WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«...Жители двадцатого столетья! ...»

-- [ Страница 6 ] --

Если снимают вестерн, значит, это Америка полутораве­ ковой давности. Ничего подобного. Как судится Хоффман так судятся только в Америке. Я смотрю «Охотника на оленей» или «Апокалипсис», и для меня это абсолютно тот же вестерн, просто в нем подряд —«бах-бах» —не стреля­ ют. Но это —вестерн. И если в нем играют такие мощные фигуры, как Джек Николсон или Марлон Брандо, наши дети будут играть в их персонажей. Во всяком случае, не в Чапаева, как раньше. По-моему, все, что я сейчас написал, лежит на поверхности. То есть бесспорно. Почему я ска­ зал про «Охотника на оленей» или «Апокалипсис»? В них показана вьетнамская война. И ты будешь на стороне американцев, а не этих вьетконговцев. Причем осознаешь это подспудно.

Женю Миронова, так, как Ди Каприо, никогда не при­ знают. Достаточно спросить стайку 13-летних девочек.

Я не говорю ни про Леонова, ни про Смоктуновского.

Никто из них и фамилий таких не знает. Зато в курсе, с кем сейчас Брюс Уиллис. Девочка уже не влюблена в Ян­ ковского, да и в тех, кто помоложе, из родных осин, а будет хотеть замуж за Бреда Питта. Меня девочка знает только потому, что в детстве видела «Электроника». Раз —в де­ 3 9 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в тстве зацепило, два —она снова по телеку меня увидела, потом вновь мелькнуло знакомое лицо, предположим, где-то на концерте, рядом с любимыми «нанайцами», так оно и пошло и поехало. Я же еще песни пою.

Покуда руководители нашего государства не задума­ ются о том, почему во Франции помнят наизусть каждую песню Эдит Пиаф, знают каждую картину Ива Монтана и Ж ана Габена, да еще ими гордятся, никаких сдвигов в культуре нашей страны не произойдет. Во Франции рабо­ тает государственный закон: не более двадцати процентов кинопроката отдавать зарубежному, не американскому, вообще зарубежному кино. В эти двадцать процентов войдет итальянское, японское кино —Курасава и Фелли­ ни. А восемьдесят —для того, чтобы они на руках носили Алена Делона и Бельмондо. Там все поколения французов обожают своего Депардье. А у нас готовы лизать ж... их же Депардье, пьяным приехавшему на фестиваль. «Вот настоящая звезда». Что крайне обидно, поскольку ми­ ровой кинематограф во многом вырос из Эйзенштейна, из Пудовкина. Из Колотозова, из его фильма «Летят жу­ равли». Когда «Летят журавли» побеждали на Каннском фестивале, там все «по-русски» говорили. «Журавли» не делались на продажу, хотя фильм стал в тот год лидером кинопроката. Сейчас о нашем кинематографе плохо судят еще и потому, что его не знают. Знают только тех, кто с западными звездами «вась-вась». Вместе пьют и вместе угощаются.

Пока государство раскачается, пока наши олигархи поделят нахапанные бабки, а потом решат, что все-таки пора отстраивать страну, два поколения окажутся по­ терянными. Это и есть антипатриотизм. Извините, ни Чапаева— Бабочкина, ни Петра Алейникова с Борисом Андреевым, ни Смоктуновского с его фильмом «Девять дней одного года» и «Берегись автомобиля» уже никто знать не будет. Кто вспомнит, что ни один фильм Андрея 3 0 З а м от к и р е т р о г р а д а Миронова не получил ни одной премии ни на одном фес­ тивале. Кто вспомнит фильмы Анатолия Дмитриевича Папанова! А огромная страна ими жила, бегала, искала, в каком кинотеатре идет фильм, который не успели пос­ мотреть. Сегодня прокатчик боится взять отечественный фильм, потому что основной зритель —молодежь, а они на него не пойдут, они не знают свое кино, у них нет нос­ тальгии. Она осталась лишь у нашего поколения, пожилых и небогатых зрителей.

Мы своими руками убили родное кино, потому что в последние советские застойные годы ничего приличного не снимали. Потом —сумасшествие 90-х, когда напичкали кинотеатры таким количеством дерьма, что хочешь —не хочешь, зрители откатились к профессиональному амери­ канскому кино... Но профессиональное кино мы отныне не смотрим. Мы смотрим, к сожалению, в основном тре­ тьеразрядное барахло. А хорошее кино —его все равно не больше пяти процентов.

Если вспомнить ранние застойные годы, то и тогда снимались хорошие фильмы. Тот же Тарковский вырос в те времена. Может, еще только в конце 80-х, редко-редко появлялось что-то приличное и так до той поры, покуда все не развалилось. Раньше существовал «Мосфильм», сейчас он —концерн. Распродается студия Горького. В ее павильо­ нах давно уже не снимают кино. Слава богу, сериалы стали делать. А так пустовали студии, их начали использовать как ангары, как какие-то склады. В кинотеатрах продают мебель и автомобили. Я отнюдь не ратую за возвращение советской власти. Но я считаю: государство должно заду­ маться, что не хлебом единым... Что, теряя собственный дух, мы теряем и веру в свою страну. Появилась плеяда молодых режиссеров, снимающих кино профессиональ­ но, но это кино не несет такого заряда, как, предположим, «Я шагаю по Москве». Оно все равно какое-то бандитско- страшное, давящее, да и режиссеры в общем-то средние, 3 9 Ни к о л а й К а р а ч о и ц о в чему здесь радоваться? Большая часть молодых —дутые фигуры, порождение тусовки. Если бы они учились у тех, кому в их возрасте запрещали снимать, то из двоек бы не вылазили. Сегодня новый Шукшин не появится, он уже давно спился. Остался минимум профессионалов —не­ большой перечень режиссеров, которым государство обязано каждый год давать деньги, чтобы они снимали фильмы. Но я не назову имена, списков быть не должно.

Все должно происходить органично.

Мало, чтобы государство выделяло деньги на кино, надо, чтобы кинематографом руководили люди, которые в этом деле понимают. Прежде существовало такое поня­ тие, как «худсовет», и оно было далеко не бессмысленным.

Худсовет —это не только вырезать то, что против совет­ ской власти, худсовет —это прежде всего художествен­ ный совет, он определяет по чисто профессиональным параметрам, имеет ли право на существование та или иная работа. Сегодня подобный критерий отсутствует.

Оттого мы и смотрим с утра до вечера эстрадное г... Ух ты, какой Пупкин! Но тогда возьмите за образец Майкла Джексона, и где будет Пупкин? Надо с пяти лет каждый день по десять часов работать. Вот и получится Майкл Джексон. А он хочет быть похожим только потому, что фальцетом поет? Мы смотрим серость, раскрученную и всю в сверкающих костюмах. Ужас. Пошлые тексты, мело­ дии никакие. У самых больших звезд нынешней эстрады больше двух песен за пять лет запомнить невозможно.

У нас даже нынешний главный композитор эстрады с характерной фамилией. Конечно, все можно отнести к издержкам времени, проблемам переходного периода, который, к сожалению, проходит:

а) слишком долго;

б) слишком уродливо.

У с п е х и н е у д а ч и Я рассказал и продолжаю рассказывать о своих работах, и часто мои истории заканчиваются словами, что в зале — переаншлаг. Понимаю, что мой невидимый читатель так и хочет спросить: «Николай Петрович, а у вас бывают неудачные работы? Чтобы под стук собственных каблу­ ков уходить со сцены?» Конечно, такого, чтобы под стук собственных каблуков... Пронесло, Господи! Но бывало, при прежнем главреже «Ленкома», в театре не собиралось и ползала. Люди уходили со спектакля. Третий звонок, зрители рассаживаются, а после антракта в зале народа в два раза меньше. Те, кто еще помнили спектакли Эфро­ са, ждали актеров после спектакля, во всяком случае тех, кого они знали, и говорили им: «Как вам не стыдно такую мерзость играть?» Тогдашний главреж, как настоящий коммунист, то есть человек преданный и исполнительный, пытался привес­ ти в соответствие наименование театра и его репертуар.

Оттого и предпочитал ставить спектакли про молодежь.

Лучше всего с таким нетленным названием, как «Искры, собранные в горсть». Так назывался спектакль, по-моему, 4 0 Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в по пьесе Анатолия Софронова. Прошел он раз десять или пятнадцать, больше его играть было невозможно.

Зато после премьеры лучший банкет на моей памяти.

Очаровательная жена автора. Да он и сам —милейший человек. По-моему, на читку пьесы по приглашению Софронова пришел уже известный Илья Глазунов. Сам Софронов что-то читал, за него читали, а Глазунов свои эскизы показывал. То есть проходила не просто читка, а некая презентация, хотя слова такого еще не знали, пьесы труппе театра. Спектакль чуть ли не с «греческим хором». На «презентации» какие-то люди еще и пели. Или «Перекресток судьбы». Даже название безграмотное! Как может быть перекресток чего-то одного? Раз перекрес­ ток —что-то с чем-то должно перекрещиваться? На худой конец, «судеб». Кстати, слово «судеб» вряд ли можно употребить со словом «перекресток». Другое дело, «волею судеб» —так. Вероятно, оттого, что это идиоматическое выражение. Можно сказать «волею судьбы», но слишком конкретно. Отвлекся. Привычка править при озвучании.

Какого бы известного автора не читал, пара ляпов обяза­ тельно присутствует.

Выходил в «Ленкоме» и спектакль про рыбаков. Я даже название его не вспомню. Но были и удачные постанов­ ки. Например, «Колонисты». Мне нравился спектакль по роману Хемингуэя «Прощай, оружие!» Я в нем играл одного из четырех солдат, что пели зонги композитора Таривердиева. Через весь спектакль сквозной линией четыре голоса «от автора» (Ширяев, Чунаев, Максимов и я). Вероятно, задумано, как стержень спектакля. Велико­ лепно играла Ариадна Шенгелая, она в это время работала у нас в театре. Невероятно трогательная, очень красивая и вообще необыкновенно милая женщина. Прекрасно выглядел в спектакле Володя Корецкий, начинал репети­ ровать с нами и Армен Джигарханян. Ставил спектакль Александр Иосифович Гинзбург, отец Ж ени Гинзбурга, 4 0 У с п ох и н о у д а ч и уже состоявшейся телевизионной звезды, автора «Бе­ нефисов» —одной из самых популярных в начале семи­ десятых телепередач. Александр Иосифович, по-моему, тогда считался очередным режиссером. Очередной —это значит в штате, а не то что он с главным что-то по очереди ставит. Эфрос после изгнания из «Ленкома» был назначен очередным режиссером в театр на Малой Бронной. Гин- збург-старший к нам перешел тоже с должности очеред­ ного из Театра Станиславского. По-моему, молодость его сложилась трагически, он прошел через репрессии.

Чудом считалась в те годы возможность прикоснуться к Хемингуэю, скажем так, неоднозначный материал после Софронова. Гинзбург вроде сам писал инсценировку, нам же, молодым, участвовать в рождении спектакля казалось крайне интересным. Не говоря уже о том, что Таривердиев появился на репетиции, но главное то, что мы запели. Да, да, в «Ленкоме» запели до Захарова. Звучала фонограмма, по-сегодняшнему «минус один», а попросту —записанный заранее аккомпанемент. Под него мы и пели. Пели, прав­ да, без микрофонов, а это совершенно иное дело. Другое звучание. Пели, как пели раньше в драматических театрах, когда под гитару. Правда, чаще всего на гитарке за кулиса­ ми перебирает струны профессиональный музыкант, а ар­ тист только делает вид: «А-па-па-па-па да-да-дай да-да-дай...

русая девочка в кофточке белой, где ты, подружка моя?» Во времена Захарова явных неудач в театре у меня вроде не случалось. Правда, не получилась до конца роль в спектакле «Школа для эмигрантов». Не знаю, почему.

То ли она меня не захватила, то ли в ней не хватало для меня драматургического материала?.. Никогда не скрывал, что эта пьеса Дмитрия Липскерова меня не взволновала.

Но она, вероятно, оказалась близка Марку Анатольевичу.

Началась свобода, перестройка, трудно стало жить ху­ дожнику, а за что зацепиться? Раньше —все ясно, против чего и с кем воевать, а теперь вроде наверху свои, а своих 4 0 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в обижать невозможно. Мы постоянно обсуждали проблему повального бегства из страны. Эмиграция —это не просто выезд, эмигрировать —значит, или от себя бежать, или от быта. От того, что засасывает. Кто из нас не мечтал в юном возрасте, хоть немножко, пусть не до конца, пожить в эпохе Пушкина. А может, попасть в Испанию средних веков, дружить с великими мореплавателями. А может, сражаться на шпагах в компании Д ’Артаньяна, а может...

На мой взгляд, увы, далеко не совершенная пьеса Димы Липскерова именно об этом.

Ю ра Рашкин —я его уже представлял, —студентом уже играл в Художественном театре, мы ему страшно завидо­ вали. Юра —мой однокурсник. Рашкин принес мне пьесу для телеспектакля. Пьеса того же Липскерова, пьеса на двоих, мне предлагалось в ней играть вместе с Олей Ос­ троумовой. Две трети репетиционного пути мы с ней и с Ю рой прошли, а потом то ли кончились деньги, то ли наступила очередная пертурбация на телевидении, во всяком случае, дело приостановилось. Но сама пьеса мне понравилась. Просто замечательная история и прекрасно выписанная.

Так что если говорить о неудачах, то в спектакле «Шко­ ла для эмигрантов» я полного удовлетворения прежде всего от себя самого не испытывал. Замечу, что даже в тех театральных ролях, которые общепринято считаются удачами, я далеко не каждым своим спектаклем доволен.

Более того, почти в каждом я вижу свои ошибки. Говорят, что неудачный фильм мало зависит от некачественной или успешной работы актеров, кино, мол, —особая статья. Оно, конечно, особая статья, об этом даже классик марксизма высказался, но и в нем можно навалять немало. Я недавно совершенно случайно посмотрел кусочек из своей первой картины. В итоге я видел только ошибки. Причем ошибки элементарные, лежащие, как говорится, на поверхности.

4 0 У с и о х и н е у д а ч и Я могу сейчас вспомнить и кино, в котором снимался и которое считаю провальным, но никогда его не назову.

Потому что вдруг какому-то, пусть даже одному зрителю оно понравилось, так пусть он считает этот фильм моей победой. Я убежден, что артист не должен говорить о своих провалах. Собственные неудачи он должен держать в себе. Человеку не полагается рассказывать о своих недо­ статках. Он должен их знать и уметь, если не побеждать их, то скрывать. Но не светить свои провалы перед людьми.

Они и так видят. Достаточно, что я сам знаю про свои не­ достатки и знаю, с чем нужно бороться. Я рассказал про «Школу для эмигрантов», а сам думаю: «Стоит ли откры­ вать, как Караченцов недоволен своей ролью, да еще по пьесе прошелся?» Есть у меня старый знакомый —извест­ ный театральный критик, он считает, что «Школа...» —это лучший спектакль Захарова. Возможно, этому человеку интересно чувствовать себя немножко парадоксальным в своей профессиональной жизни. Приятно всегда иметь свое особое мнение.

* * * Андрей Арсеньевич Тарковский поставил в «Ленкоме» у Захарова спектакль «Гамлет». Конец семидесятых: еще не родилась «Юнона», но уже состоялся «Тиль». Артист Анатолий Солоницын играл Гамлета. Артистка Маргарита Терехова —Гертруду. Артист Караченцов в роли Лаэрта.

А артистка Чурикова —Офелия. Вероятно, неплохой получился расклад, что ни имя —мастер. А спектакль не сложился. Кто его знает, отчего? Может, потому, что Тар­ ковский не театральный режиссер, а, возможно, оттого, что Толя Солоницын, царство ему небесное, выдающийся, но не театральный актер? Киноактер. Тем не менее, когда спектакль вышел, двери в театр ломали. С ума сойти: в 4 0 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в модном театре, у Захарова, ставит Андрей Тарковский!

Да еще с Солоницыным и Тереховой. Ладно, черт с ним, с Караченцовым вместе с Чуриковой. Фильм «Зеркало», скрипя зубами, показали, и у интеллектуальной Москвы пара Солоницын —Терехова вызывала экстаз. Тарковский, насколько мне известно, и в «Ностальгии» хотел снимать Солоницына. Но выяснилось, что Толя неизлечимо болен, и он пригласил Янковского.

В общем, ажиотаж поначалу получился страшный, а спектакль незаметно-незаметно сошел. Хотя во время репетиции меня не покидало ощущение, что я работаю с гением. Я хорошо понимал, что со мной репетирует сам Тарковский. Я с интересом слушал все, что он говорит.

У него было задумано лихое решение спектакля. Но он не нашел правильных и доступных путей для воплощения своей идеи. Тогда я с не меньшим потрясением обнару­ жил, что Тарковский не совсем подходит к театральной режиссуре. Скажу честно: Андрей Арсеньевич оказался абсолютно нетеатральным человеком. В чем гений ки­ норежиссера? Крупно —глаза ребенка. Потом —черная шаль, потом —женщина, которая выкрикнула: «Сынок!», и —поле, поле, поле... У меня уже комок в горле! Как это сложить, чтобы получился «комок в горле», Тарковский знал. Знал, как никто. Единицы режиссеров чувствуют меру. В кино такой дар —уникальный. Я не понимал, как можно так долго смотреть на предмет, что показывает объектив. Но на второй минуте у меня неожиданно начи­ нали возникать какие-то ассоциации и что-то принималось безумно дергать внутри. Но на сцене такого не сделаешь:

поле-поле-поле, а потом, крупно, глаза. Здесь живые люди должны действовать в течение трех с половиной часов. На худой конец, режиссер на съемке как вмажет по девушке крапивой, у нее слезы брызнут, морда пятнами пойдет.

Потом заорет: «Мотор! Камера!» и начнет быстро сни­ мать. После слова «стоп» она кинется, чтобы дать ему по 4 0 Ус п е х и м с у д а м и башке. А он же ей преподнесет цветы, станет целовать руки, шептать в ушко: «Ты гениально сыграла. Прости, я не знал, что делать. Не смог объяснить». А потом сложить кадры «крапивы» с «полем-полем», и люди скажут: «Какая великая актриса!» Но вот «великая» пошла на сцену, и «сделай нам три часа», как Чурикова! Сможешь? Не мо­ жешь —свободна. В кино таких сотни, в кино они вполне приличные артисты. Хотя приличных тоже не сотни. Тут тоже не очень обманешь! Разочек «с крапивой» еще можно проскочить, ну второй. А на третий сразу видно —этот мастер, а этот так себе. Кусочек еще может где-то урвать по гамбургскому счету. А с детьми как работают? «У тебя мама умерла». Он: «А-а-а!» Потом: «Я пошутил, съешь конфету».

Убивать таких режиссеров мало.

Как мне один «режиссер» сказал: «Слушай, что-то не жестковато получается». Драка. Мы один дубль отыгра­ ли. «Ну-ка, врежь ему по-настоящему, чтобы он валялся».

Я отвечаю, что такого совета не понимаю вовсе. Или мы артисты, или куски мяса, которыми ты распоряжаешься.

Я в работе никогда не ударю человека. Никогда, даже ради самого гениального кадра. Я буду бить в нужную зону, но бить не по-настоящему. Я и в жизни с трудом могу подраться. Меня надо сильно довести. Но то в быту, а здесь моя работа. И я не могу сознательно заниматься членовредительством.

Возвращаюсь к истории постановки «Гамлета». Рабо­ тая над спектаклем, мы не сдружились, что само по себе странно. Мы расходились по разным компаниям, вечера­ ми Андрей Арсеньевич на чай к себе не приглашал (нет, это не он попросил меня дать партнеру по лицу). С Тарковским я в кино не работал.

В «Гамлете» в финале, где бой, тот самый, когда Гамлет дерется с Лаэртом на шпагах, Толя Солоницын старал­ ся, но не выполнял то, что просил Андрей Арсеньевич.

Обычно у режиссера на столике во время репетиции стоит 4 0 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в стакан с карандашами, белые листы бумаги, пепельницы.

Стандартный набор. И микрофон, по которому он делает замечания. Я стою за кулисами, режиссер что-то в мик­ рофон говорит, но я слышу, не вода на столике в стакане булькает, меня не обманешь! Они там винцо попивают!

Другая манера жизни. Кино в театре.

Тарковский был чрезвычайно нервным человеком.

Его наш ассистент режиссера Володя Седов привел на спектакль. «Колонисты» или «Тиль». Он посмотрел из- за портьеры где-то минут пять. Не смог долго смотреть, объяснил, что ему на нервы это плохо действует. Вышел и сказал Седову: «Этот актер может играть Гамлета». Про меня сказал. Но Гамлета я так и не сыграл. Есть уже роли, которые я не сыграл и не сыграю. Можно не переживать по поводу «Чука и 1ека» и «Тимура и его команды». А по по­ воду чего-то можно переживать. Но зато я, а никто другой был признан Тилем. Я, а никто другой на отечественной сцене —граф Резанов. Можно сыграть одного Резанова и ничего больше не надо делать. А мне все так же, как тридцать лет назад, хочется новых работ.

* * * Помогает ли мне делать роль точное знание биографии героя? Палка о двух концах. Лично я —дотошный. Но иногда не надо знать слишком много. Такие знания могут артиста ограничить, подавить его собственную фанта­ зию. Надо искать золотую середину. Конечно, не стоит представляться совершенным кретином, белым листом, мол, как понесет, так и понесет... Но можно знать все про Датское королевство, погрузиться в XV век, а Гамлета не сыграть.

Возможно, Резанов был не таким, каким его описал Вознесенский, но удаль и бесшабашность графа для меня 4 0 Ус п е х и н е у д а ч и неотделимы и в вымышленном, и в реальном образе.

Он возводил в Петербурге дом, влюбился в проститутку, бросил наполовину построенный дом, уехал в Сибирь. Рус­ ский человек. Чисто русский. И это дает больше поводов для фантазии, чем все, что я мог прочесть в исторических справочниках.

В одной из телепередач Максим Дунаевский рассуждал о том, почему у нас нет сегодня таких спектаклей, как «“Юнона” и “Авось”». Он заметил, что это сценическое чудо возникло из стихов Вознесенского, музыкй Рыбникова, хореографии Васильева, режиссуры Захарова и выдающейся актерской игры. Это —чистый Бродвей. Но русский, никого не копиру­ ющий, созданный на сцене театра в самом центре Москвы.

А сейчас идут сплошные перепевки чужого, подражания не нами придуманному. Поэтому, думаю, у нас и «Чикаго» имело лишь видимость успеха. Мы с Колей ходили на него.

Нам позвонил Филипп Киркоров. Было всего ползала: осень 2002 года, после «Норд Оста» многие еще боялись ходить на спектакли. Потом мы долго говорили с Филиппом, который сказал: «Я не понимаю, почему не пользуется популярностью американская тема? Почему она не волнует нашего зрителя?» Я не знаю, волнует или нет. Как определить, что-то сказать за всех зрителей? Хотя и понимаю, что, например, Боб Фосс —от Бога режиссер, у него совершенно уникальная пластика. А вот сюжет не трогает за душу. Про то как, кому дала, чего дала, этого убил тот юрист, а этого убил не тот...

Все это не про нас. Или тот же мюзикл «Мама Миа!» Сейчас на него ходят люди, но это тоже не про нас. Хотя я смотрела спектакль и на нашу тему —«Двенадцать стульев», Кеоса- ян ставил —тоже не про нас. А чтобы было про нас, надо быть гениальным композитором, либреттистом. Классное 4 0 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в либретто должно быть! Я лично для Коли придумала роль короля Лира, когда мы обсуждали еще до аварии проблему того, что в театре ему играть новое не дают. А что играть?

Героев Достоевского или Островского? Он их не сыграл:

ему Марк Анатольевич не дал... Я говорю: «Знаешь, было бы прекрасно, если бы поставили спектакль «Король Лир». Ты бы Лира такого сыграл великолепного! Ты сам по природе очень добрый, необыкновенно благородный. Вот это твое разочарование, и твой большой путь... Это можно было бы сделать так здорово! Представляешь, шекспировский Лир на музыку Рыбникова!» А потом я Рыбникову, когда поздрав­ ляла с 60-летием, говорю: «Как жалко, что не осуществилась наша мечта —идет «Лириана» Журбина, а артист играет другой —Горчаков». Он говорит: «Да!» Так что эта идея ос­ талась нереализованной. Но она витала в воздухе, и другие люди ее воплотили....

С е к р е т ы м о л о д о с т и Сейчас многие известные актеры: Джигарханян, Калягин, а еще раньше Табаков, создают свои собственные театры, но меня такая мысль никогда не посещала. Названные люди —педагоги. Они основали театр на базе своего курса, что вообще в природе студенческого, студийного театра.

Ведь курс набирается по принципу труппы. А что такое труппа? Это —амплуа. Грубо говоря, если «Горе от ума» расходится по ролям, значит, правильно собран курс. Про­ ходит два^гри года, и если курс удачный, безумно жалко это разваливать. Уже есть театр. И Армен, и Саша Калягин, наверное, сжились со своими ребятами, плюс к тому в них, безусловно, бьется режиссерская жилка. Немаловажно и то, что на дипломные спектакли приходят разные люди, но в один голос твердят: «На вас в сто раз интереснее смотреть, чем на профессиональный театр!» Конечно, надо все умножить еще и на азарт молодости, и на то, что люди в себя верят, а иногда это становится крепкой базой. В конце концов и Театр на Таганке сперва был любимовским курсом.

Мне трижды серьезно предлагали набрать курс. Самым ответственным было предложение Виктора Карловича 41 Ни к о л а й К а р а чо н ц о в Манюкова, моего педагога в школе-студии МХАТ. Он спер­ ва намекал, потом недоговаривал и, наконец, незадолго до кончины пригласил к себе в дом. Для нас до сих пор это честь —тебя зовут в дом Учителя! Пригласил на обед.

На столе алкоголь. Вроде бы я уже вырос. Большой. Уже не студент, которого привели покормить. Долгий и серь­ езный разговор. Он считал, что я могу быть педагогом, говорил, что видит во мне эти данные. Но мое время не пришло, я не наигрался.

Лет пять назад мне позвонил Алексей Владимирович Баталов, мы говорили две ночи напролет. Он считает, что во ВГИКе есть целое направление, исповедующее тради­ ции Московского Художественного театра, а я —выкормыш этой школы. Приглашение взять актерский курс во ВГИКе более чем лестное, но я отказался. Я мучился, не спал. Но я настолько патологически люблю свою профессию, что, если ей учить, надо бросить все. Надо себя всего целиком ребятам отдать. А появляться перед ними один раз в ме­ сяц: «О, Николай Петрович!» и через пару часов убегать, раздавая указания ассистентам, —это не солидно.

Считается, что работа со студентами держит тебя в тонусе. Мне же достаточно ежедневных дел. Может быть, невероятная загруженность, может быть, то, что я играю роли людей не старых, все это меня омолаживает? В при­ роде любой творческой профессии есть что-то детское.

Как только я решу, что все знаю и умею, —надо бросать это дело. Актеру полагается быть непосредственным и открытым, этому даже можно учиться.

* * * Сложно рассуждать о нынешнем состоянии отечест­ венного кинематографа. Первые пятнадцать лет после краха Союза большинство фильмов снималось благода 4 1 Се к р е т ы мо л о д о с т и ря личным связям. К несчастью, абсолютно бездарный человек, если он дружит с каким-то крупным банкиром, может запускаться хоть завтра. А нам ничего не остается, как смотреть за неимением лучшего эту белиберду, потом обсуждать ее на фестивалях, притом, что человек не имеет ни права, ни образования —ни хрена, чтобы подходить к камере. И такое —сплошь и рядом.

Кинематограф дает артисту шанс развиваться по трем направлениям. Прежде всего, есть шанс расширить свой диапазон, сыграть то, чего не играешь на сцене. У меня в театре есть роли с некими комедийными поворотами, но чисто комедийных ролей у меня в театре нет, зато в кино я снялся в «Собаке на сене». Кино к тому же помогает во много раз чаще,чем в театре, знакомиться с приличными авторами. В «Ленкоме» не идет Лопе де Вега, а это опять же «Собака на сене». У нас в театре не ставили Вампило- ва, а я снялся в «Старшем сыне». И так далее, и так далее.

Но ты имеешь шанс не только прикоснуться к хорошему материалу —кинематограф —это еще и огромный круг общения. Причем я его постоянно расширяю, а любой кон­ такт с партнером —прикосновение к иной школе, что тоже польза. И если в «Ленкоме» я выходил на сцену с Татьяной Ивановной Пельтцер, с Евгением Павловичем Леоновым, то снимался я с Олегом Борисовым, с Всеволодом Санае- вым, с Владимиром Басовым... Я этот список ушедших от нас талантливых актеров могу продолжать и продолжать, не говоря уже о тех, кто жив, с кем мне безумно интересно работать. Миша Филиппов, Игорь Костолевский, Марина Неелова —у нас с ней несколько картин, Лена Коренева, Ж еня Симонова... Здесь перечень не имеет конца.

Парад замечательных, уникальных профессионалов.

Для меня удовольствие называть их имена, а уж смотреть, как они готовят себя к роли, слов нет. Как перестраивают­ ся к предстоящей сцене, как вызывают в себе необходи­ мые эмоции. Разные школы, разные профессиональные 4 1 Н и к о л а й К а р а ч о п ц о н вероисповедания. Но вот мы вместе сходимся в кадре, чудо, как интересно, и это удовольствие можно получить только от кинематографа.

Кино дает возможность проверять первое ощущение роли. Если хорошо «размята» нервная система, можно спонтанно так сыграть какой-то отрывок, что потом не­ возможно его так же повторить.

Я могу в театре на первой читке пробовать роль, это и есть те же первые ощущения. Но за три месяца репетиций, а порой и пол го да, иногда больше, я могу «уехать» совсем в другую сторону. Вполне вероятно, что могу в результате «приехать» к тому, с чего начинал, но это уже будет не импульсивным выбросом, а сознательно принятым ре­ шением. Как эволюция: осознание, развитие, познание.

В кинематографе все выстраивается иначе. Правда, и в нем есть режиссеры, которые серьезно, по-театральному, до съемок репетируют роли. Мы так работали с Мельнико­ вым на «Старшем сыне». У кого-то этот процесс проходит во время съемок, хотя бы по минимуму. Бортко репетирует очень подробно. Саша Муратов хорошо и правильно с актерами работает. Но в нынешние времена сроки почти всегда подгоняют.

Проработав более тридцати лет в кино, я не могу вспомнить ни одного раза, чтобы фильм снимался пос­ ледовательно, с первого кадра и дальше, до последнего.

Сегодня —финал, потом —середина, потом опять начало, вновь ближе к концу. Полагается все время держать себя в абсолютной готовности, в идеальном состоянии. Но зато это качественное, я бы даже сказал, полезное актерское упражнение.

Александр Ильич Павловский, Саша... когда-то режиссер на Одесской киностудии, сейчас он работает в Москве. Н е сколько работу меня с ним было, начиная с «Треста, который лопнул» —популярной картины, ее видели очень многие.

4 1 Се к р е т ы м о л о д о с т и Когда-то молодыми мы с Сашей Збруевым снимались в фильме «Батальоны просят огня» —кстати, не очень за­ меченная, но хорошая картина. После съемок садимся в московский поезд, проводницы: «Ой, это вы, Николай»...

У меня шок. Опытный к славе Збруев «успокоил»: «По­ дожди, ты недавно начал сниматься, дальше хуже будет».

Для всенародной славы надо выполнить важнейшее усло­ вие —попасть в нужную картину. Можно сниматься всю жизнь, примеров масса, а мимо тебя будет равнодушно проходить толпа, и ни один не обернется. Можно сняться один раз, но в роли Наташи Ростовой, или самый простой пример: Бабочкин —Чапаев. Притом, что Борис Иванович талантливый мастер и после «Чапаева» сыграл не одну роль. Популярность —превратность судьбы...

Вероятно, как и у всех, у меня есть в работе восемь­ десят процентов брака, может, и меньше, но без них не получилось бы остальных двадцати. В свое время Армена Джигарханяна обвиняли, что он снимается во всем подряд.

Но чем чаще актер занимается своим делом, тем скорее он достигнет более высокого класса. И не надо забывать, съем­ ки —это то, что нас кормит. Другое дело, что возникает ряд вопросов: как не стать всеядным, как не растиражировать себя, не размениваться, чтобы не выглядеть актером, лез­ шим из себя самого и из картины в картину. Но, с другой стороны, если постоянно отказываться в ожидании той, главной в жизни роли, а лет через десять мне все-таки ее дадут, то я ее не сыграю, я за это время потеряю квалифи­ кацию. Найти оптимальное решение почти невозможно.

Во всяком случае, невероятно сложно. Жизнь, пусть даже только творческая, состоит не из двух главных вопросов — организационного и профессионального, а из миллиона других мелких, подчас случайных событий. Вплоть до уровня культуры, как папа с мамой научили себя вести.

Чаще всего соглашаешься на съемки, кого-то выру­ чая. «Ну Коль, ну я тебя прошу, мы с тобой друзья, мы же 4 1 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в с тобой работали вместе. Да, если ты не сыграешь! Да кто же тогда вытянет эту жуть? Коля, все будет так, как ты скажешь...» Ох, как часто происходит именно такое.

С небольшим уточнением. «Как скажешь» не выдержива­ ется никогда и ни в одном деле. Сегодня мне уже важно, кто режиссер, важно, какая компания собирается. Пока, слава богу, есть возможность выбирать.

Казалось, после работы с таким количеством замеча­ тельных режиссеров в кино и в театре у меня давно долж­ на была появиться мысль самому что-то поставить. Мы с Глебом Анатольевичем проговорили не одну ночь. Да, актер —это штучная профессия. Но режиссер —куда более уникальная должность. Даже не сильно выпендриваясь, могу сказать следующее: так, как сейчас больше половины, если не две трети режиссеров делают кино, я тоже могу снять. А если сильно выпендриться, можно добавить:

«Причем левой ногой». Но так, как снимал Тарковский, не сниму никогда. А так, как эти две трети, —не хочу. Мы живем в эпоху дилетантов: я сужу об этом исходя из того, каку нас руководят на самых высоких постах, отчего замер­ зают районы и проваливаются дома. Кинематограф —не исключение. Совершенно не хочется пополнять ряды режиссеров-дилетантов. Но есть еще один аргумент про­ тив: снимать кино или ставить спектакль —это выбросить год из жизни. Такая работа отнимает массу нервов, сил, времени. Да я за это время лучше четыре роли сыграю.

Э п и л о г Я —актер.

Надеюсь, моя профессия —мое Божье предназначение.

Хотя это —особая тема, потому что лицедейство —вро­ де антибожье дело. Сцена —вообще греховное место.

Известно, что монарх не должен вставать на подмостки.

Борис Николаевич Ельцин, приехав к нам в театр, вышел на сцену, что в принципе из ряда вон выходящий случай.

Тем более, что он приехал не как зритель, а как прези­ дент, вручать работникам «Ленкома» ордена. Вручать не в Георгиевском зале, где все известно: здесь ученые сидят, здесь —ударники труда. Бог с ними с королями, сцена —то место, где люди произносят не свои слова, да и не люди, а перевертыши. Что-то есть в этом еретическое...

Но я считаю, что дело Божье бесконечно и охватывает всех, поскольку сам Папа Римский, сын Божий на земле, в молодости грешил профессиональным актерством.

Если человек, выйдя после спектакля, пусть на микрон, но становится другим и лучше, значит, не зря существует театр, его великая просветительская, воспитательная и очистительная миссия. Даже если я играю отрицательную 4 1 20- Ни к о л а й К а р а ч о и ц о и роль, мой зритель все равно станет лучше, пусть на те два часа, что идет спектакль. Но произойдет его «вознесение» лишь в том случае, если я хорошо сыграю отрицательную роль. Тогда-то он поймет, до какой мерзости может дойти человеческая душа и как страшно стать таким. Но я актер, я только голос. И ежели я вижу боль человеческую, не могу о ней молчать, мне надо успеть о ней прокричать на весь мир, успеть, пока я живой. Но никого из кинорежиссеров и театральных режиссеров «эта тема» в данный момент не интересует, а если интересует, то они видят кого-то другого, кто может прокричать, а не меня в этой роли.

Была замечательная картина у актера Николая Губен­ ко, называлась она «Подранки» —фильм, где он расска­ зал, вероятно, о своем детстве. Потом я видел другие его работы: «Из жизни отдыхающих», еще какие-то фильмы.

Увы, на уровень «Подранков» он уже не поднялся. Каждый должен заниматься своим делом. Я не помню больших удач у артистов, ставших снимать кино. Губенко —как раз то исключение, что подтверждает правило, и то во многом из-за того, что он так и не тз/1, как мне кажется, до конца кинорежиссером. «Подранки» вызвали мой интерес своим эмоциональным и социальным порывами. Это получи­ лось. А так, готов спорить, что мне не назовут, пусть даже подумав пять минут, хотя бы одного артиста, который стал хорошим профессиональным кинорежиссером.

Известно, что Захаров начинал артистом и, вероятно, был неплохим артистом, но, думаю, не лучшим. У Марка Анатольевича есть такой рассказ: он начинал в Пермском драмтеатре, потом переехал в Москву к Полякову в Театр миниатюр. И там в одном из спектаклей он играл Остапа Бендера. Начинается действие, он выходит на сцену и от задника идет к авансцене. С тросточкой, в кепке, с перекинутым шарфом, объявляет: «Остап Мария Бендер бей»... И когда дошел до края авансцены, встал, сделав королевскую точку, из первого ряда поднялся человек, 4 1 Эи и л о г посмотрел на артиста: «Тьфу, е... тыть», —и ушел из зала.

Вывод Марка: «Я понял и сам себе сказал, все, я подобной поэзией больше не занимаюсь». А каким он стал режиссе­ ром, все знают.

Пока я рассказывал про Захарова, понял, мне сейчас скажут —Михалков! Но тут я буду спорить, потому что Никита в первую очередь режиссер, а не актер. Он может обидеться, но что делать? Ну не Смоктуновский. Так, как мог «показать» Иннокентий Михайлович, мало кто умеет.

А так, как Никита Сергеевич —многие. Другое дело, что он —Михалков, он такой нужен, у него —свое предназна­ чение. И все, что он делает в кадре, иначе смотрится, даже в каком-нибудь «Мохнатом шмеле». Да, не Ульянов и не Яковлев, но есть же и другие точки отсчета. Как говорят, смотря откуда мерить.

* * * В 2000-м году меня приглас^йли на 175-летие драматичес­ кого театра в Рыбинске, одного из старейших театров в России. И я ехал к ним на юбилей как наглый тип, как «всенародное достояние», как «звездун» —ехал поздравить провинциальный театр с их праздником. Приехал, увидел премьерный спектакль и театр, в котором, вероятно, впервые за последние годы был аншлаг. Что естествен­ но, потому что в зале было все областное начальство, все городское начальство, да еще и пришел народ, который любит театр. Артисты старались, играли хорошо, радо­ вались тому, что они чувствовали реакцию в зрительном зале. То смех, то аплодисменты на репризы. Заканчивается спектакль, но поскольку он юбилейный, сцена не закрыва­ ется. Незадолго до этого в регионе прошел театральный фестиваль местного масштаба. И этот театр конкурс вы­ играл. Поэтому актерам вручали грамоты.

4 1 Ни к о л а й К а р а ч о и ц о в Что такое грамоты? Это просто л и с т к и бумаги, боль­ ше ничего. Не хочу никого оскорбить, но сейчас дома на компьютере можно сварганить и диплом покруче. Тут после окончания спектакля на сцену вышла вся труппа. И я увидел, как значима для всех присутствующих, для тех, кто работает в этом театре, даже такая награда. Были надеты лучшие вечерние платья, может быть, единственные, те, что вынимаются из нафталина раз в три года, если не в пять. Как волновались и были счастливы актрисы, когда называлась фамилия, дама выходила вперед, и ей вручали грамоту.

Пришла моя очередь поздравить труппу от Москвы, от СТД, сказать слово «народного артиста». И в эту секунду я вдруг подумал, что ни один из этих людей, стоящих рядом со мной на сцене, никогда не будет известен. Его никогда не снимут в кино, его никогда не покажут по телевизору, не то что в масштабах страны, в соседней области его знать никто не будет. Его узнают лишь в этом городе, в котором в театр на спектакль ходит не более сорока че­ ловек, а ему на это наплевать;

Может, и не наплевать, но он не за это работает. Он работает только потому, что не может жить без своей профессии. И далеко не всякий, кто выходит на сцену, поцелован Богом, просто он —су­ масшедший, он болеет своим ремеслом. Он три месяца не получает зарплату (так мне сказали в тот день), а мне заплатили за то, что я к ним приехал их поздравить, не просто так, мол, сделайте любезность. «Мы понимаем, что в этот день вы можете выступить в концерте, сняться в кино, отыграть спектакль, потому мы вам визит опла­ тим, не волнуйтесь, Николай Петрович». Я подумал, что они каждый день выходят на эту сцену, они вынуждены ставить минимум шесть спектаклей в год, чтобы театр хоть как-то посещали...

Иначе никто ходить не будет —маленький ведь город.

Они ездят по области, селам, деревням, домам культуры, 4 2 Эп и л о г играют спектакли, на которые собирается местный люд, и этих выездов тоже не так уж много. В домах культуры далеко не театральные условия. В одной комнатке, кото­ рую назовем гримерной, сидят немолодые мальчики и девочки, разделенные простынкой по половому призна­ ку. Они сидят перед зеркалами, которые только что туда принесли, мажут физиономии гримом, а потом выходят на сцену этого дворца или дома культуры. Но у них сердце бьется только оттого, что они выходят на сцену, неважно, на какую. И трижды сильней оно стучит в груди, ежели зрители плачут или смеются, —а это и есть то, ради чего существует наша профессия. Потому что, если зритель испытал потрясение, он стал пусть на грамм, на сотую грамма, лучше, чище. А значит миссия под названием ТЕАТР существует не зря. Вокруг актеров бушуют войны, происходят революции, всевозможные катаклизмы, но они не могут не выходить на сцену, потому что они ею больны. Они счастливы, что занимаются самой странной профессией в мире. И когда я должен был с высоты своей значимости, популярности и славы произнести поздра­ вительные слова, мне стало стыдно. Я встал перед ними на колени и сказал: «Спасибо, что я с вами служу одному Богу. Господи, какое это счастье!» Москва, 2004 г.

Коля, как личность, —первопроходец. То есть человек такой силы, за которым идут остальные.

Мой отец был таким человеком. Он командовал ар­ тиллерийским взводом. Мне его письма, которые он пи­ сал моей маме, показали, только когда мне исполнилось шестнадцать лет. Там —головы оторванные, руки, ноги...

Кровавое месиво... И только святое чувство —любовь к 4 2 Ни к о л а й К а р а ч и н ц о в моей маме —спасала его во всем этом чудовищном кошмаре.

И вот он мне рассказывал, что бывали такие моменты, когда немцы отбивали атаку нашей пехоты и шли на артиллерию.

А артиллеристы —самый незащищенный народ —им прихо­ дилось брать немцев в штыковую. Другого выхода не было.

Отец говорил, что ему, чтобы за ним пошли остальные, приходилось брать в руки штык и с криком «За Родину!» вперед бросаться... Во время одного из боев рядом снаряд разорвался, его ранило в голову. Он был без сознания, ког­ да его взяли в плен. Оказался в концлагере, в Бухенвальде, участвовал в Бухенвальдском восстании. И победил...

И у Коли есть это важнейшее качество: быть первопро­ ходцем, за которым идут все, выживать в экстремальных условиях, брать на себя ответственность, стоять до конца.

Я видела, как он играл, когда у него выскочил коленный сустав. В «“Юноне” и “Авось”» есть сцена драки. Так вот он с этим выскочившим суставом всю эту сцену отыграл. Он сначала от боли сознание потерял, но тут же вправил сустав и как-то выполз на сцену. И Саша Абдулов музыкантам за­ кричал: «Снова! Снова!»уи они заиграли с удвоенной силой.

И Коля, как мог, на пределе человеческих возможностей, доиграл всю сцену до конца. А потом он стал падать, и Аб­ дулов его подхватил и буквально уволок за сцену. А когда на поклон он вынес его на руках, зрители подумали, что так и нужно, а Коля уже идти не мог —от такой боли, которую представить невозможно. Вот эта сила есть в нем и в его персонажах —в незжигаемом, неубиваемом Тиле, в благо­ родном, выходящем из пепла графе Резанове, в Мишке в «Жестоких играх», который в конце погибал. Зрительный зал ахал, настолько это было сыграно мастерски, так, словно человек не умирает, а уходит в бессмертие. Есть эта сила и в других образах, которые были им созданы на сцене, в кино...

Л ю д м и л а П о р г и н а.

Н е э п и л о г I. Мы выстояли!

В тот роковой день, в ночь на 28 февраля 2005 года, я навеем да закрыла глаза своей маме... О том, что мама умирала, я зна­ ла: два года назад ей был поставлен диагноз —рак желудка.

Мы ей об этом не говорили и как могли скрашивали жизнь.

Последние два месяца оставить маму одну было нельзя, поэтому я стала жить у нее пёчти постоянно. С Колей в тот период мы встречались в основном на спектаклях. Только изредка я ночевала дома, в нашей новой большой квартире.

Коля тосковал, часто говорил: «Девонька, я скучаю...» В тот день он сказал: «Можно я поеду вместе с тобой к маме прямо сейчас?» Лучше бы я его взяла, ей-богу! Я ему сказала: «Колечка, не надо, там человек умирает, а тебе завтра сниматься...» Первого марта, он должен был уехать в Петербург на концерт. Я только сказала: «Знаешь, очень тяжело быть с человеком, который умирает, очень тяжело.

И если ты не молишься за этого человека и сам сильно в Бога не веришь, то выдержать это вдвойне тяжело, поверь мне. Невозможно жить в ожидании смерти. Не хочу, чтобы тебе было тяжело. Если что случится, мы тебе позвоним».

Но не я ему позвонила. Я бы его не вызвала в эту ночь.

Я бы сама справилась.

4 2 Н и к о л а й Ка р а ч о н ц о в Еще вечером 27-го я была на даче: выбралась буквально на час —поздравить сына с днем рождения. Посидели недолго, символически чокнулись —все же за рулем —за Андрюшино здоровье. И я снова заторопилась к маме: «Ко­ лечка, мне пора ехать». А он: «Девонька, ну, пожалуйста, поедем в нашу квартиру, побудь дома со мной». —«Нет, Коленька, не могу. У нас с тобой целая жизнь впереди, а у мамы считанные минуты». —«Ну хорошо, давай и я с тобой поеду». —«Зачем тебе это? —стала убеждать я его. —Это так тяжело. Не надо».

Я же все равно не сплю ночи, все время сижу рядом с мамой. Если что случится, позвоню тебе».—«Но мне так плохо без тебя», —вздохнул он. Короче, я уехала к маме, где с ней были мои сестра и племянница, а Коля —домой.

Еду по Мичуринскому проспекту и —представляете?! —по­ падаю в ту самую, ставшую роковой для Коли яму. Мой джип подскакивает, меня заносит, я выворачиваю руль и думаю: «Елки-палки, я же знаю, что здесь дырка, как же я могла?..» В общем, приезжаю я к маме, вхожу и понимаю, что успела вовремя, что осталось буквально несколько минут. Я зову: «Мама!» Она открывает глаза, делает пос­ ледний вдох и... все. Это произошло ночью 28 февраля без пятнадцати час.

Моя сестра Ира заплакала и стала звонить Коле. Он тут же перезванивает мне: «Выезжаю!» Я уговариваю:

«Коленька, родной, не надо, мы сейчас сами вызовем ми­ лицию, позвоним в похоронную службу, ты не волнуйся.

Тебе сейчас надо отдохнуть, а завтра рано утром приедешь, и мы с тобой поедем все оформлять». А он свое: «Нет, не могу оставить тебя и девочек в таком состоянии. Еду!» Потом звонит Миша Большаков. Мы его называем «наш приемный сыночек» —он нам не родственник, но давно вошел в нашу семью и стал совсем родным. «Мама, —гово­ рит Миша, —папа выехал, он очень нервный. И знаешь, перекрестил меня перед выходом со словами: «С Богом, 4 2 Люд м и л а П о р г и и а. Н е о н и л о г будьте все живы». А сейчас я ему все время звоню на мо­ бильный, но он почему-то не отвечает». — «Наверное, заехал за Андреем (Андрей Кузнецов —муж моей сестры), а телефон оставил в машине». —«Нет, они вместе выеха­ ли». Я успокаиваю: «Да ладно, просто некогда ему». Через некоторое время Миша снова звонит: «Мама, что-то слу­ чилось, он не отвечает уже 15 минут».

И тут вдруг звонит телефон Нади, моей племянницы, и я слышу её крик: «Что?! Что?! Авария?! Где вы?!» Хватаю трубку, ору: «Андрей, что?!!» Он бормочет: «Я ничего не помню. Коле плохо. Он в крови». И слышу голос, видимо, шофера: «В 31-ю больницу». Я соображаю, что это в пяти минутах езды от меня. Сестра рыдает, племянница рыда­ ет, я говорю: «Всем успокоиться! Ирина, ты отвечаешь за маму. Сейчас приедет катафалк, и ты ее отправишь. А мы с Надей едем туда».

Приезжаем в больницу, я спрашиваю: «Куда отвезли Караченцова?» И вижу каталку, которую уже вывозят, а на ней разрезанную одежду Коли —джинсы, свитер, бо­ тинки —все в крови. Слышу<:лова врача: «У него черепно­ мозговая травма». И по тому, как повели себя медсестры, а они сказали: «Пойдемте, мы вам дадим чаю, отдохни­ те...» —я понимаю, что дело очень плохо...

Первой Колю увидела бригада скорой помощи —со­ вершенно случайная машина, которая возвращалась в свою больницу. Увидев перевернутый автомобиль, они бросились вытаскивать пассажиров и сразу же, еще в дороге, стали оказывать первую помощь. Колю они не узнали —он же был весь в крови. Колино имя выяснили только по железнодорожному билету, который оказался у него в кармане. Врач поднял на ноги всех специалис­ тов... Потом я увидела этого врача —Петра Ефименко.

Удивительной красоты парень, и такое в его в лице бла­ городство... Помню, сказала ему: «Спасибо вам за то, что вы спасли моего мужа...» 4 2 Н и к о л а й К а р а ч о н ц о и Главный врач 31-й больницы 1еоргий Голухов сразу же вызвал группу нейрохирургов. В ту ночь по Москве дежу­ рила бригада Боткинской больницы, которая приехала немедленно. Хирург Василий Калюжный и его коллеги из 31-й больницы Евгений Федоров и Станислав Будзин- ский —низкий им поклон —не побоялись взять на себя ответственность.

Вспомните, что было с Андреем Мироновым, ведь тог­ да никто из медиков не осмелился принять меры... А Коле вот спасли жизнь. Притом, что травма у него была тяже­ лейшая —череп расколот, как разбитое яйцо, вся голова в трещинах да еще переломы носа, челюсти, пробоина с правой стороны в височной части... Но они начали опе­ рацию, потому что очень хотели спасти, хотя понимали, что ситуация практически безнадежная.

Авария произошла без десяти два ночи, а операцию начали в 4 часа утра. «Идите домой, вам сейчас здесь делать нечего», —сказали мне... И я вместе с племянницей Надей и ее отцом Андреем, который отказался оставаться в боль­ нице, несмотря на то, что у него было тяжелое сотрясение мозга и множество ушибов, отправляюсь домой. Мне же надо было заниматься мамиными похоронами. Прихожу в дом, откуда только что увезли маму... Через каждые пол­ часа с дачи мне звонит наша невестка Ирочка. Как врач- ординатор той самой 31-й больницы, она хорошо знает ее главного хирурга. Заикаясь от волнения, Ира сообщает мне последние новости. Помню, все время пытаюсь ее хоть как- то подбодрить: «Ирочка, ты не должна нервничать, ты же в положении, на седьмом месяце! Успокойся. Звони врачам и перезванивай мне —рассказывай, что там происходит...» В 8.15 она мне звонит и, уже не заикаясь, говорит: «Опе­ рация закончилась. Врачи сказали, что предстоит долгий путь выхаживания». И вот Ирочка со своим животом едет с дачи в больницу к Коле, а я с сестрой и племянницей отправляюсь в морг. Андрея мы оставили дома...

4 2 Jl ю д м и л а П о р г и па. Н е.) п и л о г В 11 часов мне опять звонит Ира: «Николая Петровича перевозят в Склиф». «Кто позволил?! —кричу я. —Кто это сделал?! Его нельзя перевозить!» Она объясняет: «Сюда приехал профессор Крылов—руководитель отделения ней­ рохирургии Института имени Склифосовского, главный нейрохирург города Москвы, он берет ответственность на себя. Дело в том, что в 31-й больнице нет специализи­ рованной нейрохирургической реанимации...» В общем Владимир Викторович Крылов и заведующий нейрореани- мационным отделением Сергей Васильевич Царенко при­ няли такое решение. Конечно, они страшно рисковали...

В 11.00 Колю перевозят, а в 18.00 того же дня начинают делать новую операцию, о чем мне опять же по телефону сообщает Ира. «Как операцию?! Еще одну?!» —в полном ужасе ору я. «Да, оперировать необходимо, у него повтор­ ная гематома». Я вообще перестаю что-либо понимать.

Эта операция заканчивается где-то в 20.15. В это время я уже возвращаюсь домой —весь день ушел на организа­ цию маминых похорон. Дома меня ждут Инна Чурикова, Боря Чунаев, другие наши о Крлей друзья. Я —не в себе.

Помню, все повторяю: «Не могу я сейчас к нему ехать...» Они меня поддерживают, успокаивают: «И не надо, тебя все равно не пустят...» Первый раз после аварии я увидела Колю только в день похорон мамы —рано утром 2 марта... Мы всей семьей при­ езжаем в Институт имени Склифосовского. Меня встречает Царенко и начинает что-то объяснять. Говорит долго. Я его внимательно слушаю, но из-за страшного нервного пере­ напряжения ничего не соображаю и твержу только одно:

«Я все равно ничего не понимаю, хочу только увидеть его».

Тут подходит Крылов и тоже что-то начинает говорить. А у него такой тихий, обволакивающий, убедительный голос...

Услышав его, я словно ступила на островок надежды...

Посовещавшись, врачи все-таки проводили меня к Коле.

Впоследствии мне рассказали, что именно в тот день они 4 2 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в ждали, что он умрет. То есть ситуация сложилась критичес­ кая, надежды на благополучный исход не было никакой.

И мне стало понятно, почему доктора на меня так смотрели, почему не хотели пускать к Коле. Они боялись, что он умрет на моих глазах. Это был решающий день...

И вот я вижу Колю —красивого, атлетически сложен­ ного... Он лежит голый, с забинтованной головой, со вся­ кими трубочками, и мне кажется, что он просто спит. Я его целую и шепчу: «Колечка, я все сделаю, как ты просил.

Мамочку мы проводим красиво, все сделаем, как надо...

А ты тут без меня ничего не придумывай... Просто лежи и жди. Я приду и непременно тебя вытащу...» И уезжаю хоронить маму, потом —на поминки. Со следующего дйя начинаю приходить к Коле каждый день.

Сейчас мне кажется, что в те дни я вообще не спала.

Ложилась дома на Колино место, на его подушку и как- то проваливалась —не в сон даже, а в какое-то забытье.

А вставала как по звонку. В 7 часов —подъем, в 9 —служба в церкви, потом Склиф, потом опять служба, потом встре- чи-созвоны с врачами, ночью опять пропадание в полусне и снова молитва... Я играла с Колей в спектакле «“Юнона” и “Авось”» Казанскую Божью Матерь и молилась за него перед иконой Казанской Божьей Матери. В свое время, чтобы исполнить эту роль, я брала благословение в Се­ ргиевом Посаде у иеромонаха отца Владимира. И после случившегося с Колей поехала туда же. Стояла на коленях несколько часов и молилась.

А потом каждый день я говорила Коле: «Колечка, я тебя жду. Возвращайся». И читала ему Псалтырь, начиты­ вала Песни Давида... Я верю, что эти сложенные веками слова очень сильно действуют... В больницу приходили наш сын Андрюша с Ирой, Миша... Ирочка, беременная, часами стояла в реанимации —голодная, не евши, не пив­ ши, но никуда не уходила. Мы думали, что она там родит.

Она читала Коле стихи, пела песни;

мы все его гладили, 4 2 Люд м и л а П о р г и н а. Н о з п и л о г разговаривали с ним. В том странном состоянии, когда он вроде бы «проснулся», но глаза не открывал, он держал нас за руки, слегка их пожимая, ему нравилась больше всего рука беременной Ирочки. Врачи мне потом сказали, что люди в таком пограничном состоянии могут общаться с еще не родившимся ребенком. Интересно, что сейчас он, пожалуй, больше всего скучает по Янечке, все время спрашивает, когда ее привезут.

Дети покупали ему лекарства, мази, а я только стояла возле него. Стояла и молилась. Андрюша поначалу был совершенно белого цвета, очень растерян, буквально убит.

Но потом растерянность и страх прошли, он собрался с силами. Они с Мишкой привозили Коле какие-то диски, заводили их, о чем-то с ним разговаривали, читали ему письма, телеграммы...

Наверное, каждый человек по-разному ощущает беду.

Один может ее преодолевать, а другого она накрывает.

Я из первой категории. Отчаяние навалилось на меня только один раз —в ту ночь, 28 февраля, когда я увидела окровавленную одежду Коли и ждала результата операции.

Когда осознала, что мамы уже нет и сейчас из жизни ухо­ дит муж... Тогда у меня появилось ощущение, что сил моих больше не хватит, жизненные резервы кончились. Я же привыкла к тому, что живу с очень сильным человеком.

В любой момент достаточно было снять трубку и сказать:

«Коленька, у меня ЧП». Он тут же все бросал и немедлен­ но прилетал из любой стороны света. Всегда в нужный момент оказывался рядом. А тут я очутилась один на один с таким ужасом... Но я не плакала. Только на похоронах мамы, но и то сказала себе, что вообще не имею права плакать. Когда умерла мама и с Колей приключилось такое несчастье, моя сестра, рыдая, сказала мне: «Ты теперь нам и мама, и папа, и бабушка, и дедушка, ты —все». И я по­ няла: вся ответственность —на мне. Только невыносимая тоска одиночества меня захватила. Это не было отчаяние.

4 2 Н и к о л а й К а р а ч е 11 ц о и Это было чувство невыразимой боли, такое ощущение, что твою голову прокручивают в мясорубке. Я все время просила: «Если уж так дано, то дай, Господи, мне силы».

Ведь мне надо поднимать внуков, все, стоящие за мной, ждут от меня помощи, я не имею права быть беспомощной.

Постепенно боль отпускала и появлялась надежда на луч­ шее. Во мне тогда все сконцентрировалось на Коле. Что бы я ни делала, где бы ни была, все время присутствовала только одна мысль —о его выздоровлении. И потихоньку, помаленьку появились во мне какая-то несгибаемость и уверенность, что мы идем правильной дорогой.

Я сижу одна, а он где-то там летает. И когда берешься за руку, а эта рука проникает в тело другого и прямо про­ растает в сердце. Я вспоминаю мексиканскую художницу Фриду Кало. Если бы я сейчас рисовала в ее стиле, то моя рука проникала бы к нему в сердце, а его рука через мою руку попадала бы мне в сердце.

15 марта я прихожу домой из церкви, ко мне бросает­ ся Надя, помощница по хозяйству, со словами: «Звонили из больницы! Коля вышел из комы!» И тут же мчусь в реанимацию. Приезжаю, а он лежит, как лежал. Никаких изменений, никаких намеков на то, что он меня слышит, видит... Я бегу к Крылову, и он объясняет, что это только в кино так бывает —больной после глубокой комы открыва­ ет глаза и сразу же начинает говорить, улыбаться, целовать любимых... В жизни все по-другому. «Он всплыл, и это глав­ ное», —говорит профессор. Видимо, по их счетчикам, по приборам, было видно, что мозг начал работать. Но я-то в этом ничего не понимаю и потому все время спрашиваю:

«Где это видно? По каким признакам?» Крылов снова убеждает меня: «Поверьте, это так...» В этот же день ко мне подходит заведующий нейрореанимацией Царенко и говорит: «Можно я, наконец, пойду домой поспать?» А я смотрю на него, вижу —волосы у него какие-то вздыб­ ленные —и думаю: «Что это он такой непричесанный?» 4 3 Л ю д м и л а По р г и и а. Н е э н и л о г И ничего не соображаю. Говорю: «Да, конечно». А потом до меня доходит, что врачи, оказывается, все эти две недели никуда из больницы не уходили —спасали Коле жизнь...

Возвращение Коли было долгим, он приходил в себя посте­ пенно, буквально вытягивался ОТТУДА. Не только врачи тянули его, не только я —любовью и молитвами, —но и сам он силой своей воли поднимал себя. Первые заметные для меня изменения в Коле появились на 25-й день —он чуть-чуть зашевелился и приоткрыл глаза. Когда еще был в глубокой коме, я молилась о том, чтобы он хотя бы ше­ вельнулся. И вот он пошевелился. Потом у меня появляется безумная мечта —хочу, чтобы Коля погладил меня по голо­ ве. Беру его руку, глажу себя ею и умоляю: «Ну, Коленька, ну, пожалуйста, если ты меня слышишь, погладь меня...» И он, еще не открывая глаз, стал поднимать руку. Правда, тут же обессиленно ронял ее. Но для меня это было счастье.

Значит, все нормально, он все слышит. Через некоторое время я стала просить: «Коля, если ты меня слышишь, пожми мне руку». Он зевнет,а потом вдруг —раз, и пожмет руку. А вроде и не очнулся. Затем я начала думать: «Боже, неужели я не увижу его глаз?!» И принялась мечтать о том, чтобы он открыл глаза и увидел меня. И вот однажды он вдруг достаточно энергично повернулся ко мне, взял меня за руку и... распахнул глаза. И я вижу, что они у него... го­ лубые-голубые! Хотя всегда были карие! А он смотрит на меня внимательно и... опять ТУДА улетает, далеко-далеко...

Но мне уже было хорошо. Все прекрасно —шевелится, руку жмет, глаза открывает... Потом я все ждала, когда же он меня поцелует, —губы-то у него не работали, совсем были онемевшие. Но настал день, когда и это произошло. Только путь к этому был очень тяжелый. Коля провел в реанима­ ции два месяца, потерял в весе больше 20 килограммов...

Поначалу он еще совсем не умел есть —мы по малень­ кой капельке клали ему в рот и ждали, когда проглотит. Он 4 3 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в тогда еще не мог говорить и, если проглатывал, делал нам знак рукой. Едва он пришел в себя, мы стали проверять, понимает ли он нас. Ведь некоторые люди после подобных травм навсегда остаются неадекватными, неполноценны­ ми... Говорим: «Петрович, там к тебе поклонница пришла и просит расписаться». Он берет листок, пишет: «Уда­ чи!» —и расписывается. Мы все чуть в обморок не упали от удивления. Люди, выходящие из комы, они вообще не говорят, не пишут. Врачи говорят: «Ну, все, если пишет, зна­ чит, все будет нормально!»А когда он увидел неправильно написанное слово на какой-то бумажке, то написал: «Здесь два «и» на конце надо писать». А однажды вдруг пишет медбрату: «Нехорошо обманывать. Если обещаешь, надо делать». Парень недоумевает: «А чего я пообещал?» Коля пишет: «Мед». Парень говорит: «Так я же вам дал мед».

Коля показывает —ты, мол, положил его в чашку с чаем, а я хочу мед чистый. Он не переставал удивлять нас. Писал:

«Дайте мне йогурт, клубнику. Я в детстве мало ел сладкого».

А знаете, что он написал, едва пришел в себя? «Ребята, я вас люблю!» Он еще тогда лежал почти неподвижно, глаза открытыми долго не держал, постоянно засыпал... А потом стал разговаривать и... посылать всех куда подальше.

Кстати, первое, что Коля произнес, было слово «де­ вонька», только так он всегда называл меня. А еще, когда Коля сразу после комы начал какого ощущать себя в про­ странстве, он стал часто делать какие-то движения рукой.

Я не понимала, что они означают. Спросила: «Что ты делаешь?» И он мне написал: «Я молюсь».

В том году Пасха пришлась на 1 мая. Не передать сло­ вами, как я ждала ее... Словно в Воскресение Господне, верила я в Колечкино воскресение. В этот день я собрала в палате его друзей —сколько могло поместиться. И мы накрыли стол. Коля сидел с нами, тогда еще не умеющий ни говорить, ни есть —у него в горле была трубочка, через которую его кормили. Но он смотрел на нас счастливыми 4 3 Люд м и л а П о р г и и а. Н о э п и л о г глазами, безумно радуясь тому, что все к нему пришли.

А люди принесли крашеные яйца, куличи, цветы, наш внук подарил шарики... Для меня это был великий празд­ ник —я встречала Пасху с живым мужем.

Потом пришел еще один праздник —18 мая у нас ро­ дилась внучка Яна. Коля тогда уже начал говорить. И мы с ним обсуждали имя внучки. Коля просил назвать либо Ма­ рия —в честь его бабушки, либо Янина, по имени его мамы.

Дети решили назвать Яниной —в православии Иоанной.

Когда она родилась, я к нему влетаю и кричу: «У нас —внуч­ ка!» И у него покатились слезы. Я спрашиваю: «Ну что ты плачешь?» А он отвечает: «Это наша кровь, продолжение жизни! Какое это счастье!..» Бывало, что еду я на машине, хватаю трубку телефо­ на, собираясь позвонить маме или Коле, и через секунду соображаю, что звонить-то некому. И начинаю рыдать.

Конечно, не туда заворачиваю, однажды правила наруши­ ла. Останавливает машину автоинспектор, спрашивает меня: «Почему вы нарушаете?» Потом, взглянув на мое лицо: «У вас что-то случилось?» —«У меня умерла мама и муж в реанимации». —«Господи, ну поезжайте осторожно.

Или вам совсем плохо?..» Да, мне было плохо так, что и нарочно не придумаешь.

И в эти невыносимые дни рядышком встал Крылов — не только как гениальный врач, но и как друг. Рядом с ним я как бы отогревалась, он по-настоящему меня поддержи­ вал. Когда Коля лежал в реанимации и мне было совсем тяжко, Владимир Викторович вдруг говорит: «Сейчас вы, Люда, выйдете отсюда и пойдете с нами поужинать».

Я отказываюсь: «Никуда идти не могу, да и не хочу». Но он не слушает. Просто берет меня за руку и отводит в ресто­ ран. Туда же приходит его замечательная жена Анна. Мы сидим и разговариваем. И мне становится легче...

Бедный Владимир Викторович, мы буквально жили у него в кабинете всей семьей: с беременной Ирочкой, Ан 4 3 Ни к о л а й К а р а ч сп ц о и дрюшечкой, со всеми приходящими к нам друзьями —ему самому места уже не оставалось. Он уходил разговаривать по телефону или подписывать бумаги в коридор. А в каби­ нете главного нейрохирурга Москвы Крылова расположи­ лись мы —с чайниками, колбасой, хлебом, печеньем. И он всегда поддерживал шуткой, добрым словом, всячески создавал атмосферу любви...

Когда Коля вернулся, я сказала Крылову: «Сегодня такой необыкновенный день. Я вам обещаю: у нас будет венчание в день нашей свадьбы, и мы вас обязательно пригласим!» И мы действительно пригласили к себе всех врачей первого августа.

После трагедии мне стали предлагать: «Вам надо сроч­ но найти деньги и отправить Колю лечиться за границу».

Я пришла советоваться к Крылову. Он говорит: «Прежде всего, мы не довезем его даже до аэропорта. И я думаю, не стоит вам этого делать. Лечить Колю надо здесь. Потому что в России он всеми почитаемый, людская любовь к нему беспредельна. И в какой бы клинике он тут ни ока­ зался, пусть даже в самой простой и занюханной, к нему медсестра подойдет, погладит и скажет: «Любимый, вста­ вай. Давай-ка поднимайся». И это для него сейчас будет важнее, чем какой-то умопомрачительный, но совершенно бездушный уход хладнокровных немок или швейцарок.

Единственное, что ему сейчас нужно, —это любовь».

Я низко кланяюсь всем докторам, спасавшим Колю. А как потрясающе работали с ним медбратья и медсестры —бук­ вально не отходили от него, слушали каждый вдох... Вооб­ ще, это поразительно, но за Колю переживали буквально везде. Не счесть телеграмм и писем из разных городов России и всего мира со словами поддержки. А в храме мне сказали, что в день по нескольку десятков человек пишут записки «О здравии тяжело болящего Николая». Служи­ тели даже поинтересовались у некоторых прихожан, кого 4 3 Л к) д м и л а П о р г и на. Н е э и и л о г они имеют в виду, и те ответили: «Караченцова...» Люди звонили и приходили бесконечно, предлагали свою по­ мощь, деньги. Говорили: «Мы можем дать такую-то сумму».

Или: «Сколько надо, Люда, мы найдем». Или: «У меня есть самолет, я готов его предоставить в любое время». Колин друг, банкир, сразу же предложил открыть благотворитель­ ный фонд. Учредитель театральной премии «Хрустальная Турандот» Борис Беленький позвонил и сказал: «Давай организуем благотворительный вечер. Просто позовем друзей и скажем: «Коля, вставай!» Я пошла брать благо­ словение у священника, спросила, можно ли устраивать такой вечер, когда человек лежит, по сути дела, недвижим.

Но батюшка ответил, что, когда добрые люди собираются вместе для доброго дела, в этом не может быть ничего плохого. И мы провели этот вечер. Столько народу было...

Олег Газманов пел про здоровье, про радость, про жизнь.

Тамара Гвердцители исполнила песню Булата Окуджавы «Пока Земля еще вертится». Приехали парни из группы «Уматурман», которые, как оказалось, очень любят Колю.

Пришел ансамбль Спивакова, Светлана Безродная со своим «Вивальди-оркестром». Столько хороших слов го­ ворили все. И Веня Смехов так чудно вел этот вечер. Весь зал был как одно целое. И все кричали: «Коля, мы ждем тебя! Колясик, вставай, мы с тобой!..» Мы не расставались до б утра. После концерта поехали в ресторанчик. Там не было пьянки-гулянки, просто все говорили о любви, о добре. Я не понимала, почему столько людей откликнулись на нашу беду и кинулись нам помогать. А они говорили:

«Нам просто хочется, чтобы он был живым. Чтобы он опять мог улыбаться. Чтобы смог выстоять и победить, как выстаивали и побеждали его герои».

А теперь я безумно счастлива. Понятно, что у Коли нет еще прежней физической силы. Раньше, когда масса людей на него смотрела, все понимали, что существуют все-таки на свете защитники, настоящие мужчины...

4 3 Н и к о л а й К а р а ч о п ц о и Коля всегда был мужчиной, которого называют истин­ ным рыцарем. Молодыми мы идем по Невскому, о чем-то оживленно болтаем, меня кто-то сильно толкает, я: «Да ну, Коля!» Иду дальше, смотрю —Коли рядом нет. Оглядыва­ юсь, а он уже этого мужика за грудки трясет: «Извинись перед моей женой!» Коля на самом деле необыкновенный мужчина с не­ обыкновенной душой. Помогал всем —квартиры людям устраивал, телефоны устанавливал, кого-то в больницу укладывал, какие-то деньги кому-то отсылал... Он играл разные роли, непохожие друг на друга, но всегда это были люди с удивительной энергетикой и с удивительно добры­ ми чувствами. В нем есть сила, надежность, достоинство.

Он с огромным уважением относится к женщинам. Даже сейчас, в клинике, всегда первым откроет дверь, всем логопедам поцелует ручки.

Когда Коля осознал, что болен, что у него тяжелая травма?

Когда уже перешел из реанимации в палату, посмотрел на себя в зеркало и увидел в голове буквально выемку.

Пощупал себя со всех сторон и сильно задумался. Нам тогда врачи даже сказали, чтобы мы забили балкон, ножи- вилки все убрали, одного его не оставляли ни на минуту и никуда не выпускали. Оказывается, нередки случаи, когда больные в подобных ситуациях от страха перед беспомощностью пытаются совершить суицид. У Коли этого не произошло. Благодаря силе его духа, а может, и потому, что мы его окружили такой любовью и так ис­ кренне радовались всем его победам...

В Склифе мы провели три месяца: два —в реанимации, один —в палате. Потом я его сразу привезла на дачу. Естест­ венно, с медбратьями, с баулом лекарств... Представляете, как мы жили...

Когда его привезли и вывели из машины, его узнала наша собака лабрадор Миля, которая его очень любила.

4 3 Люд м и л а П о р г и и а. Но э н и л о г С ней просто нехорошо стало, когда она его увидела. Она на него стала прыгать, визжа от радости. Миля его просто обожала. Коля вышел из машины и говорит:

—Где я?

Я удивилась:

—Как где?

Он говорит:

—А где моя мама?

Я подумала: «Ну, все! Крыша поехала...» Он говорит:

—А где твой папа? А где вообще все?

Я говорю:

—Коля, это твоя дача, твоя дача, слышишь, птички поют...

—Дача?

Он как бы вернулся из другого мира. Он полетал там, а потом мне рассказывал, как там хорошо, как он ходил с большим высоким мужчиной —это, видимо, ангел его был.

«Ты знаешь, там очень спокойно, тихо-тихо так, совсем не как в жизни...» Я говорю:

—Конечно, не как в жизни, Коль! Это совсем другое...

Он там полетал, с ангелом походил и после этого стал еще терпимее к людям, чем раньше. Он же человек с редким юмором, у него польская кровь, итальянская... Он всегда любил остро кого-то подковырнуть, что-то такое сказать. А сейчас тихо сидит, сморит на всех и говорит:

«Пойми его, ты его прости! Прости!» Такая в нем глубина появилась. Я говорю:

—Коля, ты просто король Лир у меня! Король Лир со всем тобой пережитым.

А тогда надо было определяться с нашей дальнейшей жизнью. Я —к Крылову: «Не знаю, куда мне мчаться, посо­ ветуйте, что делать». И он говорит: «Я советую продолжить лечение у профессора Шкловского, руководителя Центра 4 3 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в патологии речи и нейрореабилитации. У него замечатель­ ная клиника, он очень тяжелых больных выхаживает».

Виктор Маркович Шкловский, невероятный человек, сам каждый вечер приезжал в Склиф из своей клиники. Изу­ чал Колину выписку, смотрел снимки, уже в реанимацию присылал своего логопеда. А в палату пришел первый раз с цветами: «Здравствуйте, Коленька, я к вам!» И шестого июня мы пришли в клинику к Виктору Марковичу.

Процесс восстановления в клинике Шкловского по­ шел хорошо. Коле за полтора-два месяца удалось добиться того, чего некоторые больные не достигают и за пол го да.

Но все равно потребуется еще длительное время для того, чтобы начать подводить итоги. А вот то, что мы Коле ку­ рить позволили, вызывает у Виктора Марковича ужасный гнев. «Это преступление, —говорит он, —курение влияет на связки, на голос!» Но сигарету Коле дали, когда он был в реанимации.

Чтобы помочь восстановить воспоминания из прежней жизни. Он же раньше не выпускал ее из рук. Он и теперь просыпается и первым делом говорит нашей помощнице Наде: «Дай мне, пожалуйста, кофе и сигарету!» Она смеет­ ся: «Ну вот, все вернулось на круги своя». Я ему показываю кулак, а он начинает ржать. Приходится ругаться: «Я тебя породила, я тебя и убью!» А он отвечает: «Не сможешь, ты меня любишь».

Никто не может себе представить, что для нас означа­ ло каждое изменение в Коле. Ведь у него вначале мышцы не работали, он буквально обвисал. Как стул увидит —сра­ зу на него падает. Я ему: «Коля, нам надо ходить». Он:

«У-у-у!» —говорить он тогда совсем не мог —и оседает. Мы его сначала по коридору почти волоком таскали, потом стали вывозить в коляске на улицу. Там Колю из нее под­ нимали, а коляску откатывали в сторону. Он показывал на нее, требовал его туда усадить, а я говорила: «Нет, мы с тобой должны до нее дойти». А ему только бы присесть:

4 3 Л к) д ми л а П о р г и п а. Но о п и л о г слабость немыслимая... Но спустя какое-то время стал так бегать по садику, что мы за ним едва успевали. А он один круг намотает, второй и так дальше. Как сумасшедший но­ сился... Это у него так моторика восстанавливалась. Сейчас уже и все тело раскрепостилось. Он легко открывает клю­ чом двери, берет у меня из машины сумки и несет домой, играет в пинг-понг. Это вообще поразительно. И спит хорошо, практически все лекарства сняли. Коля сам себя творит. И Господь Бог дает ему на это силы. Я знаю: мы все восстановим, у нас все будет хорошо!

Сейчас трудно поверить, даже спустя полгода после ава­ рии Коля не мог ни с кем из малознакомых людей общаться.

Просто не хотел, и все. Только со своими разговаривал. Но каждый раз это были сильные эмоциональные всплески.

Когда Инну Чурикову в первый раз увидел, разрыдался и никак не мог остановиться: «Инна, Иннуся моя».

И года после аварии не прошло, как Коля сказал: «Ко­ нечно, я буду сниматься в кино, но очень хочу играть в те­ атре». В другой раз начал перечислять роли, которые хотел бы сыграть: «Я восстановлюсь и сыграю вот это, вот это...

Сначала в кино, потом в театре». И театр этот «Ленком».

Ведь это наш с Колей Дом. Именно в театре мы познакоми­ лись, здесь наши судьбы переплелись. Там все —наши бра­ тья и сестры, люди, которые нам дороги. С каждым можно поговорить, поделиться горем или радостью... Но, как и в любом доме, в любой семье, здесь тоже бывают и радости, и печали, и веселье, и ссоры. Так уж случилось, что одна из них произошла со мной вскоре после трагедии...

О венчании на 30-летие нашей совместной жизни я Коле давно говорила, но он все время отнекивался.

А теперь, когда он оказался в таком тяжелом положении, я сама решила отказаться от этой мысли: «Коля, сейчас мы не будем венчаться». А он в ответ: «Нет, будем!» «А не боишься, не стесняешься?» —спрашиваю. «Нет!» —отве­ чает категорично.

4 3 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в И правда, думаю, а чего ему стесняться, если он выжил и хочет вести свою жену под венец?

Венчание состоялось 1 августа, точно в день 30-летия нашей свадьбы. Обычно в день нашего гражданского бра­ ка, если мы в Москве, у нас дома собираются все родные и близкие. Это самый счастливый день в моей жизни.

Следующий, конечно, —рождение сына. Но этот на пер­ вом месте, без него и Андрюши бы не было, поскольку я сочеталась, как говорится, законным браком.

Накануне венчания ездила вечером вокруг нашего дома и плакала. Плакала, потому что думала: только бы там мне не зарыдать, только в церкви бы не расплакаться, потому что невозможно представить, что я подняла его, что он встал и что он будет стоять рядом со мной перед алтарем.

Исполнилась моя мечта, загаданная в Пасху, —мой муж воскрес из мертвых, и он хочет венчаться со мной! Чудо свершилось. Да, мой любимый человек болен, но он жив, все понимает и в абсолютно здравом уме хочет со мной венчаться. Я размышляла об этом и все время твердила себе: «Люда, не плачь. Видишь же, мечты твои сбывают­ ся, Господь Бог слышит твои молитвы. Он помогает тебе, поэтому не плачь...» Коля в тот день, 1 мая, —минус двадцать семь килограм­ мов от обычного веса, отек лица, рука отекшая, простатит, писается через каждую минуту, зуд по всему телу, аллергия жуткая. И 1 мая, отстояв всю долгую пасхальную службу, я сказала: «1Ъсподи, помоги, чтобы 1 августа мы могли обвен­ чаться». И вот чудо свершилось —мы обвенчались. Для меня это действительно было чудо. Потом мне один журналист сказал: «Вас считают дурой и идиоткой после того, как ваше с Караченцовым венчание показали по телевизору». А я говорю: «А вы знаете, это моя жизнь! И я ее нисколько не стесняюсь. Да, мой муж не совсем еще здоров. Но он человек, буквально восставший из мертвых, нашел в себе силы сделать то, на что здоровые люди не могут найти в себе силы».

4 4 Люд м и л а П о р г и п а. Н е э п и л о г Начали мы с Колей обсуждать предстоящее венчание.

Надо же было кольца сделать. В 1975 году у нас, конечно, были куплены обручальные кольца, на которых мы вы­ гравировали надписи: Николай и Людмила. Но Колины поклонницы украли его кольцо прямо из гримерки. Вместе с иконкой Николая Угодника, Божьей Матери, нательным крестом. Все унесли. После этого случая я свое кольцо тоже сняла... В общем, полагалось делать новые. У нас дома хранились два бриллианта: черный и белый —Колин друг привез их ему из Якутии в подарок на 60-летие. Наш знакомый ювелир за три дня изготовил нам кольца: для Коли —с белым камнем, для меня —с черным. Дальше встал вопрос: «А в чем венчаться?» Надо же быть краси­ выми. Тут наша Надя вспомнила: «У вас же есть костюмы, которые вы шили у Славы Зайцева на венчание Андрюши».

А шляпку и вуалетку я себе купила... Мы оделись, смотрим друг на друга. Я любуюсь Колей —какой же он красивый!

А он говорит мне: «Девонька, ты такая красавица!..» Почти всю ночь мы не спали —волновались, как насто­ ящие жених и невеста. Коля все время ворочался, вставал, курил, бормотал что-то. Под утро задремал, но уже в шесть часов поднялся. А венчание было назначено на полдень.

Я понеслась в аптеку покупать нашатырный спирт, думаю, не дай Бог, плохо станет ему... Или мне...

Короче говоря, привожу его на машине к храму, и мы с ужасом видим, сколько людей приехало к нам на вен­ чание. Их никто не звал, а они пришли. Я помогаю Коле выбраться из машины и все время повторяю: «Только не задавите жениха...» Само венчание было очень торжест­ венным. Когда он взял меня под руку, чтобы вести к венцу, расплакались оба. Я шепчу ему: «Ты не плачь, Коленька, мы выжили. Ты живой, моя любовь, понимаешь?! Ты —живой!

Мы выстояли, Коля, что же ты плачешь? Перестань —ты самый сильный!» А сама реву, хотя постоянно твержу себе:

«Только не плакать...» Позади Коли мы поставили стуль­ 4 4 Ни к о л а й К а р а ч о п ц о и чик на случай, если ему вдруг станет плохо. Я понимала, на то, чтобы выстоять всю церемонию, физических сил у него не хватит, да и сосредоточенности долговременной пока нет. И как только чувствовала, что рука его начинала немного дрожать, шептала: «Коля, может, присядешь?» «Нет, я буду стоять», —отвечал он. И выстоял весь обряд от начала до конца!

Когда мы после церкви приехали домой, я ему сказала:

«Коля, машина стоит внизу, тебя сейчас повезут в Центр, ты там поспишь, отдохнешь. А я останусь с гостями». Он отвечает: «Никуда не поеду. У меня такое событие в жизни, куда это я должен ехать?» И когда к нам пришли гости, он сидел со всеми. Время от времени уйдет прилечь в спальню, потом опять выйдет, чтобы побыть с нами. Он выдержал до позднего вечера —со всеми разговаривал, все ему говори­ ли: «Коля, как мы за тебя рады!» Женя Евтушенко сказал:

«Коля, я восторгаюсь тобой!» И Саша Ширвиндт пришел, и Колины сокурсники и соученики. Участники всех этапов его жизни сидели за одним столом. Мы с Колей рассчиты­ вали, что соберется 15-20 человек, а нас оказалось больше 40. Мы думали, люди часик посидят и уйдут, но никто не хотел уходить. Такая атмосфера понимания сложилась, будто все мы вместе —и врачи, и друзья наши, и родные, и мы с Колей —прошли очень серьезное испытание. Все были счастливы. А Коля улыбался, он же так трогательно улыбает­ ся... На самом деле чудо —ведь человек встал из гроба, встал обновленный и силой своего духа борется за жизнь...

Все эти месяцы испытаний я не роптала, но задава­ лась вопросом: «Мамина смерть мне понятна, ну а Коля почему должен уйти к Господу Богу? Почему?!!» Но потом поняла, что и в этом, наверное, есть какое-то провидение.

Последние годы он получал очень много сценариев, пьес, которые ему не нравились, —сплошные убийства, кровища.

Он возмущался: «Не могу это играть! Невозможно, когда на каждой странице по десять трупов. Люди начинают 4 4 Л ю д м и л а П о р г и п а. Н е э п и л о г привыкать к жестокости». В театре даже к 60-летию, ко­ торое у него было в 2004-м, никакой интересной роли не предложили. Тогда же, накануне дня рождения, он мне сказал: «Да-а, что-то скучно мне стало в творчестве». Но при этом —бесконечная круговерть, он работал на износ, по 16-18 часов в сутки. Спать ложился в четыре часа утра, а в девять я его уже будила. Только того удовольствия, что он испытывал, когда работал в спектаклях с Инной Чури­ ковой или с Александром Калягиным в «Чешском фото», почти не было.

Я думаю, как это ни страшно звучит: а может быть, Коле надо было это пережить? Может, нужно было остано­ виться и осмыслить все? Может, Господь дал ему это тяже­ лейшее испытание, чтобы он осознал свою еще большую мощь? Коля и раньше со сцены дарил всем надежду своей удивительной улыбкой. Не зря же люди, приходившие на «“Юнону” и “Авось”», плакали и целовали ему руки после спектакля: «Вы нам подарили веру в жизнь, убедили в том, что все можно преодолеть, заставили поверить в то, что настоящая любовь может поднять человека».

В нашу новую московскую квартиру мы переехали в майс­ кие праздники 2004 года. Коля был счастлив. Не сразу все оценил, потому что я долго подбирала мебель, люстры, светильники в своем любимом стиле модерн в антиквар­ ных салонах в разных городах. Колечка возражал: «Зачем нам эта рухлядь?» А я отвечала: «Коля, молчи, ты не пони­ маешь». Но когда все встало на свои места, он сказал: «Де­ вонька, какой у нас с тобой красивый дом. Особенный!» Когда Коля после больницы первый раз вошел в квар­ тиру, он страшно занервничал —после такого долгого и тяжелого отсутствия возвращение домой стало для него большим потрясением. А теперь только и слышишь: «До­ мой! Поехали домой!» Войдем в квартиру, он закроет дверь и выдохнет: «Слава Богу, мы дома, и никого нет». Словно 4 4 Ни к о л а й К а р а ч о н ц о в сбрасывает с себя больницу. Дома он по-настоящему отды­ хает. Садится к телевизору, берет сигарету, кофе. Иногда мы слушаем диски с его песнями. А раньше он этого делать не хотел. Когда был в глубокой коме, и мы заводили ему «“Юнону” и “Авось”», у него начинались какие-то нервные тики. Не мог слушать, наверное, думал, что все это в прошлом. Крылов тогда сказал, что придет период, и он захочет слушать себя, смотреть свои фильмы, ему это ста­ нет необходимо. Спустя почти год этот период наступил.

Он спокойно и с удовольствием смотрит свои картины, хохочет и комментирует: «Андрей гениально играет. Да и я тоже неплохо. Много смешного напридумывали».

Это по поводу «Человека с бульвара Капуцинов». Сейчас Коля еще не может полностью выразить словами все свои чувства и мысли —ему пока трудно, речь после таких травм восстанавливается очень долго. Но все равно я ему поражаюсь... Вот иногда вдруг как закричит мне из другой комнаты: «Девонька, подойди ко мне! Быстро подойди!» Я влетаю в ужасе: «Господи, что случилось?» —«Я люблю тебя!» —безмятежно говорит он и довольно улыбается.

То, как он себя восстанавливает, то, как он это делает, со­ вершенно естественно для его характера. Я сама поража­ юсь, когда он так упрямо повторяет упражнения, —больно же все, что он делает. Иногда в нем вскипает нервозность:

не буду заниматься! И как он потом эту слабость в себе давит, сам давит! Я сейчас вижу, что в Центре нейро­ реабилитации и патологии речи есть те, кто не может справиться со своими нервами, не занимается и не хочет этого делать. Они ложатся и лежат, смотрят в потолок, а это —конец. Есть те, кто дерется, кусается. Их отправляют домой. Есть те, кому просто не хватает сил. А Коля —ры­ царь, он сражается.

Низко кланяюсь и молюсь каждый день за нашего ан- гела-хранителя доктора Крылова, который сделал Коле 4 4 Л ю д м и л а П о р г и па. Н е э п и л о г операцию. Я ему сказала тогда: «Вы мне сейчас как отец и мать. Мне, кроме вас, не с кем посоветоваться». И еще я ему сказала: «Не убирайте свою руку. У меня такое ощущение, что я иду в темноте, а мне так нужна рука, ведущая меня.

А то у меня иногда возникает такое ощущение, будто только холодный ветер в ладони. Вы сейчас для меня —все. Я верю только вам. Скажите, куда мне надо идти дальше? Я все сделаю. Я буду бороться за Колю. Но как?» Я уже говорила, что он посоветовал: «Идите только к Шкловскому». Нам предлагали какой-то центр, типа санатория неврологии, но Владимир Николаевич сказал: «Только Шкловский в состоянии бороться и поднять». Когда мы Колю перевезли в Центр, Шкловский и сам, по-моему, не очень верил, что Коля сумеет восстановить речь. Он пришел Колю забирать, поздоровался, Коля ему в ответ: «Э..!» Шкловский все при­ говаривал: «Да, тяжелый случай, да, тяжелый. По-моему, я замахнулся...» Он идет по Склифу с Крыловым, а я бреду за ними и думаю: «Боже! А что мне делать? Куда мне с больным ребенком на руках? Куда мне с ним идти?» Но когда мы попали к Шкловскому, он так Колю зажал, так взял в оборот, что с первого же дня муж начал зани­ маться по полной программе. Он с утра уходил на занятия и днем приходил. Персонал в Центре очень ласковый, я их называю душевнобольными: «Ничего, Николай Пет­ рович, ничего. Войдите, так вам удобно? Давайте с вами пройдемся до окна». —«А..!» —«Хорошо, хорошо». Вот так, потихонечку, потихонечку прошло два месяца, и когда Крылов пришел в Центр и увидел Колю, он мне сказал:

«Я не ожидал, что произойдет такой рывок».

Люди получают меньше поражений, чем Коля, и умира­ ют. Надо понимать, какая у него сила воли или ангелы- хранители какие, и Господь Бог, который так его любит.

Колю спасли и люди, которые за него молились. Письма и телеграммы к нам приходили миллионами! Я до сих пор 4 4 Н и к о л а и Ка р а ч с н ц о и не могу их разобрать. Я, как только их открываю, тут же начинаю рыдать. Многие пишут стихи: «Мы без вас не можем, вы для нас ангел доброты, вы для нас надежда, вер­ нитесь, вернитесь. Без вас этот мир одинок». Пишут люди, которые никогда с ним не были знакомы, не его близкие друзья. Из Канады, из Италии, из Израиля, из Англии, со всей нашей страны. А люди, которые с ним сталкивались, пишут: «А вы помните?» Как он может помнить? Мне зво­ нят из Израиля: «Вы должны нас помнить, мы были на вашем спектакле». —«Конечно, помню!» —«Мы молимся за здоровье Николая Петровича в синагоге. А моя невес­ тка, она русская, она молится в православном храме. Вы помиите этот храм?» Наверное, люди все вместе его подняли. Спустя во­ семь месяцев после аварии он пережил еще две нелегкие операции, ему очень тяжело, он ослаб и физически, и психически. Мозг не может сконцентрироваться, но когда я пишу эти строки в самом конце ноября, пошла вторая педеля его повторного пребывания в Центре, и опятб рывок вперед. Он уже может работать с ассистен­ тами Шкловского. А первую неделю я просто сидела и думала: «Сейчас у меня голова пойдет кругом, сейчас я сойду с ума». Коля: «Я не хочу заниматься!» Уходил, не концентрировался. Шкловский мне говорил: «Дайте нам две недели. Он опять сам себя соберет и пойдет вперед».

И действительно, прошло две недели, Коля сам приходит на занятия, сам к ним собирается. Невероятная все же в нем сила. Может быть, в каких-то своих девичьих мечтах, когда каждый в юном возрасте грезит о любви, я видела именно такого мужчину? Я никогда не понимала, что такое красивый мужчина. Я видела того, кто должен был стать отцом, братом, хозяином, созидателем. Его характер проявляется даже сейчас, когда он еле говорит. Мы с ним гуляем рядом с домом по Гоголевскому бульвару. Я говорю:

«Смотри, Колясик, какой домик!» Он еле-еле: «Я тебе 4 4 Люд м и л а П о р г и п а. Но э п и л о г куплю этот домик». Он привык говорить: «Сколько тебе нужно денег? Кому надо помочь?» Говорю: «Человек один заболел, нужны деньги». —«Так возьми. Возьми из гонора­ ра и отошли, раз человеку нужна помощь». Бесконечное желание помочь, пригреть, прикрыть. И своей силой он вел меня, когда я первый раз пришла в реанимацию. В день похорон мамы. Я прошу: «Покажите мне Колю». Крылов:

«Я не могу вам его показать». Прошу: «Мне только одну минуту, я должна его увидеть. Я должна ехать хоронить маму, но перед этим сказать ему два слова. Пустите меня!» Реанимация —большое помещение, идешь по нему, а Коля где-то в самом конце. Я иду, а везде кровища, трубки, труб­ ки, какие-то тела, все они кажутся мертвыми. Я думаю:

«Боже, какие они все толстые, отечные, раздутые, головы огромные после трепанации». Я иду, а он отсчитывает, это не ваш, это не ваш. А это —ваш. Я подхожу. Коля лежит, на­ стоящий атлет, такое рельефное тело, мышцы будто прори­ сованы, голова, конечно, огромная, лицо отечное, а губы розовые —будто спит. Я взяла его за руку —рука тепленькая, нежная —погладила, сказала: «Колечка, жди меня, я сейчас мамочку похороню, вернусь и возьмусь за тебя. Ты только жди, я скоро приду». Доктор сказал, что Коля лежал, когда его привезли в реанимацию, как атлет. Не убиенный какой- то несчастный, а сильный человек. Доктор еще говорил, что, когда делали операцию, Коля был самым красивым, самым сильным и, конечно, самым любимым пациентом, за которого они боролись. Критические дни продолжались две недели, врачи не опускали руки, хотя надежды у них не было никакой. Они и так предприняли какие-то совершен­ но экстремальные действия, чтобы его вернуть к жизни.

И то, что Коля выжил, для них не меньшее чудо, чем для меня. Когда я Крылову говорю, какой Коля стал дерзкий, дерется, не хочет заниматься, он отвечает: «Здравствуйте, мы его из гроба вам подняли, а вам не нравится, что он дерется. Такие две тяжелые операции потом еще провели, 4 4 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в вы должны его понять и молиться, что он жив, более того, снова ходит и говорит».

Как мы ждали, чтобы он вышел из комы! А он все там плавает и плавает, в этой коме. То войдет, то выйдет. Под­ нимаешь ему веко, и видно, что где-то, а не здесь, находится человек. И когда он уже стал больше быть в жизни, чем в смерти, то есть реагировать на хлопки, открывать глаза.

«Николай Петрович, —бац! —откройте глаза, откройте!» Я спрашиваю Царенко: «Вы говорите, что он открывает глаза, ну покажите мне, покажите». А Царенко, у него голос, как труба, и ручищи огромные, подходит к койке: «Николай Петрович, откройте глаза, откройте глаза!» Коля открыва­ ет глаза, смотрит на нас и опять куда-то туда уплывает. Он говорит: «Видели?» Я говорю: «Ну, если такими методами, Эльза Кох по сравнению с вами просто девочка».

Говорят, что у умершего человека душа улетает, а тело остается. И душа, пока нет распределения от Господа Бога, где-то рядышком с телом летает, но ей уже показывают как там. Монахи молились, чтобы душа недалеко улета­ ла, чтобы можно было ее вернуть. К Коле она вернулась.

Когда он открыл глаза, вдруг ставшие голубыми, я в такую буйность впала, в таком оказалась восторге, это же было неописуемое для меня счастье. Хотя в первое мгновение меня объял ужас и какое-то отстранение от всего мира.

Когда маму хоронила, у меня все время Коля был в голове.

Как он! Как он! Будто я все время держусь с ним на одной какой-то невидимой нити и все время с ним разговариваю, все время. Возникла какая-то вдруг четкость, даже жест­ кость в моем поведении. Мне говорят: «Давай мы тебя под ручку поведем». Я отвечаю: «Не надо меня ни «за», ни «под», я сама поведу машину, сама посчитаю деньги, не делайте из меня идиотку и больную». А я и не могла не быть жесткой, потому что у меня следом за похоронами мамы стояло следующее тяжелое дело —вытаскивание Коли. Так я все время держала его на прямой связи.

4 4 Люд м и л а П о р г и и а. Н о э п и л о г Мы сейчас с ним разговариваем, и я ему говорю: «Вот ты вернулся. Что же ты там видел?» Он мне отвечает: «Там нет нашей жизни, но мне там было так хорошо. Потом ты меня так звала, что задержаться было невозможно.

Ты просто орала все время». А я, действительно, где бы ни была, все время твердила: «Я здесь, я жду тебя, я жду».

Хотя, когда я молилась Господу Богу, я говорила: «Как ты решишь, Господи, так и будет».

И вот он «всплывает» и открывает голубые глаза.

Я думаю: кто ему вставил линзы? Я понимаю, что в реа­ нимации ни один идиот, даже из любви к искусству, не сделает ему голубые глаза. Коля не Дэвид Боуи, у которого один глаз —коричневый, другой —голубой. Но они были голубые, невероятно, но голубые. Потом я поняла, в чем дело. У него радужная оболочка голубая, коричневый цвет ушел, остался только голубой. Каряя точечка маленькая в зрачке и огромный голубой глаз. Красоты невероятной.

Но потихоньку глаза стали возвращаться к обычному ка­ рему цвету. Дети, они с какими глазами рождаются? Они рождаются со светлыми глазами: фиолетовыми, синими, а потом через какое-то время определяется их настоящий цвет. И Коленька родился заново с голубыми глазами.

Сейчас Коля говорит: «Как бы нам умереть с тобой вместе?» Я ему отвечаю: «Сейчас нам бы выжить вместе, а вот как умереть, потом будем решать». Он мне: «Мы будем жить долго-долго». Я: «Конечно, Коля. Мы будем долго­ долго жить». Он: «Но только ты без меня никуда». Я ему:

«Ну, куда же я без тебя, но и ты без меня никуда». Так мы с ним и беседуем о нашей долгой жизни.

Пережить все, что с ним случилось, и выжить после такого — это дорогого стоит. Анализируя Колино поведение, я теперь понимаю, как в его измерении длится наша жизнь. Для неко­ торых шестьдесят лет тянутся долго-долго, а для кого-то вся жизнь, может быть, как одно мгновение. Так вот, у Коли с 4 4 21- Н и к о л а й К а р а ч о н ц о в февраля до 1 августа 2005 была длиннющая цепь дней. И мне кажется, что я прожила за эти шесть месяцев лет десять —по насыщенности, по эмоциональности, по преодолению, по радости и в то же время муке. И пусть кому-то на экране не понравилось его лицо, я не отдам его никому. Какой бы он ни был, он все равно мой. Еще ближе, еще дороже, поскольку беззащитен. Из супермена он стал дая меня ребенком. Легко и приятно, когда у тебя мужик супермен, он все может, позво­ нит там, нажмет тут, сразу же все принесут, устроят, отправят.

А тут совершенно чистая душа, не отчаявшаяся, а, наоборот, борющаяся. Когда я спрашиваю: «Коля, а как дальше будет?

Как, Коля, если ты не будешь сниматься или работать в те­ атре?..» —«Мы будем с тобой путешествовать. - «Л где мы с тобой возьмем деньги?» —«Ну, чего-нибудь придумаем».

Я говорю: «А тебе не будет со мной скучно?» —«Мне с тобой никогда не скучно». Я говорю: «Что же ты раньше со мной не путешествовал?» —«Так дурак был».

Мы же когда поехали года три назад вместе в Испа­ нию, это впервые за десять лет. Как по приговору. «Ладно, ладно, поедем отдыхать, заодно будем с Виталием книгу писать. Поиграем в теннис». Я говорю: «Коль, возьми меня в Аргентину, в Уругвай, ну возьми меня. Возьми меня в Австралию». —«Что ты там будешь делать? Я еду работать.

Зачем тебе мотаться? А вот на отдых мы поедем вместе».

Я: «Когда?» А сейчас он все время говорит: «Девонька, сядь так, чтобы я тебя видел». Я говорю: «Ну ты же спишь». — «Мне нужно, чтобы я открыл глаза и тебя видел». —«Смот­ ри в окно». —«А на что мне смотреть в окно?» Я говорю:

«В каком смысле на что? Я смотрю обычно на небо, когда засыпаю». —«Я тогда буду на деревья смотреть». Он дол­ жен все время думать, должен фантазировать, чтобы был в нынешней жизни какой-то интерес. Дверь открывает: «Ты где?» Я говорю: «Да здесь я, здесь я». А каково мне ночью приходится —он же плохо спит и не просто поворачива­ ется, а с одной стороны перекладывается на другую: «Где 4 5 Л 1о д м и л а П о р г и п а. Но э п и л о г ты?» Я говорю: «Да здесь я». Сейчас с него снята прежняя маска закрытости: маска супермена, которую он надел, казалось бы, навсегда. Я ему как-то сказала, когда он сопро­ тивлялся лечению у Шкловского: «Коленька, ну что же ты все время хулиганишь?» Он отвечает: «Но ты же знаешь, какой я нежный и ранимый». А он действительно всегда был нежный и ранимый, но умел и успевал скрываться под маской. А сейчас не успевает. Когда я говорю: «Коля, к тебе пришли люди», —он чаще всего отвечает: «Я не хочу никого видеть». —«Почему?» —«Потому что я себе не соот­ ветствую». —«Что значит не соответствуешь? Не можешь надеть свою маску супермена? Да и не надевай, ты сейчас гораздо интереснее». —«Ты так думаешь?» Здорово досаждала нам «желтая» пресса. Она вела себя, как вор: подкупала медсестер, давала деньги, чтобы Колю сфотографировали в реанимации... Репортеры прятались в кустах в парке при Склифе, когда мы гуляли, чтобы потом рассказать, показать всему миру, как он немощен.

Мы нанимали охранников. Они выходили с нами гу­ лять, охраняли нашу палату. Мы жили вообще с охраной.

На похоронах моей мамы было двенадцать охранников, которые разгоняли папарацци. А те ажиотаж страшный раздули. Они прямо в гроб лезли. Там такая драка была!

Понимаете, я маму хороню, Коля третий день в коме, и неизвестно, выживет ли... Врачи говорят: перспективы вообще никакой, он вот-вот должен умереть... А я, чтобы могли пронести мамин гроб к месту захоронения, вынуж­ дена была давать сигнал охранникам, чтобы отгоняли папарацци, которые окружили нас плотной стеной и за­ городили проход. И все это было. Но сейчас я даже благо­ дарна им. Я собрала всю эту «желтую» прессу: фотографии, информацию и в подробностях увидела, как Коля восставал буквально из пепла —от беспомощного, лежачего, живого трупа до коляски, потом от коляски до уже ходячего... На даче они перелезали через забор и снимали, как он учится 4 5 21* Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в ходить. Они, конечно, много врали. Например, о том, что Коля с невесткой идет париться в баню. В какую баню?!

Когда ему перепад температур категорически запрещен!

Но все равно они фиксировали все эти разные моменты его долгого возрождения, эти маленькие шажки, которы­ ми Коля шел, чтобы вернуться в жизнь. Я так им, честно говоря, благодарна, потому что в нормальных газетах пос­ читали бы не тактичным делать то, что они делали. А эти просто упивались. Сейчас я все это собираю.

В прошлом году, летом, они напечатали мою фото­ графию со скорбным лицом и написали, что Николаю Караченцову не хватает денег на реабилитацию, чтобы поехать на Рижское взморье, в санаторий.

И вот мое утро началось с того, что звонит мне дирек­ тор нашего театра Марк Борисович Варшавер и говорит:

—Людмила Андреевна! Разве мы мало вам выплачива­ ем зарплаты? Что такое?

—А что случилось?

—Да вот в газете опубликована статья, о том, что Коля в деньгах нуждается...

—В какой газете?

— В «Экспресс-газете», кажется.

—Марк Борисович! Я таких газет не читаю!

—Я тоже, но наша секретарша читает.

Потом звонит Никита Михалков, причем звонит аж из Италии, где он монтировал картину.

—Люда, что, Коле не хватает денег? Сколько, сколько прислать?

Я уж не говорю о том, что Слава Зайцев звонит (в главе о Щелыково Коля рассказывает, что это его друг детства и штаны ему когда-то сшил —за рубль ткань купили), пред­ лагает помощь и услуги своего лечащего врача.

—Людка, слушай! Слушай! Мой врач, который меня восстанавливал, сейчас звонит и говорит, что он готов помочь Коле!

4 5 Люд м и л а П о р г и н а. Не э н и л о г Звонит друг из Лондона, звонит друг из Америки. Они все в Интернете прочитали, куда эта информация тоже быстро просочилась.

Звонит Борис Громов:

—Люда, чем надо помочь, только скажи...

Я говорю:

—Что ж вы все читаете эту «желтую» прессу?!

А они не то чтобы такой прессой интересуются. Они прос­ то ищут информацию, что о Коле нового написали и часто оказываются жертвами газетных «уток». И вот, как только прочитали, тут же все откликнулись и кинулись помогать.

И я им всем, и Никите Михалкову очень благодарна.

—Нет, —говорю ему. —Нет, Никита Сергеевич, помощь не нужна!

А он мне:

—Я никогда к тебе не заходил и не говорил. Я очень люблю Колю. Я в общем хоре не участвую, но у меня есть Христианский фонд, и я хотел бы перечислить деньги на счет Коли, на его лечение.

—Никит, спасибо! У нас есть деньги! Клянусь, я правду говорю.

Он же не успокаивается:

—Сейчас идет пост (тогда шел Петровский пост). Мож­ но я сделаю в христианский пост доброе христианское дело?

—Можете.

И он сделал.

Я потом все это Коле рассказала, и он говорит:

—А, Никита! Мы с ним очень хорошо на кинофести­ вале пели песни —то он у меня гитару возьмет, то я у него.

Мы здорово повеселились.

А совсем недавно в прессе было сообщение, что Коля потерял сознание, а в действительности у него просто давление упало. Но это заставило вновь забеспокоиться его друзей. Телефон просто раскалился от звонков.

4 5 Н и к о л а 11 К а р а ч о и ц о в Коле звонят со всего света люди, предлагают помощь, чего только не шлют: какие-то травы, снадобья. Я говорю:

друзья, хватит уже, прекратите! У него все есть! Я просто была поражена, что все —как его друзья, так и коллеги по работе —все готовы откликнуться. Андрюша Соколов, с которым мы работали в театре, привез Коле показать одного человека, капитана, нет, майора ФСБ, у которо­ го было тяжелейшее ранение, и он был парализован, а теперь полностью здоров. Он, можно сказать, вернулся с того света. Андрюша привез этого человека, чтобы по­ казать: вот смотри, Коля, каким он стал через три года!

Я Андрюше за это очень благодарна. Он сказал: «Я привез этого человека, потому что верил, что Коля тогда поймет, поверит, что он тоже сможет полностью восстановиться, и он непременно восстановится!» Перед глазами до сих пор стоит эта сцена: мужчина с огромным шрамом на лице что-то говорит, а Коля не отрываясь смотрит на него и слушает...

А сколько писем с пожеланием скорейшего выздоров­ ления приходит в его адрес! А какие стихи: искренние, трогательные! У меня этим стихами забита вся электрон­ ная почта. Эта дружеская поддержка очень важна. И даже когда Коля лежал в глубочайшей коме, мы ему эти письма читали. А потом, когда он уже пришел в себя, то мне напи­ сал (тогда он еще не мог говорить): «Неужели это правда, что они меня так любят?» —«Конечно, вот тебе очередное письмо прислали». Я читаю ему письмо. «Да это какая-то глупость, неужели меня так любят?» —«Конечно, тебя лю­ бят безумно». —«Смешные какие».

Коле присылали свои стихи не только неизвестные поэты-любители, но и такие мэтры, как Ж еня Евтушенко и Андрей Вознесенский. Среди этих писем были послания из Европы, Америки, Японии и даже из Китая (честно говоря, я не знала, что у него есть друзья и поклонники даже в Поднебесной). Пришло сообщение и из Софии от 4 5 Люд м и л а П о р г и на. Н е э п и л о г одной женщины-астролога. Она писала: «Дорогой Нико­ лай! Я не знаю, как зовут вашу жену, поэтому пишу вам, хотя и знаю, что вы в тяжелом положении. Я прекрасно помню Ваши гастроли в Болгарии. Вся моя семья посетила ваш спектакль. Вы для нас стали самым близким и дорогим человеком.... Хочу вас уверить, что все будет хорошо —вы будете жить, работать. Прошу вас связаться со мной».

Конечно, я тут же позвонила ей, и мы встретились, когда она приезжала по каким-то делам в Москву. Она предоставила мне целую разработку —детальный астро­ логический прогноз относительно здоровья Коли. Сейчас постоянно на связи со мной другая женщина-астролог.

Одна моя знакомая, узнав о беде, произошедшей с Колей, тут же позвонила мне и предложила помощь. Она сказала:

«Людочка! Не волнуйся! Я только что связалась со своим астрологом, и тот заверил меня, что Коля будет жить!

А дальше она тебе все сама расскажет».

Позже этот астролог —ее зовут Наташа —позвонила мне.

Теперь я постоянно советуюсь с ней, поскольку считаю ее рекомендации очень ценными.

У него сейчас нет никакой депрессии. У него нет ощущения, что он потерял свою славу, не сыграл каких-то ролей. Получилось так: он жил, как жил, а попал в катаст­ рофу, и тоже живет, как может жить. Депрессия возникла бы сразу, если бы он осознал, что не сможет никогда быть прежним Караченцовым. Он спрашивает: «У нас есть де­ ньги?» Я говорю: «Вообще есть, но немного». Он говорит:

«Ну а немного —это сколько?» Я ему: «Живем же —сам видишь, как». Коля мне: «Ага, ну ничего, я скоро буду за­ рабатывать. Сначала буду сниматься, а потом, может, и в театре буду играть». —«А если нет?» —«Тогда что-нибудь придумаем, девонька, не пропадем». Когда я слышу: «Де­ прессия, депрессия», —я знаю, что у него не депрессия, у него раздражение от собственной слабости. Раздраже­ 4 5 Ни к о л а й К а р а ч о п ц о в ние, что ему надо заниматься восстановлением речи. Это сиюминутное, это уйдет. Он не хочет такого напряжения.

Вдруг скажет логопеду: «Не буду я сегодня заниматься..., красавица». Ручку поцелует, и все, до свидания...

Вот так теперь наша жизнь происходит. Мне иногда даже кажется, что если бы не случилось с Колей такого несчастья, то я была бы обделенная. В нашей семье уж слишком все хорошо складывалось, слишком все легко.

В августе 2005 мы поехали в Прибалтику, в Юрмалу, в реабилитационный центр. Санаторий на берегу моря.

Коля полностью вышел из-под контроля больницы: ему только мерили давление, он занимался физкультурой и с логопедом. Но в основном мы гуляли, обедали в рес­ торанах, бродили вечерами по Юрмале. Коля пил пиво, иногда выпивал шампанское, ездил с нами на хутор на охоту, ловил рыбу. Он вышел из состояния пациента.

И это дало сразу результат. Конечно, мы очень рисковали.

Я Крылову даже сказала: «Я очень боюсь. Мы теряем кон­ троль врачей, которые его знают». Но к нашему приезду там готовились, и прежде всего, главный врач Центра Михаил Григорьевич Малкиель. Да, мы рисковали, но зато Коля там сразу прибавил в весе, расцвел. И когда мы в сентябре привезли его к Крылову, тот сказал, что пришла пора —уже пошел шестой месяц после катастрофы —и на­ до делать черепную операцию. И ключицу, конечно, надо было оперировать, она очень его беспокоила. Там же выросло десять сантиметров кости, а расти она стала совершенно неорганизованно. И боль все время, сильная боль. Ключицу полагалось формировать заново. Операция достаточно сложная. Для ключицы привезли специальную пластину и вызывали из ЦТУ профессора для консульта­ ции. Подобные операции проводятся редко очень, и они стоят врачам больших нервов. Но нельзя было не делать эту операцию, иначе он не чувствовал бы себя спокойно.

Также требовалось закрыть ему мозг, чтобы восстанавли­ 4 5 Люд м и л а П о р г и и а. Н е э п и л о г валось свое собственное мозговое давление. Атак меня трясло все время: не дай Бог, он ударится головой. Это же смерть —открыт мозг, идет все время пульсация, и любой удар для него был бы концом. Но сейчас он красавец. Че­ реп такой идеальной формы. Я ему говорю: «Теперь тебе можно позировать для скульптора».

Пластина для ключицы привезена из Америки, а штифты —из Швеции. Для черепа предлагали пластину из титана, но выбрали специальный костный цемент. Мы все варианты посмотрели с сыночкой. Андрюша ведь у нас педант и зануда. Нам показали все, что есть в этом мире, мы решили, что лучшее —именно это. По крепости, по заживаемости. Нам рассказали все о будущей операции.

Мы немного успокоились. Эта операция, объясняли нам врачи, для него не будет тяжелой. Тяжелой будет операция на ключице, тяжелой и опасной: здесь и сосуды, и аорта, и пучок нервных окончаний. Я подписала бумагу, что предупреждена, есть какой-то процент на неудачу, если операция пройдет не так, как надо, может обездвижиться рука. Я говорю: «Вы меня не пугайте, я все равно пойду молиться. Вы начинайте свое дело». И вдруг Коля: «А мне страшно. Это же мое тело». Я говорю: «Коля, твое тело все равно принадлежит Господу Богу, и душа твоя принадле­ жит Господу Богу. Господь щедр». И когда его увозили и на первую операцию, и на вторую, я уходила молиться.

Я вижу, что врачи нервничают больше, чем я. И тогда меня начинает трясти. Мы ему побрили голову, ночью бри­ ли, в двенадцать, а в шесть утра ему уже успокоительный укол сделали. И около восьми утра увезлй на операцию. Он уезжает, я накрываю его полотенцем. Коля совершенно спокоен, он внутренне себя подготовил. Все остальные, кто рядом, не в очень хорошем состоянии. Я следом иду в лифт, дохожу до операционной, крещу его там, а дальше меня начинает колотить. И я иду в монастырь, но больше успокоиться уже не могу. Я стою, молюсь. А внутри идет 4 5 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в отсчет часов. Мне врачи сказали, не раньше такого-то часа. Я возвращаюсь, и Колю сразу привозят. Точно в ту же минуту мне его привозят под нашим пуховым одеялом, забинтованную мою головочку...

Мы должны были это сделать, должны были рискнуть, хотя, конечно, все перенервничали, особенно Коля, нака­ нуне операции. Он очень хорошо понимал, что начнется операция, а рядом с руками хирурга —открытый мозг.

Но почему же операция на руке страшнее? Четыре часа наркоза на руку, плюс два на голову. Но этого вполне до­ статочно, чтобы его вновь привести в состояние плавуна, он же очень еще слаб. Нормальный человек после того, как ему вырежут аппендицит, месяц приходит в себя от наркоза. А после такого, что пережил Коля!.. Зато теперь он себе очень нравится...

Когда ему сделали операцию на голову, он сразу не мог себя видеть, произошел отек лица, глаза закрылись.

Он кричал мне ночью: «Сними с меня очки!» Я говорила:

«Вообще-то на тебе не очки, это собственные глазки.

Я тебе давно говорила, что надо сделать пластическую операцию, вырезать вот эти грыжи». А он сидел, дергал веки, буквально отрывал их от глаз. Потом я ему показала:

«Коля, здесь вот надо поднимать». Но потом отек спал.

Наконец его привезли после операции на руку, он си­ дит на кровати, у него торчит дренаж, капает кровь, а он, естественно, тянет сигарету. Я в обалдевшем состоянии:

«Что, операция не состоялась?» Я-то думала, сейчас пол­ тела в гипсе, весь он в повязках. А он: «Все хорошо. Хочу творог». Мне говорят: «Ни в коем случае его не кормите».

Он: «Я сказал, я есть хочу». И прооперированной ру­ кой —кердык. Я спрашиваю: «Так, товарищи медики. Что мне с ним делать?» Мне говорят: «Сейчас мы ему вкатим обезболивающее, снотворное...» Его наркоз, наоборот, привел в состояние не сонливости, а активности. Доктор ему говорит: «На эту руку не облокачиваться, этой рукой 4 5 Люд м и л а П о р г и н а. Н е о н и л о г ничего не открывать». Мой муж: «Не понял, а для чего тогда операцию-то делали?» После второй операции я дежурила, не спала всю ночь на своей второй раскладушке —первую я сломала. Я всю ночь вскакивала, и однажды раскладушка у меня прорва­ лась, я упала. В тот самый раз, когда у него еще были закры­ ты глаза, он пошел в туалет, и я слышу, что он падает, слышу этот жуткий стук тела. В тот же момент я резко вскакиваю, полотно прорывается, я проваливаюсь ногами кверху. На­ конец я вылезла из-под раскладушки и рванула в ванную, и вижу: он лежит около унитаза, глаза закрыты: «Где я?» Я пытаюсь его поднять. Открываю ему глаз, другой рукой тяну его. Это и смешно, и ужасно. Я кричу: «Голова?», а он мне: «Я не головой, я жопой ударился».

Когда уже прооперировали руку, я, как только слышала скрип его кровати, сразу вскакивала и за ним: «Коля, Коля, Коля...» Только, чтобы он рукой ничего не задел, потому что хрупкость еще огромная. Врачи говорят, что надо ме­ сяца два подержать руку, не облокачиваясь на нее, чтобы прижились все эти штифты. Теперь мы ее разрабатываем.

Уже маленький вес он может носить, он что-то уже может ею делать. Он же после реанимации постоянно прижимал руку к телу, потому что она все время болела. Ведь я его учила даже брать салфетку, а он никак не мог ее удержать.

А сейчас: «Дай сигарету!» Я говорю: «Нет». А он в ответ еще такое завернет. А ведь когда он достался мне, то кри­ чал «обожаемая, любимая», даже когда был агрессивный со всеми медбратьями, медсестрами. Я для него была, на­ верное, отдушина. А сейчас я рядом одна, нет медбратьев, не на ком сорваться. И он таким командирским голосом:

«Сигарету!» И кулак показывает.

Андрей заходит, говорит: «Папа, как некрасиво! На­ родный артист, лауреат Государственной премии, секс-сим­ вол, кумир стольких миллионов зрителей —и с кулаком».

Коля: «Это я так, пошутил... Сигарету дай!» Хитер и врун.

4 5 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Повадился залезать мне в сумку. Я говорю: «Как это ты к женщине залезаешь в сумку? Может, у меня там какие-ни- будь любовные записки?» —«От кого? Не смей даже шутить так! Смотри у меня!» II. Наш корабль плывет Когда я звоню домой, то слышу его голос, записанный на автоответчик: «Вы попали в квартиру Караченцова, меня нет дома». Коля быстро это говорит... Он говорит это сво­ им прекрасным голосом. С той удивительной хрипотцой, которую знают несколько поколений. Наверное, такого звучания никогда уже не достигнуть, но я верю, надеюсь, что он будет нормально говорить.

Я верю, что осуществятся его творческие'планы. А они у него далеко идущие. Это теперь, сегодня, когда уже пошел третий год с той кошмарной ночи 28 февраля 2005 года...

Тогда наша жизнь за несколько секунд сделала резкий по­ ворот. От бешеного ритма, от репетиций в театре, работы на радио, съемок на телевидении. Все пришло к одному:

выжить или не выжить. Процесс выживания был долгим.

Он был тяжким, мучительным. Этот процесс завершился нашей победой. Теперь идет работа по восстановлению.

Надо снова входить в эту жизнь. Возвращаться.

Что тяжелее, я не знаю. Раньше или сейчас. В стериль­ ной палате, под круглосуточным надзором врачей или в обычной жизни. Для нас и сегодня это —каждодневная борьба. Повседневная, кропотливая, рутинная работа. И в Центре реабилитации с 10 утра до 5 вечера, и дома —с до 9. Чего достигли?

Оглядываясь назад, могу сказать, что эти достижения мне самой кажутся почти невероятными. Трудно пред­ ставить, что совсем недавно он встать сам не мог. Мы его катали на каталке, он глотать сам не мог. А теперь он но­ 4 6 Люд м и л а П о р г и п а. Н е э п и л о г чью встает, залезает в холодильник и тащит оттуда йогурт.

Я ему говорю: «Ночью никто не ест», а он мне: «А я хочу!» Конечно, все это радует. Проявление воли, характера. Он был без желаний, а сейчас диктует: пойти в театр, не пойти в театр. Он возвращается к себе самому. Он очень много работает над речью. Он мне говорит, что очень хотел бы петь, и он сейчас распевается, и я уже ноты взяла у наших музыкантов.

Три года ему надо... Но я не спешу. Я знаю, что у меня есть мой любимый человек с теми же ощущениями, с тем же интеллектом и юмором. Жизнь без него была бы для меня темна и безысходна. Мне даже страшно заглянуть по ту сторону, что бы это могло быть без него. Да, сегодня нам бывает очень тяжело. А я и не говорю, что легко. Но все равно —это жизнь. А значит, все преодолимо. Рядом есть друзья, дети, внуки. Есть его улыбка. Недавно видел по телевизору Диму Марьянова, нашего артиста (он сам ушел или его увели из «Ленкома», я не знаю), но Коля с удовольствием смотрел, как тот работает. Он говорил:

«Не зря он работал в нашем театре!» Несколько лет назад они вместе снимались в картине «Львиная доля» у Саши Муратова. По сюжету, работали вместе в ФСБ;

потом тот человек, которого играл Дима, стал предателем. Масса приключений, перипетий, драк, стрельбы, но все это с иронией... Во время съемок Дима научился у Коли очень многому. Все актеры называли его «Петрович», пытались перенять у него мастерство, оно же передается...

И вот он сидел у телевизора и разбирал его новую роль...

Конечно, ему было очень плохо, та жизнь, где было его творчество, осталась где-то очень далеко. Теперь он воз­ вращается к творчеству.

Семья, его друзья, очень нам помогают. Я была пора­ жена, когда случилась авария, что у Коли столько друзей.

Я меня был бешеный ритм жизни: церковь, реанимация, 4 6 Ни к о л а й Ка р а ч о п ц о н опять вечером церковь. Утром я встаю, что-то готовлю, еду в Склиф. А когда приезжала домой, то все время пора­ жалась, что у меня кто-то сидит.

К нему все время приезжали его друзья, весь дом был украшен цветами. Они всегда готовы были помочь, куда-то кинуться, куда-то звонить. А теперь я просто записываю в очередь тех, кто с ним пойдет гулять. С ним все время хо­ дит кто-нибудь гулять по нашим переулкам, по Тверскому бульвару. Выстраивается очередь из желающих пойти с ним на прогулку. Кто-нибудь обязательно остается обижен, гово­ рит: «Ты же мне обещала, сегодня моя очередь». Я говорю:

«Это же давно было, а сейчас не ты, а он должен идти гулять с Колей». Это не только прогулки. Они ходят по Тверскому и вспоминают что-то, обсуждают... Это доставляет ему и физическое удовольствие, и психологическое. Они все обсуждают, кто где сейчас работает, где снимается, в каком фильме, что репетирует. Очень приятно, когда, например, композиторы приходят: «Ты, Коля, помнишь, как мы запи­ сывали с тобой на мотив Дунаевского...» А Клара Новикова по-прежнему приходит и говорит: «Коля, у меня есть новый анекдот». Она рассказывает в лицах, очень смешно. А Коля потом говорит Кларе: «Деточка, твоя байка вот с такой бо­ родой». Клара грустнеет и упавшим голосом: «Как же так?

Я же его только что из Израиля привезла...» И оба смотрят друг на друга и смеются. Я обожала, когда они садились друг против друга и начинали травить анекдоты, заводясь друг от друга. Можно было умереть от смеха...

Все, кто к нам приходит, вносят что-то новое в его жизнь. И он не ощущает себя ни брошенным, ни одино­ ким. А главное, что они, его друзья, как все были, так и остались. Никто никуда не ушел, хотя и были пессимисты, которые говорили, что вот пройдет время, и вы увидите, как людей рядом с вами будет все меньше и меньше...

И вот уже больше двух лет прошло, а ничего похожего не случилось. Нам звонят из всех стран мира, его друзья 4 6 Люд м и л а П о р г и н а. Н о э п и л о г рассеяны по всему свету. Они все звонят, все предлагают помощь. Вот сейчас мы собираемся, если у нас получится, поехать с Колей в Германию полечиться. Нас приглашают приехать и в Испанию, там побыть, отдохнуть, пожить на вилле у моря. Он даже собрался в Мексику: там его друг, с которым вместе кончал школу, теперь он первый секре­ тарь посольства. Я говорю: «Коля, лететь-то сколько». Так что нет, ошиблись пессимисты: друзья наши все здесь.

Есть у нас и театральные проекты. Они, так сказать, тоже дружеского происхождения. Например, в театре Вахтангова товарищ Коли, режиссер Володя Иванов, со­ бирается поставить большой спектакль с вахтанговскими звездами. Постановка так задумана, что Коля может даже ничего не говорить, скажет две-три фразы, а может, вооб­ ще ничего. Ему надо сыграть трагикомическую роль: го­ родского сумасшедшего, который ходит по городу, смешит, забавляет или раздражает обывателей, но фигура эта сим­ волическая: как бы предвестник каких-то бед... Но, повто­ ряю, это всё планы на будущее. Я думаю, что на ближайшее будущее. А сегодня в нашем общем плане работа по выпуску дисков с записями его песен. Уже полностью готовы 200 пе­ сен. Очищены фонограммы, все подготовлено и запущено в печать. Это будет большая книжка-бокс, состоящая из дисков. Песни собраны по годам, из фильмов и спектаклей.

Готовимся мы и к концерту-презентации этих дисков, где Коля выйдет на сцену со своей степгруппой. Для этого он каждую неделю занимается степом. Раз в неделю к нему приезжает его бывшая ученица из театральной школы имени Караченцова, которая закончила ГИТИС и стала актрисой. Она сама теперь как учитель над ним работает и, как он говорит, «издевается». Но это «издевательство» до­ ставляет ему огромную радость. Он, когда впервые увидел эту девочку, свою бывшую ученицу, очень сильно плакал, понимая, что она видит такого больного человека. Теперь она говорит: «Вы не больной. Вы в репетиционном пери­ 4 6 Ни к о л а й К а р а ч о п ц о в оде. Поэтому давайте, давайте работать». Так что видите, какой пройден путь. Тогда, после аварии, когда прошло два месяца, и Коля выкарабкался, это был человек, который не спал, практически вообще не говорил, очень нервный, а сейчас мы ходим с ним в консерваторию. Были недавно на презентации нового диска «Машины времени» в Доме музыки слушали лучшие оперные партии итальянских композиторов, были на премьере фильма Аллы Сурико­ вой. Он с удовольствием со мной ходит, смотрит, слушает, ему это очень нравится. Это —настоящее возвращение в жизнь. Именно возвращение. Пугает, конечно, переме­ на погоды —вдруг у него падает давление. Но день-два проходят, он отлежится и снова в бой. Играет в теннис, собирается даже поехать на турнир «Большая шляпа» в Нижний Новгород. Каждый год там собираются бизнес­ мены, политики, которые играют в теннис. Кроме того, ему предложили возглавить фестиваль «Зеркало» в честь Андрея Тарковского, с которым Коля работал на спектакле «Гамлет». Сопредседатель —его великая партнерша Инна Михайловна Чурикова. На этом фестивале будут представ­ лены фильмы не только мэтров, но и молодых талантливых режиссеров и актеров, которые заканчивают ВГИК. Мысль важная: чтобы провинция не умирала. А какая уникальная эта провинция! Она разве должна умирать? Мы были там, на родине Тарковского. Потрясающая красота! Волга, старинные деревянные домики... Если всколыхнуть эти удивительные места, которые стали тихой-тихой провин­ цией, то будет очень правильно. Очень правильно... Очень важно и для Коли тоже.

Что касается его работы в кино. Написан сценарий сов­ местной российско-американо-японской картины —про­ должения «Электроника»: «Электроник-2», 25 лет спустя, где Колин герой —уже не лихой Урри с криминальным прошлым, а старый, утомленный человек, отсидевший в тюрьме, попавший в аварию... В первой серии появляется 4 6 Люд м и л а П о р г и и а. Н о э п и л о г этот странный человек рядом с Электроником. Реплик у него мало в первых сериях, но постепенно, по мере того, как развивается сюжет, реплики прибавляются. Он —на стороне Электроника. Он занимается главным в своей жизни делом: спасением мира от терроризма, чтобы в мире царили радость, покой, счастье, чтобы такие дети, как Элек- троник, находили свое место в жизни и были счастливы.

Вот это такая главная задумка. Коля кое-что уже прочел из того, что нам успели доставить. Сейчас должны привезти уже весь сценарий и подписать договор. Он хочет побыст­ рее приступить к работе. Это поможет ему идти дальше.

Радостно и мне, что он наконец-то начнет работать, сниматься. И петь. Пока, правда, под фонограмму. Почти на выходе пластический спектакль. На те песни, которые исполняет Николай Караченцов. Так задумано, что он должен появляться на сцене. Это сопряжено с его твор­ чеством, он всегда был поющий и двигающийся актер.

Но это опять же —будущее. А сегодня наша первая зада­ ча —прийти в нормальную физическую форму. И для того, чтобы приобрести эту форму, идет наша повседневная, рутинная работа. А впрочем, почему только рутинная?

Коля, кроме большого тенниса, занятий вокалом и степом, замечательно играет в пинг-понг. Он рисовать начал. Папа, братья его —прекрасные художники, и он сейчас рисует.

Палитру купили...

Конечно, я всего не понимаю и знать не могу... Не знаю, что чувствует, что думает человек, когда возвращает­ ся из небытия, из ничего, когда ему даруется новая жизнь?

Может быть, только теперь он по-настоящему оценил те простые вещи, о которых и не думал никогда раньше...

Как прекрасно проснуться утром живым, увидеть солнце, выпить кофе с неизменной сигареткой.

Предлагаю я ему и книгу его дописать. Я ему говорю: «Да­ вай, что-то допиши в книге, там много нет из того, что ты 4 6 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в хотел сказать». А он говорит: «Нет, пока не хочу. Ты и сама тоже можешь что-нибудь дописать».

Вот я и взялась. Я подумала, что то, что с нами про­ изошло и происходит, —это вызов судьбе, и в то же время неотделимо от творчества. Оно ведь не погибает, если че­ ловек стал инвалидом, если у него болит голова или рука.

Он же находит какие-то новые пути в выражении своего понимания этого мира.

И еще, о чем я часто задумываюсь: как относиться к людям, перенесшим такие тяжелые заболевания, ране­ ния, которые не позволяют им вернуться к их прежней физической форме. Как относятся в нашей стране к этим людям? Их не хотят видеть, не хотят, чтобы они напоми­ нали, что есть смерть, что есть болезнь... Но никуда от этого не уйдешь. Все равно есть конец жизни, от болезней тоже не уйдешь. Вот недавно позвонили и сказали, что медсестра, которая спасала Колю, умерла от рака. Она в ту февральскую ночь в той самой скорой помощи приехала, и подобрала его без сознания, с окровавленной головой...

Поэтому я и себе говорю, что никто из нас не знает, когда, что и где случится с каждым из нас. И мы этого боимся, стремимся всячески это отвергать, чтобы не видеть ни­ чего ужасного, никаких аномалий... Я вспоминаю, что впервые столкнулась с этим в Барселоне. Там аквапарк, и я пришла туда со своим сыном. Там очень красивые, экзотические акулы, и я стояла и любовалась ими. И вдруг чувствую, что происходит что-то непонятное. Это приеха­ ли дауны, экскурсия для даунов. Я подумала: «Зачем этих-то привезли сюда, где так красиво, уникально». И вдруг чувс­ твую, что больше не смотрю на акул —я смотрю на этих даунов! Они разного возраста, с ними какая-то женщина, она что-то рассказывает им, что-то показывает. А они фо­ тографируют, радуются... Я этот случай часто вспоминаю.

Я думаю, что у каждого человека есть своя жизнь, и если Господь оставляет ее, значит, этот человек имеет право 4 6 Л к) д м и л а П о р г и и а. Не э п и л о г на жизнь, значит, у него есть обязательства перед Богом и перед людьми, и он должен что-то сделать. Коля со своей силой воли может еще много сделать.

Конечно, театр —его боль, о которой он даже мне далеко не все говорит. Он не тот человек, чтобы жало­ ваться, а уж тем более кого-то осуждать. У него —доброта органическая. Он говорит: «Ну, действительно, тут только Бог рассудит». Но зрители, которые были на спектакле, посвященном 25-летию «Юноны», говорят: «Почему Караченцов не вышел на сцену?» Я говорю: «Это вопрос не ко мне. Коля для меня в таком состоянии, как сейчас, краше, чем когда он был секс-символом. Потому что он прошел то, что пройти многие не могут». Действительно, многие кончают жизнь самоубийством, видя себя в таком состоянии. И надо огромные силы иметь, чтобы прожить такую жизнь, как он, когда каждый день надо бороться за свое существование, за то, чтобы вернуться. И при этом он —человек с полным интеллектом, с теми же знаниями, что и раньше. Я спрашиваю: «Господи, как же фамилия этого актера?» Он тут же называет. Я спрашиваю: «В каком году снял “Тихий Дон” Герасимов? Кто там играет? Кто оператор?» Он тут же отвечает. У него же просто энцик­ лопедические знания! Да, у него пока еще есть немощь физическая, да, может быть, не все еще ему по плечу, но он —такой же человек, понимаете?

Нам звонят актеры и говорят: «Коля, я люблю тебя до последнего своего вздоха! Коля, я люблю тебя!» Они действительно его любят. И когда он пришел в театр, Лена Шанина воскликнула: «Какое счастье, слава Богу, что ты живой! Это самый лучший подарок. Живой!» Действитель­ но: жизнь дается не просто так, она дается для чего-то...

И Колю Бог тоже оставил для чего-то. Коля мне говорит:

«О, мы еще столько сделаем!» Я говорю: «Да, я надеюсь, ты еще очень много сделаешь!» Коля говорит: «Я, я вернусь!» 4 6 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Словом, наш корабль плывет. Это мое обращение к Феллини, к его гениальному фильму. И хотя ни Коля, ни я с Феллини никогда не встречались, я считаю, что он нам подарил эту великую метафору, свои мысли об искусстве.

Он и Джульетта Мазина. Мы читаем их книги, смотрим их фильмы. Мы понимаем, что оба этих гениальных худож­ ника хотели сказать человечеству. И потрясающе приду­ мано —я десятки раз смотрела эту сцену, —когда в конце фильма в корабль попадает торпеда, и зрители убеждены, что он сейчас погибнет. Но камера отъезжает, и оказыва­ ется, что все это происходит на съемочной площадке, что облака искусственные и корабль тоже. Что это —огромная декорация, которую приводят в действие механизмы.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.