ор ганического мира. Спор между теизмом и пантеизмом теряет свою остроту, коль скоро задаются вопросом о том, что вообще означает первопричин ность, субстанциальность, личность, и что они вообще еще могут здесь озна чать. Вечная обусловленность всего единичного [256] Главным Существом остается, а вот о конкретном виде этой обусловленности и этого Существа невозможно договориться. Ведь даже понятие духовности можно понимать только в «переносном смысле».

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.