WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«КЛАУДИЯ КАРДИНАЛЕ Мне ПОВЕЗЛО CLAUDIA CARDINALE con ANNA MARIA MORI 10, CLAUDIA TU, CLAUDIA КЛАУДИЯ КАРДИНАЛЕ и АННА МАРИЯ МОРИ М не ПОВЕЗЛО •ВАГРИУС* МОСКВА 1997 ББК 84.4 К 22 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Мне нравится в женщинах чувство собствен­ ного достоинства, умение «нести» свой возраст, не мучаясь, не заимствуя платья у молоденьких дочек в надежде помолодеть.

Да, женщины... А я? Нравлюсь ли я себе?

Начнем с того, что я никогда не считала себя какой-то особенной и никогда не страдала само­ влюбленностью. Прежде всего я видела в себе недостатки, видела то, что мне не нравилось.

А не нравилась мне, и до сих пор не нравит­ ся, некоторая поверхностность. Она идет отту­ да — от девочки, росшей в очень трудном мире, мире научившем защищаться и бороться за вы­ живание.

Моя жизнь приучила меня не столько к раз­ мышлению, сколько к действию. И уж коль скоро я начала действовать, мне пришлось идти по этой дорожке и дальше. Долгие годы я пере­ ходила от одной работы к другой, от одного фильма к другому, пересаживалась из одного самолета в другой. В таких условиях заниматься шлифовкой своей культуры и оттачиванием мысли было почти невозможно. Я восхищалась женщинами, которым удалось развить в себе не только способность действовать, но и способ­ ность мыслить. Я преклоняюсь, например, перед киноактрисой Катрин Спаак, уважаю ее за уме­ ние делать свой выбор, за ее работу. Сила тех женщин, которые меня особенно привлекают, — это прежде всего сила их интеллекта.

Физическая красота... Ну, не знаю. Я всегда была очень ловкой: отдавая себе отчет в некото­ рых своих недостатках, я старалась как-то замас­ кировать их, сгладить. Я уверена, что нет некра­ сивых женщин, а есть женщины, просто не умеющие выбрать нужное платье, не способные себя преподнести. В отличие от них, я всегда знала, что мне идет, что можно себе позволить, а чего следует всячески избегать.

Может показаться забавным, но я, преподно­ симая международной прессой как секс-символ, не только никогда не обнажалась полностью в фильмах (в моих контрактах это всегда оговари­ валось очень четко), но и в жизни, даже на море, очень редко надевала купальник. Я не нравлюсь себе в купальнике, да и другие женщи­ ны тоже. Мне всегда казалось, что обнаженная или полуобнаженная женщина утрачивает свою таинственность, а следовательно, и очарование.

Я редко бываю у моря, но если бываю, никог­ да не раздеваюсь полностью, обычно чем-нибудь прикрываюсь. Как знать, может, все эти рассуж­ дения о таинственности, в которой, по-моему, и состоит очарование женщины, своего рода алиби, и все объясняется тем, что ноги у меня не такой уж идеальной формы. И потому я стараюсь их прикрывать.

Я знаю: у меня красивая грудь. Так было всег­ да. Из-за этой части тела у меня никогда не бы­ вало проблем, за что я благодарна матери-приро­ де, тут только ее заслуга. Заслуга матери-природы еще и в том, что она одарила меня хорошей фи­ гурой, а не сделала каким-то обрубком: у меня всегда была тонкая, очень тонкая талия, округ­ лые бедра и шея под любое декольте.

Обычно я ношу туфли на низком каблуке, почти мужские. Но если я собираюсь на какой- нибудь праздник или важный прием, то надеваю туфли на высоком каблуке, так как считаю, что нет ничего прекраснее стройной высокой женщи­ ны. Карлицы ведь никому не нравятся...

Так вот, с самого начала у меня был замкну­ тый, бунтарский, почти мужской характер Клод и очень женственная внешность Клаудии. Вот из этого материала я и создавала своих персонажей, на нем строила свою артистическую карьеру.

В фильмах я показывала все существующие типы женщин: простушек, буржуазок, женщин- игрушек и даже деловых женщин. И в каждой из них было что-то от меня самой, что-то принад­ лежащее только мне и кроющееся в глубине моей души. Дело в том (я уже об этом говорила), что я никогда не полагалась на одну лишь техни­ ку исполнения. Наоборот, чтобы сыграть какую- то роль, я должна прочувствовать характер персо­ нажа, его жизнь. В результате я во всех своих фильмах оставила частицы Клода и Клаудии.

Я — Анжелика из «Леопарда»: в ней моя сила, ее здравый взгляд на жизнь, упорное желание идти вперед, настойчивость. Но я и героиня фильма Скуитьери «Акт боли», мать, убивающая сына- наркомана. Крещендо этой трагедии близко и очень знакомо мне тоже. Я — Ида из «Истории» Коменчини, с ее полнейшей пассивностью суще­ ства, растоптанного жизнью, историей, и неспо­ собного противостоять ей и защитить себя.

А ведь и я, сильная, упорная, волевая, могу быть очень пассивной. Эта моя пассивность, этот фа­ тализм тянутся из далекого далека — из Африки, из Туниса...

Я — Аида из «Девушки с чемоданом»: ее грусть, ее переживания мои, подлинные.

Я — Карла из «Равнодушных». Я тоже могу быть равнодушной, хоть это, скорее, не равноду­ шие, а фатализм.

Я — дьявол, я погибель, женщина, которая может только губить;

такой меня видел и пока­ зывал в своих фильмах Болоньини — и в «Кра­ савчике Антонио», и в «Ла Виачче», и в «Дрях­ лости». Все эти черты я нахожу главным образом в своем отрочестве и ранней юности. Тут особен­ но показательна героиня «Ла Виачча» — женщи­ на невероятно жестокая. Я была женщиной, чья душа исполнена горечи и обиды, — вот я и вло­ жила в характер своего персонажа всю свою го­ речь и всю свою обиду.

Кларетта из одноименного фильма Паскуале Скуитьери похожа на меня меньше, особенно в первой части, когда она еще такая легкомыслен­ ная, ребячливая. Но наступает трагедия, и вот трагедийные нотки все больше становятся моими.

Не случайно мне всегда с трудом даются коме­ дии. Как знать, может, из-за моего лица...

И все же в комедиях я тоже снималась — вспомните хотя бы «Розовую пантеру» Блейка Эдвардса. Мне удается быть забавной в силу си­ туаций, в которых я оказываюсь, но лично я к этому не имею отношения. Дело вот в чем: я могу играть в комедии, но никогда не смогла бы вытянуть комическую роль. Я была бы неправдо­ подобной и в искрометном персонаже француз­ ского типа. Опять-таки потому, что это не похо­ же на меня.

Я работала и жила, постоянно сталкиваясь с женской хрупкостью и неумением справляться с бедой. Помнится, когда я приехала в Америку, мне выделили гримерную, некогда принадлежав­ шую Мэрилин Монро. Ко мне прикрепили даже ее парикмахершу и ее гримера. Открыв ящики туалетного стола Мэрилин, я нашла там ее пробы в разных ролях, образцы причесок и смот­ рела на все это с огромной любовью и восхище­ нием, которые всегда к ней испытывала. И не столько с болью из-за ее смерти, сколько с со­ страданием к ее такой несчастной жизни.

И эта гримерная, эти снимки, эти пробы лиш­ ний раз укрепили меня в мысли, что если хо­ чешь заниматься своей профессией, то должен развивать не столько профессиональную технику, сколько свою внутреннюю силу. Нужно, просто необходимо быть сильным, этаким все сметаю­ щим ураганом...

Думаю, что все беды и несчастья актрис связа­ ны с проблемой возраста: женщины вообще тя­ жело переносят появление первых морщин, а что говорить о тех, кто был воплощением красоты и молодости?

У актрис к этому прибавляется еще одна про­ блема — экран, который еще вчера отражал их красоту, сегодня вдруг, словно назло, только под­ черкивает тени и морщины на их стареющих ли­ цах.

Конечно, Мэрилин не успела увянуть: ее уби­ ли не морщины, отраженные зеркалом... Думаю, что ей, такой хрупкой, было невыносимо ока­ заться в центре внимания всего мира. Вот поче­ му я всегда считала, что нужно иметь детей.

Дети дают тебе другое измерение, уводящее тебя из центра всеобщего внимания, отнимают у тебя свободное время и становятся важнее тебя самой.

Как ни парадоксально, но именно это помогает тебе, актрисе, жить лучше, полнее.

Но актрисы, особенно раньше, неохотно обза­ водились детьми. У Мэрилин детей не было.

У Брижит Бардо были, но она не признавала своего материнства, а это все равно как если бы она никогда и не была матерью.

Брижит... Я помню, какой она была, когда мы снимались в «Поджигательницах». Во время съе­ мок пришло сообщение о самоубийстве Пьера Анджел и и она плакала в. три ручья, ее невоз­ можно было успокоить. Я старалась ее утешить, спрашивала о причинах этих слез, и она наконец призналась: «Такой конец неизбежен для всех нас... Все безнадежно».

Бедная, милая подружка моя Брижит. Мы по­ знакомились и работали вместе, когда она была еще совсем молоденькой. И такой беззащитной.

К тому же она ненавидела свою профессию:

всегда опаздывала, быстро уставала, спорила, от­ казывалась делать то одно, то другое.

Мало того, она еще всего боялась: животных, лошадей, которые вызывали у нее ужас. Ей, как и мне, приходилось садиться на лошадь, и од­ нажды, помню, она играла свою роль, сидя на деревянном коне...

Клаудия Кардинале “Ален Делон сохраняет нежность и душевность по отношению к людям, с которыми он делил лучшие, счастливые годы своей жизни и карьеры.

Такой он и со мной: я напоминаю ему о самых светлых моментах...” МНЕ повезло В Советском Союзе в 1968 году на съемках фильма Михаила Калатозова “ Красная палатка”.

Справа — Эдуард Марцевич.

Клаудия Кардинале В подмосковном лесу летом 1967 года.

“ Мне нравится жизнь. Сама по себе, без всяких эпитетов.

А в жизни мне нравится земля, солнце, звезды, море и люди. Для счастья мне достаточно жить среди всего этого и смотреть”.

МНЕ повезло “ Мне нравится, чтобы мужчина излучал сексуальность.

Вообще я не люблю в мужчинах слабость, вульгарность, агрессивность. На меня действует не столько внешний вид, сколько нечто, идущие от нутра и отражающееся во взгляде. Это и есть обаяние”.

Клаудия Кардинале “ Мужчина мне нужен сильный, поскольку я сама чувствую себя сильной женщиной.

С мужчиной я хочу быть на равных.

Мне не надо, чтобы меня приручали, но и сама я покорять никого не собираюсь”.

МНЕ повезло Клаудия Кардинале, Паскуале Скуитьери и их дочь Клаудия. “ Едва увидев Паскуале, я поняла:

этот человек сумеет стать для меня мостиком к моей бунтарской юности, поможет обрести беспечность и веселье”.

Клаудия Кардинале “Я из тех, кто работает, кто всегда ищет себе дело, и вместе с тем где-то внутри у меня сидит желание ничего не делать, не работать.

Большую часть того, что я делаю, я делаю, чтобы побороть эту врожденную пассивность”.

МНЕ повезло “Самое правильное решение проблем — не думать о них.

Я не предаюсь сожалениям и не люблю оглядываться назад: что прошло, то прошло.

Смотреть надо только вперед. Что я и делаю”.

Как-то нам предстояло с ней подраться. Утром у нее подскочила температура до сорока градусов.

Когда я навестила ее, она сказала: «Я не буду сниматься в этой сцене, потому что знаю: ты меня прикончишь...» «Ну как я могу тебя при­ кончить?» — удивилась я, а потом поняла, откуда этот страх. В те дни она наблюдала за мной, когда я занималась боксом и стрельбой по мише­ ням, потому она и сказала: «Я все видела, ты сумасшедшая... А я вовсе не хочу рисковать из-за этого жизнью». Тщетны были мои клятвы: «Бри­ жит, обещаю, я тебя не убью». Она потребовала, чтобы ее заменили каскадером, и вот на съемоч­ ной площадке появился мужчина в ее костюме и с ужасными волосатыми ногами.

Я не выдержала и сказала: стоп. Потом я пошла к Брижит: «Ну просто смешно, что мне придется сражаться с каким-то типом, одетым в твое платье. Поверь мне, Брижит, ты от меня и царапины не получишь, только делай, что я скажу». Наконец я ее уговорила, мы отрепетиро­ вали сцену, а потом преспокойно ее сняли.

Кадры получились потрясающими, и она была очень довольна: я ее даже не задела.

Так случилось, что во время этих съемок она выставила за дверь своего очередного возлюблен­ ного. Она его затерроризировала, так как требо­ вала от своих дружков полнейшего подчинения.

А он однажды, увильнув из-под ее контроля, по­ 8— 3140 ехал куда-то, если не ошибаюсь, навестить свою мать. Когда он вернулся, его чемоданы были уже выставлены за дверь.

Парень был замечательный: высокий и креп­ кий австриец. Охваченный яростью, он накинул­ ся на дверь Брижит, намереваясь войти в комна­ ту. А она, такая трусиха, в ужасе спустилась со своего балкона на мой, находившийся этажом ниже.

Хочу вспомнить еще один эпизод, связанный с этим фильмом.

Мою машину водил один молодой человек, страстный любитель кино. На меня он смотрел как зачарованный: я для него была киномечтой.

Сегодня этот юноша стал одним из крупнейших французских продюсеров. Это Ален Тер циан.

Кино принадлежит мечтателям... Кино — это страсть.

Одним из живых примеров того, как актрисы становятся несчастными из-за страха перед ста­ ростью, стала для меня Рита Хейуорт. Мы сни­ мали «Мир цирка». Она чувствовала себя плохо, возможно, у нее уже начиналась болезнь Альц­ геймера, которая и свела ее потом в могилу.

Тогда ей было сорок пять лет, а мне чуть больше двадцати.

В свои сорок пять лет эта «атомная бомба», одна из самых красивых женщин американского и мирового кино, была уже совершенной разва­ линой. Она пила, а напившись, обо всем забыва­ ла. Она все пила, пила, потом, посмотрев на меня, сказала: «А я все-таки еще красивая...» Ужасно.

Может быть, именно поэтому я никогда не де­ лала ставку только на свою внешность. Да, для прессы я была секс-символом. Но в кино, к счастью, нет. Прежде всего я была актрисой, ра­ ботающей у великих Мастеров.

И в этом не только моя заслуга: моя родина, Африка, научила меня с глубоким уважением от­ носиться к судьбе и удаче...

ЛЮБОВЬ МОЯ, АФРИКА Когда моя дочь Клаудия была совсем еще ма­ ленькой, она, увидев или на картинке в книге, или на открытке пальму на берегу моря, показы­ вала пальчиком и говорила: «Мама, твоя стра­ на...» Потому что, когда я в рассеянности пачкаю каракулями листок бумаги или когда мне прихо­ дится занимать себя чем-нибудь в перерыве между дублями, я всегда изображаю пальмы и мавританские дома.

Оазис, пальмы, песок. А над ними серп меся­ ца. Это Африка, моя Африка...

Когда мне было лет пятнадцать, я хотела стать учительницей в Сахаре. Само преподавание меня очень мало интересовало, главным было — по­ пасть в пустыню. Пустыня — моя стихия, место, где я чувствую себя лучше всего.

Примерно в том же возрасте я собиралась объехать всю Африку с компанией подружек.

Кроме профессии учительницы я готовила себя к исследовательской деятельности — хотя бы во время каникул.

Мы спланировали все: вот дождемся, когда мне исполнится двадцать лет, возьмем джип и географическую карту, на которой уже был про­ ложен весь наш маршрут, — и в путь. Нас было восемь девчонок, и каждая уже выбрала для себя свое место: одна хотела стать штурманом, дру­ гая — администратором экспедиции, третья — должна была отвечать за медикаменты и следить за здоровьем всей группы, еще кто-то — за нашим питанием и провиантом...

Мы уже были совсем готовы осуществить свой план, но в восемнадцать лет я уехала на Венецианский фестиваль, а потом последовало то, что перевернуло все мои планы... Еще до недавнего времени я получала письма от тех своих школьных подружек, с которыми мы вместе мечтали о путешествиях. Они писали:

«Вспоминаешь ли ты когда-нибудь об экспеди­ ции, не состоявшейся по твоей вине?» Да, вспо­ минаю. И при любой возможности возвращаюсь в Африку, стараясь по-своему осуществить тот давний план.

В Тунисе и Карфагене я бывала не раз, и даже сравнительно недавно — участвовала в ки­ нофестивале 1994 года. Мне там устроили гран­ диозную встречу, вручили награду, равную по значению ордену французского Почетного Легио­ на, носились со мной, осыпали меня знаками внимания, чуть ли не боготворили.

В качестве сюрприза мне преподнесли специ­ ально снятый документальный фильм: я увидела свои детские фотографии, наш дом, школу... Моя мама так плакала, что я испугалась, как бы вол­ нение и радость от того, что нас помнят и любят, не повредили ее здоровью.

Побывала я и в Кении, и в Дакаре, и в Ма­ рокко, и в Центральной Африке.

Моя Африка. Другие Африки... Какая же там потрясающая природа, какие краски, какая зе­ лень на фоне красноватой земли! Да, Африка для меня — место тишины и созерцания. Я выросла там, где есть сторожа — их называют hag, — ко­ торые охраняют дома, сидя на ступеньках перед дверью, снаружи. Они стерегут ваш дом и смот­ рят на звезды... Смотрят в тишине всю ночь.

А ты смотришь на них, таких спокойных, удиви­ тельно неподвижных, и проникаешься ощущени­ ем судьбы, бесконечности... «Mektoub» — то есть на все воля Господня.

Слова «на все воля Господня» навсегда запе­ чатлелись в моем сердце, в моем сознании. Аф­ рика внутри меня, она всегда давала мне уверен­ ность, что все уже записано в Книге судеб.

Я знаю также, что у всего, записанного там обо мне, — только хороший конец: я всегда знала, что своего добьюсь, потому что так предопреде­ лено свыше. В этой уверенности я и черпаю свои силы.

За три года до официального приглашения в Карфаген на кинофестиваль 1994 года, мы побы­ вали в Тунисе по собственной инициативе: я, моя сестра со своей дочерью, моя дочь... И все вместе провели Рождество в пустыне, на юге страны. Это был совершенно особенный день.

Слово «чудесный» выглядит жалким и баналь­ ным, его здесь употребить невозможно.

Мы жили в замечательном месте: все наши че­ тыре группы (среди нас был даже какой-то фран­ цузский министр) расположились в своего рода музее, где было всего лишь четыре или пять апартаментов — по одному на каждую группу.

Когда мы открывали окно, перед взором до самого горизонта простирался лес финиковых пальм.

Потом мы с сестрой взяли машину и отправи­ лись в пустыню. Там, лежа на песке, мы ждали захода солнца... Когда настало время отъезда, моя дочь и племянница расплакались.

Африка — это мысли, это волнения, это почти что молитва. Именно молитву напоминают ее безмолвие, ее закаты, ее небо, кажущееся более близким, чем у нас, потому что звезды и луна там — такие ясные, яркие, чистые, — свер­ кают сильнее.

Для меня Африка — возвращение к природе, к созерцанию, это ностальгия по временам, когда я не знала даже телефона, не то что телевизора.

Сначала в Тунисе, потом в Карфагене у нас было только радио. За отсутствием телефона люди разговаривали друг с другом, лишь встреча­ ясь на улице. А разговаривать — значит смотреть друг другу в глаза, а иногда даже обмениваться мимолетным ласковым прикосновением. Отноше­ ния были более искренними, более человечными:

сам ритм жизни отвечал требованиям природы и не был таким бешеным, заставляющим всех бе­ жать неизвестно куда и зачем. Африка — посто­ янное и такое приятное ощущение тепла всем твоим существом. В моих воспоминаниях детства она осталась и местом величайшей терпимости:

там были люди самых разных национальнос­ тей — евреи, арабы, англичане, французы, маль­ тийцы и множество сицилийцев. И все жили вместе прекрасно, не было никакого расизма с его проблемами.

Лишь во время войны стала ощущаться нена­ висть к нам, итальянцам, из-за фашизма и союза с Германией: этого Африка не простила итальян­ цам и свои чувства выместила на нас. Школа, в которой мы с сестрой учились, была француз­ ской — следовательно, к нам, итальянкам, отно­ сились как к врагам.

Но моя любовь, ностальгия по родине как бы выводят все это за скобки. В сущности, что такое фашизм, антифашизм и даже короткий пе­ риод антиитальянизма по сравнению с осталь­ ным — с небом, пустыней, бескрайними про­ сторами?.. Я бы даже сказала, что в Африке сильнее влияние метафизики, чем влияние исто­ рии и политики. По крайней мере, я так чувст­ вую...

Я люблю кухню своей родины: для меня кус­ кус остается самой вкусной едой на свете. Я обо­ жаю оладьи, которые продавал на пляже в райо­ не аэропорта один араб. Он приходил туда каж­ дое утро в своем бурнусе, неся на голове корзи­ ну, полную этого лакомства...

Может быть, потому, что я с детства привыкла к столь отличной от европейской кухне, не такой стерилизованной, обеззараженной, пастеризован­ ной, позднее, сколько бы я ни ездила по миру, у меня никогда не бывало проблем с желудком.

Помню, как все мучились в Амазонии в время съемок «Фицкарральдо». То же было и в Брази­ лии, и в Венесуэле. Везде я спокойно ела блюда местной кухни и, в отличие от своих коллег, чув­ ствовала себя прекрасно.

Горячие оладьи... кус-кус... Но однажды утром на пляже у аэропорта высадились американцы.

Я помню песок, солнце, море и нас: маму со мной и сестренкой, которая тогда была совсем еще крошкой. Внезапно от линии горизонта от­ делился и направился к нам американский сол­ дат. Он опустился передо мной на колени и про­ тянул горсть конфет, потом обнял меня и запла­ кал. Вероятно, я напомнила ему дочку, оставлен­ ную в далекой Америке... Он приходил и потом, приносил нам белейший хлеб, сгущенное молоко, шоколад.

Я прожила в Африке до восемнадцати лет.

Там прошли мои школьные годы, годы беспеч­ ных забав, а вернулась я туда много лет спустя, уже киноактрисой, и мне был оказан прямо-таки королевский прием. Люди шли бесконечным по­ током: весь Тунис хотел меня увидеть, погово­ рить со мной и даже потрогать, чтобы убедиться, что я настоящая. Я была единственной тунисской актрисой, и меня называли «1а fille du Pais» — дочерью родины. Говорят, что и сейчас туниссцы ходят смотреть дом, в котором я родилась, школу, в которой училась, церковь, куда меня привели к первому причастию.

Я знаю, что вся Африка живет под знаком принудительной интеграции. Тунис в этом смыс­ ле всегда был более светской, более современной страной и отличался большей терпимостью — хо­ чется верить, что такой он до сих пор и таким останется навсегда... Женщины в Тунисе, напри­ мер, не носят чадру. Разве что какие-нибудь ста­ рухи...

Мои поездки в Тунис, вызывающие у меня чувство глубокой ностальгии, не позволяют мне делать социологические и тем более социально- политические выводы. Я не знаю, как и до какой степени переменилось в стране отношение к женщине. Вероятно, потому, что, возвращаясь, я сразу направлялась прямо на Юг, в Карфаген, в место моих воспоминаний, туда, где был дом моих дедушки и бабушки и собор, где отец Франк впервые нас причащал (сегодня это уже не церковь: почти все церкви в стране использу­ ются по иному назначению, стали библиотеками или чем-то еще).

Возвращаясь, я искала кладбища, но, к сожа­ лению, их больше нет: нет могил бабушки и де­ душки. Кладбища закрыли, а останки куда-то перенесли.

Я возвращалась, чтобы вновь увидеть небо цвета кобальта, увитые красными бугенвиллеями ослепительно белые дома в Сиди-Бу-Саиде — они часть моего детства и детства моей сестры.

И всегда находила там тепло земли, воздуха и человеческих отношений. Конечно, и нищету тоже. Но европейцам и вообще людям с Запада, которых шокирует африканская нищета, я хотела бы напомнить о нищете, встречающейся в совре­ меннейшем и цивилизованнейшем Нью-Йорке, где все чаще видишь людей, живущих на улице, людей, которые потеряли работу и не могут пла­ тить за жилье. И еще одна немаловажная деталь:

жить на улице в Африке — это совсем не то, что жить на улице в Нью-Йорке, хотя бы потому, что температура и климат там разные.

Еще раз подчеркнув свою неспособность к со­ циологическому и политическому анализу, я должна все-таки заметить, что африканцы, мой народ, привыкли довольствоваться малым. Им неведомы наши потребительские страсти, и они не страдают, как мы, из-за некоторых лишений.

Вспоминаю себя восемнадцатилетней африкан­ кой: у меня были два или три платья, и я даже помыслить не могла о том, что когда-нибудь стану обладательницей шкафов, набитых пятьюде­ сятью или сотней платьев... Ни в моих планах, ни в моих мечтах не было ничего подобного.

И питались мы очень просто.

В общем, другое измерение. Этим я вовсе не хочу сказать, что бедность, в которой живут дру­ гие, в данном случае африканские, народы, это нечто прекрасное и здоровое. Надеюсь, что никто не поймет мои слова так превратно. Еще и пото­ му, что сегодня африканские народы стали еще беднее, чем тогда, когда я, африканка, жила вместе с ними.

А какой ужас — СПИД! Мы не можем игно­ рировать эту потрясающую трагедию. Вот почему мы с моим другом Жаком Мусаном создали ассо­ циацию для оказания помощи больным СПИДом и проведения научных изысканий в этой области.

Относительно СПИДа у меня своя теория: не знаю почему, но я уверена, что речь идет о ви­ русе, созданном в лабораториях и применяемом, возможно, как бактериологическое оружие в странах Востока. Если я не права, то чем можно объяснить, что эта проклятая болезнь появилась только сегодня? Ведь если бы она существовала раньше, мы все бы уже умерли.

В Африке СПИД свирепствует сильнее, чем в других местах. Лекарств от него не существует, больных держат взаперти — практически в свое­ образных лепрозориях. К тому же там не прово­ дится кампании по просвещению населения и профилактике. СПИД — единственное, что меня пугает сегодня в моей Африке. Больше меня ни­ чего не страшит — ни ее ярость, которая мне так близка, ни ее звери, ни скорпионы, ни змеи...

В связи с этим мне вспоминается один фильм, в котором мы снимались с Моникой Витти, — «Укради у ближнего своего» (режиссер Карло Ди Пальма). Я уже говорила, что в жизни мы с Мо­ никой были очень близки, очень дружны — мы так много хохотали вместе. Но на съемках Мони­ ка обнаруживает недостатки, очень затрудняющие общение с ней... К тому же она такая трусиха:

пугается всякого пустяка, даже пролетевшей мухи. Однажды, когда она меня совершенно из­ мучила всякими капризами на съемочной пло­ щадке, я взяла ужа и повесила его себе на шею, как колье. В тот момент я стояла к Монике спи­ ной, а она снималась крупным планом. Обернув­ шись, она едва не упала в обморок. А я наконец рассмеялась. Мне так хотелось разрядить обста­ новку... В конце концов, это же был всего лишь фильм!

Африке я обязана своими добрыми отноше­ ниями с природой и с животными, которых я никогда не боялась и не боюсь — даже пауков и змей. Не испугалась я и тигров, когда однажды с ними встретилась. Может, потому, что по китай­ скому гороскопу я сама тигр.

Федерико Феллини говорил, что я наделена каким-то сверхъестественным даром, а заключает­ ся он в том, что я — дитя земли, что я очень хорошо себя чувствую, вступая в контакт с при­ родой.

Со мной всегда и везде частица Туниса, даже в Париже. Это ковры. Когда-то ими увлекался Лукино Висконти. Он просто был влюблен в них.

Все ковры для его дома доставляли из Туниса.

А потом и я приобрела прекрасные тунисские ковры. Не знаю почему, но когда в мой дом за­ лезли воры, они набросились главным образом на ковры и унесли их почти все. Тунисский ковер — это прямоугольник моей земли, по ко­ торой я продолжаю ходить. У него те же краски, то же тепло.

Но как я ни люблю ковры, одних ковров не­ достаточно. Мне нужно постоянно видеть тунис­ ское море, тунисское небо...

Да, я очень люблю море Туниса: мне нравит­ ся, когда оно мутное, когда вода в нем переме­ шана с землей и кажется густой, как какао.

Но моя главная стихия — небо. В нем я, ма­ ленькая, вместе с сестрой выбирала свою звезду.

Африка. Мои корни. Это тепло, этот покой, эта тишина... Я чувствую себя там, как на мате­ ринских руках.

СЕСТРЫ Сестра — это твоя половина. Она делила с тобой семью, дом, страну, детство с его играми и сле­ зами. Иногда именно из-за этого сестры ненави­ дят друг друга: каждая хочет быть единственной.

И обе страдают из-за того, что есть другая — живой укор в твоем собственном несовершенстве.

Мне кажется, что на определенном этапе своей жизни каждая видит в сестре соперницу, полагая, что та красивее, любимее, умнее.

Между мной и Бланш очень небольшая разни­ ца в возрасте, мы почти что близняшки. Я пре­ красно помню, как мама, будучи беременной, го­ ворила мне, тогда еще совсем маленькой, что скоро у меня появится братик или сестричка.

Когда родилась Бланш, я сразу поняла, что се­ стричка — чудо. Она росла ласковой, красивой, мягкой, тогда как я в доме была мальчишкой-со- рванцом. Каждый раз, когда кто-нибудь приходил к нам в гости, я пряталась под кроватью, чтобы избежать поцелуев и ахов, потому что совершен­ но не выносила сюсюканья. Так что все поцелуи и восторги доставались ей, и я в глубине души всегда считала, что она, в отличие от меня, их действительно заслуживает. Потому что Бланш была красавицей, а я — чудовищем. Однако ни­ кому, даже самой себе, не признаваясь в том, я все же страдала...

Лишь спустя много лет Бланш сказала мне, что она тоже страдала и по той же причине. Она чувствовала себя гадким утенком, а меня считала лебедем. К тому же наши родители всегда были скупы на нежности, поцелуйчики, объятия, и каждая из нас, втайне желая их, была уверена, что другая все это получает, и чувствовала себя отверженной, несчастной.

Когда мы были маленькими, из-за небольшой разницы в возрасте мама одевала нас одинаково, оставаясь абсолютно равнодушной к тому, что это приводило нас просто в отчаяние. И на про­ тяжении многих лет мы с виду оставались вроде бы двойняшками: почти один и тот же возраст, темные волосы, худоба, одинаковые платья.

В действительности же мы были очень разными, а главное — у нас были совершенно разные мечты.

Я, как уже говорилось выше, мечтала стать ес- тествоиспытательницей, провести свою молодость, да и вообще всю жизнь в африканской пустыне, среди зверей, которые уже тогда нравились мне куда больше, чем люди, — хотя бы в эстетичес­ ком плане.

А моя сестра Бланш с младых ногтей мечтала о кино и театре. И надо же было так в жизни случиться: я без всякого желания стала тем, кем хотела быть она. Вообще я считаю (и уже гово­ рила об этом), что стала актрисой именно пото­ му, что не хотела ею быть, не питала никаких иллюзий на этой счет.

Ну а Бланш, по крайней мере на какое-то время, удалось, хоть и не вполне, осуществить свою мечту: она снялась в двух фильмах.

А потом она перешла в театр, играла главным образом в авангардистских спектаклях, а позд­ нее — в театре пантомимы.

Мне пришлось согласиться на контракт, содер­ жащий невероятное количество пунктов, ущем­ лявших мои права. А сестра дорого расплатилась за этот мой контракт: на ее пути возникло неис­ числимое множество препятствий, поскольку ки­ нокомпанию «Видес» не устраивало, что на ак­ терском рынке появилась еще одна женщина с моей фамилией.

Так Бланш пришлось пойти на первую уступ­ ку: вместо Кардинале она стала Карден — Бланш Карден. Под этой фамилией она снялась в двух фильмах и выступала в тех немногих ролях, кото­ рые ей доверили сыграть в театре.

Но и этого оказалось мало: было сказано и сделано все, чтобы, несмотря на измененную фа­ милию, она и вовсе отказалась от артистической карьеры. Ее взяли, можно сказать, измором, по­ стоянно вставляя палки в колеса. В конце кон­ цов она поняла, что ей так и не удастся одолеть препятствия, то и дело возникающие на ее пути.

Бедная Бланш! Думаю, это ей дорого обо­ шлось, особенно вначале. Для человека, испыты­ вающего, как она, подлинную страсть к кино и театру, смириться с тем, что ты никогда не смо­ жешь даже попытаться реализовать свои способ­ ности на любимом поприще только потому, что твоя сестра уже утвердилась на нем, это не про­ сто тяжело, а невыносимо.

В то время мы ничего друг другу не говорили.

Она знала, что я знаю, и наоборот. Словами тут нельзя было помочь. Впрочем, я не очень-то по­ лагалась на слова... К счастью, мы никогда не переставали любить друг друга, так и оставшись двумя половинками одной жизни, одного общего для нас детства.

Перестав сниматься в кино, сестра не отдали­ лась от меня, наоборот, она даже помогала мне в работе. Бланш часто присутствовала на съемках фильмов, в которых я играла, и какое-то время была оператором. Например, в фильме Франко Росси «Роза для всех», снимавшемся в Бразилии, и у Паскуале Скуитьери. Иногда она работала костюмершей.

Она вышла замуж за Марио Форджеса Даван- цати, сына знаменитого продюсера фильма «Чув­ ство». Марио был помощником режиссера и в этом качестве участвовал в работе над всеми фильмами Моничелли и Росси.

Бланш и Марио познакомились в Риме и там же поженились — лет двадцать пять тому назад.

Свадьба была замечательная: Бланш, такая краси­ вая и счастливая, рядом с женихом — блестящим молодым человеком...

Это было одно из множества бракосочетаний, на которых я присутствовала. Я переженила моих братьев и выдала замуж сестру. Все невесты были в белом, с букетами флердоранжа, всех я осыпала рисом. И сама я часто выходила замуж, но толь­ ко в фильмах. Начала я с «Красавчика Антонио» (какая прекрасная там была свадьба в Катании, я снималась во всем белом), а потом выходила замуж вплоть до фильма Блейка Эдвардса «Сын розовой пантеры», появившегося на экранах в 1993 году. Невероятное количество бракосочета­ ний! Но только киношных, только фальшивых, и так начиная с 1959 года и по сей день... Свадьбы мне нравятся, они волнуют меня. Я очень тоскую по бракосочетанию в церкви, которого в жизни у меня никогда не было: еще девчонкой я мечтала о белой фате, обручальных кольцах, органной му­ зыке... В жизни, увы, ничего подобного! Бракосо­ четание с Кристальди в Атланте не было настоя­ щим. Да и с Паскуале мы не женаты. Хотя, как знать, возможно... когда-нибудь... Не знаю...

Хотя о церемонии бракосочетания я думаю, как о чем-то подобающем лишь молодым: вся прелесть в том и состоит, что «да» перед алта­ рем, в фате, под звуки органа произносят юные существа, вкладывающие в это слово всю свою наивную надежду на счастливое будущее. Думаю, это не для меня — слишком поздно...

Но вернемся к Бланш.

Итак, Бланш вышла замуж за Марио Даванца- ти. В то время он был помощником режиссера, но его совсем не устраивала работа в Риме, и в один прекрасный день он решил оттуда уехать, так как устал жить в атмосфере постоянных сты­ чек и ничем не заканчивающихся проектов. Они с Бланш продали все, что имели, и отправились в Полинезию.

Почему в Полинезию? Потому что она, такая далекая, такая ни на что не похожая, казалась им идеальным местом, где можно начать все сна­ чала, чуть ли не родиться заново.

Когда Марио и Бланш уехали в Полинезию, у них, тридцатилетних, было уже трое детей: Лука, Симоне и девочка, получившая имя Тиаре — по названию полинезийского цветка (уехали они сразу после ее рождения, а крестили малышку вскоре после прибытия в новый экзотический мир).

Их первенец, Лука, до сих пор живет в Поли­ незии. Он работает заместителем директора како­ го-то отеля и числится на хорошем счету, так как знает великое множество языков — итальян­ ский, английский, французский и даже тайский.

Полинезия явно отвечает его характеру мечтателя:

очень серьезный на работе, вне ее он постоянно витает в облаках. Луке двадцать четыре года. Он родился в день высадки первого человека на Луну, а я тогда снималась с Катрин Спаак в фильме «Конечно, наверняка, даже... возможно» режиссера Марчелло Фондато.

Его брату Симоне передалась семейная страсть к кино. Он окончил школу кинематографистов в Париже и после этого сразу же стал оператором на показах мод, начиная с Диора и так далее...

Свою дипломную работу он посвятил Пазолини.

Несмотря на то что жизнь его проходила где-то между Полинезией и Парижем, истиной его лю­ бовью остается итальянское кино.

Тиаре же восемнадцать лет, она еще учится.

А как же Марио и Бланш? Пока они жили в Полинезии, их жизнь была похожа на сон, не имеющий ничего общего с реальной действитель­ ностью. Столкновение же с ней, происшедшее на пресловутом седьмом году супружеской жизни, оказалось роковым: союз их распался, Бланш возвратилась в Италию, а Марио остался в Поли­ незии.

Потом моя сестра познакомилась с одним че­ ловеком и уехала в Нант — с ним и со своими детьми, которые там и школу окончили. Затем она снова вернулась в Италию, а сейчас, как и я, живет в Париже, работает в Торговом доме Армани на Вандомской площади.

В лице сестры Бланш жизнь преподнесла мне чудесный подарок. Мы очень часто видимся, каждый день — хоть раз — говорим по телефону и уверены, что вполне можем рассчитывать друг на друга. Я знаю, что, сама того не желая, при­ чинила ей зло, а она знает, что я страдаю от этого чувства невольной вины перед ней, но не перестает меня любить.

Мы обе довольно замкнутые женщины. Но я всегда принимала участие в ее жизни, вместе с ней переживая минуты радости и горя. Она отве­ чает мне тем же... Но и она, и я ведем себя сдержанно, соблюдая своего рода заговор молча­ ния.

С детства мы были разными. Разными и оста­ лись. У Бланш очень инфантильное, какое-то не­ реалистичное отношение к жизни. Мои взгляды более конкретны. Во всем, что касается мужчин и отношений с ними, Бланш поразительно ро­ мантична. Лет ей почти столько же, сколько и мне, но в душе она осталась подростком и даже вид у нее, несмотря ни на что, какой-то девчо­ ночий. А вот по отношению к детям она более строга, чем я, и корит меня за то, что я слиш­ ком многое позволяю Клаудии...

Я уже говорила, что иметь сестру значит иметь в этом мире свою половинку, с которой можно попытаться обрести полноту собственной личности и достичь почти что счастья... Бланш, моя половина, делила со мной звездное африкан­ ское небо, помогала пережить учиненное надо мной в молодости насилие и бороться за исцеле­ ние от его последствий. Она половина моих пу­ тешествий, моей работы, молчаливой любви друг к другу. А сегодня сестра — половина моей па­ рижской жизни. Если Паскуале — это ангажиро­ ванность, чтение газет, участие в культурно-поли­ тической действительности, политике, то Бланш в своем царстве Армани на Вандомской площа­ ди — сама нежность, улыбка, вера в солидар­ ность и взаимопонимание.

Это все равно что смотреться в зеркало, обме­ ниваться платьями, мыслями, потому что се­ стра — еще и половина того прекрасного и неза­ менимого в жизни, что именуется игрой...

МОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА ЗА ВОСЕМЬДЕСЯТ (или почти восемьдесят)... ФИЛЬМОВ В сущности, я отдаю себе отчет в том, что пыта­ лась использовать ремесло актрисы, если не глав­ ным образом, то хоть в какой-то мере для осу­ ществления своей давней детской мечты стать ес- тествоиспытательницей. Больше всего в кино мне нравилось то, что оно давало возможность ез­ дить, смотреть, знакомиться с новыми местами, культурой, обычаями и народами. Я благодарна кинематографу прежде всего за то, что он в из­ вестном смысле спас мне жизнь, но еще и за то, что он помог мне удовлетворить мою жажду зна­ ний, поддержал во мне любопытство и — как бы поточнее сказать? — заложил фундамент моей личности, моего характера.

Благодаря кино я фактически совершила кру­ госветное путешествие: узнала всю Америку — и Северную и Южную, побывала в Канаде и на Виргинских островах, объездила всю Африку и Европу, была в России, Эстонии, очень часто бывала в Германии, Англии, Швеции, на Восто­ ке — в Японии и Таиланде... Не была только в Китае, но я намерена как можно скорее воспол­ нить этот пробел.

В Австралию меня привел фильм Дзампы «Красивый, порядочный эмигрант в Австралии...» Шел 1971 год, и, когда мы приехали с Альберто Сорди на место съемок, люди на улицах стара­ лись дотронуться до нас руками. В Австралии было полно итальянцев, мучившихся от носталь­ гии: прикоснуться к нам значило для них при­ коснуться к частице Италии.

На мое счастье, я встречалась в Австралии не только с итальянцами, какими бы симпатичными и доброжелательными они ни были. Мы снима­ лись на острове, который называется — и не случайно — Островом Бабочек (Dunk Island).

В этом волшебном месте, неизвестно почему, со­ бираются миллиарды бабочек: идешь, а вокруг тебя вьются бабочки всех цветов и размеров — такое впечатление, что они постепенно окутыва­ ют тебя пестрым непроницаемым облаком... Ка­ жется, что ты выпала из реальной действитель­ ности, погрузилась в сон. Ну прямо «Алиса в стране чудес» или, если брать сравнение посовре­ меннее, сцена из фильма Спилберга, единствен­ ного, на мой взгляд, режиссера, способного при­ дать научной фантастике краски и утонченность самых прекрасных сказок детства.

Лично для меня Австралия важна еще и встре­ чей с аборигенами: вот уж уродливые существа, я бы даже сказала — страшилища! Встретиться с ними, увидеть эти невысокие корявые фигурки, лица, похожие на морды горилл, во всяком слу­ чае, с какими-то обезьяньими чертами, значит получить урок, который потом долго не идет из памяти: аборигены, самые древние люди на свете, словно в зеркале, показывают нам, кто такие мы сами и откуда взялись... Если у кого-то еще остались сомнения, аборигены их быстро развеют: да, мы действительно произошли от обезьяны...

И еще, встреча с коралловыми рифами. В Ав­ стралии с ее чудесным океаном, одним из самых прекрасных океанов на свете, в воду лучше не входить, несмотря даже на коралловые рифы, ко­ торые по идее должны обеспечивать твою без­ опасность. Этим океаном можно только любо­ ваться, но «трогать его руками» не рекомендует­ ся. В нем полно акул, свободно плавающих и позади каких угодно рифов, и перед ними, так что я, далеко не трусиха, не осмеливалась даже палец в воду сунуть. Хотя я купалась в не менее красивых морях Полинезии. Там, под водой, пла­ ваешь среди целых стай разноцветных рыб, чем- то напоминающих бабочек нашего австралийского острова: и ощущения, и эмоции почти одинако­ вые.

Сколько прекрасных и непривычных картин воскрешает в памяти слово «Австралия»! Взять, к примеру, поездку в часть страны, населенную главным образом шахтерами, — Броукен-Хилл.

Плоская, без конца и без края равнина... Когда путешествуешь по этим просторам на машине, кажется, будто под колесами сверкают звезды, словно небо опрокинулось и легло на землю.

Потом приглядываешься и замечаешь, что все это — жестянки из-под пива: шахтеры выбрасы­ вают их из машин прямо на дорогу, а пустыня чудесным образом преображает вульгарные жес­ тянки в сверкающие звезды.

Я замечаю, что, когда мысленно возвращаюсь к своим путешествиям, память в основном под­ совывает мне места, страны, природу. Хотя сей­ час я живу в Париже (Париж — это мой первый настоящий город, потому что в Риме я практи­ чески жила за городом), моей стихией остается природа. Я хорошо чувствую себя там, где она преобладает: в тихих местах, среди цветов, дере­ вьев, зелени, под небом, не затянутым пеленой смога! Там, где перед тобой расстилается море и раздвигаются горизонты.

Правда, есть и другие места, где природа пре­ валирует над всем, но там ты чувствуешь ее враждебность. В Венесуэле, например, окунув­ шись в море, сталкиваешься не с акулами, а с множеством медуз: выходишь из воды весь по­ крытый ожогами — хоть в больницу беги. А на суше имеешь дело с несметными полчищами ог­ ромных земляных крабов и, когда едешь на ма­ шине, чувствуешь себя палачом: на каждом метре пути уничтожаешь сотни тысяч больших и ма­ леньких крабов.

В воде, кроме медуз, встречаются еще и пира­ ньи... В Венесуэле до сих пор можно встретить золотоискателей — среди них я познакомилась с несколькими итальянцами, — уехавших попытать счастья еще в начале века... Их дети бродят по берегам или в руслах рек, надеясь найти золото, ставшее уже химерой.

Венесуэла — страна, в которой я узнала, что такое страх. Да и в Бразилии тоже.

В Рио-де-Жанейро Франко Рози снимал «Розу для всех». Я должна была играть роль местной девушки из фавел, очень темнокожей. Следова­ тельно, мне нужно было хорошенько загореть.

Я попросила у директора нашего отеля разре­ шения загорать на крыше. Он провожал меня туда и запирал, чтобы избавить от нежелательных визитеров. Так, сидя на крыше, я и загорала в перерывах между съемками;

остальные ходили обедать, а мне даже есть было некогда.

Какое-то время все шло нормально. Но од­ нажды... Я, как обычно, поднялась на крышу, хозяин запер меня, мои коллеги ушли в ресто­ ран. Вдруг появляется вертолет и делает попытку сесть на той самой террасе, где я загораю. Мощ­ ные потоки воздуха от лопастей срывают меня с места. А на крыше нет даже перил, и я кое-как удерживаюсь, повиснув на карнизе. К счастью, директор отеля сразу понял, что происходит, и молниеносно примчался вместе с моей сестрой:

меня, совершенно обессиленную, оторвали от карниза и подняли на крышу... А вертолет, так и не сев, быстро улетел прочь.

В то время в Бразилии я была очень знамени­ та еще и потому, что там полным-полно ита­ льянцев, а почти все итальянцы — мои фанаты.

Кто знает, может, там, на вертолете, думали, что увидят меня голой, или вообще хотели подцепить и поднять к себе...

Однако через несколько дней выяснилось, что это был вертолет президента Бразилии, и ко мне явилась целая официальная делегация попро­ сить — упаси Бог! — не поднимать шума...

Бразилия очень буйная страна. В Рио нашлась одна похожая на меня девушка. Шла она себе спокойно по улице, как вдруг на нее налетела толпа и сорвала с нее всю одежду.

В Японии меня поразила параноидальная страсть ее жителей к чистоте. Они постоянно, и притом все, что-то чистят и дезинфицируют.

Мы с Паскуале сидели однажды в ресторане и вместе с остальными что-то пили. Вдруг вошел небольшой отряд одетых во все белое, похожих на санитаров, людей, которые молча принялись все мыть и дезинфицировать...

Должна признаться, это тоже как-то страшно­ вато. Нас, людей Запада, пугает превращение жизни в ритуал (высшее и самое важное прояв­ ление этой страсти — чайная церемония).

В Японии это чувствуется во всем. В сущности, мистическая приверженность к чистоте — часть той же самой философии, философии все боль­ шего отрыва от жизни. Во всяком случае, у меня сложилось именно такое впечатление.

О Мексике сохранились самые чудесные вос­ поминания: какие краски, какие замечательные барочные церкви, народ...

А потом Куба. Самое яркое воспоминание о поездке на Кубу связано у меня с сумасшедшим пилотом самолета, на котором мы летели с Пас­ куале. Это был самолет внутренних линий. Не помню уж, откуда и куда мы летели. Пилот при­ шел в раж от моего присутствия и решил проде­ монстрировать мне все свое искусство — и так на протяжении всего полета. Мы с Паскуале были совершенно уверены, что погибнем.

На Кубе я посетила школы. И меня приятно поразило, что малышам там преподают старики:

считается, что они умудрены знанием жизни.

Старые люди преподают детям все, что знают и умеют сами, так что малыши приобретают удиви­ тельные навыки ручного труда и сами изготовля­ ют себе игрушки. На наших глазах они делали даже футбольные мячи.

Сегодня с Кубы приходят очень печальные вести. Я видела ее бедность, можно сказать, по­ трогала ее собственными руками, но, когда мы там были, то есть в 1978 году, мне показалось, что кубинцам все же удается сочетать бедность с радостью жизни. Кубинский народ так красив!

В том, 78-м году кубинки открыли в Гаване Дом женщины, где они собирались и все вместе умно и смело решали свои проблемы.

Но, пожалуй, самые милые, веселые и прият­ ные воспоминания, связанные с моими путешест­ виями, подарила мне Швеция.

Я ездила туда на премьеру фильма «Мир цирка». Это был своего рода тур по странам Се­ верной Европы: после посещения Норвегии и Дании мы приехали в Швецию. Мне стало жаль, что там не было снега, и я сказала об этом кому-то в отеле. На следующее утро к отелю по­ догнали несколько грузовиков снега и ссыпали его у самых дверей.

Вечером, после премьеры фильма, нам устрои­ ли коктейль. Я спустилась в холл в наряде от Нины Риччи, с шиньоном, изготовленным самим Александром, чтобы присоединиться к ждущей меня американской делегации. Все вместе мы на­ правились к выходу. У дверей отеля стояла ма­ шина и кто-то, открыв дверцу, пригласил меня сесть. Я села и через минуту сообразила, что в машине находятся четверо шведских студентов — моих завзятых фанатов, которые осторожно, так, что волосок не упал у меня с головы, с веселы­ ми шутками похитили меня, чтобы избавить от скучного приема, на который я направлялась, и повезли показывать город.

По правде говоря, это не совсем точное выра­ жение «волосок не упал», потому что первым делом они со смехом и очень вежливо попросили меня распустить волосы, чтобы я обрела свой, столь милый их сердцу, девичий облик. Я выпол­ нила их просьбу: меня и саму все это очень по­ забавило, позволило почувствовать себя такой же, как они. Потом я узнала, что на мой поиск была брошена целая армия полицейских, но мы суме­ ли от них уйти. Ребята засыпали меня подарка­ ми. Я до сих пор храню тяжелый серебряный браслет — воспоминание о том необыкновенном и веселом вечере. По окончании туристской по­ ездки по Стокгольму меня привезли к месту, где проходил прием и где я сразу же натянула на себя маску блестящей и скучной дамы.

А потом? Потом память переносит меня в Таи­ ланд, воскрешая приятное чувство, с которым ты просыпаешься под звон колокольчиков проходя­ щих мимо бонз, или возвращает в заледеневшую Эстонию. Помню — минута за минутой — наше путешествие по Амазонке на маленьких рыбачьих лодках. Там нас постоянно подстерегала опас­ ность — бурные течения, стволы затонувших дере­ вьев, дикие звери. И снова в памяти встают буйст­ во и величие природы, тишина, непривычные 9— 3140 звуки. Я уже говорила: я католичка, так как роди­ лась в католической семье. Но молюсь я только своему Богу, а мой Бог — это природа, деревья, цветы, солнце, луна, звезды... И два самых пре­ красных заката, какие я только видела в своей жизни: африканский, среди барханов пустыни, и австралийский, опять-таки в пустыне, где безбреж­ ное небо словно втягивает в себя пустыню, слива­ ясь с ней в единой гигантской вспышке красного пламени.

У МЕНЯ ДВЕ, НЕТ, ТРИ ЛЮБВИ:

МОЯ РОДИНА, ПАРИЖ И... ИТАЛИЯ Да здравствует Италия, несмотря ни на что! Не­ смотря на то что она так изменилась с тех пор, как я приехала туда впервые.

Тогда, в первый раз, для меня, приехавшей из Африки, увидеть Италию, Венецию, Рим было все равно что высадиться на Луну. Все там так отличалось от привычной для меня тишины, да­ леких горизонтов, безбрежного звездного неба.

Италия показалась этаким невероятным скопи­ щем людей, которые постоянно куда-то спешили и вдобавок так громко разговаривали.

Эта первая встреча и удивила меня и развесе­ лила: все смеялись, шутили, повсюду ощущалась радость жизни, даже на грандиозных политичес­ ких дискуссиях, происходивших повсеместно — и на улицах, и в помещениях.

В сущности, в обсуждение политических про­ блем итальянцы вкладывали такую же страсть к спорам и горячность, как и в обсуждение фут­ больных матчей.

Но с некоторых пор споры, особенно полити­ 9 * ческие, стали более резкими, злыми, а люди — более напряженными, не такими располагающи­ ми к себе, как раньше. Наш прекрасный народ, такой веселый, такой открытый, теперь замкнул­ ся в себе, словно отгородился ставнями от внеш­ него мира. Сегодня в Италии царит атмосфера буйства и горечи, напоминающая мне порой мою первую поездку в страны Востока.

И все же я продолжаю чувствовать себя сто­ процентной итальянкой и счастлива, что это так.

Еще и потому, что я храню верность идеалам отца. Живя в Тунисе, он мог бы решить все про­ блемы, приняв французское гражданство. Это об­ легчило бы его положение и отношения с людь­ ми, положило бы конец тысячам мелких непри­ ятностей и ущемлений, которые пришлось выне­ сти нам во время войны. Но отец не пошел на это и всегда повторял: «Я родился итальянцем и останусь им».

Странно, но мои родители даже дома говорили по-французски, поскольку учились во француз­ ских школах. И мы тоже говорили по-француз­ ски. Короче говоря, я принадлежу к семье сици­ лийцев, накрепко привязанных к Сицилии и Италии и в то же время франкоязычных.

Так что я не могу и не хочу окончательно от­ речься от Италии и отдать предпочтение Фран­ ции. Из уважения к отцу. А также потому, что еще в Тунисе я, девчонка, мечтала узнать Ита­ лию, Сицилию, обрести свои корни. Могла ли я отказаться от всего этого?

Я сохраняю свое итальянское гражданство и налоги плачу в Италии. Итальянское гражданство и у обоих моих детей. Правда, у сына двойной паспорт, потому что родился он в Англии, одна­ ко на вопрос о гражданстве отвечает, что он сто­ процентный итальянец и всегда чувствует себя итальянцем.

Но жить я хочу в Париже. Потому что здесь мне хорошо, этот город мне по душе. Париж, как и Рим, — часть той «высадки на Луне», какой были для меня вступление в мир кино, отъезд из Африки. И действительно, начав рабо­ тать в кино, я поселилась в Риме, но постоянно ездила в Париж. Теперь я живу в Париже. На набережной Сены у меня небольшая квартира.

По-моему, я решила переехать сюда (из прежней квартиры на улице Фобур Сент’Оноре, что за площадью Звезды), соблазнившись балконом, вы­ ходящим на Сену, и волшебным ночным зрели­ щем: отсветами, которые проплывающие мимо речные трамваи бросают на стены и потолок моей гостиной. Вечерами я гашу все лампы, уби­ раю все звуки, выключаю радио и телевидение и наслаждаюсь этими перемежающимися желтыми, красными, голубыми бликами и следующей за ними абсолютной темнотой — этими «контакта­ ми третьего вида», в общем, сказкой.

Париж — язык моего детства, мое обучение грамоте. А когда я стала взрослой, он даровал мне свободу. В Риме я жила за городом и посто­ янно зависела от автомобиля. Здесь, в Париже, я могу ходить пешком, пользоваться метро, проде­ лывать километры и километры по его бесконеч­ ным тротуарам, что дает мне, наконец, чувство свободы, ощущение, что я личность. Во Фран­ ции, в отличие от Италии, уважают артистов.

Я могу ходить одна по улице, и никто ко мне не пристанет. Ни разу на меня не набрасывались репортеры, гоняющиеся за сенсационным кадром.

И неправда, что меня не узнают. Наоборот, люди мне улыбаются, но не нахальничают. Лишь иног­ да кто-нибудь отпустит мне комплимент и по­ дойдет поближе, чтобы сказать, что он видел тот или иной фильм с моим участием.

Однако парижане ужасные снобы: они считают себя пупом земли. Правда, сейчас они научились вести себя менее заносчиво, чем лет десять или двадцать назад. С некоторых пор здесь стали более любезными даже таксисты.

Как гостья этого города, я не могу не сказать «браво» Шираку, так как считаю, что он был и остается прекрасным мэром. Благодаря ему в го­ роде сегодня людям оказывается множество самых разнообразных услуг. Прежде всего здесь всегда открыты все библиотеки. Мне приятно, что я друг Ширака и знакома с его женой и дочерью.

В Париже мне нравится умение удивительно радушно принимать иностранцев. В квартале Марэ, в котором я живу уже пару лет, полно американцев, англичан, итальянцев — гостей вре­ менных или, как я, почти постоянных.

И правильно, что город очень хорошо контро­ лируется. Кое-кто считает, что здесь слишком много полиции, а я думаю: хорошо, что здесь столько полиции, ибо это значит, что люди могут ходить куда им заблагорассудится в любое время без особого страха. Ну, бывает, конечно, и здесь, особенно на станциях метро, какой-нибудь сума­ сшедший или наркоман убивает случайного про­ хожего, который, возможно, всего лишь отказал ему в сигарете (нечто подобное имело место в 1994 году). Но это уже трагедия, присущая так называемым мегаполисам: чем больше город, тем больше в нем живущих (или умирающих от ни­ щеты и одиночества) людей и тем выше опас­ ность насилия. Примером в этом отношении могут служить большие американские города.

Итак, Париж — это мой язык, это право на независимость и даже на свободу, которых мне никогда не удавалось добиться в Италии, где меня постоянно осаждали журналисты, кино- и фоторепортеры, гоняющиеся за скандалами.

Но я душевно привязана к Риму, к Италии.

Там у меня мой агент и подруга Кэрол Леви.

Там Пьеро Този, который одевал меня в моих самых удачных и важных фильмах. Это ему я в значительной мере обязана своим успехом.

Рим и Италия — это мои воспоминания. Лу­ кино, Федерико, Джульетта, Пьетро Джерми, Ва­ лерио Дзурлини...

А главное — моя семья. Приехав в Рим, я иду к матери и опять сплю дома — под одной кры­ шей с ней и с отцом, как когда-то в детстве.

Хоть я и дорожу своей независимостью, завое­ ванной в молодости ценой таких страданий, я очень привязана к своей семье и звоню маме из Парижа почти ежедневно.

Во Франции я работаю не переставая: многие из снятых здесь фильмов до Италии не доходят.

Например, фильм «Французская революция».

Я снималась в нем у режиссера Робера Энрико в 1989 году. Или фильм об аббате Пьере, которого здесь, во Франции, почитают не меньше, чем мать Терезу. Называется он «Зима 54-го года», а снимал его в том же, 1989 году режиссер Дени Амар. И еще фильм Вернея «Майриг» (1991 г.).

И совсем уже недавно, в 1993 году, я снялась в картине Шарлотты Дюбрей «Только об этом она и думает».

А в Италии, если не считать прекрасного фильма Паскуале Скуитьери «Акт боли», снятого в 1990 году и получившего приз в Монреале, мне продолжают предлагать сценарии, от которых я всегда отказываюсь. После «Истории» Коменчини на меня посыпались приглашения на роли ста­ рух. Да, я, конечно, могу и хочу играть женщин, которые старше меня. Могу и хочу, если режис­ серами будут такие мастера, как Беллоккьо, Фер- рери... В противном случае я считаю, что роли старух можно играть, когда ты помоложе, чтобы не было потом никаких недоразумений. Но когда годы оставили следы на твоем лице, тут уж со­ всем другой разговор. Я бы сказала, что это даже опасно для актрисы.

ЧТО ЗНАЧИТ СТАРЕТЬ...

Анна Мария Мори: Клаудия, как ты относишься к уходящим годам... к страшному порогу пятидеся­ тилетия?

Клаудия Кардинале: Я его уже переступила.

— Сколько тебе лет?

— Пятьдесят пять.

— Ну и как это было? Ты страдала, страдаешь, мучаешься? Боишься ли ты за себя как за актрису или как за женщину? Чего ты боишься больше — утраты красоты или болезней?

— Начнем с того, что для женщины пятидеся­ тилетие — этот ужасный, как ты говоришь, порог — страшно не само по себе, а потому, что мужчины заставляют тебя думать о нем, обращать на него внимание.

— Но нельзя же забыть о своем теле — о мено­ паузе, приливах, бессоннице, всяких болячках...

— Что касается этого, то в нынешнем году, впрочем, как и каждый год, я приняла решение, которого никогда не выполняю: заниматься хоть немного гимнастикой, ходить в спортзал... Пора­ зительно, насколько лучше чувствуешь себя, за­ нимаясь физкультурой, как-то оживаешь, стано­ вишься легче, подвижнее... А вообще, самое, по- моему, правильное решение проблем — не думать о них.

— Но как не заметить пресловутого первого се­ дого волоса, например...

— К счастью, седых волос у меня очень мало.

Может быть, потому, что у моего отца до пос­ леднего времени волосы были почти совсем чер­ ные: сейчас ему восемьдесят пять, а в семьдесят пять у него вся голова была еще черная. Ну, ко­ нечно, если я вдруг начну седеть или совсем по­ белею, то покрашусь. Не столько для других, сколько для самой себя.

— Ты говорила, что возраст, старость для жен­ щины — это прежде всего вопрос отношения к ней мужчин...

— Да, мужчины сами для себя постановили, что годы добавляют им привлекательности: седи­ на на висках, морщинки вокруг глаз — как это покоряет женщин! Зато женщину, по их мнению, то же самое совершенно лишает шарма, превра­ щает в старуху. А мы почему-то соглашаемся с мнением мужчин о самих себе и, к сожалению, с их сложившимся на протяжении веков мнением о нас, женщинах.

— А ты?

— А я родила дочку в сорок лет, хотя меня одолевало множество сомнений. Да, я хотела ро­ дить: практически здесь был холодный расчет. Но в голове и в душе у меня поднялась настоящая буря: «Почему в сорок?.. С другой стороны, либо сейчас, либо никогда... Можно ли производить на свет ребенка в сорок лет?..» Мужчины же не ста­ вят перед собой таких вопросов даже в восемьде­ сят. Сколько мы видали таких отцов, которым за семьдесят!

— Но сейчас период молодости значительно уд­ линился и для женщины: когда-то старухами счи­ тали и сорокалетних, потом — пятидесятилет­ них... Сейчас молодой можно оставаться и в шестьдесят...

— Ну... сказать правду... я думаю, что одна из проблем нашего общества — проблема наших детей, которые так и остаются детьми до тридца­ ти и даже дольше — зависит от матерей. Ведь матери, не желая стареть, вечно обращаются с ними как с маленькими. По-моему, таким обра­ зом родители хотят гарантировать себе возмож­ ность подольше оставаться молодыми.

— Для женщин созданы гормональные препара­ ты — свечи, пилюли, инъекции, позволяющие про­ длить менструальный период и способствовать если не реальному, то по крайней мере кажущемуся со­ хранению молодости. Ты когда-нибудь пользовалась ими?

— Я все это ненавижу. Я никогда ничего не делала, чтобы изменить естественный ход вещей.

Раз уж на то пошло, всем известно, что я реши­ тельная противница всяких подтяжек. Лицо жен­ щины, как и любого человека, отражает историю:

оно рассказывает о жизни, которую человек про­ жил, которую ему навязали или которой он сам добился. И стоит тебе что-то в нем переделать, ты лишишь его самого ценного: в нем, как в книге, вместо приключений или любовного рома­ на вдруг увидишь образ, не вызывающий никако­ го интереса, никаких эмоций.

Я уж не говорю о том, как часто приходится видеть эти жалкие лица, словно у двадцатилетних девушек, контрастирующие с остальными частями тела — с шеей и особенно с руками, не способ­ ными скрыть правду о прожитых годах...

— Я знаю женщин, переделавших себе абсолютно все...

— Руки! Думаю, что рукам никакой ланцет хи­ рурга-косметолога не может вернуть молодость...

Если присмотреться, именно руки выдают воз­ раст больше всего, даже больше, чем лицо...

Моравиа говорил, что у меня мужские руки.

Кто знает, может, мужские руки принесут мне ту самую вечную молодость, которую сумели завое­ вать себе мужчины.

— Клаудия, заглядывая в будущее, ты действи­ тельно не испытываешь никакого душевного тре­ пета?

— Скажем так: подсознательно я отказываюсь от подобных мыслей. Я не хочу гадать, что будет...

А вообще, больше всего я боюсь впасть в маразм, боюсь склероза, этих ужасных болезней старости, которые парализуют мозг. Я бы хотела стареть, как наш общий с Паскуале друг Серджо Амидеи, у которого до последней минуты сохранялся очень живой, я бы даже сказала, блестящий ум.

— Ты говорила, что женщине стареть труднее, чем мужчине, из-за беспощадного отношения муж­ чин к стареющим женщинам. Вероятно, актрисе это перенести особенно трудно...

— О да. Тут я всегда вспоминаю о Рите Хейу орт, ставшей живым и ужасным примером подоб­ ной ситуации. Она так боялась постареть, что стала пить. Мне кажется, она сама шла навстречу болезни, которая потом свела ее в могилу... Для меня эта мысль не столь мучительна: быть может, здесь мне помогло мое позднее материн­ ство. Я почувствовала, что все начинается снача­ ла и что в моем распоряжении новая жизнь.

Иметь ребенка — это прежде всего обрести через него свою молодость, мечты, любопытство, инте­ ресы...

— Клаудия, позволь сказать тебе одну вещь: при­ глядевшись к тебе как следует, убеждаешься, что сегодня ты даже красивее, чем лет двадцать — тридцать назад. Но на экране, к сожалению, годы иногда берут свое: экран не только ничего тебе не дает, а наоборот, что-то отнимает.

—Да, происходит это еще и потому, что перед объективом кинокамеры я как-то забываю об этой проблеме. Я не беру с собой зеркала, чтобы проверять освещение: мне это кажется какой-то манией, которую я не выносила у своих коллег.

А теперь... Теперь я поняла, что надо быть более внимательной.

— Что, по-твоему, хуже — стареть лицом или телом?

— И то и другое плохо. Но я думаю, что тело можно поддерживать в форме дольше: нужно только проявить терпение и ежедневно занимать­ ся гимнастикой.

— Как, по-твоему, должна одеваться старею­ щая женщина?

— Я, пожалуй, одеваюсь не в соответствии с возрастом, а в зависимости от настроения.

Я могу одеваться очень строго, в классическом стиле, и тогда пользуюсь своим гардеробом от Армани. Но утром и днем мне нравится более простая одежда: брюки, куртки, туфли на низком каблуке или танкетке, которые я покупаю в уни­ версальном магазине.

— Скажи, не считаешь ли ты, что с возрастом нужно поменьше увлекаться драгоценностями, хотя на этот счет принято другое мнение?.. Что дума­ ешь об этом ты?

— Вероятно, поэтому я подсознательно пришла к решению почти совсем не надевать свои пре­ красные драгоценности. Драгоценности приятно смотрятся на молоденькой девушке, а увешанная ими зрелая женщина становится похожа на ново­ годнюю елку. Вообще женщины надевают драго­ ценности в надежде отвлечь взгляды от того, что им хотелось бы замаскировать: темные круги или мешки под глазами, морщины, в том числе и мимические. На деле же все получается наоборот:

как это ни парадоксально, драгоценности лишь подчеркивают недостатки.

— Когда ты перешла в кино от роли дочери к роли матери?

— Я сыграла роль матери, будучи совсем еще молодой: в двадцать лет в фильме «Рокко и его братья»... Впрочем, я и в жизни тогда была уже матерью. Во всяком случае, я никогда не боялась постарения на экране. Так было и в «Истории» Коменчини, и в «Княжне Дейзи», снимавшейся в 1983 году во Франции, в Лондоне и в Соединен­ ных Штатах. Что до фильма «Майриг», то там я даже позволила превратить себя в восьмидесяти­ летнюю старуху.

— В Италии актрисе, которой больше сорока, уже трудно найти работу. Во Франции же ради Барбары, Режин, Мишель Морган, Моро и так далее публика ломится в театры. У них толпы молодых поклонников, и они совершенно безразличны к своему возрасту...

— Барбара здесь, в Париже, не просто жен­ щина. Она богиня. Потому что, если ты как актриса преодолеешь барьер сорокалетия, ты уже останешься в обойме навсегда. И независимо от того, о ком идет речь — о женщине или муж­ чине, они становятся «национальным достояни­ ем». Взять хотя бы Беко, Трене, Жана Марэ, Азнавура и Джонни Холлидея. Я уж не говорю о восьмидесятилетием Марселе Марсо... Если ты занял свое место в обществе, тебя уже не вы­ швырнут из него. Профессия артиста здесь име­ ет большее значение, чем твой преклонный воз­ раст.

— Как ты собираешься распорядиться своей жизнью лет через десять?

— Изменить свою жизнь, конечно же, придет­ ся. Однако мне кажется, что сама я не изменюсь и всегда буду такой, какая есть.

— Изменить? Но как? Ты уверена, что лет через десять или двадцать захочешь по-прежнему жить в городе или выберешь какой-нибудь более спокойный уголок? Как, по-твоему, следует жить в старости? И где?

— Ну знаешь... Я считаю, что старость нельзя проводить в одиночестве: так ты постареешь еще сильнее и раньше. Чем старше становишься, тем больше нуждаешься в людях. Нужно жить вместе со всеми и их проблемами. Если старый человек не хочет умереть до времени, тем более — интел­ лектуально, он должен разделять жизнь своей эпохи, своего общества. Он должен чувствовать себя частицей своего времени.

— Я тоже так считаю. Не нравятся мне все эти сакраментальные фразы вроде: «Вот выйду на пенсию и куплю себе домик в деревне...» — Да... Хотя у нас с Паскуале домик в деревне уже есть. В Нормандии, в совершенно фантасти­ ческом месте. Это даже не домик, а норка, такой он маленький — совсем кукольный. Но мы очень любим это место. Вокруг домика ручьи, рощи.

Там можно встретить разгуливающих на свободе лошадей, утром тебя будит мычание коров... Да, иногда мне хотелось бы жить там. У меня даже обнаружились там способности к живописи.

Я рисую, а Паскуале читает или пишет...

Ну не знаю, действительно ли проблема старе­ ющего человека в том, где жить. Скорее следова­ ло бы подумать — как и с кем. Рядом со мной очень жизнелюбивый мужчина, и, если мы смо­ жем остаться вместе, время, пожалуй, пройдет так, что мы его и не заметим. По-моему, челове­ ка очень старит пассивность. Пассивность, отказ от борьбы удваивают или даже утраивают груз лет. Когда я одна, склонность к пассивности у меня проявляется довольно часто: она живет во мне...

— Это Африка...

— Да, это Африка. Которую я люблю и с ко­ торой борюсь. Ведь я из тех, кто работает, кто всегда ищет себе дело, и вместе с тем где-то внутри у меня сидит желание ничего не делать, не работать. Большую часть того, что я делаю, я делаю, чтобы побороть в себе эту врожденную пассивность.

— Тебе не хотелось бы вернуться в Африку на­ совсем ?

— Конечно, я туда обязательно вернусь...

Я постоянно туда возвращаюсь. Но не думаю, что смогу окончательно там обосноваться. Что уж теперь...

ЖЕНСКИЕ ЗАБОТЫ Где бы я ни была, я всегда ищу и покупаю очки:

темные, светлые, марки «Джеймс Дин», в черепа­ ховой оправе, со сменными линзами, на пружин­ ках. У меня есть очки с позолоченными, посе­ ребренными, черными, цветными оправами.

Очки нравятся мне. По-моему, они «одевают» лицо... или защищают его. Возможно, я пользу­ юсь очками, как Анжелика из «Леопарда» пользо­ валась веером... Они — оружие защиты и нападе­ ния. Вероятно, все это от моей давней и не со­ всем преодоленной робости...

А вот когда мне нужно себя поощрить или порадовать, я наполняю дом цветами — самыми разными. Особенно мне по душе простые цветы:

я выбираю их сама и составляю букеты. Пожа­ луй, это занятие больше всех других дает мне возможность успокоиться, расслабиться... Отпра­ виться на цветочный базар или на бульвар Сен- Жермен, где такие потрясающие лотки, ходить там часами и смотреть... Это приносит такой ду­ шевный покой.

Я очень любила и люблю деревья. Обзаведясь в Риме виллой (с которой сейчас приходится расстаться, ибо разум подсказывает, что это не­ обходимо, а в психологическом плане болезнен­ но), я сама посадила там все деревья. Сегодня эти пинии, ливанские кедры, магнолии уже такие огромные... А когда молния ударила в посажен­ ную мною пинию и расколола ее пополам, я чуть не плакала: дерево росло перед моим окном и увидеть его искалеченным мне было так боль­ но, как если бы я лишилась вдруг руки.

Косметику я покупаю обычно не по необходи­ мости, а чтобы развеять тоску и дурное настро­ ение. Когда неприятные мысли или чувства на­ чинают одолевать меня, я захожу в парфюмерный магазин и накупаю массу всяких вещей, которые мне абсолютно не нужны, так как меня устраива­ ет мой обычный вид. Я постоянно пользуюсь своей привычной косметикой, не люблю покры­ вать лицо тоном — достаточно и небольшого ко­ личества простой пудры. Единственное, что я действительно гримирую, — это глаза.

Я придаю большое значение вещам — всему, что меня окружает. Прежде, уезжая на съемки в какую-нибудь далекую страну, я брала с собой всякие мелкие предметы, позволявшие создать там мою естественную и привычную обстановку:

фотографии в рамках, какие-нибудь безделушки.

Вопреки общепринятому мнению в вещах часто заключается много жизни. Пространство без вещей, принадлежащих именно тебе, — это мертвое пространство. Может быть, потому я люблю старые дома — дома, в которых ощущает­ ся невидимое присутствие тех, кто жил там до тебя. Я бы не могла жить в современном доме — холодном, не имеющем прошлого. И еще мне нравится старинная мебель и совсем не нравится современная.

Здесь, в Париже, есть много того, что сохра­ нилось от моей прежней жизни в Риме. Есть у меня один расписной шкафчик, сопровождавший меня всегда и всюду. Я купила его в Вольтерре, во время работы над фильмом «Туманные звезды Большой Медведицы». Помню, когда я впервые увидела его в антикварной лавке по пути из Вольтерры в Чечину, у меня, как от любви с первого взгляда, екнуло сердце. Он стоял там — по правде говоря, это была даже не настоящая антикварная лавка — и манил меня с витрины своими потрясающими красками: на фисташко­ вом фоне разбросаны цветы со всеми оттенками розового и голубого. Я купила шкафчик, хотя тогда его даже некуда было поставить.

Мне нравится расписная мебель. У меня есть еще одна вещь — уже не итальянская, а приоб­ ретенная в одной из стран Северной Европы, что-то вроде секретера середины XIX века. Он тоже весь расписан цветами и тоже переехал со мной из Рима в Париж. Из Рима в Париж я привезла и кровать моей дочери Клаудии — ста­ ринную, XIV века кровать, купленную мною много лет тому назад в Португалии... Этот спи­ сок можно продолжать и продолжать. Тут и моя старинная кровать массивного дерева, и ширма, приобретенная на аукционе двадцать лет тому назад... Все это не столько вещи, сколько «куски жизни», и мне совершенно безразлично, нравятся или не нравятся они другим, тем, кто у меня бывает. Я выбираю вещи и держу их у себя по­ тому, что они нравятся мне, хотя здесь мы не­ сколько расходимся во взглядах с дочкой, кото­ рая любит все современное.

А вот былая моя любовь к кружевам и краси­ вым расшитым скатертям сейчас несколько поос­ тыла. Сегодня такие вещи волнуют меня уже меньше.

Жизнь — это еще и музыка, и фильмы, и, ко­ нечно же, эмоции, которые они у тебя вызывают.

Мне кажется, что я одной из первых перевела песни ансамбля «Биттлз», поскольку ходила на их концерты еще в Лос-Анджелесе, когда «тараканы» наших 60—70-х годов высадились в Америке.

Сейчас я очень охотно слушаю классическую му­ зыку, но продолжаю любить и песни: Лучо Далла, поющий вместе с Паваротти «Ти вольо бене», всегда меня трогает до мурашек по коже.

Мне нравится ходить в кино: я из тех, кто готов стоять в очереди за билетом в дождь, холод и ветреную погоду, лишь бы попасть на интерес­ ный фильм. Мне нравится кино в кино: темный зал, сначала черный, потом светящийся экран до сих пор остаются для меня великой мечтой. Мне нравится сам этот ритуал: сидеть в зале вместе со множеством других людей — у каждого из ко­ торых своя история, своя жизнь. Они все вместе волнуются, смеются, а иногда даже плачут. Это момент почти абсолютной сопричастности: нет другого способа так объединить людей, собрать их всех вместе, заставить видеть одновременно один и тот же сон.

Я — Клаудия Кардинале, и моя вторая кожа — одежда... Люблю «тряпки», как в шутку называет их Паскуале. Я всегда придавала доста­ точно большое значение своему внешнему виду, впечатлению, которое произвожу на людей и ко­ торое во многом зависит от моей одежды. Даже в Тунисе, когда у меня не было ни лиры, я все равно одевалась не так, как все: отыскивала какие-нибудь нешаблонные вещи, переделывала их, перекраивала на свой вкус. Моими образцами были, с одной стороны, Брижит Бардо, с дру­ гой — Жюльетт Греко.

Успех ко мне пришел почти сразу: после пер­ вого моего настоящего фильма «Опять какие-то неизвестные» у меня появились мои первые, пусть и небольшие, деньги. А поскольку мне хо­ телось одеваться по-своему, то есть быть не толь­ ко оригинальной, но и элегантной, я договори­ лась с кинокомпанией, что одеваться всегда буду у Нины Риччи, а причесываться у Александра.

Александр стал заниматься моей головой, моими волосами в 60-е годы. Для этого он спе­ циально приезжал из Парижа. Потом он создал для меня несколько шиньонов и париков, и я стала ездить по свету с сорока коробками локо­ нов, кос, накладок.

После Александра, в 80-е годы, я изменила стиль и «голову», и меня стал причесывать Жак Муазан.

Что касается одежды, то вначале я заказала себе несколько вещей у Шуберта, потом у Ка- пуччи, но на одной из демонстраций мод меня потрясла Нина Риччи. И я отправилась в париж­ ское ателье, где к тому времени работал ее сын с группой замечательных модельеров. Они согласи­ лись создать «линию» специально для меня, чтобы ни на улице, ни на приемах не было больше никого в таких же нарядах. Мои платья тех лет были поистине великолепны: из натураль­ ного шелка, пышные, отделанные вышивкой, ук­ рашенные каменьями. Все — и ткань, и фасон, и вышивка были не только очень хороши, но не­ обычайно изысканны. Пожалуй, вещи от Нины Риччи, которыми я отметила свой первый твор­ ческий успех, оказались даже слишком шикарны­ ми для актрисы моего возраста. Ведь мне тогда было чуть больше двадцати, а ее платья — все эти классические костюмы, вечерние туалеты, жемчуга подходили скорее зрелой женщине, чем молодой девушке...

Через восемь-девять лет я покинула Нину Риччи и перешла к Марине Ланте делла Ровере, действуя как раз от обратного. Именно от Ланте делла Ровере было платье, в котором я пришла вместе с Брижит Бардо на премьеру фильма «Под­ жигательницы» на Елисейских полях. Мы догово­ рились с Брижит устроить публике сюрприз, ведь все ждали, что мы появимся в нарядах «секси»...

А на Брижит был двубортный мужского покроя серый костюм с галстуком-бабочкой и шляпой «Борсалино». Меня же Марина одела в умопомра­ чительную мини-юбку и корсаж с очень большим вырезом, причем все это было выдержано в без­ умно ярких цветах, модных в 70-е годы. Помнит­ ся, на голове у меня была конусообразная шапоч­ ка, тоже очень яркая.

Наш выход был невероятно забавным: мы по­ явились под ручку, как парочка, в которой Бри­ жит играла роль мужчины.

Когда мне наскучило «играть» с одеждой у Марины Ланте делла Ровере, я на какое-то время вернулась к Капуччи, а потом стала шить у Бале- стры — роскошные вечерние туалеты высочайше­ го класса.

Лишь после каннской премьеры фильма «Фиц карральдо» мне пришло в голову выбрать себе что-нибудь у Армани: я видела его модели в журналах, и они мне ужасно понравились. С тех пор, с 1982 года, мы с ним неразлучны. Я не одеваюсь ни у кого другого — только в магазине готового платья и в торговом центре Армани:

здесь никто уже не создает наряды специально для меня. Лишь иногда, по какому-нибудь очень важному случаю, мой друг Джорджо Армани дает мне какой-нибудь экстраординарный туалет на­ прокат, чтобы мне не надо было его покупать.

С тех пор как я живу и работаю в Париже, почти все французские кутюрье предлагают мне составить гардероб из их коллекций. Впрочем, Сен-Лоран очень интересовался мной еще в самом начале, во времена моего первого амери­ канского фильма «Розовая пантера» Блейка Эд­ вардса.

Сен-Лоран, конечно, волшебник, но Армани для меня — нечто большее: его стиль, его пред­ ставление о женщине мне импонируют. В его платьях мне удобно, они для меня как моя вто­ рая кожа. По-моему, одеваться нужно у человека, который лучше других понимает такую современ­ ную женщину, как я, — женщину, которая рабо­ тает, вечно спешит и хочет чувствовать себя сво­ бодно: одежда не должна обусловливать ее пове­ дение.

Джорджо Армани — мое настоящее. Нина Риччи — прошлое. У меня в Риме еще сохрани­ лось несколько удивительно красивых платьев, созданных по ее моделям, — с вышивками, неве­ роятно дорогих. Я храню их, как можно хранить драгоценность или картину. Бывают туалеты такие продуманные, так искусно выполненные, такие уникальные, что их можно скорее отнести к произведениям искусства, чем к тому, что име­ нуется одеждой. Надеваешь их по какому-то осо­ бому случаю, а через несколько месяцев или лет, им приходит конец: они лишаются привлекатель­ ности и ценности. Вот это, как говорит Паскуа­ ле, и есть «тряпки».

Когда-то мне нравились меховые манто, но се­ годня, даже если бы они все еще мне нравились, у меня их нет: все украдено. А было их тринад­ цать — норка, соболь... Все, что только может подсказать воображение и что служило предметом роскоши и элегантности в 60 — 70-х годах. Оста­ лась только соболья шубка от Фенди, очень спортивного вида. Она и сейчас мне нравится.

Так же, впрочем, как и шубы из искусственного меха, тоже от Фенди: искусственный тигр, искус­ ственный леопард... Теплые, красивые, ориги­ нальные и никому не приносящие вреда.

А «под платьем... ничего?» О нет! Под платьем всего много. Я обожаю белье. Конечно, я тоже прошла через испытание твердыми бюстгальтера­ ми — символом женского рабства. Был момент, когда я, как и все, вовсе не носила бюстгальтера под трикотажной блузой. Но сегодня я считаю это дурным тоном. И все больше убеждаюсь в правоте своего мнения, которое я в то время не смела противопоставить общепринятой моде:

белье женщины — это неотъемлемая часть ее женственности. Я получаю удовольствие от ита­ льянского и французского белья. Главное, чтобы оно было красивым. Черным. Черное я предпо­ читаю остальному и ношу чаще всего. Или телес­ ного цвета. Ненавижу белое. Время от времени я поддаюсь искушению и покупаю что-нибудь красное, коричневое, синее. Но белье этих цветов чаще всего остается лежать у меня в ящике. Не знаю почему, но мне уютно только в белье чер­ ного и телесного цвета.

Говорят, мужчинам не нравятся колготки. Что поделаешь! Я за радость и удовольствие и для женщин, а не только для мужчин. И вообще, я против своего рода пытки и ужасного неудобства, которое доставляют нам чулки на резинках.

«Бриллианты — вот истинные друзья жен­ щин», — пела Мэрилин Монро в фильме «Муж­ чины предпочитают блондинок». Не знаю, не знаю... У меня было и есть еще много прекрас­ ных бриллиантов или, попросту говоря, драгоцен­ ностей. И я их очень любила, особенно старин­ ные. А перестала их носить недавно, примерно с год тому назад. Я уже говорила: у меня такое чувство, что по достижении определенного воз­ раста драгоценности уже не украшают женщину, а даже наоборот, оказывают ей дурную услугу.

А может, теперь время другое: из-за экономичес­ кого кризиса очень много людей оказалось в тя­ желом положении, и выставлять напоказ свои бриллианты сегодня уже как-то неуместно. Ког­ да-то они доставляли удовольствие, сегодня я чувствую себя в них неуютно.

Что еще есть у нас в жизни?..

Еда, естественно. Еда мне нравится простая.

Обожаю сицилийскую кухню моей матери. Тер­ петь не могу сливочное масло. В ресторане сразу же прошу не предлагать мне ничего, приготов­ ленного на масле. И вкуснее всего на свете для меня остается кус-кус, как бы он ни был приго­ товлен. Я люблю также таиландскую, китайскую, японскую кухню — вообще все экзотическое.

В Японии и Полинезии я могла есть даже сырую рыбу, и это было очень вкусно.

Вот уж какую кухню я просто не переношу, так это американскую. Если мне каждый день предлагают бифштекс с жареной картошкой, я вообще отказываюсь есть. Во время своего по­ следнего пребывания в Америке я, например, за короткий срок похудела на два килограмма. Мне неприятны эти большие куски мяса и еще их фрукты — тоже слишком крупные. В Америке все огромное и все безвкусное. Лучше поголодать.

Однако худшие мои воспоминания связаны с периодами, когда приходилось работать в странах Восточной Европы, во времена «железного зана­ веса»: там я ела и то, к чему даже не притрону­ лась бы в других местах, ела, так как понимала, что ничего другого не дадут и неловко отказы­ ваться от этой еды на глазах людей, у которых вообще ничего нет.

Думаю, что я не толстею потому, что очень строго соблюдаю время приема пищи: утром, после сна, — чай (не кофе!) с тостами, потом — в час дня и вечером. И никогда ничего не ем в промежутках — даже фруктов. Когда начинаю чувствовать голод, выпиваю стакан воды.

Итак, очки, цветы, деревья, старинная мебель.

И еще музыка, кино, одежда, драгоценности, кус-кус...

Теперь поговорим о деньгах. Я считаю, что они очень важны, если хочешь быть независи­ мой и ничего ни у кого не просить. Но и рас­ поряжаться ими надо уметь... У меня с деньгами сложные отношения: когда они есть, я бездумно их трачу, а потом, бывает, нечем платить нало­ ги. Это со мной случалось и до сих пор случа­ ется довольно часто. Так что я не из тех, кто может в любую минуту отказаться от работы.

Ренты у меня нет, и жить мне было бы не на что в отличие от тех моих коллег — вот, навер­ ное, счастливчики! — которые умели экономить и приобрели себе кто бензоколонку в Швейца­ рии, кто супермаркет в Люксембурге. Нет, эко­ номить я не умею, а также не представляю себе, куда и как можно вкладывать деньги. Я их тра­ чу... А чтобы иметь возможность делать это — работаю.

Впрочем, даже имея такую возможность, от работы я бы все равно не отказалась: она прида­ ет мне жизненные силы. Может быть, потому, что мою работу, скажем прямо, нельзя назвать тяжким трудом: для меня она развлечение, этакие каникулы... Настоящая работа — другая, это когда в лучшем случае ты каждое утро должен ходить в офис, обязательно в одно и то же время, встречаться с одними и теми же коллега­ ми, с которыми у тебя может возникнуть кон­ фликт или какая-нибудь стычка. Нет, это не мой случай. То, что мне предлагают, я по своему ус­ мотрению могу принимать или отвергать.

А делаю я это главным образом, сообразуясь с тем, от кого исходит предложение.

Вещи...

У меня почти любовное отношение к сигаре­ там. Привычка эта появилась с легкой руки Вис­ конти и... Паскуале Скуитьери.

С некоторых пор частью моей жизни стали га­ зеты. К их ежедневному чтению приучил меня Паскуале, и теперь без них я уже не могу обхо­ диться.

Я не делаю, как многие, культа из сновидений:

утром, проснувшись, выбрасываю из головы все, что мне приснилось. Может, потому, что я боюсь снов, как боюсь всяких гаданий, хиромантии. Нет у меня никакого желания вступать в откровенный контакт с тайнами души или своего подсознания, которое, как известно, особенно активизируется ночью. Иногда, случается, я просыпаюсь чуть ли не в состоянии стресса и ужасной усталости от того, что мне приснилось, вернее, от того, что так измучило меня во сне. А мои страхи, мои ночные переживания чаще всего одни и те же, и связаны они с моим сыном Патриком...

Мой мозг работает постоянно, днем и ночью, это какое-то сплошное кипение, результатом ко­ торого очень часто бывает меланхолия, депрес­ сия. Но я отвергаю их, борюсь с ними, стараюсь не попадаться в ловушку и действую, пытаясь даже отключить тело от мозга... Утром, полупро- снувшись и чувствуя, что в голове бродят непри­ ятные мысли, я «поворачиваю выключатель» и сосредоточиваю мысль на плотских радостях, да­ руемых тишиной и теплом постели. Если депрес­ сия наступает днем, когда я не могу отвлечься от нее какими-то конкретными делами, я в качестве антидепрессивного средства пользуюсь кроссвор­ дами.

Что я люблю и чего не люблю?

Не люблю, например, карточные игры: вероят­ 10— 3140 но, я одна из тех немногих, кто даже в Лас-Вега­ се не искушает свою судьбу за игорным столом.

Не люблю автомобили, наверное, потому, что так и не научилась водить машину. У меня есть водительские права, но я не в состоянии ими воспользоваться. Впрочем, я даже стыжусь этих прав: мне их выдали, как выдают почетные дип­ ломы, только потому, что я — Клаудия Кардина­ ле, а вовсе не потому, что я их заслужила.

Я прекрасно обхожусь и без машины, особен­ но с тех пор, как поселилась в Париже: живу я в центре и почти куда угодно могу дойти пешком.

Есть вещи, без которых я не могу жить, вещи, которые я действительно люблю, и все они свя­ заны с моим прошлым...

Так, например, я никогда ничего не выбрасы­ ваю — даже платья, которые не надеваю годами.

К некоторым из них я испытываю подлинную привязанность. Вот платье, в нем я впервые при­ ехала в Венецию, — белое, очень прилегающее, с квадратным вырезом. Я храню его вместе с лен­ той, на которой написано: «Самая красивая ита­ льянка Туниса». Храню, чуть ли не с религиоз­ ным трепетом свитер Рока Хадсона. И кольцо, его мне подарили двадцать лет назад Франко и Джанкарла Рози: оно состоит из множества то­ неньких колечек, которые переплетаются в форме сердца. Храню рисунки моих детей и их одежду...

И фото совсем маленького Патрика.

А вот платья Анжелики из «Леопарда» у меня нет. Когда-то, много лет тому назад, Паскуале хотел мне его подарить и стал вести переговоры о его приобретении, но тщетно: этот туалет возят по всему миру и экспонируют на выставках.

И еще Паскуале объяснили, что, даже купи он его, нам пришлось бы постоянно отдавать платье для демонстрации на каких-нибудь выставках.

Есть еще одна вещь, которой я очень дорожи­ ла и дорожу, но её мне не удается привезти в Париж. Это картина, давно приобретенная у Гут­ тузо, и называется она «Тунис». Все дело в том, что произведения выдающихся мастеров нельзя вывозить из страны.

Зато в доме моих родителей стоят детские кроватки, моя и Бланш. И хранится моя единст­ венная кукла со всеми платьицами, которые я ей в детстве связала...

ТИХО, ПОЖАЛУЙСТА Федерико.Феллини говорил мне: «В твоем харак­ тере достоинства и загадочность твоей земли — Африки. Ты, как и ее дети, даже живя долгие годы в разных городах мира, все-таки ближе ко всему, что наполняет воздух и землю. И пото­ му, — продолжал он, — даже если ты сама того не знаешь, у тебя есть способность медиума: уме­ ние понимать и чувствовать то, что кроется за видимостью и рациональностью...» Возможно, это так, возможно, Феллини был прав. Наверное, именно поэтому я так боюсь всего загадочного, выходящего за рамки нормы и черпающего силы в паранормальном. Вероятно, я боюсь той части самой себя, с которой не хочу вступать в контакт, которую не желаю знать.

Я никогда не бросаю вызова фортуне, не при­ знаю никаких азартных игр, даже лотерейных би­ летов не покупаю. Я боюсь сказать себе: «Сейчас я выиграю» — и действительно выиграть. Боюсь также тех, кто хочет предсказать мне будущее:

совершенно не желаю знать, что будет со мной завтра, через месяц или через десять дней.

Однажды, много лет назад, я была в Египте.

Мы путешествовали целой группой. Помнится, со мной были Ренцо Арборе, Марианджела Мелато и мой сын Патрик.

Там проходил первый Каирский кинофести­ валь, и меня пригласили на него в качестве по­ четного гостя. Как-то так вышло — я до сих пор вспоминаю об этом со смехом и удивлением, — что мне предоставили султанские апартаменты и выделили в мое распоряжение целый отряд тело­ хранителей, постоянно стоявших на посту перед входом в отель.

Однажды, возможно, даже в день моего приез­ да, один из этих стражей, запыхавшись от усер­ дия, подбежал ко мне и сказал: «Мадам, с вами хочет поговорить один человек». И объяснил, что с гор спустился какой-то отшельник специально ради беседы со мной: ему явилось видение, ка­ сающееся меня лично. Я прореагировала, как обычно: «Не хочу ни видеть его, ни слышать».

Потом все-таки передумала: «Ладно, нельзя же ответить отказом пожилому человеку, проделав­ шему ради меня такой путь».

И вот этот отшельник заходит ко мне в ком­ нату. Все у него белое — волосы, одежда, лицо, руки, даже глаза показались мне белыми. Он приближается и с помощью переводчика начина­ ет долго рассказывать о своем видении: «Вы переменили свою жизнь. У вас есть сын, но будет еще ребенок...» Это был как раз тот период, когда я порвала с компанией «Видес» и ушла к Паскуале. Тогда я еще не знала, что у нас будет дочь, наша Клау­ дия. Но слова старика повергли меня в панику, и я сразу же перебила его: «Стоп, пожалуйста.

Я не хочу больше ничего слышать и знать». Он стал настаивать на своем, а я — на своем, придя в ужас от мысли, что он действительно что-то знает о моем будущем. Наконец этот человек с лицом настоящего волшебника ушел. Я ни разу потом не пожалела, что не захотела его слушать, хотя уверена: человек с таким лицом действи­ тельно мог знать все... Я не хотела и не хочу ни­ чего знать о себе и о своем будущем, но убежде­ на, что у меня счастливая звезда: она охраняет меня.

Пока я жива, очень хочется, чтобы жизнь пре­ подносила мне неожиданности и сюрпризы. По­ этому я не люблю строить планы. Мне нравится сохранять в большом и малом удивление и вос­ торг, как в детстве.

Я, как девчонка, хотя давно уже вышла из этого возраста (но только по паспорту, так как, к счастью, мне до сих пор удается сохранить девчоночий взгляд на жизнь), хочу делать то, что доставляет мне наибольшее удовольствие — хо­ дить, смешавшись с толпой, смотреть на людей, вглядываться в их лица, пытаясь понять, что кроется за каждым из них. Смотреть на окна домов — по вечерам светятся тысячи окон — и представлять себе их обитателей. Я придумываю им всякие истории — любовь, нелюбовь, при­ ключения, тайны... Между прочим, именно на эту тему я писала в Тунисе сочинение во время экзаменов на диплом воспитательницы детского сада. Я посвятила его светящимся по вечерам окнам домов. И получила восемнадцать баллов из двадцати возможных, заняв первое место не только в своей школе, но и во всех школах Ту­ ниса.

Но мне хочется быть счастливой и сидя дома:

смотреть на деревья, на небо или на Сену, теку­ щую у меня под окнами. Забавно получается:

когда Сена освещена солнцем, она кажется мне частью моей темной, теплой и такой далекой родной земли.

Я хочу получать удовольствие и от норманд­ ской деревни, разгуливая на приволье под дож­ дем среди деревьев, цветов, кустов.

Мне нравится жизнь. Сама по себе, без всяких эпитетов. А в жизни мне нравится земля, солнце, звезды, море и люди. Мне немного надо, чтобы чувствовать себя счастливой: жить среди всего этого и смотреть. Я работаю и зарабатываю день­ ги из чувства долга перед детьми, перед семьей, а сама я могла бы прекрасно жить одна посреди пустыни и смотреть. Чтобы жить, чтобы быть счастливой, я прошу Бога не отнимать у меня способность видеть и удивляться. И только...

Может быть, поэтому иногда мне снится, что я покидаю эту жизнь и отправляюсь совершенно одна на какие-то пустынные острова — подальше от трагедий человечества, о которых невозможно не думать. Подальше от проблем, от резни, от войн.

Как бы я жила одна на песке и под звездным небом? Взяла бы с собой музыкальные записи, чтобы слушать, какие-нибудь книги, может быть, даже кисточки для рисования, бумагу и ручку.

Из книг я выбрала бы поэзию — багаж моей юности. Я люблю простые и конкретные эмоции.

И еще, наверное, я взяла бы с собой сборники восточных сказок.

Счастьем для меня было бы обрести наконец тишину, ту тишину, о которой мы столько гово­ рили с Федерико Феллини;

он искал её, а я про­ должаю искать. Я люблю тишину;

вульгарность, наглость, шум — вот от чего я особенно устаю.

И еще меня гнетет недоверие: я готова верить всем и всему, и меня убивает необходимость многому не доверять.

Слишком доверчивых людей считают кретина­ ми, а кретину можно заморочить голову: он же кретин, так ему и надо. Иногда я смотрю на людей и читаю в их взгляде нечто подобное: и потому, что я доверяю и хочу доверять ближне­ му, и потому, что я мало говорю, и люди видят во мне безмолвную куклу, место которой на кресле в гостиной.

Но я все равно отдаю предпочтение мол­ чанию, даже если из-за этого меня считают дурой. Я не люблю слов и споров, нахожу ужас­ но нудной и даже опасной всякую болтовню, сплетни. Сплетни могут все исказить, поставить с ног на голову, как угодно расцветить события.

Поэтому я гораздо больше доверяю молчанию и фактам.

Единственное, что я ненавижу не меньше, чем вульгарный шум и болтовню, это насилие.

Думаю, что насилие затрагивает каждого и пото­ му мы все должны стремиться обуздать его. Если мне случается увидеть на улице двух спорящих людей, я немедленно вмешиваюсь и пробую их помирить. Если я вижу, как мать дает своему ре­ бенку оплеуху, я делаю матери выговор, а ребен­ ка стараюсь приласкать...

Насилие, пусть и в таком мелком повседнев­ ном проявлении, меня пугает, нагоняет на меня тоску. Мне становится плохо, я вся дрожу, у меня даже желудок начинает болеть.

Но там, где страдание — мое, личное, — я умею терпеть. Как и у всех, у меня были свои большие и малые беды, но я всегда держала эту боль в себе и старалась справиться с ней собст­ венными силами. Хотя я и уверена, что насилие глупо и бесполезно, страдания, я считаю, в жизни нужны. Люди, не знавшие страданий, пусты, у них нет истории, они словно и не жили. Я даже думаю, что моей профессией не может заниматься человек, не прошедший через подлинные страдания: если ты сам не мучился, ты не способен играть роль персонажей, которые живут и страдают. Одного воображения тут недо­ статочно...

Я, естественно, говорю о внутреннем, душев­ ном страдании. По-моему, оно помогает человеку расти, понимать окружающих и самого себя.

А вот физическое страдание всегда очень меня пугало — быть может, потому, что справиться с ним нельзя в одиночку и молча. Тут нужен кто- то еще, а для меня просить у кого-то помощи очень трудно. Я всегда стремилась строить свою жизнь и решать свои проблемы сама, без помо­ щи и вмешательства извне.

Одинокая девушка... с семьей... В том смысле, что у меня странным образом одиночество орга­ нично сочетается с любовью к семье — к отцу, матери, сестре, братьям, моим детям... К своим родителям я всю жизнь относилась с огромным уважением: никогда не перечила, всегда выполня­ ла их требования. Вероятно, потому, что такое поведение является частью моей общей филосо­ фии уважения к старикам, к тем, кто дал тебе жизнь.

Я часто говорю о счастье, потому что стреми­ лась к нему. Но в действительности я всегда была довольно-таки несчастливой — и в детстве, и в отрочестве. Иногда мне кажется, что моя ра­ бота в кино — логическое следствие оставшейся у меня с детства привычки искать прибежище в мечте, в жизнях, нарисованных нашим воображе­ нием... Не помню я и ощущения того маленько­ го, но безусловного счастья, свойственного всем детям: какого-нибудь особенно теплого материн­ ского объятия, неожиданной ласки отца. Потому что я, такая замкнутая, интровертная дикарка, сама себе в них отказывала. Я всегда любила свою семью, свое семейное гнездо, но чувствова­ ла себя в нем очень одинокой. Я была из тех де­ вочек, которые уклоняются от ласк родных и по­ хвал приходящих в гости родственников или со­ седей. Не было у меня ни собаки, ни кошки, а ведь на них я могла бы излить свою любовь.

Они появились у меня позднее, когда я жила близ Рима. Там у меня была уйма кошек и еще больше собак. Я любила их и люблю, но не до беспамятства. Отношусь к животным очень ува­ жительно, а уважать их — значит не слишком любить, превращая в предмет обожания и отка­ зывая им в их естестве. И еще я люблю живот­ ных потому, что они не говорят, и потому, что они красивы, много красивее человеческих су­ ществ.

Я не хочу ничего бояться. С самого детства не хотела: меня всегда раздражали трусихи, которые своей боязливостью подтверждают мнение, будто женщине полагается быть слабой, пугливой, зави­ симой. Возможно, потому, едва начав что-то со­ ображать, я стала вести себя как мальчишка: это был мой бунт против расхожего представления о женщине, как о существе хрупком и нежном.

А позднее, поселившись на своей вилле на виа Фламиниа, достаточно далеко от города, я застав­ ляла себя по ночам выходить в парк, в сад и прогуливаться там в темноте, чтобы побороть страх.

Мне повезло: у меня железное здоровье. И я сохранила его, наверное, потому, что совершенно им не занималась. Я не хожу к врачам, не делаю анализов, вообще ничего такого, что обычно принято делать. Мне кажется, что если хочешь, то будешь здоровым. Я убеждена, что в отноше­ нии к себе все зависит от нас самих, от каждого из нас.

Что же касается моего душевного равновесия, то в моменты депрессии я обычно сохраняю его, хватаясь за бумагу и ручку: когда мне не по себе, я пишу, изливаю на бумаге все свои мысли и чувства, исписываю множество страниц, а потом выкидываю все в корзинку... Это удивительно эффективное средство.

А вот на съемках во время перерывов мне никогда не удавалось писать: в это время я не способна ни читать, ни писать, ни — как это делают некоторые — вышивать крестиком. Не могу, потому что мне надо быть сосредоточен­ ной. По-видимому, это объясняется просто: по­ скольку я всегда была убеждена, что моя про­ фессия — подарок судьбы, которого я не заслу­ жила, мне кажется, что у меня ничего не полу­ чится, что меня ждет провал. Вначале я даже за­ сыпала вечером со сценарием под подушкой: это был единственный способ победить свою неуве­ ренность и тревогу.

В начале моей работы в кино все шло под знаком страха. Я боялась, что окажусь не на вы­ соте, не справлюсь. Свои реплики я произносила очень тихо — в надежде, что это хоть как-то спасет меня от порицания окружающих, — и по­ стоянно твердила про себя: «Хоть бы они не за­ метили, что я совершенно ничего не умею...» И все-таки я шла вперед, никогда не останав­ ливалась. Побеждая в себе этот страх, я убеждала себя в том, что жизнь как поезд: надо только знать, когда и где следует сесть в него, и угадать тот момент, когда приходит время с него спрыг­ нуть — хотя бы и на ходу. И еще, я всегда счи­ тала, что человек сам должен все решать в своей жизни. Как бы я ни была привязана к кому-ни­ будь, к своей семье, у меня всегда были ощуще­ ние одиночества и уверенность, что я сама долж­ на оберегать себя от опасностей, ибо, что бы со мной ни случилось, расхлебывать придется толь­ ко мне.

Теперь кто-нибудь может спросить, зачем мне при таких убеждениях нужно иметь рядом друга, мужчину, мужа. Отвечаю: это нужно мне потому, что я всегда жила молча, держа все в себе, и те­ перь мне нужен человек, с которым я могу нако­ нец поделиться тем волшебным и немного пуга­ ющим богатством, каким является для меня слово. Это чрезвычайно важно.

Сегодня я не скажу того, о чем говорила и думала в детстве, то есть что я хотела бы быть мужчиной. С меня довольно того, что я женщи­ на. Но это потому, что мне ясно: женщина сильна, иногда она даже сильнее мужчины. Жен­ щина настолько сильна, что способна пережить страдания, всю глубину которых не может по­ нять ни один мужчина, потому что они, эти страдания, не являются частью его истории, его судьбы.

В мои пятьдесят пять лет меня гораздо больше продолжают интересовать настоящее и будущее, чем прошлое...

Я фаталистка — как народ Африки, моей ро­ дины. И убеждена, что «маленькая смерть», слу­ чившаяся со мной много лет назад в Тунисе, была, вероятно, даже необходима: может, где-то записано, что я должна была пройти через это испытание, чтобы потом возродиться, охваченная яростью, жаждой свободы, желанием пережить великое приключение, каким потом и стала моя жизнь.

Сегодня я смотрю вперед. Моя жизнь — не вчерашний день, а завтрашний. Да, «завтра на­ ступит новый день...» И для меня тоже.

Юрий Славич ЯРКАЯ ЗВЕЗДА, НЕОРДИНАРНАЯ ЛИЧНОСТЬ «Я не встречал другой актрисы, которая бы так забо­ тилась о чистоте и порядочности биографий своих ге­ роинь». Витторио Де Сика.

«Она единственная нормальная актриса в этом стаде неврастеничек и истеричек». Марчелло Мастро- янни.

«Я так тебя люблю;

и ты, я знаю, любишь меня».

Федерико Феллини.

«Она обладает внутренним светом, который уничто­ жает вокруг все грязное». Серджо Леоне.

«Клаудия похожа на кошку, позволяющую погла­ дить себя на диване в гостиной. Но берегитесь: эта кошка может превратиться в тигрицу и разорвать укро­ тителя». Лукино Висконти.

«Я уверен, что меня не осудят за эти слова: она станет одной из вечных актрис в этом мире». Генри Хатауэй.

Так говорили о Клаудии Кардинале в середине 60-х годов, когда в мировом кинематографе утверждалось время «звездной лихорадки» и на кинонебосклоне ярко сияли имена Софи Лорен, Джины Лоллобриджиды, Роми Шнайдер, Урсулы Андерс, Мэрилин Монро, Мо­ ники Витти, Брижит Бардо...

Более тридцати пяти лет Клаудия Кардинале застав­ ляет учащенно биться сердца своих поклонников. Про­ шедшая на телевидении в конце 1996 года передача Эльдара Рязанова, посвященная Клаудии Кардинале, вызвала огромное удовлетворение не только у тех, кто давно и хорошо знает творчество актрисы, но и у мо­ лодого поколения, с известным скептицизмом относя­ щегося к классической красоте и обаянию.

Вернемся в годы ее триумфального восхождения на кинематографический Олимп. Вот данные 1963 года.

За один этот год в мире о ней было написано 28 статей. Журналы Италии посвятили Клаудии Кардина­ ле 32 цветных обложки, Софи Лорен — 30, Монике Витти — 10. В Японии зрители настолько были пора­ жены красотой и искренностью молодой и незнакомой им актрисы, что, по результатам обширного опроса, сразу присудили ей третье место. То же самое произо­ шло во Франции.

...1967 год. Лето. В Москве открылся пятый меж­ дународный кинофестиваль. Гостиница «Москва» на «осадном положении». Милиция, дружинники денно и нощно сдерживают толпы экзальтированных по­ клонников и поклонниц, штурмующих центральный вход.

В фойе гостиницы тоже шумно, особенно по вече­ рам, когда гости и участники фестиваля разъезжаются:

одни — на просмотры в Кремлевский дворец съездов, другие — в кинотеатры, чтобы встретиться со зрителя­ ми, а третьи — посмотреть вечернюю Москву... Объ­ ятия, поцелуи, радостные восклицания. И вдруг насту­ пает тишина. Все смотрят в одну сторону. Слышен восторженный шепот: «Кардинале... Клаудия... Карди­ нале...» К выходу идет молодая женщина в прелестном пла­ тье из прозрачного шелка. Глаза излучают загадочный блеск, лицо — ослепительную улыбку... Стройность изящной фигуры эффектно подчеркивают туфли на высоких «шпильках», очень модных в то время. В знак приветствия Клаудия поднимает руку. Раздаются апло­ дисменты.

Мне повезло. Через несколько дней Клаудия Кар­ динале дала согласие на интервью, и вот, в трепетном волнении, я у дверей ее номера.

На диване сидела миниатюрная женщина, воплоще­ ние добра и скромности. Большие, глубоко посажен­ ные, темно-карие глаза внимательно смотрели на меня.

На лице играла мягкая улыбка, которая запомнилась мне по фильму Федерико Феллини «8 V2». Сразу стало легко, волнение постепенно исчезло.

— Вы, можете не поверить мне, но я говорю ис­ кренне. По своей натуре я не актриса. Кино само нашло меня и стало моей страстью. Правда, я снима­ лась у великих кинорежиссеров Италии... Работала и за границей, но это нисколько не означает, что я международная звезда. Мое главное желание стать хо­ рошей актрисой. Ведь я не имею профессионального образования. Мне приходится учиться во время съе­ мок...

Клаудия встала, подошла к раскрытому балкону и продолжила:

— Вы живете в красивом городе... Он понравился мне... Я очень благодарна Федерико Феллини, кото­ рый приехал из Москвы и сказал: «Ты обязательно должна съездить в Москву, пойти в кинотеатр, самый обычный. Это поражает: они смотрят фильмы в залах, в которых тихо, как в храмах. Я не фантазирую».

Я последовала его совету. Феллини оказался прав:

ничего подобного я раньше не видела, не могла даже представить себе, что такое возможно...

Клаудия предложила попробовать итальянского вина.

— Вы ощутите аромат итальянского солнца и ви­ нограда... Быть звездой — значит постоянно создавать вокруг себя сутолоку. А я не люблю скандалов и сен­ саций. Я поняла, что их придумывают люди, которые на нас, актерах, делают огромные деньги... Мы — их бизнес... Запомните: быть красивой женщиной не так уж просто и легко. В кинематографе красота прино­ сит много боли и горя. Актриса должна быть по ха­ рактеру сильной, самостоятельной, свободной. Однако добиться этого не так уж и легко...

Клаудия Кардинале смогла осуществить то, о чем мечтала. Миллионы поклонников в Италии и Герма­ нии, Австралии и Латинской Америке, США и СССР признали ее звездой. Она стала редким явлением в мировом кинематографе. Живой Мадонной!

Я хочу рассказать здесь историю, связанную с Клаудией Кардинале. Уверен, что она не знает о ней.

При Союзе кинематографистов СССР существовало Бюро по пропаганде советского и зарубежного киноис­ кусства. Мне нравилось выступать с лекциями в самых различных городах бывшего Советского Союза, расска­ зывать о творчестве наших и зарубежных актеров.

С программой «Итальянская кинозвезда Клаудия Кар­ динале» я приехал в Куйбышев. В одном из дворцов культуры области и произошел этот случай. Мой рас­ сказ о Клаудии Кардинале заканчивался показом фраг­ мента из фильма Михаила Калатозова «Красная палат­ ка».

...Кристально чистый снег... Слепящее холодное со­ лнце... У молодых влюбленных блестят от счастья глаза. Они безмятежно смеются и, как дети, радостно кувыркаются в снегу...

Очень красивый, ставший классическим эпизод.

И где бы я его не показывал, всегда были аплоди­ сменты. Здесь произошло то же. Пришло много запи­ сок, я уже собрался отвечать, как вижу, к сцене идет мужчина средних лет. Извинился, попросил разреше­ ния сказать несколько слов. Зал неодобрительно загу­ дел. Чувствую, придется успокаивать зрителей. Но ошибся. С первых слов незнакомца в зале стало тихо.

Его рассказ привожу полностью. Киномеханики его за­ писали и пленку подарили мне.

«... Молодым я попал в тюрьму. В юности многие совершают ошибки, за которые расплачиваются всю жизнь. Однажды мы с друзьями решили развлечься.

Для храбрости купили водки и пригласили девчонок.

Пили, веселились. Вечер закончился трагически. Из­ насиловали одну из приглашенных. Я не участвовал, но знал, что происходит за стеной в соседней ком­ нате. Слышал крики, рыдания, но не вмешивался.

Было следствие... Суд... Надо мной... И я оказался в зоне, а мои дружки — на свободе. Помогли им роди­ тели. Деньги... Продажность судебных органов. Я не хотел остановить насилие и был за это наказан судь­ бой. В моей жизни все рухнуло. Любимая девушка назвала меня подонком и слюнтяем, а родители вы­ нуждены были, сгорая от стыда, изменить местожи­ тельство...

К чему я об этом говорю. Я пришел сюда созна­ тельно. Еще раз хотел посмотреть на мою спаситель­ ницу. Мысленно поблагодарить ее. Клаудия Кардинале помогла мне вынести все невзгоды жизни в зоне, по­ верить в добро и духовную чистоту. На свободе, до заключения, я видел фильм «Красная палатка». Эпи­ зод, который вы показали, я множество раз прокру­ чивал в своем сознании. Любовь — это накал страс­ тей, прежде всего чистых. В зоне со мной был ее по­ ртрет, вырезанный из журнала. Я всюду носил его с собой. Хранил. Оберегал. Наслаждался ее удивитель­ ной улыбкой. Сейчас у меня семья, дети и все это благодаря божественной женщине. Она способна пере­ давать на расстоянии доброе, нравственное, целящее начало...» По гороскопу Клаудия Кардинале — Овен. Родив­ шиеся под этим знаком обладают крайне противоречи­ вым характером. Они очень упорны, и их трудно пере­ убедить. Среди кинематографистов, рожденных под знаком Овен, такие грандиозные, гениальные фигуры, как Чарльз Чаплин, Бетт Девис, Андрей Тарковский, Иннокентий Смоктуновский, Марлон Брандо, Френсис Коппола, Жан-Поль Бельмондо...

По своей натуре Клаудия Кардинале — фаталистка, напрочь не признающая прорицательниц, колдунов.

— Я не знаю, что будет со мной после девяти часов утра или после десяти вечера... И знать не желаю...

За несколько лет до своего ухода из кино Брижит Бардо заявила: «Я не знаю, кому предназначено занять мое место. Существует только одна актриса. После Б.Б. придет К.К.» Это заявление подхлестнуло журна­ листов, и они стали сравнивать Б.Б. и К.К. Они ут­ верждали, что Клаудия Кардинале — это итальянский вариант Брижит Бардо. Клаудия всячески открещива­ лась и гордо заявляла: «Я не являюсь секс-символом, как Брижит Бардо. У меня красивое тело, но не эро­ тическое. Я чрезвычайно стеснительная и замкнутая...» Но пресса настаивала: «В мировом кино появился еще один лик пленительного женского эротизма». К М.М.

(Мэрилин Монро), Б.Б. добавился знак К.К.... Стоило в прессе написать, что Б.Б. установила своеобразный рекорд — пять месяцев блаженствовала под палящими лучами средиземноморского солнца в окружении моло­ дых мужчин с гитарами и большим количеством шам­ панского, — как немедленно следовала информация о К.К. Ее рекорд был иного рода: за 18 месяцев Клау­ дия Кардинале позволила себе отдохнуть всего лишь два дня.

Опубликованы размеры М.М.: объем груди — 96, талии — 57, бедер — 96... Появляются данные К.К.:

объем груди — 95, талии — 57, бедер — 95...

Брижит объявляет, что она разочаровалась в кино:

«Кино — занятие для кретинов», а Клаудия признает­ ся: «Кино — это моя страсть»...

Журналисты спрашивают у Б.Б., стесняется ли она раздеваться на съемочной площадке.

— Что вы? Вовсе нет! — отвечает звезда. — Ведь киношники прежде всего мужчины...

К.К. заявляет, что никогда обнаженной не снима­ лась: «ни в кино, ни для рекламы... Нужно себя ува­ жать.» Б.Б. считает, что «эротические сцены привносят разнообразие в сексуальную жизнь и дают стимул...» К.К. согласна: «Я люблю секс в кино, так как я люблю его в жизни. Ведь кино является отражением жизни. Каждая новая любовная сцена — это наслажде­ ние, непредвиденное и возбуждающее. Берусь утверж­ дать, что из каждой любовной сцены актер извлекает для себя что-то такое неизвестное, что в дальнейшем может пригодиться в его жизни. Для меня любовь — это игра, и во время съемок она меня возбуждает...» К.К. продолжала оставаться верной своим мораль­ ным устоям.

Жаркие объятия и поцелуи — без них не обходи­ лись героини Клаудии Кардинале. Но и здесь соблю­ дались жесткие условия: нижняя часть тела должна быть закрыта красивой простыней или легким одея­ лом.

Помню, во ВГИК приехали режиссеры Дамиано Дамиани, Паскуале Скуитьери и актер Джулиано Джемма. В беседе коснулись Клаудии Кардинале, и я задал вопрос: «Синьор Паскуале, вам, наверное, трудно жить с красивейшей женщиной Европы?» Он посмотрел на меня таким взглядом, от которого мне стало нехорошо, и вдруг улыбнулся, стал жестикулиро­ вать, закатил вверх глаза: «Мама мия!..» Все засмея­ лись, а он продолжал: «Клаудия... Кляушка... Неуем­ ная... Свободолюбивая... Таким мужчины подчиняются, с нею нелегко жить, зато безумно интересно... Не зна­ ешь, что завтра она тебе преподнесет... Мне другой не надо...» Джулиано Джемма, улыбаясь, заметил: «Ему завиду­ ют не только в Италии...» Клаудия Кардинале любит юмор, и он часто по­ могает ей. Кроме истинных поклонников ее красоты и таланта, часто встречаются сексуальные маньяки, они есть во всех странах. Они преследуют ее, и порой из­ бежать их трудно. Однажды один из таких «обожате­ лей», настиг ее и с дрожью в голосе произнес: «Си­ ньора, что должен я вам дать, чтобы вы приняли мой страстный поцелуй?..» Не растерявшись, Клаудия отве­ тила: «Синьор, лучше всего, — хлороформ!» Клаудии Кардинале повезло в кинематографе. Ее приметили величайшие кинорежессеры и среди них такие, как Лукино Висконти и Федерико Феллини.

У Висконти было две самые любимые актрисы: Роми Шнайдер и Клаудия Кардинале. Роми он называл своей дочерью, а Клаудии предоставил возможность в фильме «Семейный портрет в интерьере» создать образ своей матери.

Лукино Висконти и Федерико Феллини видели в молодой актрисе не только исполнительницу. Ей пред­ лагалось воплотить их великую мечту о женщине, некую чудесную и непроходящую грезу: «Ты ничего не должна играть. Одно твое появление уже завораживает и создает необходимую ауру волшебства...» Так появился нежный, почти воздушный, образ ан- гела-хранителя у главного героя Гвидо Ансельми в фильме «8*/2», которому явившееся в мечтаниях див­ ное создание помогает собраться с мыслями, найти ту, единственную дорогу, которая может привести к завер­ шению картины.

Мне пришлось дважды видеть, как преображалось лицо Федерико Феллини, когда речь заходила о Клау­ дии: «...Более божественного природа еще не создала...

Повторения не произойдет... Она уникальна... Цвети­ стая радуга, возникшая во время летнего ласкового дождя...» Лукино Висконти пригласил ее на главную роль в свой фильм «Леопард». Ему тоже нужна была актри­ са — символ непорочности, невинности, девушка из народа, взятая во двор сицилийских дворян за свою красивую внешность. Завораживающим стал эпизод бала, созданный по классическим канонам красоты.

Он ошеломляет и восхищает. Клаудия Кардинале пле­ нительно, даже мучительно красива.

С детства Виконти познал, что такое прекрасное начало. Он был влюблен в красоту, созданную приро­ дой и руками человека. Это он открыл нам Алена Де­ лона, Анни Жирардо, Роми Шнайдер, Ренато Сальва­ торе, Хельмута Бергера и Клаудию Кардинале...

Лукино Висконти и Федерико Феллини умели от­ крывать таланты. Актеры любили их. В своей книге Клаудия Кардинале не забыла учителей, как и не за­ была коллег по актерскому цеху: она посвятила им удивительные страницы, написанные благородной ду­ шой, что встречается очень редко в мире искусства.

Быстро бежит время. Казалось бы, еще недавно мы восхищались фильмом режиссера Михаила Калатозова «Красная палатка». 28 лет назад в СССР приехали звезды первой величины, чтобы участвовать в съемках картины: Питер Финч, Харди Крюгер, Марио Адольф, Шон Коннери, Луиджи Ваннуки и Клаудия Кардинале.

И с нашей стороны были прекрасные и любимые актеры: Отар Коберидзе, Юрий Соломин, Никита Ми­ халков, Донатас Банионис, Эдуард Марцевич...

С Эдуардом Марцевичем я встретился в Централь­ ном доме кинематографистов. Это ему выпала честь влюбиться на экране в Клаудию Кардинале.

В книге Клаудия Кардинале пишет: «Я должна была играть с русским актером, выдающимся специа­ листом по Шекспиру...». И действительно, Эдуард Марцевич перед съемками в фильме «Красная палатка» блестяще играл на сцене театра им. Маяковского Гам­ лета и усиленно интересовался эпохой Шекспира. Те­ атральная Москва ломилась на спектакль. Задолго до входа в театр спрашивали лишний билетик. Я помню, как мы, студенты, прорывались, чтобы посмотреть мо­ лодого, темпераментного принца Датского. Вдруг по Москве поползли слухи, что Марцевич уходит из теат­ ра. Гончаров, узнав из газет, что Калатозов берет его на одну из центральных ролей в фильме, возмутился.

Москва бурлила. Все оказалось правдой. Наступил день, и Эдуард Марцевич из театра ушел.

И вот через много лет я попросил его, работающе­ го сейчас в Малом театре актером и режиссером, рас­ сказать, что же тогда произошло.

— Узнав, что меня утвердили сниматься в фильме «Красная палатка», главный режиссер театра Маяков­ ского Андрей Александрович Гончаров пригласил меня в свой кабинет. Посмотрел и отрывисто произнес:

«Ну, выбирай! Или я, или Кардинале». Я ответил: «Не ставьте себя в неловкое положение... Я выбираю Клау­ дию Кардинале». После небольшого молчания было сказано: «Тогда напиши заявление, что ты уходишь не на съемки, а просто из театра. А то за тобой все акте­ ры разбегутся».

Первая встреча Марцевича с Клаудией Кардинале состоялась в Таллине. «Я приехал на две недели рань­ ше, чтобы «обжить» свою будущую роль. Съемки уже шли, но наших с Клаудией еще не было. Снимались сцены Клаудии с Питером Финчем. В перерыве нас познакомили... Я обомлел. Такой красоты, такого ма­ нящего взгляда, такого трагизма в глазах я никогда еще не видел. Она как сказочная дива и стройная, как газель. Я просто влюбился в эту очаровательную жен­ щину. Вместе с ней на съемках был Франко Кристаль- ди и ее сын Патрик, но не влюбиться нельзя было...

Издали я наблюдал за киносъемками, за ее поведени­ ем, за тем, как ухаживает за ней вся ее группа: костю­ меры, гримеры, ассистенты. Как она рассматривает от­ печатанные для рекламы фотографии, и их отбирает.

Во время работы она была совершенно другой, прояв­ ляя себя хозяйкой, следящей, как сегодня принято го­ ворить, за своим имиджем...

Иностранные актеры после съемок отдыхали, весе­ лились, но я был в стороне от них и Клаудии Карди­ нале. Ведь это был первый совместный фильм, и нас, советских актеров, не очень-то допускали к ним...

Но постепенно отношения складывались. Съемки были в Таллине, под Ленинградом, большая часть около Земли Франца-Иосифа, в открытом океане, и в Италии. Мы плавали на дизель-теплоходе «Обь».

И вот наступили первые съемки у меня с Клаудией Кардинале. Они начались со знаменитой сцены воз­ никновения красивого, чистого чувства любви, когда мы обнимаемся, целуемся на снегу... Я подошел к Клаудии, поздоровался... Я немного говорил по-анг­ лийски. Нужно отметить, что фильм снимался на анг­ лийском языке. Потом я сам себя дублировал... Она улыбнулась своей неземной улыбкой, и я спросил: «Вы не боитесь катиться с горы вниз?» «Я? Нет! А вы?» Я ответил: «Конечно, нет!» Первый дубль был снят нормально, и, если я не ошибаюсь, он и вошел в кар­ тину... На втором дубле, когда мы, обнимая друг друга, катились с горы, я ощутил, что что-то у меня в ноге хрустнуло... Встать уже не смог, меня увезли в больницу. Сначала думали, что я сломал ногу, и мне донесли, что Калатозов сказал: «Значит, будем брать другого актера...» Я очень, сами понимаете, расстроил­ ся. Перелома, к счастью, не было. Я порвал мениск.

Встать и ходить не мог. На следующий день за мной приехали и повезли на съемочную площадку... Одели в костюм Мальмгрена и положили в снег. Рядом села Клаудия Кардинале. Начали снимать крупные планы, как она меня обнимает, целует... Это было забавно.

Я лежу с покалеченной ногой, не могу двинуться, но боли не ощущаю, а глаза сияют от счастья... Калатозов растрогался, понял мое душевное состояние и оставил меня, не заменил другим актером. Прикосновения такой красивой женщины, удивительно женственной, забыть нельзя. Действительно, я испытал прекрасные мгновения...

Или другой эпизод, когда мы катаемся на оленях.

Мы были часами вместе. Разговаривали. Что важно, я не увидел в ней звезды. Отношения были искренние, дружеские. Передо мной была актриса, увлеченная ролью, работой...

Помню 8 Марта. Я принес в гостиницу «Советская» ей цветы. Она очень растрогалась. Когда я приехал в Италию, у нас уже были настолько дружеские отноше­ ния, что она мне сделала отдельную гримуборную.

Не все знают, что фильм был снят в трех вариан­ тах: русский, американский и итальянский. Я был на премьере только в кинотеатре «Россия». В двух других вариантах возникли какие-то сложности с монтажем, и они вышли немного позже. У нас монтажем командует сам режиссер, а у них монтаж — самостоятельная про­ фессия, и его делают только монтажеры.

— Эдуард Евгеньевич, есть версия, что Калатозову удалось собрать такой знаменитый ансамбль зарубежных актеров благодаря его фильму «Неотправленное письмо», который у нас был недооценен прессой, да и кинемато­ графистами, а за рубежом имел уникальный успех.

— Может быть... Но я думаю, что всех прежде всего потрясла картина «Летят журавли». В то время фильм был очень популярен в мировом кинематографе, да и сам Михаил Константинович тоже. Его все знали, ува­ жали, ценили и соглашались сниматься без каких-либо отговорок...

— Что было для вас новым?

— Актерский ансамбль. Я увидел американскую ак­ терскую школу, английскую, немецкую, итальянскую.

А Клаудия преподала мне прекрасную школу как акт­ риса, и как женщина.

ОГЛАВЛЕНИЕ 7 ВСТУПЛЕНИЕ 14 ДЕВОЧКА ПО ИМЕНИ КЛОД 31 К.К. - САМАЯ КРАСИВАЯ ИТАЛЬЯНКА ТУНИСА 37 Н А С И Л И Е - ЭТО НЕЗНАКОМЕЦ В БОЛЬШОМ АВТОМОБИЛЕ 51 Я СПАСУ ТЕБЯ, СКАЗАЛО МНЕ КИНО 62 ФРАНКО КРИСТАЛЬДИ 78 ПАСКУАЛЕ СКУИТЬЕРИ 96 УЧИТЕЛЬ ЛУКИНО ВИСКОНТИ 114 МОЙ СЫН ПАТРИК 130...И МОЯ ДОЧЬ КЛАУДИЯ 136 МОИ РЕЖИССЕРЫ 156 ЗВЕЗДЫ И ПОЛОСЫ 166 МОЕ П РИ ЗВ А Н И Е - ПРИКЛЮ ЧЕНИЯ 177 АКТЕРСКАЯ БРАТИЯ: РАДОСТИ И ГОРЕСТИ 188 ТЕ, КОГО БОЛЬШЕ НЕТ...

201 МУЖЧИНЫ 210 НЕ КЛАУДИЯ, А КЛОД - ОТЧАЯННЫЙ ПАРЕНЬ 217 ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ 228 ЛЮБОВЬ МОЯ, АФРИКА 240 СЕСТРЫ 249 МОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА ЗА ВОСЕМЬДЕСЯТ ФИЛЬМОВ 259 У МЕНЯ ДВЕ, НЕТ, ТРИ ЛЮБВИ: МОЯ РОДИНА, ПАРИЖ И... ИТАЛИЯ 266 ЧТО ЗНАЧИТ СТАРЕТЬ...

276 Ж ЕНСКИ Е ЗАБОТЫ 292 ТИХО, ПОЖАЛУЙСТА 304 Юрий Славич. «ЯРКАЯ ЗВЕЗДА, НЕОРДИНАРНАЯ ЛИЧНОСТЬ» Клаудия Кардинале Анна Мария Мори Мне повезло РЕДАКТОРЫ И.Е. Богат ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР Т.Н. Костерина ТЕХНОЛОГ М.С. Белоусова ЗАВ. КОРРЕКТОРСКОЙ А.Ю. Минаева ЗАМ. ЗАВ. КОРРЕКТОРСКОЙ Н.Ш. Таласбаева КОРРЕКТОРЫ В.А. Жечков, С.Ф. Лисовский Издательская лицензия Из д а т е л ь с т в о « ВАГ Р ИУС» № 061053 103064, Москва, ул. Казакова, 18.

от 15 апреля 1992 года.

Подписано в печать Отпечатано с готовых диапозитивов 13.11.96. в Государственном Формат 60x90/16 ордена Октябрьской реврлюции, Гарнитура Таймс. орденаТрудового Красного Знамени Печать офсетная. Московском предприятии Объем 20 печ. л. «Первая Образцовая типографии» Тираж 10 000 экз. Комитета РФ по печати Изд. № 354. Заказ 3140. 113054, Москва, Валовая, 28.

Книги издательства „ВАГРИУС" вы можете приобрести в московских магазинах „Москва", „Столица", „Библио-Глобус", „Молодая гвардия", на территории ВВЦ (б. ВДНХ).

По вопросам оптовых закупок обращаться к эксклюзивному дистрибьютору издательства в „Клуб 36,6мтелефоны:

Офис: (095) 261-24-90, 265-86- тел./факс: (095) 265-13- только для московских абонентов: 265-81-93, 265-20- крупнооптовый склад: (095) 523-92-63, 523-11- мелкооптовая и розничная торговля Книжная лавка „У Сытина" (095) 230-89-00, 230-88- тел./факс: 237-36- Для переписки и заказов книг по почте:

107078, Москва, а/я 245, „Клуб 36,6" В других городах обращайтесь к нашим региональным представителям:

в Санкт-Петербурге:

ТОО „НЕВСКАЯ КНИГА" (812) 567-47-55, 567-53- в Екатеринбурге:

ТОО „У-ФАКТОРИЯ" (3432) 22-25- ТОО,ЛЮМНА" (3432) 44-26- в Иркутске:

Бибколлектор (3952) 23-55- в Казани:

представительство „АСТ-ПРЕСС" (8432) 53-35-63, 37-26- в Киеве:

фирма „КИМО" (044) 219-49- в Новосибирске:

ООО „ТОП-КНИГА" (3832) 39-63-60, 20-29- в Омске* ПКП „ПРИНТ" (3812) 33-05- • в Перми:

ТОО „ТИГР" (3422) 44-73- в Ростове-на-Дону:

ТОО „ЭМИС" (8632) 65-40- в Сочи:

АОЗТ ТД „ОТКРЫТАЯ КНИГА" (8622) 997-81- в Твери:

фирма „ПОЛИНА" (0822) 55-11- в Тольятти:

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.