WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

КЛАУДИЯ КАРДИНАЛЕ Мне ПОВЕЗЛО CLAUDIA CARDINALE con ANNA MARIA MORI 10, CLAUDIA TU, CLAUDIA КЛАУДИЯ КАРДИНАЛЕ и АННА МАРИЯ МОРИ М не ПОВЕЗЛО •ВАГРИУС* МОСКВА 1997 ББК 84.4 К 22

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

4703010100 К —гг Без объявл. ББК 84.4 С82(03)—97 Copyright © 1995 by Edizione Frassinelli S.r.l.

ISBN 5-7027-0353-7 (рус.) © Издательство «ВАГРИУС», ISBN 88-7684-337-Х (итал.) издание на русском языке, 1996 © Ф.Двин, перевод с итальянского, 1996 © Е.Вельчинский, В.Крючков, дизайн серии, 1996 Нашим детям:

Патрику и Клаудии, Франческе и Микеле ВСТУПЛЕНИЕ Ла-Бастид, Франция.

2 августа 1962 г.

Дорогая Клаудия!

Пишет Вам горячий поклонник вашей красоты.

Я был почти на всех представлениях фильмов, в ко­ торых участвовали Вы, но «Девушка с чемоданом» самый замечательный... Я молодой крестьянин, живу в Ла-Лазер, в маленькой деревушке. Я не больно бо­ гатый, но имею постоянный доход. У меня семь коров, которые дают хорошее молоко и масло, трид­ цать три овцы и один козел. Есть у меня и свой домик, но... для настоящего счастья чего-то в нем не хватает. Дорогая Клаудия, если Вы захотите, то сможете стать самой счастливой и самой обожае­ мой женщиной в мире. Если мое предложение Вас заинтересует, напишите мне как можно скорее, по­ тому что я очень Вас люблю. Я буду Вам очень бла­ годарен, если Вы пришлете мне фото, на котором Вы вся как есть, как Богиня. В надежде на скорый ответ, дорогая Клаудия, примите от одного из Ваших претендентов самый горячий привет.

Серж А.

Рим — Париж.

ноябрь 1993 г. — декабрь 1994 г.

Дорогая Клаудия!

Сегодня мне примерно столько же лет, сколько тебе, и, думаю, тому крестьянину из Ла-Лазер, с домом, хлевом, коровами, козлом и тридцатью тремя овцами, который в 1962 году хотел на тебе жениться.

В то время мне повезло больше, чем ему: я не только видела тебя в «Девушке с чемоданом» (а также в «Рокко и его братьях», «Красавчике Ан­ тонио», «Дофинах», «Дряхлости», «Ла Виачче» — «Леопард» вышел на экраны немного позднее), но и познакомилась с тобой лично. Знакомство это со­ стоялось в твоей большой, как и подобает кино­ звезде, вилле с парком, статуями, сторожевыми собаками, бассейном и гостиной, не уступавшей залу Квиринальского дворца.

Помнится, дело было вечером и ты вышла ко мне в тот самый «Квиринальский зал», освещенный лишь торшером в углу и лампой на столе, которые давали больше теней, чем света, и создавали какую-то мягкую, чувственно-таинственную атмо­ сферу. Твой вид удивительно гармонировал с этим залом и с этим неярким светом. Ты появилась в чем-то длинном, до пола. Руки были, кажется, об­ нажены, сейчас уже не помню, так же как не помню, какой вырез был у того платья. Зато помню, что ткань его была мягкой, скользящей, теплых тонов: в нем превалировал коричневый цвет, но было еще что-то темно-красное. Возмож­ но, потом ты скажешь, что у тебя никогда не было такого платья. Но, знаешь, у воспоминаний свои права, в том числе и право на частичную правду или даже вовсе на неправду.

Помню, что платье очень тебе шло: ты тоже была, как говорят французы, fonce*. Такого же темного и теплого цвета была твоя кожа — не знаю, от загара или из-за слабого освещения. Очень темными были твои распущенные волосы, но как они были причесаны, уже не помню. Больше всего меня потрясли твои глаза — matron fonce, mais brillants et lumineux* * — так ты сама определила их в разговоре с Альберто Моравиа, создавшим в те годы в своём знаменитом интервью твой по­ ртрет. Твой взгляд был исполнен такой жизненной силы, такого света и такой таинственности, каких я совершенно не ощутила в твоих словах.

В то время ты была одной из тех актрис, от ко­ торых мои коллеги-интервьюеры уходят разочаро­ ванными и, сплетничая в редакционных коридорах, говорят: «Она, конечно, красивая, но...» Не помню, что я написала о тебе после той нашей первой встречи (в ту пору я работала в одном весьма популярном женском журнале). Одна­ ко у меня от нее осталось очень отчетливое впе­ * Темный (фр.).

** Темно-коричневые, но сверкающие и полные света (фр.).

чатление полноты, а не пустоты, о которой, ка­ залось бы, говорили скупые, немного избитые и, по­ жалуй, даже банальные твои слова. Эта полнота мне, тогда очень далекой от темы родины и кор­ ней, все же что-то говорила, и притом гораздо громче, чем твой красивый, выразительный голос.

Я слышала человека (тебя, тебя), почерпнувшего свою силу, характер, внешность и мысли где-то в другом месте, знакомом мне только понаслышке, — в Африке, в твоем Тунисе.

Уже тогда — надеюсь, ты не обидишься — я аб­ солютно безотчетно, вовсе не собираясь писать об этом в статье, мысленно сравнивала тебя с краси­ выми, сильными, быстрыми и бесшумно двигающи­ мися дикими животными твоих пустынь и зарослей.

Не придавая значения словам, я продолжала думать о тебе как о тигрице или пантере, которых в тем­ ноте выдает только сверканье глаз. А тигра или пантеру, конечно же, не втиснешь в уничижитель­ ное клише «красивые, но глупые», позволяющее мно­ гим, в том числе и моим коллегам, спокойно перено­ сить неизбежный шок от твоей красоты... «Она, конечно, красивая, но...» За этим «но» слышится:

«Я умнее ее».

Так, в отличие от других, я ничуть не удиви­ лась, когда спустя много лет ты начала гово­ рить, — и как говорить! — отстаивая свои прин­ ципы в борьбе за развод, за право на аборт, за свободу женщин. Когда ты оставила Франко Крис ю тальди (мне лично он очень нравился — правда, я не жила с ним, а только брала у него интервью) и кинокомпанию «Видес», потеряв в результате при­ вилегии и статус кинозвезды, чтобы сойтись с че­ ловеком, которого полюбила, вдруг выяснилось, что ты вовсе не была, как казалось многим, этакой монашкой, верной обету молчания и послушания.

Любопытно: я всегда интересовалась тобой, так как сразу же поняла, что ты не пустышка, что я имею дело с характером и темпераментом, с лич­ ностью смело мыслящей, волевой. Но мне не удава­ лось найти подходящих слов, чтобы как можно более точно выразить полноту твоего «я». Еще и потому, что ты не помогала мне и не помогаешь, а по-прежнему говоришь мало, очень мало, даже во время этой работы, которую мы делаем вместе на протяжении многих дней подряд. Смеясь и поедая ветчину с салатом («никакого кофе, избави Бог!»), ты говорила так, как привыкла, то есть главным образом о фактах твоей жизни. Потому что во всем, что касается твоих мыслей, ты сохраняешь своего рода осмотрительность и сдержанность, ко­ торым не хочешь, а главное, не можешь изменить.

Это своеобразная черта твоего характера. Харак­ тера сильной женщины, ибо мысли, когда их вына­ шиваешь, лелеешь и особенно высказываешь вслух, почти всегда навевают несвойственные тебе грусть, депрессию. Ты не хочешь быть такой.

Сколько раз на протяжении этого интервью, и длившегося с интервалами почти целый год, ты го­ ворила: «Я смотрю вперед, хочу смотреть вперед, не желаю уступать депрессии, которую порожда­ ют сомнения и ностальгия...» Слушая твои слова, я поняла, как много общего у тебя с Анжеликой из «Леопарда», с ее упорством, жаждой победы, жиз­ нелюбием. И я еще раз убедилась в том, что знала всегда: нет хороших актеров, а есть люди, «напол­ ненные» личной историей, характером, слезами и смехом (возможно, еще и тем, что психоаналити­ ки называют неврозом), которые, оказавшись перед объективом кинокамеры, в костюме и образе того или иного персонажа, дарят миру часть своего ог­ ромного личного богатства.

С того далекого 1962 года, когда ты получила письмо от крестьянина из Ла-Лазер и когда мы с тобой встретились впервые, до появления на свет этой книги, выстроенной на материале всей твоей жизни, прошло тридцать три года. Но за все эти тридцать три года тебе, на мой взгляд, удалось со­ хранить в неприкосновенности свою тайну. Думает­ ся мне, что в ней и тайна твоего успеха: людям все еще так хочется смотреть на кого-то, о ком инте­ ресно узнать что-то новое, понять что-то еще...

Если все ясно, зачем смотреть, знать и понимать?

Общаясь с тобой, я стала увереннее судить об очень важных вещах. Одна из них — это потреб­ ность в свободе. В свободе вполне осязаемой и кон­ кретной. В свободе, так необходимой тем африкан ским зверям, на которых ты похожа. В свободе уходить и приходить, прятаться, чередовать пе­ риоды притворной дремотности с моментами отча­ янной смелости и риска. В свободе, которая позво­ ляет тебе все так же отстаивать право не быть всегда одной и той же скучной Клаудией, а иметь два... три своих двойника. В общем, Клаудией бун­ таркой и Клаудией смиренной. Клаудией простой, почти неприметной и Клаудией кинозвездой, время от времени повторяющей свои успехи. Клаудией не­ зависимой и Клаудией... зависимой...

И еще в одном я сегодня совершенно уверена — в твоей искренности. Книга, которую мы с тобой вместе написали, абсолютно искренна. Кто любит молчание, как ты, любит его из величайшего ува­ жения к словам. «Слова — камни», — говорил поэт... А твое молчание — это молчание твоей Африки, ее бескрайнего звездного неба, ее безгра­ ничных горизонтов, ее пустынь. Есть еще молчание тех, кто привык ценить не только то, что гово­ рит он сам, но и то, что говорят ему другие. Это необычно для актера или актрисы, чья профес­ сия — притворство.

Ты же, Клаудия, как явствует из этой книги, не только актриса...

С нежностью Анна Мария.

ДЕВОЧКА ПО ИМЕНИ КЛОД С чего же все начинается?

С Африки, моей Африки. С Туниса — города, в котором я родилась. В памяти сразу же вос­ кресает образ первого дома, где мы жили, дома на проспекте Жюля Ферри... Теперь он переиме­ нован в честь президента страны Хабиба Бур- гибы.

Идет война. Вероятно, объявлена воздушная тревога, но либо я ничего не слышу, либо это уже выветрилось из памяти.

Начинается бомбежка, грохот невероятный, ужасный. Мы все дома: отец, мать, я и моя се­ стра Бланш. Детский рев заглушают разрывы бомб. Отец и мать берут нас на руки: я на руках у отца, сестра — у матери. Мама сует нам в рот кусочки рафинада: этим проявлением нежности и неожиданного расточительства надо отвлечь нас от страшного грохота... Ну да, ведь мы тогда жили бедно, примерно так, как и все во время войны, когда нельзя было достать никакой еды, тем более — соли или сахара.

Странным был дом, в котором я родилась, — что-то вроде приюта для ветеранов войны — ог­ ромный, с тремя дворами.

Помню нашу квартиру на первом этаже — длинный коридор, справа гостиная, где стоит и кровать, на которой мы спали вместе с сестрой.

Мы с Бланш начали свою жизнь в прилично обставленной гостиной среди папиных книг. Во­ круг книжные шкафы и другая традиционная для 40-х годов мебель, громоздкая и тяжелая, — сей­ час она во Франции снова вошла в моду и стоит бешеных денег.

Особенно мне запомнился стол — большой, внушительный, прочный. Мать покрывала его кружевной скатертью, спускавшейся чуть не до пола, и мы с сестрой устраивали себе под ним свой «домик».

Дальше по коридору шла спальня родителей, кухня и тесная ванная комната, вернее, крошеч­ ный закуток с умывальником и тазом — ванны не было, купались в больших лоханях, стоявших снаружи.

Папа работал инженером на железной дороге, занимался там всякой техникой, например уклад­ кой рельсов. Он был сицилийцем, сыном сици­ лийских коммерсантов, переехавших в Тунис еще тогда, когда страна была не французским, а анг­ лийским протекторатом. Помню, что он прекрас­ но говорил — как, впрочем, и сейчас — на си­ цилийском диалекте итальянского и на француз­ ском, а также на арабском. Помню и его родите­ лей: бабушку — толстушку с большими синими глазами, и дедушку — очень высокого усатого красавца.

Папа тоже очень высокий, как дед. Моя мать его обожала, говорила, что он просто чудо — вылитый Кларк Гейбл. О том же свидетельству­ ют и фотографии: папа на них очень хорош, такой элегантный, стройный. Одевался он во все белое и водил автомобиль с откидывающим­ ся верхом. Не знаю, всю ли жизнь было так, но для матери он до сих пор остался таким, как на фотографиях. Не просто мужчиной, а ле­ гендой.

Моя мать... У нее тоже сицилийские корни, она из семьи корабелов. В Тунис дедушка при­ плыл на собственноручно построенном суденыш­ ке и обосновался в районе старого порта, где осело особенно много итальянцев. Там он про­ должал заниматься своим ремеслом. До сих пор помню его элегантнейшие парусные лодки — де­ рево и белая парусина...

Мама была предпоследней из оставшихся в живых пятерых детей. А всего в семье было то ли семь, то ли восемь детей, не помню точно.

Я родилась дома, на супружеском ложе роди­ телей. Историю моего рождения мне рассказыва­ ли десятки раз. Я чуть не умерла от удушья, так как пуповина обвила мою шею четырьмя петля­ ми и лицо у меня уже посинело. Принявшая меня мамина свекровь закричала даже: «О, Гос­ поди, она чернокожую родила!» Мать рассказывает об этом со смехом, а ведь бедная бабушка была и испугана, и шокирована.

Меня долго звали мужским именем Клод, и довольно долго я была «мальчишкой» не только по имени, но и по повадкам, яростно отвергая всякую женственность.

Моя мать постоянно смеялась, она была очень улыбчивой, жизнерадостной. Вот такой я ее и помню с самых первых дней моей жизни: светлое, сияющее лицо и губы, всегда, даже в самые тяже­ лые минуты жизни, готовые улыбаться. И еще она пела, пела дома, у плиты, хлопоча по хозяйству.

Голос у нее был прекрасный. А отец обожал скрипку и иногда даже выступал с ансамблем перед публикой.

Папа был — и все еще остается — красивым мужчиной, но и мама ему не уступала. Брюнетка с короткой стрижкой, она всегда носила одежду мужского покроя и берет. Красивая фигура, кра­ сивые волосы, очаровательная улыбка. В школе она хорошо училась, но учение не продолжила: в те времена девочкам редко давали возможность учиться дальше. Мама была веселой в отличие от отца — человека хмурого и тихого. Правда, в проявлении чувств и мама была сдержанна: нас с Бланш и обоих младших братьев растили без сю скжанья и бесконечных поцелуйчиков, как водит­ ся сегодня.

Возможно, это обычная ностальгия, но я вспо­ минаю те лица, те места, тот дом и даже бом­ бежки, как что-то прекрасное и даже веселое.

Потом была бомба. Это случилось во время одной из первых бомбардировок города. Все мы были дома. Очевидно, летчики метили в порт, а наш дом находился от него в двух шагах. И вот, когда мама запихивала нам в рот кусочки сахара, чтобы унять наш рев, одна из бомб упала прямо во двор и разрушила дом почти полностью. Наша квартира чудом уцелела. Помню, посреди двора я увидела валявшуюся вверх ногами убитую ло­ шадь — первый труп в моей жизни.

Отец решил, что нам надо переехать. Наше новое жилище находилось в районе аэропорта.

В отличие от того, первого, большого здания это был маленький домик на берегу Средиземного моря.

Опять мы занимали первый этаж. Вход был прямо с пляжа: небольшая лесенка вела на про­ сторную террасу. Потом шли передняя, кухня, коридорчик, наша с сестрой комната, большая комната родителей с балконом. Затем еще одна лестница вела вверх, на другую террасу, где стоя­ ли большие лохани для купания и стирки белья.

Замечательное для нас, детей, место между небом и морем: было где разгуляться фантазии и совер­ шенно свободно придумывать всякие игры, не опасаясь бомб.

Там же, в районе аэропорта, где мы прожили несколько лет, родились два моих брата. Сначала на свет появился Бруно. Помню, как мы с отцом и с Бланш проводили маму, у которой уже нача­ лись схватки, до места, куда должен был подъ­ ехать грузовик, чтобы везти ее в больницу: друго­ го транспорта не было. В памяти воскресает кар­ тина: мама, с большущим животом и искажен­ ным от боли лицом, удаляется от нас на каком- то странном и даже страшном грузовике, а я, Бланш и папа, стоя на дороге, машем ей вслед.

А потом появился на свет Адриано, наш самый младший.

Чтобы не отдавать какой-нибудь из дочек предпочтения, мама одевала нас одинаково: я помню наши одинаковые наряды из «зефира», состоявшие из блузочки и коротенькой, присо­ бранной спереди юбочки, державшейся на бре­ тельках-крылышках. Такие миленькие. Мама очень следила за тем, чтобы мы были хорошо одеты и ухожены, она заплетала нам тугие косич­ ки и покупала красивые туфельки, несмотря на финансовые трудности во время войны и в пер­ вые послевоенные годы.

Мы с Бланш, можно сказать, почти близне­ цы — между нами всего лишь год разницы, всег­ да жили дружно, хотя заметно различались по ха­ рактеру. Она — медлительная, рассудочная, а я — сущее землетрясение, так что своей неуем­ ной энергией, этакой «частицей черта» я в детст­ ве порабощала сестру. Помню, после обеда у нас в семье было принято спать. Мы, дети, называли это «великим сном». И хотел ты или не хотел подчиняться этому коллективному ритуалу, а полную тишину соблюдать был обязан.

Я пользовалась этим, чтобы всячески досаж­ дать сестре, которая в такой ситуации не смела ни сопротивляться, ни плакать. Во время сиесты я наряжала ее — чаще всего арабкой: мне нрави­ лись переодевания и всякая театральщина. Потом причесывала Бланш на свой лад и гримировала, короче говоря, всячески измывалась над ней. Она пыталась протестовать и едва не плакала, но я зажимала ей рот рукой: «Смотри у меня... не смей плакать и тем более кричать, ведь все спят». Вот так, сама того не желая и не отдавая себе в этом отчета, я воспитывала в Бланш дет­ ское безволие...

Наши отец и мать были родившимися в Аф­ рике сицилийцами, и естественно, что мы, дети, получили суровое воспитание. Мы должны были точно в назначенную минуту садиться за стол и во время еды не разговаривать. Никакой инфор­ мации об интимной стороне жизни мы, понят­ но, не имели. Я довольно легко перенесла пер­ вую менструацию, так как была уже подготовле­ но на подружками в школе. Но для сестры это была целая трагедия: она ничего не ждала и со­ вершено ничего не знала. Помню, как она вы­ бежала из ванной с криком «Папа!», за что по­ лучила от матери вместо разъяснения хорошую взбучку.

Сицилийцы народ суровый. Но даже в нашей, сицилийской семье атмосфера и порядки были совсем иными, чем в арабском семействе, жив­ шем по соседству. Его глава был человеком бога­ тым и могущественным, кажется, он ведал всеми тунисскими школами. У него было много доче­ рей. Помню, как они поднимались по деревян­ ной лестнице на маленькую веранду. Низко опус­ тив голову, они протягивали отцу большие блюда. Пищу он брал, разумеется, руками. А они ждали, когда отец насытится. Затем на тех же блюдах они уносили остатки еды вниз — для слуг и женской половины семьи...

Не знаю, запечатлелась ли в моем сознании реальная действительность или память подсовыва­ ет мне детские фантазии, но в том доме я видела рабыню в настоящих цепях. Стоя на коленях, она мыла полы... Она всегда стояла на коленях и терла и терла эти полы. Помню, как я, девчонка, проходя мимо, смотрела на нее и в душе ужасно возмущалась. Не думаю, что моя мама когда-ни- будь позволила бы отцу подняться из-за стола и налить себе стакан воды: стакан она подносила ему всегда сама. И я бунтовала, с самого детства меня все это бесило. Хотя, когда мать заставляла меня и сестру (но только не братьев!) помогать ей накрывать на стол или убирать посуду, я под­ чинялась.

Я отыгрывалась за это в своих фантазиях и играх. Моей мечтой было стать, когда вырасту, следопытом. Играя с сестрой, я всегда выбирала мужскую роль. Игрушек у нас не было, они были недоступны, и я с помощью ножниц, ка­ рандаша и деревянной шкатулки создавала для себя воображаемый мир, которым забавлялась не один год. Ножницы служили мне мужским пер­ сонажем сказки: раскрытые лезвия заменяли пару брюк. Этот персонаж звался у меня «месье Пан- тен», то есть синьором Буратино. И конечно же, у него была жена — карандаш — «мадам Пан- тэн».

Мы с Бланш передвигали ножницы и каран­ даш, придумывали всякие ситуации и диалоги:

сестре, разумеется, отводилась женская роль — она управляла карандашом, а я — ножницами.

Да, в детстве я вела себя как настоящий маль­ чишка, наверно, потому, что мне очень рано пришлось научиться защищать себя, никому не давать спуска...

В те времена итальянцам в Тунисе приходи­ лось туго. В Тунисе, бывшем тогда французским протекторатом, считалось, что все итальянцы фа­ шисты, союзники немцев и, следовательно, враги.

Так, в первый день занятий в школе, когда учи­ тельницы, делая перекличку, интересовались на­ циональностью учеников и я отвечала: «Итальян­ ка», весь класс оборачивался. Все были готовы, едва начнется перемена, наброситься на меня с кулаками. Дело доходило до того, что учительни­ цы, обычно любившие меня, стали произносить мою фамилию на французский лад, опуская в конце звук «е», чтобы выдать меня за францу­ женку и спасти от враждебно настроенных соуче­ ников. В то время мы были так бедны, что мама выкраивала нам пальто из одеял, а папа сам мас­ терил ранцы из легкой и тонкой фанеры.

Я помню их прекрасно. Светло-коричневые, гладкие, они мне очень нравились. Но когда я впервые пришла в школу с таким ранцем, на меня накинулись с пинками и тумаками: такой ранец, видите ли, был слишком хорош для ита­ льянки, я его не стоила...

В школе я училась в общем-то хорошо: фран­ цузский и правописание шли у меня прекрасно, а вот с математикой дело обстояло хуже, она мне не давалась. Учились мы с сестрой в монастыр­ ской школе в Карфагене. Чтобы добраться туда из района аэропорта, нужно было ехать на ма­ леньком беленьком поезде, который делал оста­ новку неподалеку от нашего дома. Сестра вечно опаздывала, а я отличалась пунктуальностью.

Помню свои ежедневные мучения, когда прихо­ дилось волочить за собой нерасторопную Бланш.

Я знаком останавливала поезд, и иногда прихо­ дилось вскакивать в него уже на ходу. Машинист специально давал тихий ход, чтобы мы успели сесть: он знал моего отца, работавшего на желез­ ной дороге. Папа всегда был в курсе того, что происходило в поездах, и о наших опозданиях ему тоже становилось известно.

Школа Святого Иосифа была очень красивая.

Занятия заканчивались поздно, и еду мы брали с собой. Другие ребята ели горячую пищу: они вносили определенную плату, и их кормили от­ дельно в погребке. Нам же ради экономии дава­ ли завтрак с собой. Мне не нравилась эта холод­ ная еда, но приходилось делать хорошую мину при плохой игре. Зато я брала реванш на другом.

Характер у меня был бешеный, и меня то и дело наказывали. Так и вижу себя стоящей на коленях перед статуей Мадонны на лестничной площад­ ке — это было самое легкое, но и самое частое наказание. И всегда подвергалась ему я — сущий дьяволенок. А моя сестра считалась чуть ли не святой.

Да, я была и сорванцом, и дьяволенком.

В школе со мной произошел ужасный случай.

Там была лестница, ведущая в сад. Я, как всегда, сломя голову неслась по ней и упала навзничь, ударившись спиной о ступени. Несколько минут я ничего не видела, не слышала и думала, что на всю жизнь останусь калекой.

Отец никогда не поднимал на меня руку. От матери я могла схлопотать оплеуху — именно за то, что была слишком «мальчишка». Я получала причитавшиеся мне шлепки и снова принималась за свое. Много движения и... мало слов. Возмож­ но, так вышло из-за пения: в школе во время уроков пения монахини говорили мне: «А ты, Клаудия, помолчи». Голос у меня был не такой, как у моих сверстниц, не ангельский, и нарушал гармоничность хора. Вот я и стала молчать, при­ чем не только на уроках пения, но и вообще.

Молчала, отказывалась говорить. Меня спрашива­ ли, а я не отвечала, вела себя как дикарка и жила в своем замкнутом мире, в который никому не было доступа.

Помню, какой я была несчастной в одиннад­ цать, двенадцать, тринадцать лет: я все отвергала, все было не по мне, а себя я считала уродкой.

Зато свою сестру Бланш с ее неизбывной женст­ венностью я находила восхитительной. Забавно:

мы рассказали об этом друг другу много лет спустя, и Бланш призналась, что по той же при­ чине она сама очень переживала, считая, что я куда красивее ее. Кто скажет почему? У Бланш были большие прекрасные глаза, от нее так и веяло мягкостью и нежностью. А я походила на арабку, была вся черная — волосы, глаза, кожа были у меня темные — и вдобавок еще неисто­ вая и неприветливая.

Впервые я почувствовала себя женщиной и ис­ пытала огромное удовольствие от такого открытия во время первого причастия. Произошло это в Карфагене, причащал нас молодой красавец свя­ щенник, в которого мы все были по уши влюбле­ ны. Меня тогда нарядили в белое кисейное пла­ тье. С тех пор религия для меня навсегда связана с красками и образами того замечательного дня:

Карфаген, церковь на вершине холма, тишина, сосредоточенность, красота. И душа исполненная тепла и нежности: рядом с церковью жили мои бабушка и дедушка по материнской линии.

Родителей отца уже не было в живых: они умерли рано, и их дом перешел к нам. Мы опять жили на первом этаже, и я целый день торчала у окна, глазея на прохожих, вслушиваясь в обрыв­ ки чужой речи и придумывая всякие фантасти­ ческие истории о незнакомых мне людях.

В двенадцать лет меня перевели в школу не­ подалеку от дома: никаких монахинь и девчоно­ чьих классов. И здесь я сделала очень важное от­ крытие: оказывается я, такая уродина, нравлюсь мальчикам. Они приставали ко мне и дергали за волосы — я носила тогда «конский хвост».

Неожиданное открытие не только не успокои­ ло меня, а привело в ужасное возбуждение: я стала еще большим сорванцом, чем прежде. Это было время моих безумных выходок в поездах: я взметала пыль, чтобы люди чихали в проходах, вскакивала и соскакивала на ходу. Однажды из-за своей глупой бравады я провалилась в щель между ступенькой и платформой, в результате чего получила здоровенный фонарь под глазом, который долго не проходил.

Но подлинное осознание своей женской при­ роды пришло ко мне позднее, когда мне испол­ нилось пятнадцать лет. Дело было летом. Наша семья уже переселилась в квартиру, унаследован­ ную от родителей отца, но летом мы приезжали в дом у моря. Там, на пляже, бывало множество мальчишек. Я, как всегда, держалась в сторонке, предпочитая сидеть в одиночестве или вообще не выходить из дома. Однажды во время преслову­ той сиесты меня позвала подружка. Я выскочила к ней, а она с придыханием сообщила: «Знаешь, Дуду сказал, что ты ему нравишься больше всех...» Для нас, местных девчонок, это была сенсация номер один, потому что Дуду, который был постарше меня — ему уже, кажется, стукну­ ло шестнадцать, — безоговорочно считался самым красивым парнем на всем пляже. Честно говоря, я приняла ее слова за шутку. Но подруж­ ка настаивала на своем. Для меня это было рав­ носильно шоку: как же так, неужели Дуду выбрал меня, такую дурнушку?

А Дуду и впрямь был красавцем: высокий, мускулистый араб с огромными глазищами.

Мысль, что я ему нравлюсь, не только не обод­ рила меня, а привела в полное замешательство.

Спустившись под вечер на пляж, я не знала, куда глаза девать, мне казалось, что все смотрят только на меня, все узнают меня и удивляются:

«Почему... почему именно она?» Пришел Дуду. Нас там собралось много, и было решено установить истину. Опять выясни­ лось, что я ему нравлюсь больше всех, а в дока­ зательство мы должны были поцеловаться. Нечего и говорить, что я ненавидела всякие там поце­ луи, объятия, нежности. Представляете, сколько стыда я натерпелась из-за этого легкого прикос­ новения губ на глазах у всех. Когда он подошел ко мне, я сидела, упершись одной рукой в горя­ чий песок. Целуя меня, он притронулся к этой руке. Вот тут я впервые, как настоящая женщи­ на, почувствовала пробежавший по спине холо­ док: я не стремилась к этому и тем более не же­ лала ничего подобного, однако испытала удоволь­ ствие и еще... страх.

Я не сразу отказалась от своих мальчишеских игр: вместе с другими ребятами из нашей школы мы гоняли наперегонки с поездом от одной стан­ ции до другой. В лицее, когда надо было опреде­ лить профиль дальнейшего обучения, я выбрала современную технику. Это означало, что один раз в неделю я буду заниматься машинописью, тогда как Бланш предстояло учиться шить и изучать историю костюма.

Мне по-прежнему очень хорошо давались со­ чинения: нередко преподавательница зачитывала их вслух перед всем классом.

В то время чтение мое ограничивалось воз­ можностями нашей школьной библиотеки: «Ма­ ленькие женщины», например, всякое «розовое» чтиво, в общем, ничего серьезного.

По воскресеньям мы ходили к мессе. Вот она — возможность совершить наконец прогулку, что в обычные дни строго запрещал отец. К со­ жалению, дело портил мой брат Бруно, который по возвращении домой спешил наябедничать:

«А она выбрала другую дорогу, ушла от нас...» И отец устраивал мне такие нагоняи, что я до сих пор их помню.

И Бруно, и самый младший Адриано сейчас, как и я, занимаются кино: Бруно работает в про­ изводственной части, а Адриано — оператор. Но это — сегодня...

Воскресная прогулка после мессы, доносы моего братца, бег наперегонки с поездом между Карфагеном и Тунисом, мой постоянный бунт во имя свободы, право на которую признавалось только за мальчиками, — таким было мое детст­ во. Тунис. Я — сама Африка. Африка, оставшая­ ся во мне навсегда, особенно ее небо. Не слу­ чайно я до сих пор так хорошо помню африкан­ ских ночных сторожей, которые оберегали дома, подремывая у ворот и поглядывая на небо.

Я никак не могла понять, от кого они охраняют дома, глядя в небо, — от воров или от духов?

Мы с Бланш тоже всегда разглядывали небо, и одно из первых моих воспоминаний о том, как я выбрала свою звезду. И сестра тоже. И у нее, и у меня была собственная звезда, и мы каждый вечер перед сном смотрели на них.

К.К. - САМАЯ КРАСИВАЯ ИТАЛЬЯНКА ТУНИСА Парней я к себе не подпускала. В пятнадцать- шестнадцать лет за мной многие ухаживали, но я обращалась с ними ужасно. Я была преисполнена гордости, а складывалась она в равной мере из робости, необщительности и рано развившегося чувства собственного достоинства, без которого я не могла обойтись ни как женщина, ни просто как человек. И потому, чтобы не ошибиться и не попасть впросак, я ни с кем не разговаривала — была очень замкнутой, дикаркой и отвечала гру­ бостью тем, кто приставал ко мне с разговорами.

У меня был альтернативный язык, заменявший мне слова. Например, моя манера одеваться людям понимающим ясно говорила о моей робос­ ти и стремлении к самоизоляции. Совсем еще девчонка, только-только вышедшая из подростко­ вого возраста, я сознательно одевалась во все черное, носила высокие воротники и «конский хвост». И страшно затягивала волосы на висках, чтобы глаза казались более удлиненными. Ника­ кая косметика не допускалась — в этом отноше­ нии отец был невероятно строг. Иногда в классе я обычным карандашом пыталась кое-как навести тонкую тень над ресницами. Карандаш был твер­ дый, следов не оставлял, и я только портила себе веки. Образцом для подражания была для меня, разумеется, Б.Б. — Брижит Бардо: я смотрела все фильмы с ее участием. Так что в Тунисе, не без моей подсказки, меня стали называть К.К.

Я до безумия любила кино и, когда могла, вернее, когда папа разрешал, ходила в Киноклуб.

Там я пересмотрела все фильмы с моим куми­ ром — Марлоном Брандо, а также фильмы ре­ жиссеров Де Сика, Росселлини...

Моя первая встреча с кино уже не в качестве зрительницы, а своего рода героини произошла в Тунисе, когда мне было четырнадцать лет.

Тунисское Министерство культуры поощряло создание художественных и документальных фильмов. Тогда-то меня и выбрал знаменитый французский документалист Рене Вотье для учас­ тия в картине, которая снималась в монастыре.

Там были заняты все — моя сестра, я, многие наши подружки и соученицы. Всех нас обрядили в покрывала, так как мы должны были изобра­ жать группу арабских женщин, жен рыбаков.

В финальной сцене мы, стоя на скале, провожа­ ли своих мужчин в море. Режиссер захотел, чтобы только у меня в последнем кадре ветром сдуло с лица покрывало. Так появился мой пер­ вый крупный план... И, надо сказать, удачный, потому что фильм взяли на Берлинский фести­ валь, где он был удостоен главного приза по раз­ делу документального кино.

Кто-то обратил на меня внимание, и посыпа­ лись предложения, запросы: у моей матери спра­ шивали, не разрешит ли она мне участвовать в проводившемся в Тунисе показе молодежной моды. Сначала мама ответила отказом, но я столько ее уговаривала и так настаивала, что она в конце концов сдалась. Показ состоялся: я де­ монстрировала присланную из Европы коллекцию для самых молодых. Это было не бог весть что, потому что тогда, в свои четырнадцать-пятнад- цать лет, я была довольно плотной девочкой:

какая уж там из меня манекенщица! Но местные журналы не обошли это событие своим внимани­ ем и поместили большие снимки, запечатлевшие меня на подиуме.

В народе говорят: лиха беда начало. В моем случае именно так и произошло. Сначала докумен­ тальный фильм. Потом демонстрация моды. Тре­ тий шаг на пути к тому, что стало впоследствии моей профессией, был сделан, когда я еще училась в школе. Однажды у выхода меня ждали Омар Шариф и режиссер Жак Баратье. Они намерева­ лись снять какой-то фильм вместе с тунисскими кинематографистами. Меня спросили, не хочу ли я сыграть роль героини, да еще с Шарифом.

То был как раз пик моей добровольной не­ коммуникабельности: я не разговаривала, на во­ 2— 3140 просы отвечала резко. И им я ответила примерно так же, чуть ли не к черту их послала. И это Омара Шарифа и режиссера! Но они не отступи­ ли, а пошли к нашей директрисе, которая сооб­ разила, что надо послать за моим отцом. Она ему объяснила, что дело это серьезное и не стоит пренебрегать таким случаем. Отец неожиданно сказал: «Что ж, ладно».

Как-то в субботу, во второй половине дня, меня пригласили на пробу в один из тунисских отелей. Я, настороженная, как обычно, явилась с тремя подружками, и все вместе мы поднялись в номер, где меня ждал режиссер. Ему это не очень понравилось, и он заставил меня сыграть какую-то сцену. Подробностей я не помню, но сценка была несколько сомнительного свойства.

В результате роль героини мне не дали, так как тунисская сторона захотела, чтобы ее играла настоящая туниска, а не какая-то итальянка. Но со мной все же подписали контракт на исполне­ ние роли служанки героини — арабской танцов­ щицы или певицы, если не ошибаюсь. Я вижу себя в восточных одеждах, с косами, посреди апельсиновой рощи...

Потом был благотворительный вечер в Гам- марте, на самом севере Туниса. Потрясающее, волшебное место, сплошные дюны, почти настоя­ щая пустыня. Там был отель, тоже очень краси­ вый, «Белая башня», где и проводился бал, к ко­ торому имела отношение и моя мать, бывшая членом комитета по оказанию помощи самым бедным и обездоленным итальянцам в Тунисе.

Бал был костюмированный. Я выступала в на­ циональном сицилийском костюме. А Бланш на­ рядилась древней римлянкой. Вместе с ней мы продавали лотерейные билеты. Между тем на сцене выбирали самую красивую итальянку Туни­ са. Мне и в голову не приходило принять учас­ тие в этом конкурсе. Я продавала свои билеты и время от времени поглядывала на сцену: интерес­ но же было узнать, что там происходит. Вдруг не знаю уж кто, как и почему подсадил меня на сцену: «Вот она, самая красивая итальянка Туни­ са...» Я растерялась, испугалась, стала звать се­ стру: «Иди сюда...» Но меня сразу же провозгла­ сили победительницей и надели мне через плечо широкую ленту.

Мне тогда было восемнадцать лет. В качестве приза я получила право поехать на кинофести­ валь в Венецию. Конкурс устраивала компания «Униталиа-фильм».

Шел 1957 год. На Лидо я приехала вместе с матерью и выглядела довольно броско, так как догадалась надеть на себя несколько африканских бурнусов. Это обстоятельство, по-видимому, по­ разило воображение всех фоторепортеров, и они сразу стали снимать только меня. С утра до вече­ ра я была окружена камерами.

2 * В том году на Венецианском фестивале я впе­ рвые увидела фильм в настоящем кинозале. Это были «Белые ночи» Лукино Висконти. Отлично помню церемонию вручения призов. Первую пре­ мию получил Сатьяджит Рей из Индии, Вискон­ ти достался Серебряный Лев. Рей, поднявшись на сцену, не без иронии заметил: «Индийцем быть лучше».

Мы с мамой жили в маленькой гостинице на Л идо. Оттуда я каждое утро добиралась до стояв­ шего на берегу отеля «Эксцельсиор», где жили итальянцы. Помню Ренато Сальватори, невероят­ ное число режиссеров, продюсеров. Был там и Франко Кристальди...

НАСИЛИЕ - ЭТО НЕЗНАКОМЕЦ В БОЛЬШОМ АВТОМОБИЛЕ Жить, спать или мучиться без сна. Есть или со­ вершенно не иметь аппетита. Говорить, отвечать тем, кто к тебе обращается. Смеяться, прикиды­ ваться смеющейся. Смех и улыбка всегда, осо­ бенно с тех пор, как я стала актрисой, — вот оружие, которым я чаще всего оборонялась от других. Я много смеюсь, но смех для меня — не средство общения. Я всегда использовала и его, и улыбку, чтобы не дать другим возможности ко­ паться в моей душе. Улыбка обычно всех ставила на место, не обижая. А я? Я оказывалась вне опасности: дверь закрыта, замок же, на который она закрывается, всего лишь очаровательная улыбка.

Что только не кроется за улыбкой! И прежде всего ужасная боль внутри, где-то между сердцем и желудком, не отпускающая меня вот уже трид­ цать пять лет. Нет, больше, ведь все началось тридцать семь, точнее, тридцать восемь лет тому назад. Эта боль со временем вылилась в конкрет­ ную, материальную форму: она — как тугой, твердый словно камень клубок, застрявший в грудной клетке. Клубок всегда там, на месте, и я не могу, да и не хочу его разматывать. Потому что моя боль — я сама. Эта история наложила отпечаток на всю мою жизнь. Началась она в Ту­ нисе, за год до того, как меня пригласили на Ве­ нецианский фестиваль.

Я должна об этом рассказать... Может быть, мне это даже необходимо, но в то же время и очень трудно: речь идет о том, как я зачала и родила моего сына Патрика. Но это не любовная история, а мучительная и унизительная история насилия. Я, надевшая на себя личину девушки, знающей о жизни все, сильной и задиристой, как парень, не тратящей слов попусту, не поддаю­ щейся на лживые комплименты мужчин, позво­ лила обвести себя вокруг пальца.

Вернемся немного назад. В пятнадцать лет я втюрилась в одного парня, старше меня, лет двадцати пяти, наверное. Он постоянно проходил мимо моего окна. В то же время я заметила ма­ шину, которая всегда следовала за мной, стоило мне выйти из школы: за рулем сидел какой-то тип, приглашавший меня прокатиться. Я неиз­ менно отказывалась, и у меня это сразу же выле­ тало из головы.

Как-то одна моя подружка, красивая блондин­ ка, сказала: «Пойдем, Клод, я хочу тебя с кем-то познакомить». И вдруг я вижу, что протягиваю­ щий мне руку «кто-то» — тот самый тип, кото­ рый преследует меня на машине.

Впервые я посмотрела на него внимательно.

По сравнению со мной он был взрослым, лет двадцати восьми. Я ужасно разозлилась на по­ дружку, которая, сама того не подозревая, под­ строила мне ловушку. Дать бы ей хорошего пинка.

Не знаю, может быть, потому, что на протя­ жении многих лет я старалась все это отстранить от себя, забыть, дело было и не совсем так. Воз­ можно, в первый раз она нас только познакоми­ ла, а я прореагировала очень резко, полагая, что на том все и кончится. Так нет же...

Этот тип продолжал преследовать меня, под­ жидал у дверей школы. Он сказал мне о предсто­ ящей вечеринке и пригласил меня, дав откровен­ но понять, что там будет и тот, другой, который мне нравился. Он удивительно хорошо знал все обо мне, о моей жизни, о моих привычках и даже о моих мыслях и мечтах. И объяснялось это не только тем, что жил он неподалеку от нас.

Я позволила себя убедить, согласилась, чтобы он меня проводил. А он сказал: «Я заеду за тобой на машине в таком-то часу». Я вышла точно в назначенное время, села в машину. Он вел ее с серьезным видом. Когда мы подъехали к какому-то незнакомому месту, он остановился:

«Это здесь». Я вышла из машины и, только пере­ ступив порог какого-то дома, поняла, что меня обманули, что никакого праздника там нет.

Слишком поздно! Подойдя вплотную, он под­ толкнул меня вперед и закрыл за собой дверь — я слышала, как поворачивается ключ...

Выйдя в отчаянии из того дома, я хотела по­ кончить с собой.

А потом... А потом не знаю, что случилось с моей головой. Я вела себя так, словно решила, будто должна понести наказание за происшедшее.

И после того проклятого вечера я еще продолжа­ ла какое-то время встречаться с ним. Он приста­ вал, преследовал меня, настаивал. Я уступала, со­ глашалась, жалея его, себя, мучаясь из-за того, что случилось... Каждый день приносил новые страдания, все большее отвращение... Мужчинам никогда не понять той способности, того стрем­ ления причинить себе боль, которые даны жен­ щинам. Этой неодолимой тяги к пропасти, этого внутреннего ощущения фатальности зла, приводя­ щего к мучительному смирению, этой необходи­ мости признать в самой себе ту отвратительную слабость, которая во весь голос заявляет о тяге к мужчине-покровителю, хотя сама ты тщетно пы­ таешься его отвергнуть... Или еще что, не знаю...

Для меня этот опыт был страшным. И пере­ жила я его в абсолютном одиночестве. Только отец стал замечать, что со мной творится что-то неладное, и встревожился, не находя, впрочем, никаких конкретных доказательств. А мама ниче­ го, совершенно ничего не заметила.

Он был французом. Вроде бы из состоятель­ ной семьи. Но мне, в сущности, мало что было о нем известно. Похоже, он был человек сомни­ тельный, возможно, даже занимавшийся какими- то темными делами. В те времена это было про­ сто, так как существовало движение борцов за независимость, а к ним примешивалось множест­ во всяких темных личностей: из-за них исчезали девушки, которых потом так и не находили.

Нечто подобное произошло и со мной: ко мне пристали, чуть ли не силой усадили в машину в самом центре Туниса. К счастью, я все же суме­ ла, как всегда, призвать на помощь свою мальчи­ шескую отчаянность, освободиться...

Мне известно, что изнасиловавший меня француз имел отношение к авиации, но пилотом не был. Я не знала точно, а может, и не хотела знать, кем же он был на самом деле.

Красив ли он был? Тоже не знаю, это опреде­ ление не приходило мне в голову, когда я смот­ рела на него или вспоминала о нем. «Скольз­ кий» — вот единственный эпитет, который при­ ходит на ум, когда я воскрешаю в памяти эту ужасную историю...

Он был высокий, очень высокий. Но мне вспоминается не столько его внешний вид, сколько его настойчивость: он мучил меня, под­ стерегал за каждым углом, в каждой подворотне, вечно стоял у меня на пути, всегда был там, где была я, перехватывал на улице, когда я переходи­ ла дорогу, внезапно вырастал передо мной, когда я останавливалась. Это было какое-то наважде­ ние... Даже сейчас, вспоминая, я чувствую дур­ ноту.

Чем омерзительнее все это было, тем труднее становилось с кем-нибудь поделиться, попросить помощи. Меня все глубже затягивала темная пу­ чина.

Тут как раз мне и присвоили титул «самой красивой итальянки Туниса», затем последовало приглашение в Венецию. Вернувшись в Тунис, я поняла, что беременна.

Кроме него, мне не с кем было поговорить.

А он предложил сделать аборт: сказал, что знает одну женщину и может отвести меня к ней. И я пошла, но в последний момент передумала:

«Надо отвечать за свои поступки до конца».

В общем, наступил момент, когда я должна была рассказать все хотя бы семье. От одной мысли об этом я несколько ночей не спала, меня терзали кошмары. Решила начать с сестры, поде­ лилась с ней. Тут трагедия началась для нас обеих: ни я, ни она не видели выхода из создав­ шегося положения.

Однажды я услышала по радио, что Моничел- ли собирается снимать какой-то фильм и что нужна новая актриса — тунисская девушка.

В Тунисе всем было ясно, что это как раз мой случай. Я — самая подходящая. И действительно, вскоре отец получил письмо из «Униталиа- фильм», в котором официально сообщалось, что фирма «Видес-продуциони» намерена заключить со мной эксклюзивный контракт. Первым филь­ мом в рамках этого контракта должен был стать именно фильм Моничелли.

Отец был в растерянности, а меня словно молнией озарило: я поняла, что забрезжила воз­ можность спасения. Несмотря на растерянность отца, я приняла предложение и вместе с ним от­ правилась в Италию. Отец ничего не знал. Никто не знал, кроме сестры и моей подруги Моники.

Приезжаю в Рим. Снимаюсь в фильме Марио Моничелли «Опять какие-то неизвестные» с Вит­ торио Гассманом, Ренато Сальватори, Марчелло Мастроянни, Тою и симпатичнейшей Карлой Гравиной. Моей беременности никто не замечает:

ничего не видно, так как я ужасно затягиваю живот — до дурноты, до рвоты, лишь бы никто не заметил.

Во время беременности я снялась не в одном, а в трех фильмах: за картиной Моничелли после­ довали «Три иностранки в Риме» режиссера Клау­ дио Гора и «Первая ночь» Кавальканти, где я иг­ рала вместе с Мартин Кароль и Витторио Де Сикой. Я уже была на седьмом месяце. Меня больше не рвало, просто хотелось умереть. Стоя под юпитерами, я послушно выполняла указания режиссера: «Да, так. Нет, не так. Молодец, давай дальше». Я двигалась, хмурилась или улыбалась, как требовалось по сценарию, и все время думала о самоубийстве. Единственной отдушиной были письма к сестре: ей я рассказывала обо всем, даже о желании умереть. И она страдала вместе со мной, разделяя мое отчаяние. Будущее пред­ ставлялось черной дырой. Ни она, ни я не виде­ ли просвета.

На седьмом месяце, когда уже никакие утяги- вания, никакие корсеты — даже с китовым усом — не могли скрыть живот, я написала тому господину в Тунис: «Я в отчаянии...» Много лет спустя, когда мы с ним встрети­ лись, он сказал, что писал мне и что, не получая ответа, послал письмо даже моему агенту. Похо­ же, он действительно писал, но до меня его письма не доходили. По-видимому, кто-то вскры­ вал их, читал и уничтожал... Это был не Франко Кристальди: тогда он еще ничего не знал о моей трагедии и не мог о ней догадаться, видя адресо­ ванные мне запечатанные конверты. Вероятно, это был кто-то другой. Я, кажется, даже знаю, кто именно, но называть его не буду, так как че­ ловек этот еще жив и очень известен.

Время идет. Я пишу этому господину, прошу помощи, но ответа не получаю. Компания «Видес», с которой я заключила контракт, настаи­ вает на съемках еще одного фильма. А я знаю, что сниматься больше не могу. И тогда я реша­ юсь: из дома, где я живу в Риме вместе в мате­ рью, которая, к ее счастью, ничего не замечает, я иду пешком до конторы «Видеса» и там спраши­ ваю патрона — Франко Кристальди. Сажусь перед ним и говорю: «К сожалению, я вынуждена рас­ торгнуть контракт с вами...» Я думала, что, решив этот более или менее бюрократический вопрос, уеду куда-нибудь подальше, чтобы сгинуть. Окон­ чательно.

Кристальди серьезно меня выслушивает.

А потом, естественно, спрашивает: «Но почему?» Затем, как бы размышляя вслух, говорит: «Три фильма, все идет прекрасно, вы на подъеме, вас еще ждут другие фильмы и другие режиссеры...» Но я перебиваю его: «Я решила уйти из кино».

Тут его вдруг осеняет и он спрашивает в упор:

«Вы что, беременны?» Я, опустив голову, отве­ чаю: «Да». А он продолжает задавать вопросы:

«Ваши родители знают об этом?» — «Нет». — «Почему вы с ними не поделились?» — «Смело­ сти не хватило...» И тут Франко Кристальди делает великолеп­ ный жест. Он поднимается и говорит: «А ну-ка, пойдем к вашей матери... Я сам с ней погово­ рю».

Его встреча с матерью вылилась в настоящую трагедию: больше всего ее обидело, что рассказал ей об этом посторонний человек. Она пришла в отчаяние от того, что сама ничего не заметила, хотя постоянно была рядом со мной.

Франко Кристальди подождал, когда мы обе наплачемся, и обещал помочь мне, помочь нам.

Он отправил нас в Лондон — якобы для того, чтобы я изучала там английский. Каждое утро я ходила на занятия, но и там благодаря одежде — в моде тогда были платья стиля «трапеция» — мне удалось скрыть, что я в положении. Пока не наступил день...

Однажды утром я просыпаюсь и говорю маме:

«Ну вот, пора в клинику». Врач меня осмотрела (я до сих пор ее помню: такая она была краси­ вая, чудесная) и говорит: «Нет, еще рано, прихо­ дите вечером». После этого мы весь день осмат­ риваем Лондон, пересаживаемся с автобуса на автобус, а у меня схватки, и никто не уступает мне места, потому что даже тогда ничего не было заметно...

Ребенок родился в полночь 19 октября года. Я назвала его Патриком, потому что еще девчонкой, играя в куклы, в папу-маму, я реши­ ла, что, если когда-нибудь у меня будет сын, я дам ему имя Патрик, а если родится девочка, на­ зову ее Анийя — в честь двух своих французских друзей, кажется бретонцев, таких красивых, бога­ тых, элегантных, счастливых, какими мне хоте­ лось бы видеть своих детей.

Роды прошли прекрасно. Через несколько дней я вышла из клиники, и, когда встретила с ребенком на руках свою преподавательницу анг­ лийского, та чуть в обморок не упала: «Да как же это возможно?!» Когда я возвратилась в Рим, отец не хотел меня больше видеть — он очень долго со мной не разговаривал. Мои братья ничего не подозре­ вали, они узнали обо всем много позже. С се­ строй, мамой и ребенком я переселилась в квар­ тал Париоли. Ситуация была не вполне ясной.

На «Видес» не пожелали, чтобы я официально признала Патрика своим сыном. Он был с нами, и нам пришлось выдавать его за младшего ребен­ ка моей матери — то есть за моего брата. Ужас­ нее всего было то, что мы его, ребенка, застави­ ли в это поверить.

Я не могу, да и не хочу оправдываться. Лишь иногда мысленно листаю своего рода альбом вос­ поминаний: даты, факты, числа, лица. Мне было семнадцать, когда какой-то незнакомец, восполь­ зовавшись моей неопытностью и доверчивостью, изнасиловал меня в загородном доме. За тем пер­ вым разом последовали и другие: как это ни па­ радоксально, я терпела их из чувства стыда, как наказание за тот первый раз, позволявшее мне еще сильнее, еще глубже себя презирать. И забе­ ременела... От аборта я отказалась... Все пережи­ ла молча: у кого же я могла просить помощи?

Только один человек мгновенно оценил ситуацию и протянул мне руку — Франко Кристальди... Но за все надо расплачиваться.

Мне уже почти девятнадцать. Я — мать-оди­ ночка с ребенком, плодом физического и мо­ рального насилия. И тут неожиданно передо мной открывается возможность жить дальше и перспектива блестящей компенсации за все пере­ несенные мной страдания. И эта возможность зависит от одного человека — Франко Кристаль­ ди. Но не только это привязывало меня к нему:

я была бесконечно благодарна ему за то, что он меня понял и принял, не требуя никаких объяс­ нений. С ним я наконец перестала чувствовать себя одинокой, это я-то, всегда с гордостью, хотя и не без боли, считавшая, что так и долж­ но быть. Еще более одинокой я чувствовала себя на съемочной площадке сразу после рождения Патрика. Я работала, улыбалась фотографам, тая в душе ужасную горечь от своей великой тайны... Сын, которого надо скрывать, любить, но и стыдиться. Эта мысль не давала мне жить, ценить по достоинству успех у публики и про­ фессиональные удачи. О личной жизни я уже не говорю: я становилась все более молчаливой, замкнутой. Я работала, но во всем остальном жила как бы по обязанности: что бы я ни дела­ ла, я всегда рассматривала это только как рас­ плату.

Конечно, потом уже — в тот момент я вообще не в состоянии была думать — я поняла, что мне следовало обратиться за помощью к психоанали­ тику. Моя боль осталась бы со мной навсегда — так оно и должно было быть, но, возможно, он помог бы мне устоять перед диктатом, который я, увы, приняла. Это была трагедия в трагедии: я согласилась скрыть Патрика, отказав ему в праве называть меня мамой.

А я... Я снова вместе с матерью пошла к Кристальди... Я кричала, как одержимая: «Не хочу, не могу смириться с отсутствием всякой ясности. Не хочу, чтобы мой сын был тайным...

Не хочу, не могу...» Он же, такой спокойный, продолжал твердить, что я не могу признать перед всеми Патрика своим сыном. Не могу и не должна. Главное, чтобы ребенок об этом не знал, в противном случае я предала бы зрителей, кото­ рые обожали меня и видели во мне «невесту Италии». Моей карьере придет конец, к тому же у него, Кристальди, хранится подписанный мною контракт по американскому образцу: я не имею права шагу ступить, не испросив разрешения — у него и у «Видес». Не могу волосы подстричь или, Боже упаси, что-нибудь сделать со своим лицом, даже макияж изменить. За оказанную мне помощь я должна была превратиться в вещь, ли­ шиться собственной воли и способности прини­ мать самостоятельные решения. И это я, с самых ранних лет боровшаяся за свою независимость...

Моя жизнь женщины началась в семнадцать лет с насилия, которое отняло у меня юность и право на беспечность. Потом мне пришлось пройти через много других насилий. Да, тут я сама виновата: не сумела взбунтоваться. В свое оправдание я могу только попытаться тихо, очень тихо сказать, что след, который оставляет — и не только на теле — неожиданное насилие, как глу­ бокая борозда роковым образом все углубляется, за одним насилием следуют все новые и новые...

Насилие накладывает печать на твою жизнь, на твои отношения с миром, с людьми, изменяет твой характер. Вероятно, выйти из этого состоя­ ния ты можешь, если кто-то действительно захо­ чет тебе помочь, ничего не требуя взамен. Если ты встретишь человека, который, любя свободу как таковую, возвратит тебе и твою собственную.

Такой человек пришел в мою жизнь спустя много лет. Это был Паскуале Скуитьери.

Я СПАСУ ТЕБЯ, СКАЗАЛО МНЕ КИНО Моя жизнь как бы остановилась. Но не кино.

Кино шло вперед. Патрик только родился, а я уже начала сниматься в одном из самых важных в моей актерской карьере фильмов, по крайней мере, в первой действительно значительной кар­ тине — «Проклятой путанице» Пьетро Джерми.

В моем положении артистическая карьера могла бы окончиться самой настоящей шизофре­ нией или, во всяком случае, серьезной неудачей:

с одной стороны, была моя жизнь со всеми ее ужасными ошибками, обидами, переживаниями и незаживающими душевными ранами, а с дру­ гой — полное забвение в вымысле, в «чудесном мире зрелища» с его огнями, мишурой, мотовст­ вом, фальшивой любовью и фальшивыми страда­ ниями, которые начинаются и заканчиваются ударом хлопушки.

Но со мной этого не произошло, должна доба­ вить — «к счастью»: так получилось, что совер­ шенно непреднамеренно и непроизвольно работа в кино превратилась для меня в своего рода самоанализ. И осознала я это во время съемок «Проклятой путаницы»: играя, я очень много черпала из своей внутренней жизни, так как счи­ тала, что актриса должна вкладывать в свои пер­ сонажи всю себя. Суть ремесла киноактера не в том, чтобы бежать от жизни, а в том, чтобы про­ жить ее лучше, чем в действительности: ну хотя бы более искренно и осознанно.

Фильм Валерио Дзурлини «Девушка с чемода­ ном» был фильмом о моей жизни. Помню одну сцену: мы с Джан-Марией Волонте сидим вместе на вокзале, передо мной тарелка с лапшой, и я, жуя, должна рассказать ему о своей жизни — жизни матери, которой приходится скрывать своего ребенка.

Мне не давалась эта сцена. Валерио всячески старался помочь мне, но я была скованна: ну не было у меня сил изображать то, что в действи­ тельности было такой мучительной частью моей собственной жизни, как бы выставленной напо­ каз совершенно не относящимся ко мне, приду­ манным киносценарием.

Понадобилось время, терпение и мягкость Дзурлини, чтобы я наконец справилась с ролью и сыграла ее на одном дыхании. На экране эта сцена длится семь минут — на протяжении семи минут я рассказываю, ем, смеюсь, плачу. Гово­ рят, что это самая удачная сцена фильма. Дзур­ лини ничего не знал ни обо мне, ни о моей жизни, но понял все, увидев, как я сыграла эту сцену.

Думаю, что жизнь, моя жизнь больше помогла мне в моей актерской работе, чем те несколько месяцев занятий в Экспериментальном центре, который я стала посещать сразу по возвращении в Италию. Это было в 1957 году, после поездки на Венецианский фестиваль. Первыми надоумили меня сотрудники «Униталиа-фильм»: «Попробуй, а вдруг у тебя есть качества, необходимые для такой работы...» Я упиралась: «Не хочу быть акт­ рисой, хочу быть учительницей». Но потом сда­ лась: после своеобразного вступительного экзаме­ на я стала учащейся Экспериментального центра в Чинечитта.

Помню, среди экзаменаторов был и Орацио Коста. Этот экзамен был довольно необычным.

Меня попросили что-нибудь прочитать. Я отказа­ лась. Мне сказали: «Простите, вы пришли сюда, чтобы поступить в Центр, но не желаете гово­ рить... Тут какое-то противоречие...» Я не отреа­ гировала и продолжала молчать. Члены экзамена­ ционной комиссии начали о чем-то перешепты­ ваться. Слышу: «Наверное, в ее жилах течет арабская кровь». По-итальянски я тогда еще не говорила, но понимать понимала, так как на ита­ льянском говорила моя бабушка. В общем, я все поняла и смертельно обиделась. Сказала по- французски что-то оскорбительное, что имен­ но — уже не помню, встала и вышла, хлопнув дверью. В результате из тысяч абитуриентов я оказалась третьей или четвертой в списке приня­ тых — «за темперамент и фотогеничность».

Чтобы посещать курсы Экспериментального центра, мне приходилось каждый день ездить в Чинечитта на автобусе из Монтеротондо, где меня приютила одна из сестер матери. Это дли­ лось три месяца — с октября по декабрь. Ничего особенного там не происходило: я не разговари­ вала, всегда держалась в сторонке, и было оче­ видно, что по характеру я совершенно не подхо­ жу к специальности, к которой меня готовят.

Зато сразу же обнаружилась моя необыкновенная фотогеничность: все слушатели режиссерского факультета стали выбирать меня для своих учеб­ ных картин, и все приходившие в Центр фото­ графы желали снимать только меня. Наступил де­ кабрь. Я хотела вернуться в свою страну, в свой город, к себе домой, в Африку. Рим казался мне сумасшедшим домом, где говорят слишком много и слишком громко. И потом, в Риме было ужас­ но холодно. Мне, приехавшей из Африки, этот город казался Северным полюсом еще и потому, что одеваться я продолжала как в Тунисе — только в хлопчатобумажные платья, из-за чего схватила страшный бронхит.

Я сказала директору, что хочу бросить курсы, уехать, и, возможно, навсегда. Но он не собирал­ ся меня отпускать: говорил о моей фотогенич­ ности, о том, что у меня есть в кино будущее, заметил, что мной заинтересовались такие продю­ серы, как Кристальди и Де Лаурентис. Но я ни­ чего не желала слушать и собиралась в дорогу.

В аэропорту я встретила очень известного журналиста Доменико Мекколи. Результатом этой встречи стал большой репортаж с фотографией на всю обложку в рождественском номере ежене­ дельника «Эпока». Меня там изобразили как пер­ сонаж рождественских сказок — этакую Золушку, отвергающую принца.

Не скрою, прочитанный материал произвел на меня сильное впечатление. И все-таки я не могла решиться...

В общем, чем упорнее я говорила «нет», тем больше оказывалась нужна кино. Еще когда я посещала курсы Экспериментального центра и ездила взад-вперед на автобусе, за мной как-то поехал на машине занимавший в то время очень солидное положение в «Видес» Пьетро Нотариан- ни, чудесный, высококультурный человек, редкой интеллигентности и душевности. Он хотел пого­ ворить со мной от имени компании, сделать какие-то предложения. Но я даже не удостоила его ответом...

Впоследствии, перебирая в памяти всю свою жизнь и историю своей карьеры, я поняла одно:

в кино я оказалась потому, что упорно отворачи­ валась от него. Я знала прекрасных людей, муж­ чин и женщин, которые отдали бы все, лишь бы ступить на киностезю, причем людей совсем не бесталанных, но у них ничего не получилось — не получилось потому, что они слишком этого хотели.

А мужчины как ни в чем не бывало продол­ жали подкатываться ко мне. Помню, один очень известный продюсер позвал меня к себе в каби­ нет, чтобы поговорить о новом фильме. Он запер дверь и попытался буквально вскочить на меня.

Я дала ему хорошего пинка в самое чувствитель­ ное у мужчин место и ушла. Разумеется, в том фильме я не снималась, как не снималась в нем и Моника Витти, которую пригласили на съемки вместе со мной.

Желание мужчин... Кто знает, действительно ли это желание или просто жажда победы...

Целая жизнь — и трагедия, и комедия — прохо­ дит в противостоянии этой жажде. Лично мне, возможно, потому, что начало у меня было таким опаленным, это приносило лишь одну го­ речь, сделало меня недоверчивой, даже жестокой.

Их желание вынуждало меня из-за недоверия, ярости и боли отвергать даже невинные компли­ менты, вызывавшие у меня просто физическое отвращение...

Думаю, Пьетро Джерми выбрал меня для своей «Проклятой путаницы» из-за фотографий:

по-видимому, кто-то подсунул ему мой альбом.

На него произвело впечатление мое лицо, и он решил взять меня на главную роль — молодень­ кой служанки героини Элеоноры Росси Драго, еще одной несчастливой красавицы.

Джерми первый показал мне, что такое на деле ремесло актера: он научил меня играть. Во время работы над фильмом он был рядом, объяс­ нял каждую сцену, раскрывал ее смысл, говорил, какие чувства я должна выражать в том или ином месте. Он даже научил меня плакать перед объективом кинокамеры.

Благодаря Пьетро Джерми я впервые почувст­ вовала себя раскованной перед кинокамерой, на­ чала понимать, что могу стать единым целым с направленным на меня объективом, лишь бы он был правильно установлен. Я оценила камеру как свою союзницу, стала естественнее, свободнее.

С того момента я поняла, что, чем меньше де­ лаешь перед объективом, тем лучше результат.

Крупный план в кино так велик, что жестикули­ ровать и играть надо мало, совсем мало, не то рискуешь выглядеть слишком самоуверенной и манерной. Джерми научил меня понимать всю важность освещения: он первый снял меня по- своему, использовав свет, чтобы подчеркнуть осо­ бенность моего лица, глаз, рта.

В результате получился удивительный фильм, заслуживший прекрасную рецензию Пьера Паоло Пазолини: прекрасную и для меня, потому что и обо мне, и о моей первой настоящей роли он написал замечательные слова. Он написал, что в его памяти от фильма осталось главным образом мое лицо, мои глаза, «которые все время смотре­ ли куда-то в угол...».

Эта рецензия послужила мне своего рода реко­ мендательным письмом к Анне Маньяни: она по­ смотрела фильм, прочитала рецензию и как бы удочерила меня... Я стала очень часто бывать в ее доме. Несмотря на свой трудный характер, она относилась ко мне с искренной симпатией.

А после Джерми я снималась у Дзампы в «Судье», у Нанни Лоя в «Дерзком ограблении».

«Красавчик Антонио» свел меня еще с одним вы­ дающимся человеком в моей актерской карьере — режиссером Марио Болоньини. У него я снялась в лучших, как мне кажется, моих фильмах: «Ла Виачча» и «Дряхлость». Во всех его картинах я была сердцеедкой, этаким кузнечиком-богомолом.

Когда он стоял за камерой, я, как и с Джерми, испытывала уверенность в себе и в своих дейст­ виях, хотя указаний он делал совсем мало.

В «Красавчике Антонио» мы играли вместе с Мастроянни, причем все время вместе, от первой до последней сцены. И он влюбился в меня по уши. Сегодня, когда мы встречаемся, он всегда говорит: «А помнишь, как ты заставляла меня страдать?» И мы оба умиляемся и смеемся.

Утром, приехав гримироваться, он ставил на проигрыватель пластинки с ностальгической му­ зыкой и не сводил с меня глаз, а я вела себя как ни в чем не бывало...

Как-то вечером пришел режиссер: «Марчелло куда-то пропал», и мы отправились на поиски.

В конце концов нам удалось найти его в каком- то кабаке, и, пьяный, он встретил меня такими словами: «Ты гадюка... ты меня не понимаешь...» Вскоре в отеле, где мы жили, была вечеринка.

Мы с ним танцевали, и он опять принялся за свое: «Я и ты... Ты и я... Клаудия, я тебя люблю...» Я посмотрела ему в глаза и сказала:

«Ты просто шут гороховый...» Эти слова он до сих пор мне припоминает: «И как только ты могла сказать такое... Ты мне не верила... никог­ да не верила. Но, клянусь, я был искренен...» Лукино Висконти... Мой первый фильм с ним — «Рокко и его братья». У меня там была крошечная роль. Помню первую съемку — на на­ туре, в Милане. Мы играли сцену встречи по боксу, знаменитой драки, которая запомнилась многим. Там снимался Ален Делон. И я тоже — в публике, среди сотен дерущихся. Не знаю, что я испытывала сильнее — страх или растерян­ ность. Я стояла перед камерой, позади меня все молотили друг друга кулаками, а Висконти был очень далеко... Вдруг весь этот адский шум пере­ крыл его голос. Он кричал в мегафон: «Не убей­ те мне Кардинале...» И с той минуты я, раньше думавшая, что маэстро меня даже не видит, по­ няла: да, он мой защитник, он помнит обо мне, следит за мной. И так было потом всегда.

Лукино Висконти... Он относился ко мне так трепетно.

Говорили, что он бывает ужасно злым, особен­ но с мужчинами. Могу засвидетельствовать, что злым он бывал в равной мере и с мужчинами, и с женщинами. Мне рассказывали, что однажды во время съемок — то ли «Одержимости» с Кларой Каламаи, то ли «Чувства» с Алидой Валли — он вдруг сказал: «Стоп! Синьора должна пойти и воспользоваться биде...» Что-то страшное! Начав работать с ним, я была запугана — наверное, по­ тому, что тогда еще не вышли мои главные филь­ мы, не было ничего, кроме моих первых проб.

Я только отснялась в «Девушке с чемоданом», но никто этого фильма еще не видел.

А потом? Потом появился Франческо Мазелли со своими «Дофинами». Тоже выдающийся ре­ жиссер, и тоже очень внимательный. После «До­ финов» я опять снималась у Болоньини в карти­ не «Ла Виачча». Там я впервые встретилась с ак­ тером, который мне очень нравился и с которым у меня завязался даже короткий роман. Он был такой робкий, такой забавный, весь сотканный из веселых проделок и смеха. Я говорю о Жан- Поле Бельмондо. С ним же вскоре мне довелось сниматься в фильме Филиппа де Брока «Кар­ туш», принесшим мне известность во Франции.

В те годы вся моя жизнь была посвящена только работе. Один фильм следовал за другим:

«Картуш», «8*/2» Федерико Феллини, «Леопард» Висконти, «Невеста Бубе» Луиджи Коменчини, «Равнодушные» по роману Моравиа снова с Ма- зелли. А потом Америка, работа с американскими режиссерами: «Розовая пантера» с Блейком Эд­ вардсом и «Мир цирка» с Хэтауэем. В этой кар­ тине я снималась с Ритой Хейуорт — уже тогда очень больной, несчастной и накачивающейся ал­ коголем с утра до вечера...

ФРАНКО КРИСТАЛЬДИ Франко Кристальди. «Видес». Его «Видес»...

С первых же наших встреч меня больше всего поразило, что он сразу понял меня: почти един­ ственный из всех, включая и моих родных, он угадал весь драматизм ситуации, в которой я оказалась. И протянул мне руку. Взамен я под­ писала контракт, ставивший меня в полную зави­ симость от «Видес».

Вначале у нас с ним были чисто деловые от­ ношения: он — продюсер, я — актриса. То лич­ ное, что было между нами, началось лишь два года спустя...

Контракт с «Видес» был подписан в 1958 году, то есть почти сразу после того, как я ушла из Экспериментального центра и снова приехала в Италию из Туниса. И было это, если не ошиба­ юсь, в мае...

В Италии, словно мне не хватало всех моих злоключений, со мной произошла еще одна серь­ езная неприятность: меня обокрали. Унесли все, в том числе и сейф с моими личными бумага­ ми, среди которых был и тот старый контракт.

Так что восстановить его я могу только по па­ мяти.

Помню прежде всего его объем — не контракт, а целая книга. Десятки и десятки страниц, преду­ сматривавшие все до самых мелочей. Бесконечное множество примечаний, обязывавших меня не из­ менять свою внешность и даже не подстригать волосы. Одним словом, я перестала быть хозяй­ кой и своего тела, и своих мыслей. Все было в руках «Видес». И так на протяжении десяти лет по первому контракту, за которым последовал второй — еще на пять лет — и третий — на три года... В общем, я попала в «конюшню» «Видес» в 1958 году и вышла из нее в 1975-м.

Мой ежемесячный гонорар (я это отлично помню) равнялся ста пятидесяти тысячам. Но это же были 1958 — 1959 годы. Потом постепенно он стал расти — ежегодно на пятьдесят тысяч в месяц. Так было первые десять лет. Второй кон­ тракт предусматривал некоторые изменения: мой заработок рос пропорционально доходам от филь­ ма. Но все равно цифры были весьма скромны­ ми: два, три, четыре миллиона в месяц — это уже когда я, можно сказать, достигла вершины.

Однако «Видес» оплачивала мои расходы: весь гардероб и все поездки. Разумеется, я должна была представлять подлинные квитанции. Ника­ ких случайных расходов, и ничего, в сущности, мне не дарили.

Вначале на таких условиях там работали мно­ гие. Вспоминаю, например, Томаса Милиана.

И Розанну Скьяффино, мою предшественницу:

когда пришла я, она уволилась. Думаю, что на тех же условиях какое-то время работал и Джу- лиано Джемма. Под конец осталась я одна — все постепенно поуходили.

Между тем мои отношения с Кристальди переросли в любовную связь.

Не помню даже, в какой именно момент между нами все изменилось: где это произошло, по какому случаю. С уверенностью могу лишь сказать, что инициатива исходила от него. Но во­ обще ответственность лежит на нас обоих: наша связь с самого начала если и не была загадоч­ ной — о ней знали в наших кругах, — то остава­ лась бесперспективной в смысле дальнейшего официального закрепления. Так, например, все годы, что мы были вместе, мы никогда не жили под одной крышей: у каждого была своя кварти­ ра, своя, как говорят сегодня, «холостяцкая» по­ стель. Лишь во время путешествий мы вели жизнь супружеской пары.

Дело было не в «уважении законности»: со своей женой он уже давно разошелся. Мне не­ ловко говорить, но, по-моему, здесь имела место известная толика лицемерия, и речь шла не столько о матримониальном положении Крис­ тальди, сколько о его туринском происхождении и характере: всем нам хорошо известна привер­ женность туринцев к формализму, и Кристальди, конечно же, не был исключением.

По-моему, по крайней мере какое-то время, это был так называемый роман продюсера с акт­ рисой. И мириться с этим мне было мучительно трудно. Я говорю «мучительно» потому, что с рождения я стремилась к свободе и независимо­ сти и росла бунтаркой с обостренным чувством собственного достоинства. Но действительность каждодневно старалась у меня это чувство от­ нять. В отношениях с Франко Кристальди я ока­ залась в невыгодном положении, так как бунто­ вать не могла и не хотела, ибо знала, что обяза­ на ему если не всем, то очень многим. Главным образом, я обязана ему — и не устану это повто­ рять — тем, что он помог мне разобраться с моей семьей, когда я не знала, как подступиться к маме и папе, чтобы сообщить им о ребенке, которого я втайне ждала и у которого не было и никогда не будет отца.

Наша история началась довольно банально, но со временем все стало меняться: так получилось, что на протяжении первых пяти лет Франко с каждым днем становился по отношению ко мне все большим собственником. Он совершенно лишил меня личной свободы, всякой самостоя­ тельности. Наблюдение за мной он поручил свое­ му пресс-агенту Фабио Ринаудо, который должен 3— 3140 был сопровождать меня во всех поездках, ни на минуту не спускать с меня глаз. Трагикомичес­ ким в этой ситуации было то, что Ринаудо пани­ чески боялся транспорта, особенно самолетов. Но из-за меня ему приходилось много ездить: он следовал за мной, а я только и делала, что пере­ саживалась с самолета на самолет, летала в Аме­ рику и из Америки, в Рио-де-Жанейро, в Амазо­ нию, по пути заглядывала в Швецию — в общем, никогда не сидела на месте.

Чтобы не пасовать передо мной и выдерживать мои головокружительные перемещения, Ринаудо приходилось принимать транквилизаторы или для разнообразия напиваться. А путешествовать в по­ добном виде было действительно трудно: он до­ водил себя до такого состояния, что мне иной раз приходилось делать вид, будто мы с ним не знакомы. Иногда он не выдерживал и прямо в аэропорту, на глазах у всех, становился на коле­ ни и молил: «Прошу тебя, не заставляй меня ехать».

Кроме того, роль сторожей, которым вменя­ лось в обязанность ежедневно отчитываться перед шефом, то есть перед Франко Кристальди, вы­ полняли еще и мой шофер, и моя секретарша.

Много лет я не смела выйти одна даже за какой- нибудь пустяковой покупкой.

Секретаршами за время моей работы в «Видес» были Моника, моя дорогая Моника, по­ друга и единственный, кроме Бланш, человек, посвященный в мою «великую тайну», а после нее — Керолайн, очаровательная и очень толко­ вая молодая американка, моя учительница анг­ лийского. Потом у меня недолго была одна бла­ городная дама, невероятная снобка, и, наконец, Маргарита, бывшая моей спутницей и сотрудни­ цей на протяжении семи лет. Компания «Видес» приставляла их ко мне в качестве «сдерживающе­ го начала»: они должны были уравновешивать на съемочной площадке свойственную мне готов­ ность идти всем навстречу: «Хватит, рабочий день окончен, синьору ждут другие дела».

И еще был шофер, проработавший со мной пятнадцать лет — неаполитанец Савино (три года тому назад он умер), с виду немного смешной и внешне поразительно похожий на Амедео Надза- ри. Он занимался машинами, на которых я должна была ездить по усмотрению «Видес», в том числе и «роллс-ройсом». Савино называл все эти машины по именам (мне запомнилась одна — «Каролина», остальных я уже не помню) и разговаривал с ними, как с живыми.

Меня он обожал, словно я — единственная женщина во вселенной, даже не женщина, а бо­ гиня. Савино отличался неслыханным рвением и преданностью и потому считал своим долгом за­ щищать меня от всех и вся, даже от меня самой.

Я ненавижу всякое угодничество и лесть, и 3 * если что-то может вызвать у меня недоверие, так это комплименты: я сразу понимаю, когда они фальшивы, когда это чистый подхалимаж. И как только закончился срок контракта с «Видес», я первым делом убрала из своей жизни всех этих секретарш, шоферов, пресс-аташе, от заботы ко­ торых я при всем моем уважении к ним просто задыхалась.

Прежде чем обрести свободу, я долгие годы мучилась, не осмеливаясь взбунтоваться. Только однажды я пошла на это, когда дело коснулось моего сына Патрика: пошла к Кристальди и, чтобы выразить все свое отчаяние, стала плакать, кричать, орать, насколько позволял мой слабый голос. Я хотела покончить с фарсом, требовав­ шим скрывать правду обо мне и ребенке прежде всего от самого ребенка.

Я всегда сожалела, вспоминая, как вела себя во время той встречи: надо было не кричать и не плакать, а говорить холодно и держать себя в руках. То есть быть такой, каким предстал в тот момент Кристальди: он выслушал все мои крики, стенания, нападки и абсолютно спокойно заявил, что ничего сделать нельзя и что, если я открою правду о себе и Патрике, моей карьере сразу придет конец. А на случай, если я сочту недоста­ точно убедительными его аргументы, он напо­ мнил о подписанном контракте, который привя­ зывал меня к нему и к его компании. Ни он, ни кто другой не позволял мне признать свое мате­ ринство.

С Кристальди мы провели вместе много лет.

Но я никогда не чувствовала себя по-настоящему его спутницей жизни: мы с ним никогда не были на равных. Я оставалась облагодетельствованной им Золушкой.

Кристальди был выдающимся продюсером, одним из самых крупных в Италии. Он даже воз­ главлял Ассоциацию европейских продюсеров, и именно он представлял Европу на переговорах с американцами.

Кристальди был необычайно умным и смелым продюсером, обладавшим силой, решимостью и способностью вмешиваться даже в работу над сценариями.

Дело в том, что он никогда не переставал быть профессионалом. Очень трудно, пожалуй, даже невозможно было отделить отношения с ним как с продюсером от обычных человеческих отношений, потому что Франко Кристальди всег­ да и прежде всего оставался предпринимателем.

Подтверждением тому может быть один лишь на первый взгляд незначительный факт: за долгие годы я так и не научилась называть его по имени. Даже сейчас, когда я о нем пишу, меня что-то сдерживает. Для меня он был и остается Кристальди. Я задумывалась над причинами такой странности. Думаю, это объясняется тем, что он вошел в мою жизнь как продюсер и на­ всегда остался им: я работала в компании Крис- тальди. Именно она поглощала его, меня — нас.

Так я и не поняла, что за узы нас связывали: от­ ношения мужчины и женщины, просто двух че­ ловеческих существ или продюсера и актрисы.

Даже подарки, которые он мне делал, я находила оскорбительными, потому что он всегда ограни­ чивался классическими драгоценностями, какие продюсер обычно дарит своей подружке или оче­ редной любовнице. Вот уж чего я никак не могла принять и перенести.

А потом вдруг сюрприз — бракосочетание в Атланте. В то время я снималась в каком-то фильме в Америке. Когда у меня выдались два или три свободных от съемок дня, мы с ним ре­ шили совершить маленькое путешествие. И тут я узнала, что Кристальди втайне от меня организо­ вал наше бракосочетание.

Мы жили в отеле Атланты. Утром он мне и говорит: «Пойдем поженимся. Нас уже ждут сви­ детели и мэр». Мне было велено надеть розовый костюм от Нины Риччи, традиционного букета у меня, естественно, не было, и мы пошли же­ ниться.

Церемония проходила очень скромно и дли­ лась недолго. Сначала расписался он, потом я.

Расписались и свидетели — какие-то посторон­ ние люди, первые попавшиеся ему под руку. Это бракосочетание не имело ровно никакой силы в Италии: да, я теперь была замужем, но никакими правами жены похвастаться не могла.

Можно ли назвать Кристальди щедрым? Да, но щедрым умеренно. Об этом свидетельствует и наше так называемое бракосочетание, и усынов­ ление Патрика. Я не хотела этого, считая Патри­ ка своим, только своим сыном. Я одна имела на него право, физически и психологически распла­ тившись за его появление на свет, и любила его я одна. Но Кристальди сам принял решение, действовал без моего согласия и поставил меня в известность лишь тогда, когда все бумаги были уже готовы.

Вот так Патрик получил фамилию Кристальди.

Но только фамилию, без всякого права на на­ следство. И опять на мою долю выпало одно лишь унижение, ибо я сознавала, что это реше­ ние, так же как и решение о нашей женитьбе, было продиктовано не душевным порывом, а же­ ланием покрепче привязать меня к себе, лишить права распоряжаться собой и своей жизнью.

Вначале я склонила голову, приняла его реше­ ние. Но потом, с течением лет, мне становилось все труднее переносить это. Кристальди был мужчиной, почти не способным к диалогу, очень замкнутым. И у меня сложилось впечатление, что в его душе прежде всего, если не всегда, верх одерживает продюсер со своими интересами и делами. Я не вполне соглашалась и с профессио­ нальными решениями, которые «Видес» принима­ ла за меня. Одной из главных причин, побудив­ ших меня положить всему этому конец, стал по­ следний навязанный мне фильм — «Так начина­ ется приключение» Карло Ди Пальмы с Моникой Витти.

Дело было в 1974 году. Сценарий совершенно никуда не годился. Моника, с которой мы встре­ чались очень часто и которая всегда была мне по-человечески симпатична, на съемочной пло­ щадке становилась просто невыносимой, работать с ней было трудно. Она всячески старалась от­ теснить меня на задний план.

И вот однажды монтировавший картину Руд­ жеро Мастроянни, брат Марчелло, позвонил мне домой: «Клаудия, в материале, который я уже от­ смотрел, а это почти все, ты похожа на принца Эдинбургского, который на два шага отстает от королевы Елизаветы... В общем, мне не удастся смонтировать ленту: тебя там нет, тебя там со­ всем не видно, а когда видно, ты в тени...» Этот фильм стоил мне нервного истощения и стал последней — хотя и одной из множества — каплей, переполнившей чашу моего терпения, потому что навязали его мне именно люди из «Видес» во главе с Кристальди. Я до конца уча­ ствовала в съемках, но сразу же после них уехала в Америку: с некоторых пор в мою жизнь вошел Паскуале Скуитьери. Это с ним я, наконец-то свободная и одинокая, решила встретиться в Нью-Йорке...

Говоря по правде, несколько попыток ослабить свои цепи я уже предпринимала и раньше: во время съемок «Поджигательниц» с Брижит Бардо в Испании меня вдруг охватило огромное чувство здоровой радости и веселья, желание дурачиться и развлекаться. Возвратившись со съемочной площадки, я приглашала массажистку, а потом мы всей группой отправлялись на танцы. За мной повсюду таскался мой шофер, он же надзи­ ратель, а если точнее — шпик. Но как бы он ни держал меня под контролем, нельзя же было за­ претить мне ходить на танцы с моими коллегами, хотя и это он всячески осуждал: слишком громко хлопал дверцей машины, слишком торопливо за­ крывал ее, когда со мной садился кто-нибудь еще, рискуя оттяпать руку неугодному пассажиру.

Желание порвать с Кристальди и с «Видес» зрело во мне годами. Все началось именно там, в Испании, в 1971 году, когда мы работали вместе с Б.Б., а закончилось моим бегством в 1975-м.

Поначалу Кристальди отказывался верить, что это серьезно. По приезде из Америки я позвони­ ла ему — мы уже были вместе с Паскуале, — но он рассмеялся: «Да брось, Клаудия, это ребячест­ во... Не тяни, возвращайся...» Нечего и говорить, что я разъярилась еще сильнее: в бешенство приводила сама мысль, что он не принимает меня всерьез. В общем, этот телефонный разговор оказался действительно последним: с тех пор, живя по соседству, практи­ чески совсем рядом, мы с ним больше никогда не встречались и не разговаривали.

Вскоре он женился на Зеуди Арайя, а мне пришлось заниматься разводом — аннулировать бракосочетание, оформленное в Атланте. По этому случаю он мне позвонил, нет, кажется, я сама ему позвонила — не помню уже, и выясни­ лось, что необходимости в официальном разводе нет, поскольку в Италии наш брак все равно считался недействительным. Но он настаивал на разводе: Зеуди должна стать его полноправной женой. А главное — я не должна была ничего просить и тем более ни на что претендовать ни для себя самой, ни для Патрика.

Разрыв с Кристальди и с «Видес» не был для меня легким и безболезненным. То ли из мести, то ли по злобе Кристальди позаботился, чтобы вокруг меня образовалась пустота, и я довольно долго оставалась без работы, а это влекло за собой всевозможные, в том числе и экономичес­ кие, трудности. Первым нарушил этот заговор Франко Дзеффирелли, пригласив меня сниматься в фильме «Иисус из Назарета». И я всегда буду благодарна ему за это.

Два года назад Кристальди умер. Интересно:

после развода мы столько лет были вдали друг от друга, а случилось так, что в день его смерти я оказалась рядом с ним.

Дело было в Монтекарло, где снимался фильм «Сын розовой пантеры» Блейка Эдвардса с Ро­ берто Бениньи. Я была на съемочной площад­ ке — снималась сцена свадьбы, и впервые за тридцать четыре года моей работы в кино кто-то из производственной части сказал: «Немедленно позвоните своей матери». Я едва в обморок не упала, подумала: что-то случилось с отцом.

Бросилась бегом к телефону, но мать меня ус­ покоила и тихо проговорила: «Сядь... Кристальди умер. Это случилось несколько минут назад.

И именно возле места, где ты работаешь». Я вы­ глянула наружу и увидела, что напротив церкви, где шли съемки, высится здание клиники. Он был там.

За одну минуту у человека может пронестись в голове миллион мыслей. Именно так произошло и со мной: пока я сидела перед телефоном в не­ лепом наряде невесты, потеряв всякую способ­ ность и говорить, и плакать, казалось, пролетела вечность. Помнится, одной из первых у меня промелькнула мысль: а не знал ли Кристальди, что я снимаюсь именно здесь? В этой мысли меня укрепило, в частности, то, что в клинике он пролежал несколько дней и все эти дни газе­ ты писали о фильме, снимавшемся в двух шагах от нее. Но я сразу же назвала себя дурой: он лежал в таком тяжелом состоянии, до газет ли ему было?

Во всяком случае, это совпадение причинило мне сильную душевную боль.

На следующее утро я взяла машину: хотелось окончательно проститься с ним, оставить письмо, цветок. Но когда я приехала в клинику, мне ска­ зали, что на рассвете сын увез его тело.

На похороны я не пошла. Мне казалось, что это будет проявлением дурного тона, особенно если вспомнить о вездесущих фотографах, кото­ рые обязательно сосредоточат свое внимание на моей персоне. Туда пошли моя мать и братья, они сказали, что все надеялись увидеть и меня.

Но я осталась дома и позвонила Патрику в Нью- Йорк, чтобы сообщить ему о случившемся.

И еще послала телеграмму сестре и сыну Крис­ тальди — Массимо, от которых получила теплый ответ.

После похорон окончательно завершился дол­ гий период моей жизни, период, воспоминания о котором не вызывают у меня ни сожалений, ни обиды.

Я могу повторить слова Эдит Пиаф: «Je пе ге- grette rien» — ни от чего не отказываюсь, ни о чем не сожалею. Я знаю, что обязана Кристальди и компании «Видес» своими главными фильмами:

именно они «сделали» меня, они дали мне воз­ можность красоваться на обложках журналов всего мира, но они же лишили меня свободы и права на личную жизнь. Много лет я чувствовала себя глупой и бесталанной: всегда находился кто- то, кто говорил за меня, решал за меня, что я должна делать, произносить, думать. Много лет я терпела это, сама себе запрещая взрываться.

Потом наконец я это сделала...

Да, сделала, и без сожалений. Но и без обид.

Жаль, что Кристальди ушел из жизни, а мы так и не смогли выяснить наши отношения, простить друг друга, если это слово уместно. Я всегда от­ давала себе отчет в том, что такое выяснение от­ ношений в действительности невозможно. Но я довольна, что никогда, ни на минуту, не позво­ лила себе отдаться чувству, хотя бы отдаленно напоминающему обиду... Могла бы, но не хотела.

Сегодня эта мысль утешает меня.

ПАСКУАЛЕ СКУИТЬЕРИ Как все было? Почему?

С Паскуале, пусть и не напрямую, мне дове­ лось встретиться дважды. В первый раз я апло­ дировала ему в римском кинотеатре «Куирино» как герою комедии «В память об одной милой даме» режиссера Франческо Рози. В фильме сни­ мались также Лилла Бриньони и Джанкарло Джаннини. Спустя несколько лет кто-то потащил меня в кино смотреть фильм молодого режиссера Скуитьери «Каморра», дававшего рекордные кас­ совые сборы и заслужившего восторженные от­ клики критиков. Продюсером этого фильма был Витторио Де Сика.

С него-то все и началось: и мой бунт, и раз­ рыв с Кристальди и «Видес», и мое осознание счастья, которое доступно всем и в котором мне было отказано. Я имею в виду чувство личной свободы.

А вот факты. Скуитьери пришел ко мне домой, когда я была еще связана контрактом с «Видес», чтобы предложить мне роль в своем фильме «Молодчики». По правде говоря, он сде­ лал это под нажимом своего продюсера, так как сам предпочел бы, чтобы все исполнители в фильме были неаполитанцами. А я, как известно, к Неаполю никакого отношения не имела.

Лишь много позже Скуитьери рассказал, что когда-то он посылал мне свой первый сценарий.

Это была история женщины, убившей своего но­ ворожденного ребенка, история, взятая из жизни:

Скуитьери занимался ею в тот краткий период, когда был адвокатом.

Странно, но сценарий этот до меня не дошел.

Кто-то, по-видимому, перехватил его, не желая, чтобы я, прочитав рукопись, вступила в контакт с автором.

Мы жили тогда с Патриком на моей вилле под Римом, в шестнадцати километрах от центра горо­ да. И вот однажды приходит Скуитьери и начина­ ется тихое, но заметное противоборство между ним и моим сыном, который был безумно ревнив и испытывал по отношению ко мне невероятное чувство собственника. Я приглашаю Скуитьери в гостиную, он идет за мной, явно раздосадованный необходимостью заводить знакомство с Актрисой, с Дивой, принадлежащей к тем кругам в кино, ко­ торые ему всегда были не по душе. Так что наша первая встреча решительно не удалась.

Он даже не снял темные очки, и у меня сло­ жилось неприятное впечатление, что он слишком напорист и самоуверен.

Он же, восстанавливая в памяти тот день, в свою очередь говорит о моей агрессивности. Ему показался чересчур вызывающим мой вид: вечер­ нее длинное, до полу, платье, «очень секси», ос­ тавляющее открытой — я лично этого не помню — часть груди. Не знаю, как он, но я, несмотря на взаимное недоверие и откровенную неприязнь, сразу же поняла, что наша встреча не просто дело случая, что он мне чем-то интере­ сен. Очень...

Что мне сразу же понравилось в Паскуале?

Наверное, в этой его напористости ощущались и жизненная сила, и, если угодно, какое-то безрас­ судство. А мне, как воздух, нужны были такая жизнеспособность и такое безрассудство. Ведь я на протяжении долгих лет пребывала в путах раз­ меренности и рациональности: каждая минута, каждое мое движение были регламентированы и запрограммированы во всех деталях. Едва увидев Паскуале, я тотчас поняла, что этот человек су­ меет стать для меня мостиком к «моей» жизни, к той жизни, которую я оставила в Африке, к моей бунтарской юности. Он поможет мне обрести беспечность и веселье...

Паскуале был красив: прекрасные серые глаза, светившийся во взгляде живой и ироничный ум.

В общем, это был беспокойный человек, отли­ чавшийся от всех, кого я знала, и к тому же не признающий никаких условностей... Да-да, я по­ да нимаю: за мной ухаживало столько красавцев, но до этого момента мне никто не был нужен.

Почему Скуитьери? Наверное, потому, что он не ухаживал за мной, не преследовал, не умолял, никогда не ставил себя в смешное положение и не относился ко мне как к актрисе, чье имя может украсить список покоренных им женщин.

Он тоже сразу же понял, что у нашей встречи будет серьезное продолжение, и в какой-то мере боялся этого. К тому же он, безусловно, был очень притягателен физически, сулил что-то новое в близких отношениях, какие-то сюрпризы.

Так почему бы и нет? В конце концов, и ему и мне было немногим более тридцати.

Я сразу сказала Кристальди, что влюбилась, влюбилась по-настоящему, бесповоротно. Можно было ожидать, что человек, которому я подарила семнадцать лет своей жизни, который постоянно говорил мне об «открытых парах» и прочих мод­ ных новинках, огорчится, но все же поймет меня. Однако реакция его была страшной. Глав­ ное, что его интересовало и терзало: «Кто?

С кем?» Бесполезно было объяснять, что пробле­ ма не в этом. Проблемой было «почему», и ответ содержался в наших отношениях. Он, как в де­ шевой мелодраме, сделал вид, будто вскрыл себе вены, предпринял несколько попыток шантажи­ ровать меня, и это было низко для человека та­ кого уровня. Дошло до того, что он протянул мне пистолет и предложил вместе с ним покон­ чить жизнь самоубийством.

Я уже говорила и еще раз повторяю: для меня Паскуале Скуитьери был и остается свободой.

Познакомившись с ним, я поняла — и до сих пор так считаю, — что передо мной человек сво­ бодный, не принадлежащий ни к какому клану, занимающийся делом, которое избрал для себя сам, и никому ничем не обязанный. Вот эта аб­ солютная его свобода меня и покорила.

Мы стали жить вместе в 1973 году, а офици­ ально объявили об этом в 1975-м.

Я знала, что теперь уже никто и ничто не за­ ставит меня повернуть назад. Всегда такая недо­ верчивая по отношению к мужчинам, в Паскуале я влюбилась, как говорится, по уши, делала все, чтобы быть с ним, и не давала ему покоя с той первой встречи у меня в гостиной.

Когда я стала сниматься в «Молодчиках», сплетники из мира кино нередко по чьему-то на­ ущению информировали меня ради моего же блага о том, что Скуитьери человек непредсказуе­ мый, с холерическим темпераментом, коллекцио­ нер женщин и тому подобное. Я хорошо знала цену циркулировавшим в кинематографе диким сплетням обо всех, в том числе и о самом Крис­ тальди, и, по-видимому, обо мне тоже.

Ну а на съемках я увидела Паскуале с потря­ сающе красивой женщиной, и на меня он не об­ ращал совершенно никакого внимания: ведь я считалась подругой Кристальди, к которой на протяжении пятнадцати лет никто и приблизить­ ся не смел... Конечно, моя «команда» — секре­ тарша, пресс-агент, шофер, гример, парикмахер, портниха — все вместе были не просто стеной, а целой крепостью, отгораживающей меня от ос­ тального мира.

В общем, когда я познакомилась с Паскуале и влюбилась в него, они, то есть «моя крепость», потеряли надо мной всякий контроль. Никто и ничто не могло побороть мое новое чувство, даже самые злые и хорошо информированные сплетники. Мое прежнее бунтарство заявило о себе с новой, небывалой силой, зачеркнув целых пятнадцать лет пассивной жизни. Да, я сделала невыносимой жизнь Паскуале, так как звонила ему в любое время дня и ночи, утратив всякий контроль над собой, чувство меры и приличия.

Я сама знаю, что преследовала его, как одержи­ мая.

Под конец работы над нашим первым со­ вместным фильмом «Молодчики» впервые в нашу жизнь вошел Париж.

Так получилось, что Паскуале надо было съез­ дить в Париж. Я тоже поехала туда — со своими родителями: почему-то мне было совершенно не­ обходимо, чтобы Паскуале познакомился там с моей семьей.

Я вспоминаю об этом дне, как о каком-то кошмаре. Мы назначили встречу перед собором Сен-Жермен, в двух шагах от исторических кафе «Флор» и «Де Маго». Я предупредила родных, что мне необходимо представить им одного чело­ века. Кто этот человек они примерно знали: до них уже дошла эта история, а если и не сама ис­ тория, то сплетни о ней в более или менее иска­ женном виде. Родители были настроены против Паскуале и не хотели с ним знакомиться, но мне все-таки удалось их уговорить.

Приехали. Паскуале ждал их в своей машине.

Чтобы произвести хорошее впечатление, он купил себе пару чудесных английских ботинок самой знаменитой фирмы, которые оказались так ему тесны, что на ногах образовались кровавые вол­ дыри.

Я сидела в машине вместе с ним. Увидев при­ ближающегося отца, предупредила Паскуале: «Вот он...», а сама поспешила папе навстречу со сло­ вами: «Сейчас он подойдет...» Но Паскуале все не шел, и папа начал терять терпение: «Почему он не выходит из машины? Может, он ждет, когда я пойду к нему на поклон?» Я успокаивала его: «Сейчас, сейчас, подожди минуточку...» А Паскуале не шел: он просто не мог выйти из машины и встать на ноги — так сковала его ост­ рая боль. Конечно, он мог бы снять ботинки и выйти в носках, но... не вышел. То ли ему это не пришло в голову, то ли он надеялся, что боль отпустит. Короче, отец смертельно обиделся и ушел со словами: «Интересно, за кого он нас принимает, и вообще, кто он такой?» Между тем Паскуале делал ему какие-то знаки, но... тщет­ но...

Потом был Нью-Йорк. Из Парижа мы оба вернулись в Рим, но порознь. Паскуале решил, что ему надо отправиться в Нью-Йорк, чтобы обсудить там один из своих проектов с продюсе­ ром Дино Де Лаурентисом.

Он уехал. Я осталась в Риме, но через не­ сколько дней приняла великое решение — ехать к нему. Я чувствовала, что должна быть с Пас­ куале, хотя даже не знала, где он: у меня был только номер телефона его нью-йоркского друга.

Прямо из аэропорта позвонила ему: «Простите, говорит Клаудия Кардинале, я ищу Паскуале Скуитьери. Вы не знаете, где он может быть?» Оказалось, что ответивший мне человек знал, где его можно найти. «Тогда передайте ему, пожа­ луйста, что я с вещами в аэропорту и жду его».

Часа через полтора явился Паскуале. И, явно взволнованный, не веря своим глазам, направил­ ся ко мне. Еще бы: такое странное зрелище.

Я стояла как вкопанная со своим огромным че­ моданом в аэродромной сутолоке... Вид у меня после двухчасового гадания — «придет, не при­ дет» — был, вероятно, достаточно красноречи­ вым, так что слов почти не понадобилось:

«Я приняла решение. Хочу быть с тобой».

С нежностью вспоминаю его ответ: «Если насту­ пит трудное время, возникнут сомнения, напо­ мни мне эту минуту, этот твой приезд сегодня ко мне, в Америку».

«Брось, Клаудия, давай сделаем вид, будто ни­ чего не произошло. Садись в самолет и возвра­ щайся», — сказал мне режиссер Гоффредо Лом­ бардо, оказавшийся в то время по делам в Нью- Йорке. Да и Дино Де Лаурентис тоже попытался убедить Паскуале покончить с этой «нелепой ис­ торией». Между тем в Нью-Йорке я повисла на телефоне и обзванивала всех, чтобы сообщить, прежде всего моим родителям, о своем намере­ нии не возвращаться к Кристальди.

Мы отметили начало нашей истории чудесным путешествием. В непрерывных ссорах мы исколе­ сили вдоль и поперек всю Америку — на автобу­ сах, знакомых нам по множеству фильмов. Нако­ нец ко мне вернулась молодость, в которой мне было отказано (да я и сама себе в ней отказала).

А молодость — это безграничная свобода ссо­ риться, чтобы потом мириться, смеяться, шутить, совершать всякие безумства. Отвоевывать ту часть жизни, которая, казалось, уже навсегда потеряна, особенно если это целых двадцать отнятых у тебя лет... Да тут такая волна чувств, что и передать невозможно!

Америка, путешествие по ней на автобусе было чудесным сном. Суровая действительность заявила о себе потом, когда мы вернулись в Рим.

Поначалу в Риме мы ощутили вокруг себя пустоту: друзья старались держаться от нас по­ дальше. Паскуале не мог найти работу... Ужасно.

Трудные годы. Но какое большое, какое огром­ ное личное счастье!

Все ополчились против Паскуале из-за исто­ рии со мной. Первое время ему даже присылали какие-то странные письма, звонили по телефону и угрожали. Конечно же, это не облегчало наши отношения. Долгие годы он попрекал меня — и я его понимала и сейчас понимаю — тем, какой ценой ему пришлось расплачиваться за наши от­ ношения: когда мы познакомились, он как ре­ жиссер пользовался большим успехом, все хотели с ним работать. Потом он вдруг стал безработ­ ным, никто ничего ему не заказывал, все двери перед ним захлопнулись.

То, что мы все это пережили, доказывает серьезность наших отношений: будь они хоть чу­ точку более легкомысленными или непрочными, им бы не сохраниться.

Чтобы восстановить в памяти один неприят­ ный случай с фоторепортерами, мне надо вер­ нуться немного назад: я должна сначала объяс­ нить, в какой обстановке все это произошло.

Скуитьери с самого начала хотел иметь от меня ребенка. Но я была не готова к этому, мне еще не удалось изжить травму первого материн­ ства. Я решилась на такой шаг лишь спустя не­ сколько лет: отношения с Паскуале становились все более важными для меня, и мне показалось наконец правильным, нормальным родить от него ребенка.

Мне было сорок лет. Свою вторую беремен­ ность я переживала с огромной радостью, но не без опаски: ведь после тридцати пяти в таких случаях нужно быть очень осторожной. Так что я постоянно находилась под наблюдением вра­ чей, проходила все необходимые обследования и довольно скоро узнала, что у меня будет де­ вочка.

Помню, мы сидели за столом, ели, и тут по­ звонила мой врач-гинеколог: «Клаудия, это по­ трясающе, уже есть результаты, у тебя девочка!» Я чуть в обморок не упала... Сама не знаю, по­ чему мне так хотелось мальчика. Да какое там хотелось — я была уверена, что иначе и быть не может. Кто знает, возможно, мне безотчетно хо­ телось повторить свой первый опыт, пережить его в атмосфере покоя и радости, которые когда- то у меня отняли. Я хотела мальчика, надеясь восполнить таким образом недоданное первому сыну счастье.

Я положила трубку. Паскуале спросил, кто звонил. Но я боялась сказать ему правду, ответи­ ла только: «Это мой гинеколог, она назначила день и час очередного анализа».

У меня родилась девочка, и это было чудесно.

Паскуале с первого же дня потерял от нее голо­ ву. Наверное, еще и потому, что она была абсо­ лютной его копией.

Он следил за ее появлением на свет поминут­ но, так как присутствовал при родах в одной из римских клиник 28 апреля — пятнадцать лет назад.

Нас осаждали фоторепортеры, которые не да­ вали мне покоя на протяжении почти всей моей беременности, и поэтому пришлось решать, как оставить их с носом. Клаудия родилась в один­ надцать утра, а ночью я сбежала из клиники через служебный вход и уехала на машине «ско­ рой помощи». С нами была и врач, жившая в двух шагах от нас и имевшая, таким образом, возможность наблюдать за мной постоянно у нас дома.

А что же фоторепортеры? На следующее утро, убедившись в том, что их обвели вокруг пальца, они сфотографировали в клинике младенца дру­ гой женщины и продали снимки в газеты: «Вот вам дочь Клаудии Кардинале и Паскуале Скуить- ери». Естественно, этого мы им не могли про­ стить...

В тот день мы были дома: я, Паскуале, ма­ лышка и дети Паскуале от предыдущего брака, в том числе и самый младший — его семилетний сын. Именно он, испуганный, вбежал в дом с криком: «Там к нам вор лезет!..» Время, кстати, было очень напряженным: из-за терроризма все мы жили в постоянной тревоге... И никому не пришло в голову, что ребенок мог увидеть не грабителя, а фоторепортера, который пролез через дыру в садовой ограде и подкрадывался к окнам. Мы действительно подумали, что это зло­ умышленник, во всяком случае — опасный чело­ век.

И тут Паскуале, схватив пистолет Кристальди, выскочил и пальнул в воздух...

Ну а газеты потом, совершенно не учитывая, в какой обстановке нам приходилось жить, написа­ ли, что Паскуале стрелял в ни в чем не повин­ ного фотографа, который всего лишь выполнял свой профессиональный долг.

В сознании общественности это обстоятельство каким-то образом стало ассоциироваться с тюрь­ мой, через которую Паскуале пришлось пройти:

эта его история носила кафкианский характер.

Паскуале арестовали без всякого обвинения, чуть ли не в самолете, на котором он должен был ле­ теть в Москву, где ему присудили приз за фильм «Дикий народ», наделавший до того много шума на Венецианском фестивале. Правдой были толь­ ко две вещи. Первая — слова министра юстиции:

«Немного тюрьмы Скуитьери не повредит». В то­ ро рая, она же следствие первой, — содержание Паскуале в одиночке в отделении «строгого ре­ жима» тюрьмы «Ребиббья». За четыре с полови­ ной адских месяца никому — ни мне, ни детям — не дали с ним свидания.

Предпочитаю вспоминать о появлении на свет нашей девочки. Роды, как, впрочем, и в первый раз, были на удивление легкими. Схватки нача­ лись в девять утра, а через два часа я уже держа­ ла на руках чудесную малышку весом три с по­ ловиной килограмма.

Присутствовавший при родах Паскуале сразу же отправился регистрировать новорожденную.

Вернувшись, он сказал: «Все в порядке. Имя Клаудия...» Я спросила: «Но почему?» А он отве­ тил: «Потому что теперь, когда я позову одну Клаудию, придут сразу две... Разве это не пре­ красно?» Сейчас я живу с нашей дочерью в Париже, а Паскуале — в Риме. Он ушел в политику, но на­ деется выкраивать время и для работы в кино.

Мы встречаемся при любой возможности, а она предоставляется довольно часто. То он приезжает ко мне, то я езжу к нему. Мы — два свободных человека, решивших всегда быть вместе. Я нахо­ жу это прекрасным.

Иногда он упрекает меня в некоторой несерь­ езности, говорит, что в работе я довольствуюсь вещами, которые не должны меня удовлетворять, что мне следует быть более требовательной. Од­ нако он никогда не вмешивается в мою жизнь, не оказывает влияния на мой выбор — в свое время именно за это я его и полюбила. Полюби­ ла за то, что он вернул мне саму себя.

Да, сегодня я хочу, наконец, жить так, как мне нравится: быть и чувствовать себя свобод­ ной. А когда я говорю «свободной», то имею в виду не свободу в области чувств, наоборот, для меня очень важна верность, мне никогда не нра­ вились легкие измены или приключения ради приключений.

Вот уже двадцать лет без сожалений и сомне­ ний я остаюсь спутницей жизни Паскуале Скуитьери: с ним и у него я научилась быть новым человеком, способным, как никогда рань­ ше, жить в своем времени и более сознательно относиться к реальной действительности, культу­ ре, политике. Он, ненавидящий «звездную бо­ лезнь», протянул мне руку и помог спуститься с пьедестала. Я перестала быть Дивой, я открыла в себе женщину и стала задумываться над тем, что собой представляю как личность, и вообще над женским вопросом. Я научилась признавать его критику, но научилась и относиться к ней крити­ чески.

Его жизнелюбие заразительно: он помог мне обрести и мое. В жизнь, которую я была вынуж­ дена вести, постоянно сообразуясь с чувством меры и самоконтролем, он внес замечательную вещь — излишества. Началось это с его первого подарка. Когда мы закончили работу над «Мо­ лодчиками», я, вернувшись в гостиницу, увидела, что весь мой номер завален розами: там было триста красных роз, и, поскольку ваз для них не хватило, часть цветов сложили прямо в ванну.

Паскуале — противник всего предсказуемого, унылого покоя, скуки. И во время съемок — тоже. Работать с ним мне труднее, чем с любым другим режиссером, потому что он всегда требу­ ет, чтобы я со всей ответственностью относилась к своему персонажу не только как актриса, но и как женщина. Так было на съемках «Акта боли» и «Кларетты» — особенно в первую неделю рабо­ ты, когда я обычно с трудом вхожу в образ.

Почти насильно вталкивая меня в роль, провоци­ руя и требуя сразу выдать все, на что я способ­ на, он может устроить мне разнос — суровый, прямо при всех. Паскуале знает меня. В отличие от других режиссеров, он прекрасно понимает, вошла я в образ или еще нет.

Сколько раз в прошлом, снимаясь у других режиссеров, я сама понимала, что не попала в точку, не сделала перед камерой того, что долж­ на была сделать. Однако потом, по окончании съемок, — вот они, чудеса моей киногенично- сти! — я всегда убеждалась, что кинокамера пре­ поднесла мне приятный сюрприз, что я, пожа­ луй, играла не лучшим образом, но результат все равно получился удачным.

С Паскуале такие штучки не проходят. Во время съемок он понимает, в каком я состоянии, и мне даже немного обидно, что меня так хоро­ шо знают, я чувствую себя разоблаченной и не могу больше притворяться.

Естественно, что за двадцать лет совместной жизни у нас бывали ссоры, и еще какие. Иногда инициатива исходила от Паскуале, потому что его, случалось, разочаровывало мое поведение, моя склонность, — против которой я боролась вместе с ним, но которую так и не изжила, — к легкомыслию. Иной раз инициатива была моей — это когда я ссорилась с ним по прямо противоположной причине, считая, что нельзя жить так, словно в вашем распоряжении осталась последняя минута, то есть с максимальной отда­ чей. Для Паскуале часто самое главное — чет­ кость и обязательность, а я отстаиваю свое право на безрассудство, на глупости, на любовь, как он говорит, к «тряпкам», которые мне, как, навер­ ное, почти всем женщинам, очень нравятся. Мне все это нужно хотя бы для того, чтобы немного развлечься, подурачиться. Это так приятно, не все же сидеть в окопе.

Прошло двадцать лет, а я по-прежнему влюб­ лена в него, хотя, возможно, у нас, как обычно бывает, уже не та давняя влюбленность, а более зрелое чувство. Ну, не знаю. Знаю только, что наши отношения с самого начала были особен­ ными: мы никогда не опускались до компромис­ сов, никогда не лгали друг другу. Никогда — из лицемерия или трусости — не прибегали ни к недомолвкам, ни к чрезмерной деликатности.

Паскуале всегда говорил мне то, что считал своим долгом сказать. Я отвечала ему тем же — очень открыто и прямо, иногда даже слишком.

УЧИТЕЛЬ ЛУКИНО ВИСКОНТИ Лукино Висконти... Эта глава имеет отношение не только к моей карьере и моей работе. Лукино был и навсегда останется частью моей жизни — он в моих мыслях, воспоминаниях, снах. Я ощу­ щаю его присутствие вполне конкретно и мате­ риально — в моем сегодняшнем лице и манере смотреть, в моих руках... Потому что во всем, а этого «всего» очень много, чему он меня научил, было и остается сознательное отношение к собст­ венному телу, ногам, плечам, рукам, глазам. Он научил меня управлять всем этим. Он, если можно так сказать, вернул мне мой взгляд, улыб­ ку. Именно на его требования я ориентируюсь, когда говорю, думаю, плачу, кричу или смеюсь перед кинокамерой.

Я познакомилась с Висконти во время работы над фильмом «Рокко и его братья». Там у меня была не роль, а то, что киношники на своем жаргоне называют «камеей», имея в виду краси­ вую, но очень маленькую вещицу. И все равно уже тогда он стал относиться ко мне с любовью, заботиться обо мне и всегда говорил: «Клаудия похожа на кошку, позволяющую погладить себя МНЕ повезло “Женщины мне нравятся сильные, активные, а не покорные, слабые, безответные рабыни мужчин. Мне нравятся красивые женщины. Но и в этом случае красота для меня обязательно должна сочетаться с силой, а сила женщин — в глазах, в смехе, в походке, в умении быть простой”.

Клаудия Кардинале “Жизнь приучила меня не столько к размышлению, сколько к действию. С самого начала у меня был замкнутый, бунтарский, почти мужской характер и очень женственная внешность. Из этого материала я создавала персонажи и строила свою артистическую карьеру”.

МНЕ повезло “Я уверена, что нет некрасивых женщин, а есть женщины, просто не умеющие выбрать нужное платье, не способные себя преподнести. В отличие от них я всегда знала, что мне идет, что можно себе позволить, а чего следует всячески избегать”.

Клаудия Кардинале “Слово “жизнь” очень объемно. Но точно неправда, что жизнь — это большая спокойная река. Я, во всяком случае, в это не верю: опыт научил меня тому, что спокойствие очень часто противопоказано жизни или, по меньшей мере, делает ее сонной и скучной”.

МНЕ повезло “Ж изнь — это возможность самой решать, в каком фильме сниматься, то есть работать не по необходимости, а ради удовольствия.

Это — сидеть дома и читать. Спокойно, безмятежно, не мучаясь, что я не там, где “ч то -то ” происходит”.

Клаудия Кардинале “Ж изнь — это возможность самой ходить за покупками в супермаркет, бродить там, как все, с тележкой, полной покупок. Это — любить в мужчине мужчину, а не “хозяина”. Отца моей дочери и нередко моего режиссера”.

МНЕ повезло '‘Полной, настоящей мою жизнь делают порой малые, самые малые вещи. Так, например, вчера какой-то парень лет двадцати остановился и спросил, не позволю ли я ему поцеловать себя в знак восхищения и благодарности. Я позволила. Прекрасно!” на диване в гостиной. Но берегитесь: эта кошка может превратиться в тигрицу и разорвать укро­ тителя...» Он разговаривал со мной по-француз­ ски, всегда по-французски. Даже записочки писал мне по-французски, питая слабость к этому языку, на котором он и говорил и писал замечательно. То был не итальянский, переведен­ ный на французский, а как бы его родной язык:

Висконти овладел им в совершенстве, когда ра­ ботал у Ренуара.

Фильм «Рокко и его братья» снимался в году. «Леопард», моя главная работа с Висконти, вышел спустя три года — в 1963-м. Вот для этого-то фильма он и учил меня всему. Напри­ мер, ходить. Он говорил: «Ты должна передви­ гаться длинными плавными шагами, всей ступ­ ней, всей ногой ощущая землю, по которой сту­ паешь, пол комнаты, в которую входишь... Когда ты появляешься в дверях, надо, чтобы ты делала это с уверенностью, двигаясь так же пружинисто и легко, как животные».

Висконти очень любил Марлен Дитрих и всег­ да держал у себя в кабинете ее портрет с собст­ венноручной надписью: «I love you». Он настав­ лял меня: «Вспоминай о Марлен, о ее «Голубом ангеле»... Старайся перенять ее жесты... Пойми, что играть должно все тело, а не только лицо.

Играют руки, ноги, плечи... все».

И я усвоила его уроки — с тех пор у меня 4— 3140 изменилась походка. Я перестала ходить, слегка подпрыгивая на высоких каблуках, и научилась, как велел он, делать шаг плавным, пружинистым.

От Лукино Висконти у меня осталась вот эта морщинка посреди лба. Почему? Он все повто­ рял: «Помни, глаза должны говорить то, чего не говорят губы, поэтому пусть твой взгляд будет особенно интенсивным, контрастирующим с тем, что ты произносишь... Даже когда ты смеешься, глаза смеяться не должны. В общем, старайся разделить свое лицо на две половины: взгляд — это одно, а слова — другое...» И напоминал мне об этом при каждом моем выходе, называя меня уменьшительным «Клаудина»: «Клаудина, ни на минуту не забывай, что кисти рук, сами руки, глаза и рот должны находиться в постоянном противоречии. Одна половина твоего лица и тела должна рассказывать историю, противоположную той, что рассказывает другая». Думаю, если вни­ мательно приглядеться ко мне в «Леопарде», можно заметить результаты, которых добился Лу­ кино Висконти: я так старательно выполнила его указания, что даже лицо свое разделила пополам вот этой морщинкой.

Сцену бала мы снимали в Палермо, во дворце Ганджи: на нее ушел целый месяц. Из-за ужас­ ной жары съемки велись по ночам, но уже к трем часам дня мы являлись в гримерную. Я на­ чинала с волос: ежедневно полтора часа уходило на прическу. Мне пришлось отрастить длинню­ щие волосы, но мыть голову можно было только с разрешения Висконти: я должна была привы­ кнуть к тому, что во времена «Леопарда» женщи­ ны не мыли голову, как сегодня, когда им забла­ горассудится. Помню, что парикмахерша после этого фильма перестала работать в кино, — такое у нее было нервное истощение.

Гримом занимался Альберто Де Росси. Вис­ конти требовал, чтобы он подчеркнул мои и без того глубокие глазные впадины легкой сиреневой тенью и густо накрасил ресницы, хотя они и вовсе были накладные. Он сам приходил прове­ рять, как меня напудрили, как нанесли ту или иную тень.

Все мои аксессуары в «Леопарде» были под­ линными, старинными — даже платок и духи.

И конечно же, чулки.

Надев наряд от самого знаменитого костюмера в мире — Пьерино Този, я уже не могла сесть, и Лукино заказал для меня специальный стул — этакую деревянную подпорку, прислонясь к кото­ рой я, практически стоя, лишь опершись на нее локтями, могла немного отдохнуть... Я облачалась в свой наряд — а работу начинали лишь часов в семь вечера, когда становилось прохладнее, — и снимала его часов в пять или шесть утра... Когда фильм отсняли, у меня вокруг талии осталась кровавая отметина, потому что корсет, вероятно, 4 * принадлежал когда-то девушке вдвое худее меня, совсем тоненькой, и я должна была уложиться в ее мерки — 53 сантиметра в талии. Прокрустово ложе по сравнению с этим — сущий пустяк...

В первый день, когда на съемочную площадку пришел Ланкастер, мы должны были вместе про­ репетировать сцену бала. Всем нам давали тогда уроки вальса. И вот включают музыку. Лукино смотрит несколько минут, потом приказывает:

«Стоп!», берет меня за руку и говорит: «Пойдем, Клаудина... Когда господин Ланкастер будет готов, он даст нам знать». Я чуть не упала от стыда за него: мы снимались вместе в несколь­ ких хороших фильмах, это же был гигант, и вот так при мне его унижают!

Объявляют перерыв на час. Потом работа во­ зобновляется, и все наконец идет как надо.

Что же произошло? Во-первых, у Ланкастера распухло колено, в нем скопилась жидкость, и это причиняло ему страшную боль, чего он, тан­ цуя со мной, не смог скрыть. Во-вторых, Лукино своим «Стоп!» хотел наглядно показать всем, кто настоящий хозяин на съемочной площадке. Лан­ кастер сразу понял, в чем дело, и сумел подла­ диться. После этого у них во время съемок сло­ жились чудесные отношения, которые продолжа­ лись и впоследствии.

Потом был целый этап с Аленом Делоном, в то время невероятным красавцем. Его необычай­ ная притягательная внешность, не говоря уже о светлых коварных глазах и вообще обо всем, чем на протяжении многих лет восхищались и муж­ чины и женщины, заключалась еще в высокомер­ ной повадке и язвительности. Ален был уверен в себе, в своей неотразимости и, конечно же, сек­ суальности. Они с Лукино заключили тайное со­ глашение: Делон заявил, что я очень скоро упаду в его объятия. А Лукино забавляли такие садист­ ские шуточки, и, давая мне указания во время любовных сцен с Аленом, он говорил: «Пожа­ луйста, Клаудина, давай без фальшивых поцелуев и нежностей...» Но я разгадала их маневр и сумела выкрутить­ ся: разве могла я позволить кому-нибудь считать себя дурочкой, не способной устоять перед чара­ ми Делона? В результате Лукино стал ценить меня больше: он понял, что я не девчонка, а сильная женщина, — сильные женщины ему всегда импонировали.

О той работе у меня сохранилось множество воспоминаний. Прекрасных, не очень прекрасных и просто тяжелых. Но время окрашивает в нос­ тальгические тона даже самое неприятное, все меняет. После выхода на экран «Леопарда» про­ шло уже тридцать два года, а память хранит жес­ токость, непонимание, коварство, но уже в иной форме: время наделяет все это силой и красотой.

Да, сила и красота ярости Висконти, направ­ ленной против Алена Делона. Он был недоволен тем, как Делон сыграл одну сцену — сцену, когда мы вместе пробегаем по комнатам виллы.

Вот тут он и воспользовался случаем, чтобы вы­ сказать все, что он о нем думает. Он хотел его унизить при всех. Я помню Алена в тот момент.

Мы сидели рядом на маленьком канапе, и он крепко сжал мне руку, чтобы сдержаться и не ответить. Бешенство не уменьшало того безгра­ ничного уважения, которое он всегда испытывал к Висконти. Но, стараясь сдержаться, он чуть не сломал мне кисть.

Эта сцена знаменовала собой конец долгого союза между Лукино Висконти и Аленом Дело­ ном. Именно потому, что это был конец, Лукино избрал столь оскорбительную форму и не искал подходящих слов. Так он поступал, понимая, что диалог больше невозможен. Хотя в его ярости проступала надежда, последняя надежда на какие-то перемены, быть может, желание найти некую зацепку там, где, казалось, все пути уже отрезаны.

После «Леопарда» были «Туманные звезды Большой Медведицы» — в 1964 году. Во Фран­ ции фильму дали название «Сандра», и странно, но, пожалуй, именно эту картину Висконти французы любят больше всех остальных. Мне всегда казалось, что в этой ленте я была при­ звана представлять самого Лукино, и старатель­ нее, чем всегда, стремилась перенять каждый его жест и, если возможно, даже проникнуть в его мысли.

Наша картина прежде всего была плодом со­ перничества двух продюсеров. Кристальди хотел помериться силами с продюсером «Леопарда» Ломбардо, который из-за безумных расходов по­ гряз в долгах. Кристальди старался доказать, что работы Висконти можно осуществлять по нор­ мальным, неразорительным ценам. И еще ему самому хотелось почувствовать, каково быть про­ дюсером Висконти: все знали, как жестоко Луки­ но обращается с продюсерами, не пуская их даже на съемочную площадку без уважительного пред­ лога. С ними он обращался хуже, чем с надоед­ ливыми посетителями.

Что до Висконти, то он хотел проверить себя, попробовать Снять фильм за восемь недель.

И снимал он без всякого напряжения, что назы­ вается, в охотку. Был арендован чудесный дом в Вольтерре, где и снимался весь фильм в черно­ белом варианте. Удивительно, до чего работа над цветными фильмами отличается от работы над черно-белыми: тут у Висконти была совершенно другая раскадровка, другой способ снимать круп­ ные планы.

Нечего и говорить, что я отдаю предпочтение черно-белому кино: мои лучшие фильмы — во всяком случае, так мне кажется — черно-белые.

Это и «Туманные звезды Большой Медведицы», и «Ла Виачча» Болоньини (которого я считаю вели­ чайшим мастером черно-белого кино), и «Красав­ чик Антонио» того же Болоньини, и «Проклятая путаница» Джерми.

Возможно, в черно-белых фильмах лучше вы­ свечивается мое смуглое лицо с высокими скула­ ми, но, что поделаешь, сегодня никто уже не де­ лает этих чудесных черно-белых лент.

Съемки шли довольно спокойно, без напряже­ ния. Висконти, как всегда, был очень строг.

У него одновременно работали несколько кино­ камер, и актерам это нравилось: не нужно было переснимать одну и ту же сцену в разных ракур­ сах, сначала крупным, потом общим планом и так далее. Кто-то может подумать, будто в одно­ временном использовании двух или трех камер кроется одна из причин высокой стоимости фильмов Висконти, но я могу засвидетельство­ вать, что все совсем наоборот, ибо таким обра­ зом сокращается время съемок.

У меня осталось много воспоминаний об этом фильме, и прежде всего о моей сестре Бланш, которая участвовала в съемках вместе со мной.

Бланш была ужасно стеснительной, и это под­ зуживало Лукино на всякие злые штучки. Так, перед началом съемки он набрасывал несколько эротических рисунков, говорил: «Мотор! Снима­ ем!» — и с невозмутимым видом передавал эти картинки сестре. Бланш вся заливалась краской, а его безумно забавляло ее смущение.

На съемках «Туманных звезд» состоялась встреча Лукино с Хельмутом Бергером. Однажды на съемки приехала жена Дали, Гала, — Лукино очень дружил с Сальвадором Дали. Гала чуть ли не въехала на съемочную площадку со словами:

«Смотри, какой подарок я тебе привезла...» Гала имела в виду Хельмута.

Он был очень хорош собой и очень сумасбро­ ден. Мне вспоминается путешествие, которое мы потом совершили всей компанией: Лукино, я, Хельмут и Нуриев.

Мы ездили вместе в Лондон слушать Марлен в одном из ее концертов. И то, что вытворял Хельмут во время этих поездок, было ужасно.

Иногда всякие фокусы он устраивал с другим сумасшедшим — Нуриевым. Это были даже не просто проказы, а какие-то детские выходки, порой злые и дурного вкуса. Смыслом их забав было показать Лукино, что они — молодые люди, а он — старик.

Конечно, для такого человека, как Висконти, любившего и умевшего наслаждаться красотой, эта парочка представляла исключительное зрели­ ще. Хельмут был просто красавцем. А Нуриев, с его необыкновенным, татарского типа лицом, по­ хожим скорее на маску, с его магнетическим взглядом и такой странной манерой одеваться, со всеми его беретами и шляпами, делавшими его больше похожим на балерину, чем на танцовщика, не уступал ему. Висконти очень любил, особенно во время путешествий, окружать себя молодыми, красивыми и неординарными людьми. Нуриев же обладал всеми этими тремя качествами.

Впрочем, при всей элегантности самого Луки­ но, его образа мыслей, жизни и, конечно, рабо­ ты, в отношении к элегантному у него, по- моему, было не столько доброты, сколько ковар­ ства. Для него элегантной была сама негатив­ ность в ее садистской и мазохистской двойствен­ ности.

И, зная легендарные злые выходки Висконти, от которых страдало столько людей (иногда, слу­ чалось, ему платили той же монетой), мне оста­ валось только удивляться его неизменно нежному отношению ко мне. Ответ у меня был и остается один: он уважал силу моего характера, мою внут­ реннюю напористость. Он увидел эти качества сразу же в отличие от всех остальных, считавших меня просто красивой куклой, которую можно посадить на диван и она будет сидеть там спо­ койно, помалкивать и улыбаться.

От Лукино у меня осталось несколько потря­ сающих подарков. По окончании работы над «Леопардом» я получила от него carnet de bal* от * Записная книжечка, в которую в старину на балах дамы заносили имена кавалеров, пригласивших их на танец (фр.).

Картье, отделанную драгоценными камнями:

изумрудами, жемчугом и бирюзой, с его автогра­ фом. Мне принесли этот подарок к Рождеству на подносе, обернутом голубой с золотом индийской шалью. Кроме его автографа там были и подписи всех, кто работал над фильмом вместе с нами.

Великолепный подарок, сердечный и трогатель­ ный.

В фильме «Семейный портрет в интерьере», снимавшемся много позже, в 1972 году, он пред­ ложил мне небольшую роль, и я, естественно, согласилась сыграть ее даже бесплатно. Практи­ чески это была роль его матери, такой, какой он представлял ее себе в подвенечном платье, не образ, а скорее видение, и, конечно же, прекрас­ ное.

Даже когда Лукино был уже очень болен, он не изменял ни себе, ни другим. Вечером, когда я вернулась домой после единственного дня работы с ним, меня ждало украшение из драгоценных камней от Булгари, отмеченное, как всегда, таким вкусом, какого я ни у кого больше не за­ мечала. Лукино любил выбирать и делать подар­ ки...

И опять же это была игра, его любимая игра в элегантность, которая так ему удавалась. На­ пример, он учил всех своих коллег-режиссеров умению одеваться для работы на съемочной пло­ щадке — удобно и в то же время нестандартно.

Неловко говорить, но впоследствии ему стали подражать все, даже Федерико Феллини и Бер­ нардо Бертолуччи.

Это Лукино придумал носить длиннейший ка­ шемировый шарф: вообще я не помню, чтобы на нем не было чего-нибудь кашемирового. А цвета, его цвета... Всегда приглушенные, осенние — верх утонченности. На съемочной площадке «Ле­ опарда» он иногда появлялся и в смокинге с белым шелковым шарфом: точно так же был одет и загримирован Берт Ланкастер, выглядевший со­ вершенной копией Лукино. Право же я никогда не видела мужчины, одевавшегося элегантнее.

Все в нем было высочайшего класса. Помню его руки: разговаривая, он жестикулировал совершен­ но по-особенному, необычайно выразительно, но не чересчур, без вульгарности.

Каждый раз, приезжая на место, где должны были проходить съемки, он не останавливался в отеле, а снимал себе дом или квартиру. Он любил принимать у себя друзей — ему так нра­ вилось беседовать, общаться, а еще ему хотелось домашнего тепла, которое не может дать ни один, даже самый роскошный отель.

В Сицилии во время работы над «Леопардом» он снял старинную мельницу на полпути между Палермо и Монделло и с восторгом занялся ее переоборудованием: даже дверные ручки сменил, выписав для этого самые изящные, хрустальные, вполне отвечавшие атмосфере и стилю старой Сицилии.

Каждый день на съемочной площадке гадали:

«Кто сегодня соберется у Лукино за ужином?

Кого он пригласит, а кого — нет?» Оказаться в числе неприглашенных было маленькой траге­ дией, ужасным разочарованием.

На вечер он приглашал немногих: за столом неизменно присутствовали Рина Морелли, Паоло Стоппа и еще несколько не столь знаменитых личностей, не таких уж выдающихся актеров.

Стол накрывался на восемь — десять человек, и притом очень пышно. В центре обязательно стоя­ ла одна из чудесных сицилийских керамических голов, которые Лукино открыл первым и которые впоследствии вошли в моду. И еще стол украша­ ли цветы, подобранные в тон керамике и обоям комнаты. Скатерть неизменно была кружевная, приборы серебряные, а еда прекрасная, но очень простая: у Лукино был повар — сицилиец, кото­ рому он сам давал указания.

И о чем там только не говорили, переходя от самых легких тем к более серьезным и важным, и наоборот, от высокой культуры к песенкам, к опере или к сплетням вокруг фестиваля в Сан- Ремо. И Лукино всегда удавалось играть роль этакого заклинателя змей...

У него я и этому научилась. Приехав в Аме­ рику, я предпочитала снимать жилье, а не оста­ навливаться в отелях. А когда без отеля обойтись не удавалось, как, например, в Мадриде во время съемок «Мира цирка» под руководством Хэтауэя, я все в номере переворачивала: убирала одни предметы обстановки, заменяла их другими.

Потом расставляла то, что привезла из дома, чтобы создать атмосферу, в какой-то мере отве­ чающую моему характеру. Все в соответствии с уроком, преподанным мне Лукино Висконти.

У него я научилась также любить цветы, со вку­ сом расставлять их в вазах. Он делал незабывае­ мые букеты и композиции: в них всегда была одна роза, которая, казалось, вот-вот распустится у тебя на глазах. Он с почти маниакальным вни­ манием относился к этому делу, ни в чем не по­ лагаясь на случай: даже лепестки (не больше одного или двух), упавшие на белоснежную ска­ терть составляли единое целое со всем осталь­ ным.

После работы с ним в период расцвета его сил и таланта было невыносимо тяжко видеть Лукино на съемочной площадке больным, прико­ ванным к инвалидному креслу. Он сидел за ки­ нокамерой, и вся его сила воли сосредоточива­ лась только во взгляде. За этой согбенной, непо­ движной, молчаливой фигурой словно вырисовы­ валась тень того рычащего льва, к которому не­ мыслимо было ни испытывать, ни тем более про­ являть чувство жалости.

Он. сидел на съемочной площадке фильма «Се­ мейный портрет в интерьере», и актеры — от Ланкастера до Мангано и Хельмута Бергера — угадывали каждую его мысль, даже самую сокро­ венную, и играли так, словно он был еще спосо­ бен руководить ими и мучить их, как прежде.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.