WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

«...Жители двадцатого столетья! ...»

-- [ Страница 4 ] --

А мне бы хотелось, чтобы любое откровение происходило не только для меня, но и для моего зрителя. Чтобы каждая новая роль не повторяла предыдущую. Чтобы ежедневно, пусть ненамного, но шло движение вперед и вверх. Не сом­ неваюсь, у меня достаточно брака в работе, есть неудачные роли. Но все сделанное идет на пользу. Благодаря тому, что мордой об стол бился, я чему-то еще научился. Я не верю, когда говорят: «Левой ногой —раз, и вышла гениальная роль». Все хорошее трудно дается. Действительно, бывает так, что роль получается легко, но это означает только одно —предыдущие десять лет были мучительно трудны, а тут совпало и легло. Но обычно поиск образа проходит, даже если и быстро, то, как правило, нелегко. Я ищу такие движения, чтобы походка графа Резанова никак не напо­ минала походку Ю рия Звонарева, героя «Sorry». Совсем иначе у меня ходит по сцене светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Я в своих персонажах никогда никакую мелочь не забываю.

Как-то Коля поехал на праздничный первомайский концерт.

Он неважно себя чувствовал и забыл на даче, где мы жили тогда, пригласительный билет. Позвонил мне. Схватив П р о с п у л с >1 з п а м о и и т ы м билет, я помчалась на машине к нему. Минут за двадцать до­ ехала. И зря торопилась. Оказалось, его и так пропустили.

На входе сказали: «Николай Петрович, зачем вам билет? Вас и так все знают и любят!» В «Школе для эмигрантов» по пьесе Дмитрия Липскеро- ва он играл с Олегом Янковским. И Колю каждый раз после спектакля просто заваливали цветам и. Он искренне удивлял­ ся: «Ну ладно, премьера, первые прогоны, а тут спектакль уже двадцать пятый раз идет. И опять море цветов!» О б е з ь я н к а Мама отработала срок своего контракта во Вьетнаме и, наконец, отправилась домой, в Москву. Ехала поездом.

Поскольку считала, что возвращается навсегда, то везла с собой много скарба (накопилось за несколько лет работы).

Поезд подошел к перрону, по-моему, Казанского вокзала, я встречаю маму, вдруг она прямо на платформе сует мне в руки какое-то существо в одеяльце. Существо сразу заора­ ло громче, чем если бы одновременно прогудели десять паровозов. Но это еще что, я никак не ожидал, что в та­ кой крохе может быть столько г... Ср...т безостановочно, оттого что постоянно пугается.

Обезьянка к маме попала чуть ли не в семидневном возрасте. Если щенка от суки таким маленьким отрывать нельзя, он должен с мамой хотя бы месяц прожить, то у обезьян таких сложностей нет. Зато наша малышка была уверена, что моя мама —это и ее мама. Никого другого она с рождения не видела. И вдруг —чужие руки, чужие запахи. Орет и гадит. Гадит и орет.

Два года обезьянка прожила с нами. А потом мама вновь поехала во Вьетнам. И обезьянку, естественно, 2 4 О б о з ь я н к а забрала с собой. В Ханое мама поработала еще два года, и вновь предстояло возвращение в Москву. Четырехлет­ няя обезьяна считается взрослым животным. Взрослая обезьяна —увы, не домашнее животное. Домашние живот­ ные —это кошки и собаки, а тут совсем другие действуют порядки и обычаи. Везти обезьяну можно только в клетке и только в багажном вагоне. Но теперь мама возвращалась в Москву зимой, а обезьяны крайне восприимчивы к хо­ лоду. Для них глоток морозного воздуха —как выпить яда и, значит, убить животное, потому что сразу начинается или воспаление легких, или туберкулез. Они фантастичес­ ки подвержены любому простудному заболеванию. Если везти обезьяну по законам советской власти, а ей не попе­ речишь, значит, везти обезьяну на верную смерть. Мама вынуждена была свою любимицу оставить в Ханое. Хотя отдала в хорошие руки —ее взяла пара из Чехословакии.

У них тоже жила обезьяна, но обезьяна-мальчик. Так что вроде воссоединение семьи получилось.

Обезьяну нашу звали Ли-Ни. Линька по-простому.

Линька за неделю до маминого отъезда почувствовала:

что-то должно произойти, какая-то беда надвигается. Мама рассказывала —Линька в какой-то момент сразу обмякла.

Мама, уезжая, у этих людей не взяла ни телефона, ни ад­ реса, чтобы отрезать навсегда. Такого характера человек.

Но в первый год после Линьки даже на слово «обезьяна» между нами было наложено табу, потому что маме его слышать было больно. Линька была членом семьи.

Мама умела дружить с людьми самого разного возраста.

Молоденькие девочки поверяли ей свои тайны и делились переживаниями, обычно из-за несчастной любви. У нас с Людой на всех праздниках присутствует семейство —Але­ ша и Марина Марковские. Для Марины мама была самой близкой подругой, хотя она моложе ее лет на двадцать.

Она ни с кем не дружила так, как с мамой. Марина вышла замуж под руководством мамы, все время с ней советова­ 2 4 Н и к о л а й К а р а ч о п ц о к лась. И в то же время мама дружила с женщиной старше себя лет на тридцать —Анной Владимировной Дуровой, матерью Прова Садовского и дочкой дедушки Дурова, Вла­ димира Дурова. Она же —жена народного артиста Совет­ ского Союза Прова Михайловича Садовского из Малого театра. У знаменитого Прова Михайловича отца звали Пров Провыч. У Прова Михайловича и Анны Владимиров­ ны родился сын, тоже Провушка, тот самый, что опекал меня в Щелыкове. До последних дней своей жизни Анна Владимировна оставалась очень красивой женщиной, гордой, строгой, настоящей хозяйкой «Уголка Дурова». Ее кабинет был сохранен в том виде, каким он был в тот день, когда умер дедушка Дуров. Чуть ли не дуровский пиджак оставался висеть на вешалке. Естественно, она знала про животных абсолютно все и сказала маме, что Линька будет ее ждать всю жизнь, веря, что мама к ней когда-нибудь вернется. Линька была настолько привязана к маме, что, похоже, следила за движением маминых ресниц.

...Приехали мы с Линькой с вокзала домой. Как только я к ней подходил —дикий вопль, страшный обезьяний оскал, показывающий, что она готова меня разорвать.

Сумасшедшая ревность к маме. Я подходил к ней, садился рядом, замирал на полчаса, не двигаясь. Она засыпала.

Просыпалась и сразу начинала орать, поскольку рядом чужой. Потом в какой-то момент она поняла, что я, по­ хоже, никогда не уйду из ее дома. Прошло время, я начал рядом с ней класть свою руку, а она же любопытная —по­ тихонечку, потихонечку стала к моей руке прикасаться.

Потом отпрыгивала метра на три —чужака тронула! Но любопытство ее раздирало. Я опять сажусь рядом. Сижу двадцать минут. Она вновь подползает. И все начинается заново. Потом Линька залезла мне на руку, она же была крохотуля. Наконец она заснула на моей руке. Сверши­ лось. Но проснулась —те же вопли. А окончательно поняв, что эта сволочь будет здесь всегда, примирилась.

2 4 О б е з ь я н к а Линькина порода —голубой резус, невероятно кра­ сивая. Она на самом деле была серого цвета, но живот и тыльные части рук и ног голубые. Очень нежная шерсть.

А мордочка —как рисуют лик святых, тот же разрез глаз. На ней миллион выражений. Что-то невероятное.

Руки —Ван Клиберн отдыхает. Длинные и очень краси­ вые пальцы. Я ее, как любого животного, тискал, гладил.

Потом понял: самое интересное —за ней наблюдать. Не оторваться. Редкий спектакль. Причем обезьяна с тобой будет разговаривать, если ты с ней начнешь общаться с самого начала ее жизни, буквально с первой секунды. Ты ее хочешь покормить, суешь ей конфетку, как собаке, под­ нося прямо к морде. Первое, что она делает, берет тебя за руку и дергает. И смотрит, что ей дали. Разворачивает.

Изучает: надо ей это или не надо. С нашей собакой Люда разговаривает, но собака не отвечает, ну, может быть, ки­ вает. Опустила голову, посмотрела, послушалась, пошла.

Линька же разговаривала все время. Миллион интонаций, ведь она существо высокой нервной организации и очень четко чувствует настроение. Страшно не любила мыться.

Два раза из квартиры убегала.

Поехали мы с ней в Щелыково. Линька всегда рядом, на поводке, но когда мы уходили в лес, мама ее отпускала.

Поводок был необходим, чтобы она не кусала окружаю­ щих. А в лесу что ее держать? Свобода. Как она носилась по этим веткам! Но она сама так боялась потеряться, что никогда далеко не убегала. Были моменты, когда Линька отвязывалась. Раз мы проходили по мосточку через речку Говнянку, и она в ней увидела рыбку. Она в речку —прыг...

и свалилась в воду, как мешок. Четыре дня стояло сплош­ ное «а-а-а».

Но когда она оказалась в воде, все ее четыре конечнос­ ти стали вращаться, как пропеллеры. Из воды выпрыгнуло нечто, похожее на крысу, шерсть сразу же намокла. Орала она, вероятно, о том, что к воде больше никогда близко не 2 4 Ник о л а й Ка р а ч е н ц о в подойдет. Но все равно надо мыться, хоть тресни, банный день полагается соблюдать. В ванной ее намыливаю, она терпит. Руку дает тереть, вторую, пузо, спинку, ногу. Потом я ее растираю всеми своими ковбойками, полотенцами, в рубашку закутываю, она превращается в некий шар. Смот­ рит на меня. Я говорю: «Ну что?» И она начинает расска­ зывать, что она пережила, чего ей это стоило, эти муки в ванной, ты не понимаешь! Я: «Неужели так ужасно?» Она: «Да, не то слово, как». Этот диалог я передаю почти дословно. Она любила смотреть телевизор. Вы можете смеяться, но она сознательно смотрела телевизор. Причем телевизоры раньше —не как сейчас: я включаю, и он сразу загорается, а тогда надо было ждать чуть ли не минуту, пока лампы нагреются, а Линька уже напротив устраивается, ей не терпится. Я ей говорю: «Сейчас, подожди немного».

Когда идет «В мире животных», на экран смотреть никако­ го интереса, наблюдать надо за Линькой. Если появляется змея —главный враг мартышек, она моментально ныряет под стол и оттуда устраивает истерику.

Д о р о г а к П у ш к и н у Юра Рашкин —ныне телережиссер, прежде радиорежис­ сер, а еще раньше —актер на радио, до того —актер теат­ ра «Современник», если ехать в обратной хронологии.

А изначально —мой однокурсник. Он решил, что мой диск «Предчувствие любви» («Дорога к Пушкину») может быть исполнен в видеоряде. Появились разные предложения, копились синопсисы, заявки, был снят совершенно рос­ кошный клип. Ю ра все собрал, принес, сказал: «Ребята, это оно, я чувствую». Дальше Боженька вел. Так начина­ лась наша дорога к фильму «Романс о поэте».

Люди годами ищут, чтобы сошлось... Я там то Пушкин, то так, только профиль.

Был один момент, когда оператор Григорий Беленький снимал-снимал и вдруг каким-то отрешенным голосом сказал: «Пусть работает сама». И ушел от камеры...

...Камера работала, пока падало в море солнце, и этот момент, называемый у профессионалов «режим», был снят без оператора. Гриша потом объяснял, что он боялся до камеры дотронуться, боялся сглазить, боялся что-то в кадре разрушить. Так обычно на съемках не бывает...

2 4 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Когда-то много лет назад ко мне в дом пришли два человека. Один представился композитором, другой —по­ этом. Я и так знал, что один из них композитор, потому что еще до этого визита я с ним познакомился, работая над мультфильмами «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в За­ зеркалье». В этой сказке я играл «белого рыцаря». Музыку к тем фильмам написал молодой киевский композитор Владимир Быстряков. Автор приезжал в Москву работать на озвучании. Я исполнил пару его песен, сделал вывод, что композитор, судя по его лицу, не шибко мною остался доволен. Не сомневался, что этого человека в своей твор­ ческой жизни я больше не встречу. И вдруг он появляется у меня дома. И говорит, что с пришедшим с ним поэтом, того-то я действительно увидал впервые, они написали поэтическо-музыкальный цикл.

Композитор Быстряков тогда работал чуть ли не со всеми ведущими эстрадными певцами, и работал лихо.

Скажем грубо, его творческая лаборатория выглядела так —он распределял: «Эти две песни —точно для Леонтье­ ва, а эту должна взять Пугачева, тут вроде не ее материал, хорошо бы чтобы пел мужчина».

После переговоров мы втроем решили, что безусловно потеряем в качестве вокала, но выиграем в том, что наша история приобретет характер личностный, авторский.

В цикле должно получиться единое отношение к матери­ алу, а значит, нужен драматический актер.

С того дня, как поэт пересек порог моего дома, я дружу с ним по сей день. Зовут его Владимир Гоцуленко.

Если посмотреть со стороны на этих двух людей, вы­ глядят они достаточно странно. Композитор при первой встрече производит впечатление грузчика, причем из овощного магазина. Замечу, что магазина далеко не самого высокого разряда, на большее он рассчитывать не может.

Не тянет на директора или даже на замдиректора этого магазина и возникший у меня дома поэт, скорее на бухгал 2 5 Д о р о г а к Г1 у 1и к и п у тера. У пего красноватое лицо, он лысоватый, со слегка бе­ гающими глазками. Композитор же квадратный, вероятно, он «качается» на тренажерах, хотя я знал, что он по утрам бегает, сейчас не в курсе, но, по-моему, пока он жив —будет бегать, он такой. Пальцы у композитора не подходят под определение «пальцы пианиста», посмотришь, и сразу ясно —рядом не Рахманинов и не Рубинштейн.

В тот день они у меня дома показали, что сотворили.

Сказать, что мне это понравилось, —значит, ничего не ска­ зать. В результате я буквально заболел всем услышанным.

И не один раз потом задумывался: «Ну не может такой человек такие писать стихи». Потом уже выяснилось, что Гоцуленко —директор Киевского издательства ЦК комсомола Украины «Молодь» (это что-то вроде нашей «Молодой гвардии»).

Первое, что я подумал: вероятно, ему на таком посту надо как-то подтверждать, что он тоже вроде творческая личность. Вероятно, он «заряжает» какого-нибудь моло­ дого парня, а может, и не одного, те под его фамилией отписываются, а он им отстегивает? И никогда я так не радовался, что оказался не прав. Поэт —интеллигентней­ ший человек, у него удивительный дом, в доме —культ Пушкина, Гоцуленко про него знает все. Но его интересы не только в Пушкине, он —настоящий энциклопедист.

Плюс ко всему сам —сумасшедший поэт.

До сих пор они оба —киевляне, причем Гоцуленко сейчас главный редактор украинского отделения «Мос­ ковского комсомольца». У них на Украине своя редакция московской газеты. Его жена Танюша —очень милый че­ ловечек, тоже главный редактор, но детского журнала. То, что я сказал про бегающие глазки и заплывшие хари, это специально, ради красного словца, чтобы оттолкнуться от обратного. На самом деле глаза у него не бегающие, а спокойные. Поэт не выпячивается, он стесняется, он очень раним, и он —большая умница.

2 5 Н и к о л а й К а р а ч е н ц о в Композитор Владимир Быстряков окончил консерва­ торию сначала по классу фортепиано, потом композиторс­ кое отделение. Лауреат международных конкурсов. Как он свои «пальчики» помещает на клавишах, не представляю.

Не хочу обидеть своего друга, знаменитого пианиста Во­ лодю Крайнева, сравнив его с Быстряковым, но, на мой взгляд, если исполнитель был лауреатом международных конкурсов, значит —близок к высшему исполнительскому уровню. Я думаю, что Володя сегодня лучший композитор, работающий для эстрады.

То, что сегодня происходит в Киеве, «вперед к рушникам и шароварам» —это, конечно, за гранью. Наверное, поэту трудно, потому что он пишет стихи на русском языке. Но тут тема другая, вряд ли в русле моих записок. А тогда я ездил в Киев каждый свободный день. Теща стала подозревать, что у меня там кто-то завелся. Я же ночами записывался в студии.

Быстряков готовил «болванку»: ритмическую структуру и гармонию. Дальше украшал ее под инструменты. Когда я приехал в Киев на первую запись, он в тот момент, когда я вошел в их дом, поднял на руки маленькую дочку: «Смотри и запоминай артиста Караченцова, когда ты вырастешь, он уже умрет». Вова —очень остроумный человек.

К поездке к композитору и поэту я готовился. Володя Камоликов, мой тогдашний аккомпаниатор, репетировал со мной несколько суток. Наконец я в Киеве... Визиты в эту столицу —особое дело. Через месяц со стопроцентной уверенностью я знал: в доме композитора вечером накроют стол—будем праздновать очередную победу! Потом меня вне­ сут в поезд. Поездов через Киев в Москву ходила тогда туча, с десяток проходящих, и если на этот не успели, все схвачено комсомолом... Если не на варшавский, то на софийский. Но когда в первый раз приехал на студию, Володя говорит: «Коль, давай для разминочки запишем одну песню просто так».

«Здравствуй, паяц», так песня называлась. С Быстряковым много работал Валера Леонтьев, «Куда уехал цирк» —это 2 5 До р о г а к Пу шк и н у Володина работа. И он приблизительно в той же тематике на­ писал песню, никакого отношения к пушкинскому циклу она не имела. Хорошая песня, ее забытый теперь перестроечный «Взгляд» несколько раз крутил в моем исполнении.

* * * Для меня «Дорога к Пушкину» —значительный кусок жизни.

Мне кажется, что история, которой мы занимались, может иметь долгое творческое продолжение. Она имеет право и на то, чтобы преобразоваться в музыкальный фильм. Диск, что мы записали, так и назывался «Дорога к Пушкину».

Я даю его послушать друзьям только при одном условии:

прошу в этот момент отключить все телефоны, потому что запись цикловая. Необходимо, чтобы одна часть задругой шли в связке, подряд. Под эту пластинку не получится по­ танцевать, лучше взять стакан водки и зажечь свечу.

Первым предложил спеть Коле Геннадий Гладков. Сначала в спектакле «Тиль», потом в фильме «Собака на сене», к которым Гладков написал музыку. И это было смело по тем временам. Ведь тогда было принято, что в кино поют про­ фессиональные оперные или опереточные певцы, а актеры в кадре под фонограмму лишь имитируют пение.

У Коли было много учителей. Он всегда гордился, что ему довелось поработать с лучшими композиторами страны.

Среди них были и «плеточники», как он в шутку их называл, — Максим Дунаевский, Владимир Быстряков, Лора Квинт. Они буквально с плеткой стояли над ним. «Если уж ты занимаешься этим делом, будь любезен пропеть этот фа диез так, как здесь написано. Не рядом, не близко, а чисто».

2 5 JI п к о.1 а и К а |) а ч (Mi ц о и Надо сказать, что он глубоко проникался их творчеством, вживался в их музыку, пмтаясыюпятьсс настрой и энергети­ ку. Многие из них потом становились сто друзьями: Максим Дунаевский. Лора Квинт. Володя Быстряков, написавший большой цикл к Пушкину. И независимо от того, где они сейчас живут —в Москве или еще где-то —мы всегда вместе отмечаем все праздники: и Рождество, и Пасху, и Новый год.

И случившаяся беда еще больше сблизила нас. Теперь с уве­ ренностью можно сказать: все они —наши родные люди.

Очень плодотворным оказалось сотворчество Коли — а иначе это и не назовешь —с композитором Максимом Дунаевским. Он активно писал музыку для песен в кино, и их знакомство началось на съемочной площадке.

Несмотря па первые вокальные опыты с Гладковым, Коля до встречи с Максимом не представлял себе, как надо петь профессионально. II Максим много сил приложил, чтобы Коля овладел азами вокмла. Он часто приходил к нам домой в Вознесенский переулок, чтобы репетировать с Колей.

Учитель он был строгий, по справедливый. Иногда, когда у Коли что-то не получалось, он не выдерживал и начинал стучать по клавишам: «Коля, это вот так должно быть, так!

Нужно иайти друпю манеру. Возьми чуть ниже. Вот гак, так!» Или: «Коля, извини, ты кричишь, а не поешь. А надо с той же выразительностью эти ноты пропеть, а не проорать». Так говорил Максим.

Максим старался учить Колю только па лучших примерах.

Он, скажем, рассказывал ему о том, как тщательно отбирал и оттачивал своп песни Марк Ьернес. Максим узнал об этом от своего великого отца. Он и Колю научил так же серьезно от­ носиться к музыке, к самой песне. 11в этом, наверное, секрет успеха многих его песен, особенно цикла, который Максим и Коля написали в Америке па стихи Ильи Резинка.

Трудной, но очень продуктивной была работа над песней на стихи Леонида Дербенева «Все, что память забывает».

Я считаю, что это просто шедевр:

2 5 Д о р о г а к Пу шк и н у Всё, что память забывает, Сердце помнит, сердце знает, Вдруг разбудит нас ночью тёмною где-то И уснуть нам не даст до рассвета.

С Максимом Дунаевским и поэтом-песенником Наумом Олевым Коля тоже записал целый цикл. Там есть песни, ко­ торые я постоянно напеваю, когда еду в машине и получаю от этого огромное удовольствие...

Максим научил его работать над песней по-настоящему, вкладывать в нее свою душу. Благодаря ему, Коля нашел свою уникальную манеру исполнения: то хулиганскую, то шальную, то лиричную, то нежную, но всегда имеющую свое собственное лицо.

Для Коли песня —маленький спектакль. Он всегда ищет, как ее лучше сыграть, прожить эту роль. Коля стремится петь сердцем, душой. Так как пели Бернес, Утесов, Андрюша Миронов. Кстати, он много лет с удовольствием возглавлял жюри конкурса актерской песни имени Андрея Миронова.

Ему всегда хотелось, чтобы этот жанр жил.

Много дало ему знакомство с композитором Лорой Квинт.

Для Коли она специально написала песню о любви «Колдунья за рулем». Лора умеет в мелодии раскрыть душу настоящего, сильного мужчины, выразить его переживания. Женщины обычно сочиняют песни лиричные, нежные. А Лора и женс­ кую лирику пишет, и сочиняет для Филиппа Киркорова. Она создала оперу «Джордано Бруно» для Валерия Леонтьева...

Лора жестко подходила к работе с Колей. Постоянно его поправляла, заставляя искать нужную интонацию, нужный тембр в каждой песне. И это принесло свои плоды. РабоФая с Лорой над музыкой к одному из фильмов, он записал настоль­ ко разнообразные песни, что, кажется, их поет не один, а не­ сколько разных певцов—то это монолог «нужного» человека, то монолог начинающего бизнесмена, который стремится все купить, то проникновенные песни о женщине.

2 5 Н и к о л а й Ка р а ч е нцо в Молодой талантливый композитор Рустам Невретди- нов появился в Колиной жизни в 2001 году, и вместе они записали песню «Судьба актерская», а затем —с благосло­ вения Патриархии —«Архангел Михаил», которую Коля исполнил со сцены Кремлевского Дворца Съездов с хором Министерства обороны. А буквально за несколько дней до аварии они с Рустамом записали песню «Храм искусств» для фильма «Учитель, который построил дом» о творчестве Марка Анатольевича Захарова.

Надо сказать, что все композиторы, работавшие с Ко­ лей —Максим, Лора, Володя, Рустам —очень серьезно отно­ сятся не только к музыкальному составляющему песни, но и к тексту. Не менее требовательно к нему относился Коля. Его никогда не интересовали всякие там «ля-ля, тополя», разные 'гам «юбочки из плюша»... Главным для него был критерий:

«Что я могу сказать этой песней? Что я могу выразить? А если не могу, то и зачем петь?!» И забавно, что все эти выдающиеся композиторы, серь­ езные, маститые люди с удовольствием сочиняли песенки для наших семейных праздников. Так, Лора Квинт много придумала песен к Рождеству и к Новому году. Это были имп­ ровизации, когда спонтанно возникает какая-то мелодия, тут же пишутся стихи, придумываются частушки. Так, во время какого-то нашего домашнего праздника Лора переложила новые стихи на свою музыку, а мы, в свою очередь, брали ее хорошо известные песни и пели их с новыми текстами.

Наши домашние посиделки превращались в настоящие каиустники, увлекательную веселую игру, своеобразный карнавал. Люди запросто менялись ролями, становясь то художниками, то композиторами, то поэтами. И все стано­ вились детьми. Это было просто здорово. И на Рождество, когда у нас всегда собирались и дети, и взрослые обычно образовывалась настоящая очередь из актеров и их чад, которые хотели бы исполнить собственные творения: кто- то написал музыку, кто-то стихи, кто-то сочинил частушку.

Я уже не выдерживала: «Ребята, мы что будем продолжать 2 5 До р о г а к П у ш к и и у концерт целый вечер? Ведь хочется посидеть, поговорить, выпить рюмочку, наконец!» Но от желающих выступить, продемонстрировать свой талант не было отбоя: «Я могу это... А я могу то...» И это пре­ красно. Потому что традиция домашних капустников идет еще со времен Станиславского и Качалова. Они начали уст­ раивать у себя после спектаклей небольшие представления, на которых актеры пели песенки, читали новые стихи, ис­ полняли куплеты под гитару. И все это происходило в теплой, непринужденной домашней атмосфере с чаепитием, вином.

Потом капустники перешли на сцену МХАТ. На них было просто не попасть. И вот эта традиция вошла и в наш дом.

Мы с Колей внимательно следим за творчеством наших друзей. Максим Дунаевский долго работал за границей. Сей­ час работает в Москве, часто к нам забегает. Обязательно расскажет, споет чего-нибудь новенькое. Я рада, что у него хорошо идут дела, и все так отлично складывается. А раньше мы переживали за все его неудачные женитьбы, кончавши­ еся разводами. Когда он последний раз женился, молодые устроили венчание в нашей церкви. Мы с Колей сказали, что не пойдем, потому что больше не выдержим его очередного развода. И наконец-то у него все сложилось.

Я помню, как мы переживали за Лору Квинт, когда она была одинока. Потом у нее появился Андрюша Билль, с которым они вот уже много лет счастливы.

Мы разделяем страдания и боль, радости и удачи наших друзей. И, конечно, хочется, чтобы всем нам жилось счас­ тливо. Но человек предполагает, а Бог располагает... Когда с Колей случилась беда, Володя Быстряков звонил каждый день: «Как дела? Я подниму на ноги всех знакомых врачей!

Чем я могу помочь? Что нужно прислать?» И так друзья идут с нами по жизни. Они звонят: «Что бы нам для тебя, Коля, написать? Мы постоянно думаем об этом!» Они верят, что он выйдет на сцену и споет еще свои лучшие песни. И мы были бы рады, если бы наши компози­ торы опять что-нибудь сочинили для него.

12- С е м ь я У меня уже никого из родителей не осталось, у Люды отца нет, но жива мама, есть младшая сестра, муж сестры, они постоянно с нами. Я рад, что так сложилось. Сестра моей жены Ира в свое время блестяще оканчивает Менделеев­ ский институт, ее берут после диплома в министерство.

Вскоре министерство разгоняют, точнее —сокращают штаты. Никто ее не терроризирует, на улицу не толкает, уходит сама. Поступает на курсы французского языка. Где он ей пригодится, этот язык? Но ей важно его изучить.

Потом вдруг увлекается бальными танцами. Зачем? Не­ известно, но ей это важно. Потом —чуть ли не на курсы кройки и шитья. Появляется в ее жизни молодой человек, Андрей Кузнецов. Неординарная личность. Однако не все в их жизни складывается замечательно, прежде всего из-за социальных условий, во всяком случае не складывается так, как им хотелось бы. Зато растет чудная дочка Надень­ ка, она в честь бабушки названа. Случилась ошибка, они потащили девочку в балет. Я говорю, Андрей, посмотри на себя, а он сам такой крупногабаритный, какая она балерина? Не может она ею стать, хоть ты тресни. Все 2 5 С о м I, я равно ей не быть Катей Максимовой, пушиночкой. Сейчас Наденька в ГИТИСе, на факультете директоров, или, как сейчас принято говорить, —продюсеров.

Надежда Степановна, мама Люды, по-простому теща, уверяет меня в том, что я —ее единственная радость, благодаря мне ей есть с кем иногда поговорить. Бывает, летом на даче все уже спят, а мы с ней сидим до первого рас­ света, жизнь обсуждаем. Она поминает все свои радости и горести. «Колясик, дорогой...» Может признаться, что «иногда я думаю, что тебя люблю больше, чем Людочку».

Для того, чтобы получить такое признание, надо с тещей нечасто видеться. Это мой рецепт. Я думаю, что Люда от матери получила такой моторчик внутри. Если бы Люда выросла другой, мы бы до сих пор жили на Юго-Западе в маленькой квартире.

Надежде Степановне вроде как за восемьдесят, уже пора передохнуть. Нет. С яростью трактора она проче­ сывает на даче весь участок. Я говорю: «Надежда Степа­ новна, вы меня отвлекаете. Вы в такой рискованной позе стоите над грядкой». В ответ: «Сегодня я еще не успела постирать». Люда: «Мама, зачем стирать? У нас есть сти­ ральная машинка, у нас есть домработница». «Нет-нет, я должна». Теща работала в конструкторском бюро на заводе Серго Орджоникидзе. Рейсшина, кульман-пульман, белый халат... В войну ждала своего мужа Андрея Григорьевича.

Он, царствие ему небесное, воевал, попал в концлагерь, вернулся, восстановился. Обычная советская биография.

Стал работать в «Профиздате». Очень крупном тогда из­ дательстве, которое печатало все, что надо и не надо, в диких, миллионных тиражах. Под его началом трудились сотни людей. Был солидным государственным чиновни­ ком. С послом Зеленовым, отцом моего нью-йоркского друга Володи, он подружился на Рублевке. Там у них, со­ ветских начальников, были дачи и пансионаты.

12* А п п е н д и ц и т у А н д р е я Девятого января 2000 года я судорожно переоделся после концерта и «полетел» на Кубок России. Есть такая торжес­ твенная теннисная церемония, подводящая итоги года, некий теннисный «Оскар». На нем я должен был вручить приз Марату Сафину. Лужков потом на фуршете после це­ ремонии заметил: «Коль, ты лучше всех сказал, так сказал, что пронял меня до слез». Я в ответ: «Да ладно, вы тоже прилично выступили». «Нет, —он закручинился, —я после тебя уже ничего трогательного произнести не смог. Я, по- моему, что-то бессвязное выкрикивал». Я его успокаиваю:

«Зато эмоционально».

Из «Рэдиссон Славянской», где проходило теннисное торжество, я понесся на прием в Кремль. Я же теперь на большие приемы хожу. Я там теперь штатный гость.

Вероятно, оправдывая домашнее прозвище «достояние нации». Прихожу в Кремль, смотрю —у меня тринадцатый стол. Там сидят одни генералы. Они мне: «Вон ваши».

А через дорожку —Никита Михалков, Саша Розенбаум и Олег Табаков. Я не спорю: «Хорошо, я пойду к ним, но вообще у меня тринадцатый стол». —«Тогда садитесь». И я 2 6 А п гг о н д и ц и т у А м д р о я оказываюсь между двумя явно охранниками. Они сидят, ничего не едят и не пьют. А дальше —министр обороны Сергеев, министр внутренних дел Рушайло и секретарь Совбеза Иванов —ну и столик выпал мне! По-моему, еще и Патрушев, директор ФСБ, оказался рядом, я точно не знаю как он выглядит. В общем, все «наши» собрались. А в то время, пока я выпиваю с силовиками, начинается ката­ васия с моим сыном. Андрей едет с работы на машине и неожиданно чувствует такую боль, что понимает —до дома не доедет. Звонит жене: «Ира, я до тебя не доберусь, если успею —только до мамы, боль кошмарная». Ира вызывает скорую помощь уже на наш адрес.

По дороге Андрей останавливается у какой-то аптеки или медцентра, ему вкалывают но-шпу, но лекарство не помогает. В тот момент, когда я приезжал домой переоде­ ваться между двумя приемами, они с мамой уже уехали в больницу. Домработница меня огорошила. Я все время из Кремля звоню, а у Люды села батарейка в телефоне, и я никак не могу с ней соединиться. Потом, наконец, через Ирину маму (кто она мне: кума, сноха?) узнаю, в какой они больнице и какой там телефон. Хоть что-то. Из ее рассказа я понял, что сын у нас симулянт: температуры нет, боли тоже уже никакой, он в приемном покое, и его осматривает врач. Врач ему: «Ну что, решил поваляться в больнице? Ну, давай. А чего, у тебя самого языка нет? Почему жена все вре­ мя за тебя говорит?» Ира отвечает: «Дело в том, что я —ваш будущий коллега. Я медик. Я просто перечисляю симптомы аппендицита». Врач: «Ты на кого учишься?» —«На педиат­ ра». —«Может, в педиатрии ты и будешь разбираться, но никогда в жизни не узнаешь, что такое острый аппендицит.

А он не подтверждается. Все свободны. Родственники, вы здесь не нужны. Завтра придет другой врач, еще раз пос­ мотрит, а утром мы парня выпишем».

Думали, а вдруг язва, не дай бог. У сына в детстве был панкреатит. Не на алкогольной, понятно, почве, а на 2 6 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в природной. У него врожденный порок —кривой желчный пузырь. Мы мучились с этим все его детство. Прежде все­ го —строгая диета. Нельзя шоколадки, нельзя еще много вкусных вещей. Мне сказали: «Вы особенно не волнуйтесь, такое бывает, но когда ребенок растет, у него чаще всего пузырь выпрямляется».

Так и произошло. Мы забыли о тех детских волнениях.

А вдруг это какое-то последствие сам не знаю чего? Вдруг какое-нибудь повторение? Я звоню в больницу. Мне гово­ рят, что женщины уже уехали. Но наша Ирочка, слава богу, дотошная девочка. Она потом объясняла: «Мне тон врача не понравился. Он вел себя крайне наплевательски. Но я не хотела сразу портить отношения, думаю, черте ним...» Но она побежала все-таки в приемный покой, попросила дать ей анализы мужа. До этого она у врача спросила:

«Есть уже анализ крови? Какой там лейкоцитоз?» Врач ей ответил: «Девятка, не больше». То есть почти в норме, поскольку правильно шесть-семь. Но к этому моменту уже пошел по приемному отделению слух, что привезли Кара­ ченцова. Переспросили как фамилия. Уточнили, случайно не родственник? Ах, сын.

И когда Ира вернулась чуть ли не в пятый раз в тот же кабинет (как же ее ненавидел тот врач), ему уже сказали, кого привезла скорая. Оказывается, сперва Андрея запи­ сали по ошибке как Каранцева. Вернувшись, Ирочка ему заявила: «Вы сказали, у него лейкоцитов девять, а на самом деле семнадцать!» Это значит, идет какой-то сумасшедший воспалительный процесс.

Она потом рассказывает: «Я вижу, как на моих глазах лицо этого человека переворачивается. Оно становится сразу пунцовым, потом пошло пятнами: «Я не мог просмот­ реть, я не мог просмотреть. Это они виноваты, они даже фамилию правильно не могут записать». И этот взрослый человек начинает передо мной, девчонкой, извиняться.

Я махнула рукой, мол, спасибо, и пошла. Действительно, 2 6 А п п о и д и ц и т у А п д р е я вроде ничего пока страшного не происходит». В этот момент я и дозвонился. Мне сообщают: «Все уже ушли.

Завтра будет обследование». —«Какой хоть диагноз пос­ тавили?» —«Может быть, холецистит, —говорит мне мед­ сестра. —Сейчас у нас дежурный врач проводит операцию, но скоро закончит, спустится, посмотрит вашего сына.

Перезвоните минут через десять-пятнадцать».

Через пятнадцать минут звонит сын: «Папа, меня кладут на операционный стол!» (Он же слышал все, что говорили, и, понятно, не хочет, чтобы его впустую резали только за то, что он Караченцов.) Я не дам согласия, пока ты не приедешь, прошу, приезжай как можно быстрей».

Ноги в руки. Через пять минут я в этой больнице. Ти­ мирязевка. Скорая помощь его привезла в пятидесятую больницу. Дежурный врач Исмаил Магомедович Алиев, говорят, на него там молятся. Мне уже в дверях: «Как вам повезло, что он сегодня дежурит! Как вам повезло!» Только я подъезжаю, открываются ворота. Я бросаю машину. Навстречу выбегают два человека. Холодно, ночь, сколько уже там —двенадцать часов, час. Они кричат:

«Сюда надо, сюда». Я бегу к ним. Лифт. Уже у лифта стоит сын: «Пап, я не знаю, что делать...» Дядька рядом говорит:

—О, пришел сам Николай Петрович. В общем, сто процентов, даже не девяносто девять, необходима сроч­ ная операция.

-Ч т о ?

—Аппендицит.

Я говорю: «Иди брейся, сын». Дальше все было тьфу- тьфу-тьфу. Единственное, не знаю, почему мой язык сказал:

—А можно посмотреть?

—Категорически запрещено!

И вдруг какая-то женщина говорит:

—Он сейчас начнет. Пойдемте.

2 6 Н и к о л а й К а р а ч о п ц о к Я в жизни видел многое. Видел проломленные головы, оторванные ноги, часто сам травмируюсь, поэтому про­ живаю в больницах регулярно, видел и не раз —трупы. Но когда лежит бездыханный человек: закатившиеся глазки, общий наркоз, вздымается искусственное легкое, какая-то прищепка на пальце, капельница, кровища, кишки —это мой сынок! Ощущение редкое. Меня спросили:

—А вы не упадете?

—Ладно, я уж как-нибудь устою.

Мне потом Марк Анатольевич Захаров выговаривал:

—Не надо было лезть, зачем такое смотреть.

Два фактора сработали. Первый, конечно, актерская любознательность: уникальное событие, я такого уже ни­ когда не увижу. Ни по телевизору, ни в кинокартине «Ско­ рая помощь». Вот в действительности четыре человека стоят над пятым и спасают ему жизнь. Как это делается, как работают их руки, какие взаимоотношения. Если б не опе­ рация, то к утру у сына случился бы перитонит, потому что аппендикс у него был по всем статьям приличного размера, от длины до толщины. Когда они его выкинули, мне врач сказал: «Во какой! Видал? А вы не хотели операции!» Потом, смотрю, он из брюшины достает что-то еще, вроде двух белых шариков, один с другим как спаянные.

Размером чуть поменьше куриного яйца.

—Вы понимаете, что это такое? —спрашивают у меня.

—Наверное, —говорю, —какой-то жировик?

—Нет, это накопление гноя в брюшине.

То есть это уже начинался перитонит. Дальше все про­ исходило хорошо, можно сказать, замечательно. Я сижу рядом с сыном. Тут и Ирочка подъехала. Его бедного трясло, потому что происходил довольно сложный про­ цесс —опять учат дышать. Тут она меня и увела: «Это вам смотреть не надо».

Потому что их бьют, выводя из судороги. Из искусст­ венного дыхания переводят в свое. И даже когда Андрея 2 6 А и п о и д и ц и т у А н д р е я уже привезли из операционной к палате и в коридоре поставили, его еще трясло.

Люда дома сидит, ждет. Она велела Ире, как только та в больницу приедет, ей позвонить. Ира забыла. Мы уже из машины позвонили:

—Накрывай на стол. Все в порядке. Едем.

Я лег в пять часов. Бессонная ночь. Я сына сам отвез в палату. Зажгли свет. Несчастные люди стали просыпаться.

И, как ночной кошмар, по палате разгуливает в вечернем костюме артист Караченцов. Там палата на шесть чело­ век, а то и на восемь. Андрей стал разговаривать, бредил.

Потом он ничего этого не помнил. «Какие-то лица надо мной». Но видел, что папа, Ира. Меня потом спросил:

—Я себя достойно вел?

—Ты себя никак не вел. Ты лежал в отключке.

—Я не испугался, просто оттого, что ты был рядом, мне было спокойнее.

Ладно, держался он молодцом.

Да, вторая причина, она тоже в подкорке. Я —отец, может быть, ему будет легче от моего присутствия. Может, ему будет передаваться моя энергетика, я же рядом стою, я нахожусь при нем, кто его знает, может, где-то что-то и летает? Вот по каким двум соображениям я и остался на операции у сына. Я знаю, что на Западе роды мужья у жен принимают вместе с врачами. Может быть, они по тем же причинам рядом стоят?

* * * К чему столь длинный рассказ об Андрюшкином аппен­ диците? Когда мне было столько же лет, сколько в тот день моему сыночку, я поступил в театр, где и ныне тру­ жусь, —«Ленком». Играем спектакль «В день свадьбы», я —в массовке. Мне двадцать три. Первый год в театре.

2 6 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в И вдруг посреди спектакля у меня начинается дикая боль в животе. Добрые девочки-реквизиторы наливают две бутылки кипятка и кладут мне их на живот, чтобы, значит, не так больно было. Грелки в таком варианте —самое за­ прещенное. Мимо проходит артист Юрий Колычев, тогда молодой совсем был, и спрашивает:

—Коль, а у тебя аппендицит был?

—Нет.

—Убрать грелки сейчас же! Вы что, с ума посходили?!

Мне тем временем все хуже и хуже. Еле-еле доиграл спектакль. Старый Новый год. Плетусь в какую-то ком­ панию. Редкий случай, когда я не то что не хочу, видеть водку не могу. Уговаривают: «Ты хоть шампанского бокал выпей».

Выпиваю. Меня чуть не выворачивает обратно. Тош­ нит, мутит, состояние отвратительное. Приезжаю домой.

Мамочка, царствие ей небесное, меряет температуру — тридцать девять и шесть. Но уже не так болит, как днем.

Аспирин, анальгин. Утром вызываем скорую помощь.

Температура спала. Приезжает врач, женщина, смотрит меня и говорит:

—Наверное, у вас был приступ аппендицита. Но он прошел, и вы можете десять лет ждать, пока будет следу­ ющий.

Хорошо. Уехала. Я сижу дома. Перед отъездом она оставила мне на три дня бюллетень. Я же только принят в театр, ролей никаких нет, сиди, читай, образовывайся.

Вдруг днем часа в четыре звонок: «Это из больницы.

К вам приезжала вчера врач. Мы ей уже выговор вынесли.

(Советская власть. Тогда все было сурово.) Она не имела права даже при малейшем подозрении на аппендицит не привезти вас сюда».

Она осмотрела меня и оставила дома, потому что у меня ничего не болит и температура нормальная. Ну зачем меня еще куда-то таскать? Тем не менее привозят меня в 2 6 А п п о и д и ц и т у Ан д р е я больницу. Я сижу, курю, разговариваю с экипажем скорой помощи. Мама рядом. Приходит врач, смотрит меня.

—Черт его знает, —говорит, —вроде колики есть, а вообще, может быть, и нет.

Второго вызывают. Тот говорит:

—Нет, ты знаешь, все-таки надо его резать.

Я вмешиваюсь:

—Ничего не болит.

Второй, не обращая на меня внимания:

—Вот смотри...

Атам у них во всю пальпация, он давит руками на пузо, вроде остро не болит, но живот я чувствую. Короче, сам пошел на операцию. Какая-то старуха меня брила. Я ей:

«Хоть волосню-то чужую с бритвы сними, должна быть хоть какая-то дезинфекция, гигиена...» (Опять же Советс­ кая власть. Тогда все было просто.) Она меня, естественно, посылает, но не на операцию, а значительно дальше...

Пришел в палату. Сижу, жду экзекуции. Заходит чуд- ненькая девочка, говорит:

—Идемте бриться.

—Опоздала, кума! Э-хе-хе. Раньше надо было.

Иду сам в операционную пешком. Смотрю, будущий мой резака моет руки. И вывозят от него какого-то мужика.

Синюшный, б... Я спрашиваю: «Я такой же буду?» Он оптимистично: «Хуже будешь».

Тогда делали местный наркоз. Я видел, как он меня вскрывал. Сразу кровища пошла. Я начал дергаться...

—Да убери руки. Мешаешь.

Я держу руки на весу, говорю: «Они у меня затекают».

Хирург показывает: «Делай вот так».

Я делаю «вот так».

Местный наркоз, все нормально. Но самое главное!

Это была пятидесятая больница, та же Тимирязевка!!!

—Какая у вас больница? Пятидесятая? Да подождите, мне ж, по-моему, именно у вас аппендикс удаляли.

2 6 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Я запомнил имя хирурга на всю жизнь —Виктор Ло- мако.

— Он у нас до сих пор работает. Но только он теперь старичок.

Елки-палки, что там фатум, что там телепатия. Именно в этой больнице, именно в это время, и не в восемь лет, не в десять, а точно так же в двадцать три, но с разницей в тридцать три года нас с сыном оперировали.

Я считаю, что Коля уникален во всем. Занимался бы он мате­ матикой, писал бы полотна, сочинял бы музыку —все у него получалось бы замечательно. Но я и не предполагала, что, когда родится Андрюша, Коля станет таким великолепным отцом. После родов я тяжело заболела. Температура сорок.

И на полтора месяца он остановил съемки фильма «Пока безумствует мечта» —сидел дома с ребенком. Он первый, кто пеленал Андрея, кормил его из бутылочки. Володя Васи­ льев нам прислал (тогда же ничего не было в нашей стране) искусственные смеси —датские, голландские, даже какие-то американские потом привозил. Коля их разводил, кормил Андрея. Аня Сидоркина, царство ей небесное, жила рядом с нами, тогда еще на улице 26-ти Бакинских комиссаров, и показывала ему на кукле, как надо пеленать ребенка, как ему сосочку давать, как градусник в попочку вставлять. А я еле- еле просыпалась, у меня бред, температура не спадает, и вижу сквозь пелену, как Коля Андрюшку кормит, пеленает, купает.

И первое слово, которое сказал сыночек, было «папа».

Притом, что Коля всегда был безумно занят, учитывая его невероятную работоспособность, плюс желание сделать все, что только можно, все успеть в этой жизни, он, конечно, уникальнейший отец. Если только он слышал, что «сыну надо», он готов был горы свернуть. Он мог его водить в 2 6 Ап п е нд ицит у Ан д р е я бассейн, на теннисные корты, делать с ним уроки, ходить в школу и совершенно этого никогда не стеснялся. В году у Андрюши случился приступ аппендицита. В этот ве­ чер у Коли был концерт в Кремлевском Дворце съездов, а по окончании концерта —банкет. Я пришла со спектакля, и вижу: дверь странно приоткрыта. Вхожу —свет везде горит.

Вижу, лежит Андрюша на нашей кровати, зеленого цвета.

Я подхожу: «Андрюша, что с тобой?» Поднимаю одеяло, а он лежит в пальто и в ботинках. То есть ему так стало плохо, что он как упал, так встать уже не мог. Только набрал телефон жены, а Ирочка вызвала неотложку. Сразу за мной подъеха­ ла скорая помощь, они его тут же положили на носилки и увезли. А я на своей машине рванула за ними. Звоню Коле:

«У нас беда!» Он говорит: «Что?» (А у них уже банкет вов­ сю.) —«Андрей в больнице». —«Я выезжаю!» Он приехал, надел халат и стоял всю операцию рядом с хирургом. А я вер­ нулась домой, налила себе джина, плеснула туда минералки.

Меня всю била дрожь: я почему-то боялась этой, в общем-то, обычной операции. Коля мне звонит: «Все нормально. Сын пришел в себя». Неприятно видеть, когда человек выходит из наркоза —судороги ужасные. Коля говорит: «Я его поло­ жил на койку, а он открыл глаза и первое, что сказал: «Папа, я не подвел тебя?» Для Коли есть понятие «семья» и нет ничего дороже —ни слава, ни успех. Я иногда спрашивала: «Аты мог бы бросить из-за нас театр? Из-за нас с тобой, из-за меня?» Он отвечал:

«Конечно». —«А если я уйду из театра?» —«Я тоже уйду с тобой».

Д в е ш к о л ы Споры о противоборстве двух школ —Щукинского учили­ ща и школы-студии МХАТ —стали уже общим местом. Гово­ рят, что великий актер Михаил Александрович Ульянов, естественно, самый яркий представитель вахтанговцев, везде играет самого себя. Но это неверно. Я видел Улья­ нова в спектакле «Принцесса Турандот». Ничего общего с привычным Ульяновым. Тонкая психологическая разра­ ботка роли, которая была воплощена ярко, сочно, смешно, почти по-хулигански. Считается, что мхатовская система проповедует школу переживаний, а щукинская —школу представлений. Конечно, такое определение слишком упрощенно и не совсем точно, но доля истины в нем есть, однако лучшие актеры и той и другой стороны —в некоем смысле синтез двух направлений.

Размышляя о том, чья школа лучше, щукинцы сразу заметят, что они мхатовцев переигрывают по числу зна­ менитостей, то есть в каком-то измерении популярности ее у актеров-щукинцев больше. Выпускники школы-сту­ дии в ответ скажут, что все наоборот. Щукинцы тут же возразят, что чуть ли не половина их выпускников, от 2 7 Д в е ш к о л ы Чурсиной до М иронова, —самые узнаваемые актеры кино, а МХАТу такое количество кинозвезд и не снилось.

Тут патриот школы-студии возмутится. Давай поспорим, скажет он. По количеству великих ролей, по-моему, мы ведем три к одному по всем статьям. И в театрах та же картина.

Щукинская школа ориентировала своих выпускников в первую очередь на Театр Вахтангова, который принци­ пиально никогда не берет никого из других театральных вузов. За всю историю Театра Вахтангова, по-моему, там только три или четыре человека оказались приглашен­ ными со стороны, и то чуть ли не при создании театра.

И если мне будут называть, кроме Театра Вахтангова, где действительно блистают Ульянов, Яковлев, Борисова, другие, даже столичные театры, где работают выпуск­ ники Щукинского, дальше уже пожиже пойдет. Андрей Миронов —да, популярен невероятно. Он был премьером Театра сатиры. Но возьмем «Современник», становление этого театра, его лучшие годы. Здесь практически сплош­ ная школа-студия МХАТ. И все: от Табакова до Ефремова, от Сергачева до Мягкова —одна команда. Кто сейчас в «Современнике» из других школ? Гафт, Неелова, кто еще?

Суперзвезды БДТ —Доронина и Басилашвили —мха- товцы. То есть мхатовцы явно перевешивают по всем статьям. Дальше оппоненты назовут Костю Райкина.

Невероятный работяга, но не тот театральный взлет.

Нельзя его сравнивать с Олегом Борисовым, который оканчивал школу-студию МХАТ. Высоцкий —это МХАТ.

Нечего спорить, нас явно больше. Я это точно знаю, по­ тому что сам варился в том же котле, где когда-то такой спор возникал довольно часто. В основном бились на эту тему в начале моего театрального пути, потом эти споры стали мне неинтересны. А по молодости я считал себя страшным патриотом и с пеной у рта отстаивал представленную статистику.

2 7 Н и к о л а й К а р а ч о и ц о в Мы с Колей смотрели «Фигаро» с участием Лии Ахеджа- ковой. Спектакль этот поставил Кирилл Серебренников.

Марселина из Ахеджаковой получилась великолепная —нам было смешно до слез! Серебренников осовременил Бомар­ ше, переложив его на новый лад. Актеры выходят на сцену в современных костюмах и говорят привычным нам языком.

Сюзанна —девочка из провинции, мечтающая завоевать столицу, граф Альмавира —крутой бизнесмен. Фигаро, кото­ рого играет Женя Миронов, —интеллектуал, вынужденный пойти на службу к богатею, потому что он из бедной семьи и у него нет ни копейки. И хотя Миронов играет замеча­ тельно, мы, надо сказать, с Колей остаемся приверженцами старой актерской школы. И для нас Фигаро все равно был и остается Андрей Миронов, а князем Мышкиным —Юрий Яковлев, но никак не Женя. До уровня игры своих предшес­ твенников он, к сожалению, не дотягивает. Вот взять хотя бы нашумевший телесериал по роману Достоевского, пос­ тавленный нашим другом Владимиром Бортко. Несмотря на отдельные актерские удачи (как всегда хороша Инна Михай­ ловна, убедительны Басилашвили в роли ее мужа-генерала и Петренко —Иволгин), в целом экранизация не сравнима с шедевром Пырьева, в котором блистают Яковлев и Бори­ сова. Ну нет в телесериале той же глубины и силы! Настасья Филипповна вообще кажется красоткой из «мыльной опе­ ры» и даже Женя Миронов —хотя я очень ценю его многие работы —явно не тот князь Мышкин, каким, по-моему, его написал Достоевский. В исполнении Жени не хватает той невыносимой боли, трагизма, глубины, которая была в игре Яковлева. Мы с Колей так плакали, сопереживая его Мыш­ кину. Понятно, что это не фильм, а сериал, но я все равно считаю: все дело в исполнителях. Когда Яковлев-Мышкин в сцене, где Ганя дает ему пощечину, произносил: «Как же вы потом будете жить? А как же вам потом будет стыдно!», 2 7 Дв е ш к о л ы мы не могли удержаться от слез. Такая невыразимая боль стояла в его глазах, сквозила в его голосе —он переживал не за себя, а за Ганю, за его изломанную душу.

«Гамлет» —единственная театральная постановка Анд­ рея Тарковского, и мы благодарны судьбе, что осуществил ее он именно в нашем «Ленкоме». В главной роли выступил Толя Солоницын. Гертруду играла Маргарита Терехова, Инна Михайловна Чурикова —Офелию, а Володя Ширя­ ев —Клавдия. На роль Лаэрта Андрей вначале пригласил Олега Янковского. Но тот отказался —мечтал только о роли Гамлета (в дальнейшем он и сыграл его у Панфилова, лет через пятнадцать). Тогда Лаэрта стал репетировать Коля.

Спектакль был совершенно сюрреалистический. На сцене возникала параллель: Гамлет —это Христос. Главный герой воплощал христианскую идею всепрощения. Он без­ действовал не оттого, что у него не хватало темперамента, физических и умственных сил, а потому что считал, что сделать ничего нельзя. Он всех прощал, в том числе и Клав­ дия —убийцу его отца... В то время мы все еще не до конца понимали идею этого новаторского спектакля. Тарковский, опережая свое время, устремлялся вверх. У спектакля был потрясающий финал. На сцене —гора трупов, неподвижные тела лежат друг на друге. Первым падает на сцену сражен­ ный Лаэрт, на него опускается Гертруда, на нее —Клавдий, потом —Гамлет. Понятно, что в самом низу этой кучи малы всегда оказывался Коленька. Нетрудно было догадаться, как не сладко ему приходилось. Он даже шутил иногда: «Когда же кончатся эти бесчисленные смерти, эти трупные дела!» В самом конце пьесы Тарковский воскрешал Гамлета. Когда тот медленно поднимался с пола, раздавалась какая-то нез­ дешняя, небесная музыка Артемьева. Звуки флейты были так чисты, так возвышенны —казалось, сама Богоматерь запела —такой они были пронзительности и чистоты. И под эти звуки восставший из мертвых Гамлет пристально вгля­ дывался в зал, потом подходил к горе мертвых тел. Сначала 2 7 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в он поднимал Клавдия, целовал его в уста и смотрел ему в глаза... Затем оживала Гертруда. Он тоже целовал ее в губы и смотрел в глаза. Все это молча —текст-то шекспировский уже закончился. Последним Гамлет поднимал с земли Лаэр­ та. И потом они стояли —все в крови. Он смотрел каждому в глаза, держа за руки: «Мол, что делать, как жить дальше?» И это была такой силы сцена, что зал молчал, никто даже не мог аплодировать....

Незабываема работа с этим великим режиссером.

Помню, на репетиции он сидит и пьет белое вино, а за ним —Маша Чугунова. Она буквально глядела ему в рот, за­ писывала каждое его слово, потому что он был уже мастером с мировым именем.

А самой запомнившейся его фразой была такая: «Вам не хватает класса... Не хватает класса... Добавьте класса, пожалуйста!» Д е н ь г и и т е а т р Наша подруга, актриса Таня Дербенева, вышла замуж за датчанина и отправилась жить в Копенгаген. Пригласила меня выступить в Российском культурном центре. На этот концерт одна женщина привела своего мужа, который пятнадцать лет назад эмигрировал из СССР и ненавидел все «советское», включая актеров. Он все время был в моем поле зрения и всем своим видом демонстрировал недоволь­ ство и презрение. А это, согласитесь, не может не раздра­ жать. Вдруг посреди концерта он встал и пошел к выходу.

Затем вышел в фойе и, как мне потом рассказали, забился в истерике. Билетерши стали его успокаивать: «Что вы, перестаньте нервничать!» «Что он со мной сделал? Он меня выворачивал, он мне душу перевернул!». И плачет, плачет!

Значит, все-таки действует! Это театр. Театр.

Таня мне рассказывала, что они в этой Дании без про­ блем дивана не могут купить. Потому что, если сегодня притащат диван, который ей нравится, то завтра соседка настучит: «На какие средства? А налоги он заплатил?» Муж как переводчик русских книг получает мизер. Потому никак не может купить выбранный женой диван. Она меч 2 7 Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в тательно: «Как я его хочу». Муж отвечает: «Нам не нужны неприятности». Вот плата за «социализм с человеческим лицом»...

Этого города не существовало, он был стерт в ноль. То ли Кельн, то ли еще какой-то крупный германский центр.

Восстановили буквально по кирпичику, по фотографиям.

Весь город. Построили, по сути дела, заново. Сидит в нем толстая фашистская харя, пьет пиво, и ему хорошо.

У него нет проблем. Думаю, мне бы сейчас гранату, сука, лимонку... Ну за что, ну почему?

Я выхожу в Москве на улицу Горького, ныне Тверскую, где ходят люди около витрин и никогда в жизни выстав­ ленных в них товаров не купят. Мой друг проработал и прожил всю жизнь в «Ленкоме», никогда не мог купить себе самой маленькой машины. Купил велосипед. Он говорит: «Сучья профессия, ненавижу театр!» Заслужен­ ный артист. Я: «Брось, да что с тобой?» Но ведь он —не последний артист, как профессионал вполне состоялся в театре, но не в кино. Хотя интересно играет в эпизодах.

У него роли, пусть не главные, он не премьер, но зато в столичном театре, одном из самых популярных в стране.

У него молодая жена, маленький сын, еще школьник.

Гениальный парень. «Папа, родительский комитет соби­ рает по 50 рублей. У учительницы день рождения». Я ему:

«Сынок, передай им, пожалуйста, пусть они сами пока по­ ложат свои 50 рублей, а 16-го зарплата, и я деньги верну».

«Сын уходит, —говорит мой друг, —а я хочу себя убить.

Ты знаешь, Коля, чего мне стоило такое произнести?

Я для него кумир, отец, заслуженный артист. Пятьдесят рублей! Одна бутылка водки. И я не смог себе позволить таких неожиданных расходов». Рассчитано все, вплоть до копейки. Я снимался в сериале, пристроил туда друга, он неделю отработал, и на эти деньги семью отправил отдыхать. Ужас. Сучья профессия.

2 7 Де нь г и и т е а т р Колины концерты —особая часть его творческой жизни.

Надо сказать, он ничего не делал так, левой ногой. Он всегда выкладывался на полную катушку. Работал на износ.

Случалось мне повидать немало халтурных концертов, на которых маститые актеры, поговорив о себе великом и любимом, рассказывали несколько баек, отвечали на два-три зрительских вопроса —и все —раскланивались:

«До новых встреч!» А у него была задача —перевернуть зал. После концерта он был весь мокрый, и зрители тоже были все мокрые, потому что они работали, творили вместе с ним. Он энергетически заражал людей, застав­ ляя ощущать и мыслить в том ключе, в котором он сам воспринимал жизнь. Коля так разговаривал с людьми, что они не могли остаться равнодушными. Он говорил о наболевшем, о своих насущных делах, проблемах, о том, что ему нравится и не нравится в нашей стране, за что он ратует, что читает... Было ощущение, словно священ­ ник проповедь читает —вот такими были его концерты.

На них люди, как и на «Юноне» переживали катарсис, очищение...

Что творилось после его концертов! Зал просто разры­ вало. Люди неистово кричали, стоя аплодировали.

Когда он ехал на концерт, то так готовился, настраи­ вался, что я не сомневалась: он вернется с победой. Он всегда тщательно подбирал стихи для выступлений. Вот существовала такая острая проблема: уничтожение без­ домных кошек и собак в городе. И он взял стихотворение Роберта Рождественского «Монолог царя зверей».

Ты —бесспорно, вершина природы, Мой брат Человек, Только где и когда Ты встречал без подножья вершину?

2 7 Н и к о л а й К а р а ч о п ц о и Когда Коля читал эти строки, то сам плакал. А весь зал рыдал. Как вообще можно убивать невинных животных!

Он так читал, что и я не могла удержаться от слез —я, ко­ торая наизусть знала это стихотворение и не раз слышала его выступления...

Стихи специально для концертных программ Коля ни­ когда не готовил, как, например, Юрский. У Юрского есть Пушкинский цикл, цикл стихов Бродского, Риммы Казако­ вой... А Коля заучивал по необходимости и специальной программы никогда не делал.

Он со сцены мог читать ранние стихи Евтушенко, которые ему нравились, и которые требовались для спектакля. Или его привлек «Монолог царя зверей» Роберта Рождественского...

Я как-то спросила: «Коля, а почему тебе не прочитать цикл из любимого тобой Есенина?» Он ответил: «Вот смотри: рассказ, стихи, вокал, степ —это должно идти все вместе. Понимаешь?

А если я буду читать только стихи, то тогда я что-то могу недосказать своим концертом. А я ведь говорю со зрителя­ ми всем своим творчеством!» Поэтому у него в программе было три, максимум четыре стихотворения —не больше.

И периодически он их менял, в зависимости от тематики кон­ церта... Но вот чтобы специально заучивать цикл —такого не было. Хотя я считаю, что он читал стихи замечательно.

На Фестивале славянской письменности ему принесли стихи поэтов русского зарубежья, которые у нас еще не были изданы. Он с упоением читал Зинаиду Гиппиус. Открыл для себя в Бунине совершенно новые горизонты поэзии.

Его часто звали читать стихи на радио. Он записал от начала до конца «Пер Гюнта».

Когда они работали над «Гамлетом» у Глеба Панфилова, где Гамлета играл Олег Янковский, Коля учил его правильно читать стихотворный текст, чего в природе у Олега нет.

Коля, как музыкальный человек, особенно тонко чувс­ твовал мелодику стиха, мог пропеть его. Может быть, и жаль, что он не сделал цикл. Возможно, в дальнейшем он бы его 2 7 Де нь г и и т е а т р сделал, было бы время. А у него все 24 часа были расписаны буквально по минутам.

После его концертов ему приходили десятки, сотни благодарных писем: «Огромное спасибо! Вы нам подарили надежду, вы вернули нам жизнь! Вы вселили в нас веру, любовь». А в одном письме были такие строчки: «Спасибо, что вы побывали с концертом в нашем городе. Это было не­ забываемо! Напрашивается сравнение с концертом другого известного московского артиста, который тоже недавно побывал у нас. Это была откровенная халтура, жалко, что мы заплатили деньги, которые с таким трудом зарабатываем.

Нельзя так неуважительно относиться к зрителям!» И поэтому приглашали Колю бесконечно. И ему даже пришлось составить жесткое расписание. Он верно в своей книге пишет, что мог два часа на сцене один делать все, что только возможно: петь, танцевать, декламировать стихи, рассказывать о важных вехах своей творческой биографии.

Человек два часа один держал аудиторию! И понятно, когда он приезжал куда-нибудь, его радушно встречали —пригла­ шали там выпить коньячка в ресторан. Но он никогда не позволял себе расслабиться, придти на концерт не в форме, схалтурить.

Это был театр одного актера. Моноспектакль, с которым он объездил всю страну.

Ш к о л а с т е п а Лет семь назад ко мне подошел каскадер, с которым я рабо­ тал на кинокартине «Человек с бульвара Капуцинов», зовут его Николай Астапов. Николай Александрович Астапов.

«Коля, помоги». Я спросил: «Чем?» «Хочу создать лучшую в мире школу искусств». Я поинтересовался: «Зачем тебе это надо?» «Понимаешь, —говорит Астапов, —больно смотреть на наших артистов. Горько, противно, обидно.

Рыхлые, не в форме. Надо, чтобы у нас выросли свои Бельмондо. А для этого актера надо учить сызмальства.

Я хочу добиться того, чтобы со всех театральных инсти­ тутов мира ко мне бежали и спрашивали: кто у вас сейчас выпускается». Я согласился: «Похвальная идея».

Я знал, кто такой —этот Коля. Он —бессребреник, во- первых. И фанатик, во-вторых. Кстати, у него есть опыт педагогической работы —он преподавал сценическое движение: фехтование во ВГИКе и в Щукинском училище.

В нашем театре в спектакле «Трубадур и его друзья» —па­ рафразе «Бременских музыкантов» —Коля ставил пласти­ ку. Я мог с ним предметно разговаривать. Спросил: «Где ты хочешь свою школу создать?» Он: «Есть такой город, 2 8 Шк о л а с т о п а называется Красноармейск». —«Где этот город?» —«В Пуш­ кинском районе Московской области... точнее, на окраине Московской области». «Сколько, —говорю, —там жите­ лей?» —«Двадцать пять тысяч». В принципе для лучшей в мире школы искусств —самое оно. Так вышло, что у меня получилось ему помочь. Я отправился в Министерство культуры, где тогда был начальником Михаил Ефимович Швыдкой, а я его знаю лет сто, мы дружим семьями с тех давних пор, когда он был даже не заместителем министра, даже не начальником телеканала «Культура», а обычным театральным критиком.

«Миша, так-то и так, —говорю я ему, —поверь мне, свя­ тое дело». Вопрос решился довольно быстро. Он вызвал начальника пониже, из тех, что связаны с образованием.

Так школа Астапова получила статус государственного учебного заведения. Месяца через четыре звонит мне Коля: «Слушай, ты бы приехал, посмотрел, что в твоей школе делается». (Он даже хотел ее назвать моим именем.

Так и сказал: «Давай назовем школу именем Караченцова».

Я отбоярился: «Не надо, я живой... пока». Но моя именная стипендия в школе есть.) Поздней осенью я приезжаю во Д ворец культуры города Красноармейска. Нетопленый зал, обшарпанное здание. Битком забитые людьми ряды, все сидят в пальто.

Контингент —от шпаны до их родителей. Сажусь в зри­ тельном зале, начинается представление. Гаснет свет, и под потолком в осветительских ложах появляются ангелы божьи —дети от шести до двенадцати лет —и начинают из- под потолка прыгать в оркестровую яму. Мне становится худо. Ничего, все живые, все повылезали на сцену. Дальше на подмостках вместо высокого искусства началась чума, как сами дети говорят. Что они вытворяли, описать не­ возможно. Выяснилось, что спектр обучения искусству в школе более чем широк: от конного спорта до живописи, от фехтования до акробатики, от степа до актерского 2 8 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в мастерства, от хореографии до вокала. К тому же еще и гимнастика плюс обычные школьные предметы. Самых больших успехов дети почему-то добились в степе. Веро­ ятно, оттого, что сам Николай Александрович Астапов им хорошо владеет. Поскольку он каскадер, то прилично пока­ зывает довольно широкий эстрадный спектр: от фокусов с картами до жонглирования. Дети его боготворят.

Со степом они вначале победили в «Утренней звезде», потом стали выступать на разного рода фестивалях —спер­ ва отечественных, затем международных. В Болгарии на каком-то «Танцующем дельфине» жюри остановило выступление ученицы Астапова: «Мы не знаем, как судить эту девочку. Сегодня в Европе так никто не стучит, ни мужчины, ни женщины, никто». Фантастика!

Я начал к ним в Красноармейск по возможности приез­ жать, помогать. Астапов воспитывает детей в спартанском духе. Сам он родом из печально известного города —из Грозного. Один из его вгиковских учеников, Сережа Ро- женцев, ставший режиссером, снял фильм под названием «Молитва». Фильм об Астапове и его школе. О матери Николая, которой давно нет в живых. Вроде бы Николай в кадре разговаривает со своей ушедшей мамой. Я этот фильм озвучил. На детском фестивале визуальных искусств в «Ор­ ленке» картина получила Гран При, чем я очень горжусь.

К тому же, как я говорил, детей Коля воспитывает по-спартански. Я видел разные видеоматериалы о шко­ ле, когда готовился фильм. К сожалению, не все в него попали. Есть смешной сюжет, как Коля требует, чтобы мальчишки приходили стриженые, никаких патлатых.

Девочки, наоборот, никаких стрижек, все должны быть длинноволосые, с косами. Так его воспитывали в детстве в Грозном. Ребята обязаны быть мужественными и терпеть боль. Я смотрю, на пленке он затаскивает ребенка, девоч­ ку лет пяти-шести, под ледяной душ. Так плачут только коверные в цирке. Она орет благим матом, я не знаю, ну...

2 8 Шк о л а с т е п а как визжит поросенок или свистит маневровый паровоз.

Страшный звук, уши в прямом смысле вянут. Николай Александрович рассказывал, что мать девочки, увидев эту съемку, вскочила и бросилась его избивать. В конце концов ограничилась заявлением: «Я на вас в суд подам».

Он успел попросить: «Подождите, посмотрите дальше».

В следующем кадре эта девочка через день стоит под ледя­ ным душем и твердит: «Не уйду, не уйду, не уйду».

Как он с детьми разговаривает, передать не могу. Они на него молятся, а он в них —растворяется. Больше ниче­ го делать не умеет, организатор никакой. Только одно: от бога уникальный педагог. Я ему сказал, что если лучшая ученица твоей школы не попадет в ГИТИС, ныне РАТИ, грош тебе цена. И девочка попадает. На следующий год туда поступает еще один его выпускник. В 2002-м сразу три девочки приходят на факультет эстрады. Он просит: «Коля, детям нужна концертная практика. Понимаешь, Коля, мы напишем на афише: «Школа искусств Красноармей- ска —ШИК», вряд ли полный зал будет. Лучше напишем:

«Николай Караченцов», а дальше: «В концерте принимает участие школа искусств». Я ему втолковываю: «Как же мы можем быть в концерте связаны друг с другом? Я готов ради детей —за копейки, бесплатно, пожалуйста. Но как соединиться? Сам посуди. Они, что, отдельно танцуют, а я отдельно от них пою?» С этого дня начинается ужасный процесс под названи­ ем «обучение народного артиста». Дети меня учат степу.

Все это снято в кино, как я обнимаю какого-то ребенка:

«Теперь она будет меня учить, будет моим строгим препо­ давателем». Для степа, как выяснилось, мало быть более или менее способным, координированным, танцеваль­ ным. Его надо ж... брать. То есть необходимо две тысячи восемьсот тридцать два раза все повторить, тогда элемент может выглядеть неплохо. Со мной и сам Николай Алек­ сандрович занимался, не только его воспитанницы. Одна 2 8 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в девочка потрясла меня точными замечаниями, не знаю, откуда у нее такой глаз? Вероятно, она, как и ее воспита­ тель, педагог от бога?

—У вас руки, —говорит она, —не ваши, Николай Пет­ рович. Они у вас, как тряпки, болтаются, они вам мешают.

Попробуйте ими тоже танцевать. В степе не только ноги участвуют...

—А теперь сделайте то же самое, но так, чтобы я уви­ дела: вы это делаете в удовольствие, вам самому нравится, как вы работаете.

Такие подсказки, прямо Станиславский. Вдруг: «Что- то я вас перехвалила». Я ей: «Ты с кем разговариваешь, мамаша, опомнись. Как так себя можно вести с народным артистом?» Та первая девочка, что поступила в театральный, дейс­ твительно невероятно талантлива. Я заранее предупредил:

«Коля, выясни, кто в ГИТИСе набирает курс? Кто там сейчас завкафедрой? Я обо всем договорюсь, чтобы потом не было прокола». А ей толкую: «Подготовьте стих, прозу, басню. Я сам с вами позанимаюсь». Я в кресле у зубного врача: бормашина во рту. Сижу в шортах. Жара, лето. Зво­ нит мой мобильный телефон. И Коля Астапов рыдающим голосом: «Там всего четыре места, и все они уже куплены».

Представляете, что я кричу в ответ. Вырываю изо рта бор­ машину. В майке и в шортах приезжаю в ГИТИС-РАТИ. Ас­ тапов с девочкой сидят с трагическими лицами в коридоре.

«Что, —говорю, —доигрались! Я вас предупреждал. Кто хоть там командир?» «Шароев, народный артист Советского Союза». Я поднимаюсь. Абитуриенты по пятеркам на экза­ мен заходят. Одна пятерка выходит, я вклиниваюсь со сле­ дующей: «Одну секундочку, извините». Вхожу, становлюсь перед комиссией: «С чего начать?» С комиссией —легкий шок. А Шароев говорит: «Вот кто должен у нас преподавать.

Я вас умоляю, Николай Петрович, возьмите курс. Вы же то, что называется высокая эстрада». Я в ответ: «Здесь в 2 8 Шк о л а с т е п а коридоре сидит очень хорошая девочка. Она мне нравится, и ей нужно на заочное». Почему на заочное? Легко объяс­ нить. Заочно этот факультет оканчивали Пугачева, Лайма, Долина, все, кому не лень. Смысл в том, что Коля не хотел девочку терять, не хотел ее ухода из школы, надеялся, что она и дальше будет работать вместе с ребятами. Заочников собирают на сессию всего два раза за год, забирают на ме­ сяц. Причем месяц предельно насыщен, они, бедные, после него остаются без рук, без ног, башка отваливается. Зато получают те же знания, что и очники. При этом остаются в режиме: работают и учатся.

Шароев помялся, помялся: «В общем, считайте, девоч­ ка принята». Я спускаюсь вниз, они у меня в машине сидят.

«Ну что, Николай Александрович? Вы мне обещали, что за два месяца сообщите об экзамене, чтобы я успел дого­ вориться, дабы не случилось какой-то неожиданности, ненужного прокола по причине, не зависящей от дарова­ ния вашей девочки. С вами, Марина, я тоже говорил, вы обещали мне позвонить, договориться о встрече, что мы будем заниматься, готовиться. Вы ничего этого не сделали.

Теперь получайте то, что заслужили. Вас приняли». Она как заревет. И этот великий педагог тоже на меня кидает­ ся. Я: «Тихо, но чтобы больше такого не было».

Потихонечку, сам не знаю как, я в дело Астапова влип и этой школе помогаю. Теперь уже я хочу, чтобы о ней уз­ нали. И когда мне приходили подходящие предложения, я устраивал так, что выступал вместе с ее учащимися. Мы уже появлялись на главных площадках России. Выступали во Дворце съездов, в Кремлевском дворце. Ребят показы­ вали на телевидении. Сейчас снимают еще один фильм про нашу школу искусств, точнее —телевизионщики хотят снять о них большую передачу. Если есть малейшая воз­ можность, я с ними еду в этот Красноармейск.

Наши средства массовой информации вываливают нам на башку одни ужасы. Любую газету раскрой или телек 2 8 Н п к о л а й К а р а ч о и ц о и включи, получается, что поколение, которое следует за нами, сплошь моральные уроды: наркоманы, насильни­ ки, убийцы, бандиты, ворье, книг не читают. Неправда!

Посмотрите в глаза детей из школы искусств! Они такие же дети, как и другие: хулиганистые и азартные. Но глаза чистые, умные. Образованные, интеллигентные дети.

Город Красноармейск имеет, наверное, такую же шпану, как и везде... Вероятно, и там дискотеки не проходят без драки. Наверное, так. Скорее всего они ходят на эти дис­ котеки, но они нормальные здоровые дети.

Красноармейск —это город, где делают «катюши», —не знаю, как они сейчас называются. Он и был ради них пос­ троен, по сути дела —«почтовый ящик», к тому же еще и с полигоном. Но контингент, который живет в городе, все- таки отличается от других жителей маленьких городков:

военная косточка там преобладает, инженерная и научная интеллигенция. Как бы ни сложилось дальше, я благодарю судьбу и Николая Астапова, что с этими детьми связался.

Еду я, предположим, в город Геленджик. Выступаю там, даю концерты. Директора местного пансионата, милейшую даму, я уговариваю на то, чтобы на следующий год оплатить приезд десяти-пятнадцати детей и чтобы в течение двух недель они жили на полном пансионе. Для них подобная поездка —как для спортсменов сборы. Но за столь любезное приглашение я обязан дать хотя бы один бесплатный концерт в пансионате. Строго говоря, его можно устраивать каждый месяц, поскольку контингент отдыхающих через три недели на любом курорте меняется.

Я приезжаю в Геленджик, отрабатываю концерт и в панси­ онате, и в Летнем театре. Это основная площадка города.

На ней же мы даем еще и совместный концерт, поскольку у нас уже собралось несколько общих номеров. Я с ними стучу степ, а они заняты в подтанцовке на моих песнях.

Почему именно Геленджик? В Геленджике есть своя школа искусств. И жили ребята в общежитии этой шко 2 8 Шк о л а с т е п а лы, а точнее —просто в помещении школы. Астапов мне позвонил: «Коля, ты можешь приехать на несколько дней, пусть на три-четыре. Я договорился о твоем концерте в одном заведении». Он далее не знал, пансионат это или санаторий. «Комнату тебе они резервируют, оплачивают проезд, но главное —с детьми можно устроить первый концерт». Для меня такая ситуация —что называется форс-мажор. Я же приезжаю в Красноармейск всего на пару дней, позанимаюсь с детьми, а дальше мы месяцами не видимся. Пару раз они ко мне в Москву приезжали.

Никакой общей программы нет. Мне пришлось пять дней подряд с утра до ночи буквально сбивать себе в кровь ноги.

Но никуда не деться, такого-то числа надо выйти на сцену с детьми. Мы это совершили.

Дальше —День города в Красноармейске. Я уже расска­ зывал, что Коля Астапов не раз снимался у Суриковой, и он ее приглашает к себе на вечер. Я тащу в Красноармейск Инну Михайловну Чурикову, которая долго сопротивля­ лась: «Что я там забыла, в вашем Красноармейске? Тебе это, Коля, надо?» Последний аргумент на ее жалобы прозвучал по-солдатски: «Да». Инна покорно: «Хорошо, я поеду». Сурикова взяла с собой кинооператора с каме­ рой. Алла Ильинична потом говорила, что после начала концерта скепсис ее полностью испарился. Сперва она смотрела только на Инну Михайловну. Та вначале, когда вышли дети, окаменела, потом стала рыдать, потом —под­ певать. Затем у обеих началась тихая истерика. Сурикова вышла из зала вот с такими глазами: «Коля, эффект именно оттого, что на сцене мастер и ученики. Детишки вместе с тобой —до мурашек на коже. Невозможно, как действует.

Надо делать шоу». Но для шоу нужны деньги —во-первых, и мое время —во-вторых. Хотя неизвестно, что во-первых.

Тут все непросто. Но тем не менее идею Аллы Ильиничны мы не отвергаем. И во всех поездках идет наработка на будущее, потихонечку копилка наполняется.

2 8 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в * * * Как-то обратился ко мне один человек, некто Александр Андреевич Самошин, с идеей повезти спектакль «“Юнона” и “Авось”» в Латинскую Америку. Идея хорошая. Он офор­ мил ее таким образом: «Кончитта —испанка. А континент испаноговорящий». Самошин —предприниматель, я его давно знаю, несколько раз мы с ним общались по поводу разных продюсерских идей. Иногда задумывали полу­ безумные проекты. Тем не менее они, как ни странно, получались. Александр Андреевич или находил деньги, или вкладывал их сам. Мы и кино снимали, и клипы с ним делали. Этому человеку я доверяю абсолютно, ему и рассказал про школу искусств. Самошин: «С ними и пройдет первый этап завоевания Латинской Америки».

В Аргентине большая русская колония.

Причем русские там из первой волны эмиграции, ос­ колки революции. Это не Брайтон и не Израиль. Люди, большей частью пожилые, их дети, уже третье-четвертое поколение, к России многие равнодушны —большой про­ кол нашей прежней внешней политики, предпочитающей подкармливать местных коммунистов с их подозрительно вечной нехваткой денег. Эти люди находятся в подвешен­ ном состоянии, потому что, если раньше существовало общество «Родина» или общество «Дружба», то теперь ни­ чего похожего нет. Забегая вперед, скажу, что им общество «Родина» хотя бы пианино когда-то подарило. А теперь они никому не нужны, российского телевидения там нет, и они почти ничего о России не знают или знают плохо.

Все их сведения о родине —из местных газет. Поэтому мы рассматривали поездку не как обычные гастроли, а как некую миссию —рассказать, чем живет их родина.

К тому же показать, что связь поколений не умерла в стране после всех пертурбаций. Вот живой мастер, а с ним рядом —будущее.

2 8 Шк о л а с т о н а К сожалению, всю школу вывезти не представлялось возможным. Поэтому собрался руководитель, а с ним две старшие девочки —Марина Ширшикова и Елена Терехова.

Ненормальный Александр Андреевич Самошин нашел где-то деньги, и мы поехали. Черт-те знает куда.

Один из мальчиков нашего интерната, где я учился, стал руководителем департамента Латинской Америки в Министерстве иностранных дел. Уровень замминистра.

Зовут его Валерий Иванович Морозов —он классический карьерный дипломат. Мне кто-то объяснял, что дипло­ мат, если он приезжает в страну, должен ее полюбить, даже если это недружественная нам держава. Иначе у него ничего не получится на работе. Точно, как у нас: я должен влюбиться в роль, иначе она у меня не выйдет.

Первой страной, куда попал Морозов после окончания МГИМО, оказалась, по-моему, Боливия. Что обычно сотрудники посольства в такой стране делают? Не надо никому рассказывать, и так все знают. Ж ара, во-первых.

Во-вторых, высоко над уровнем моря. Одна улица в этой столице под названием Богота. Но водку в этой жаре все пьют прохладненькую. Может, еще пиво какое-нибудь до­ бавляют. А больше там нечего делать. Морозов же успел за год написать книгу о Боливии, которая сейчас —учебное пособие для тех, кто изучает Латинскую Америку. Клас­ сный парень! Но ненормальный. Он уехал во вторую ко­ мандировку, когда жила еще КПСС, а он в ЦК этой КПСС руководил отделом Латинской Америки. Казалось, сиди, высиживай в Москве светлое будущее. А он уехал снова в Латинскую Америку. Стал послом в Аргентине. Теперь я не знаю, дальше его куда будут двигать, может, в замми­ нистра? А, может, ему это уже и не надо. Латино —его главная страсть.

Когда нам потребовалась поддержка в МИДе, я тут же вспомнил, что у меня есть Валера. «В чем дело, Коль?», он нажимает на кнопку, и сразу три российских посла готовы 2 8 14- Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в с нами работать: аргентинский, уругвайский и еще какой- то. «А ты, —он мне говорит, —такой же хрен, только не с «Дымком», ас «Примой». Кстати, на «Люфтганзе» теперь запрещено курить». Я говорю: «Блин, не поеду». «Слушай, а давай через Кубу? «Аэрофлот» —обкурись. И на Кубе два денька отдохнешь. Там мой сын сейчас работает». Сын тоже окончил МГИМО, пошел по папиным стопам. «Он покажет вам Гавану. Полчасика с посольскими ребятами пообщаешься, просто так, никаких концертов не надо.

Просто полчаса. Потом садишься на кубинские линии, летишь в Буэнос-Айрес —кубинцы с детства все курят, поэтому там разрешено в самолетах смолить. Я: «Годится, поехали». Прилетаем на Кубу, везут к послу! А на входе в посольство читаю объявление: «Сегодня в 19-00 творчес­ кая встреча-концерт Николая Караченцова». Я захожу, посол: «Кофе, чай, как вы долетели, как самочувствие?» А я все про полчасика «просто так» вспоминаю.

Российское посольство на Кубе —одно из самых круп­ ных по численности персонала в мире. Крути —не крути, Куба столько десятилетий —наш форпост перед Амери­ кой. Оттого и отгрохали громадное здание посольства с большим концертным залом. Но он все равно не мог вместить всех желающих. Стояли вдоль стен. Мы отра­ ботали серьезно, дали полный концерт. Заодно провели генеральную репетицию перед Аргентиной. Вижу слезы у женской части дипмиссии.

Дальше в Буэнос-Айресе —«белый пояс» и «красный пояс» эмиграции. Половина из них языка почти не знает, их еще детьми вывезли, позабыли. Какая-то незначительная часть, те, что попозже туда попали, еще меня вроде помнят, для остальных я —полная неизвестность. Работаем мы в русском клубе. Что означает «клуб»? Небольшое здание, на втором этаже —зал, точнее, большая комната. В половине комнаты поставили стулья, а в остальной —микрофон, значит, это сцена. Вот тебе и концертная площадка аж на сто мест! А на ней произошло такое —я прежде ничего 2 9 Ш к о л а с т о 11 а подобного не испытывал. Тридцать человек сидят на сту­ льях, максимум сорок. А остальные, из-за того, что «зал» на втором этаже, расположились на лестнице, они меня только слышали. Посол приехал за десять минут до начала, но не мог пройти на свое место. Сопровождавшие его сзади подталкивали, чтобы начальник поместился в зале.

Перед началом представления он, бедный, не выдер­ жал и объявил (он после не пропустил ни одно мое вы­ ступление, а их было несколько): «Завтра Николай даст такой же концерт в час дня в клубе имени Островского».

Объяснили, что это уже для «красного пояса» эмиграции.

Не поймешь, откуда такое деление... Посол, которого зва­ ли Астахов Евгений Михайлович, —милейший человек, супруга у него замечательная, естественно —вечерами вместе. Тут подтвердилась теория о том, как мир тесен.

В свое время, когда театр ездил на гастроли в Португалию, у Люды там случился приступ аппендицита, наша семейная болезнь, как у аристократов, по наследству. Люде опера­ цию делали в Лиссабоне. По советским законам, если наш человек попадал в их больницу, посольство брало над ним опеку. И Люду каждый день навещали девочки из нашего посольства. Выяснилось, что с ними приходила и нынеш­ няя супруга нашего посла в Аргентине.

Посол объявил, «завтра в час дня» специально для тех, которые давились на лестнице, мол, «приходите туда, что же вы «бедные» мучаетесь». У меня обычно за два часа до начала концерта —репетиция. Приезжаю к одиннадцати в клуб: зал уже битком. Я в шоке: «Вы чего?» —«Мы места занимаем». Они с утра расселись. Я выгнал всех из зала.

«А потом наши места займут?» —«Договоритесь как-ни­ будь, оставьте ваши пончо, пледы, не знаю что»... В час мы начали. И опять в два раза больше народу, точно так же, как на вчерашнем концерте. Они не сразу понимают, о чем я пою. Но слушают. Потом принимаются плакать.

В конце —зал встал, и меня не отпускают. А дальше мне совсем плохо стало, потому что на мне повисли тети.

2 9 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Одна кричит: «Коленька, ты приедешь в Шереметьево, ты России от меня поклонись». То есть поклониться надо именно в Шереметьеве. Другая: «Нет, ты землю поцелуй, землю поцелуй!» Третья вопит: «Мы все равно вернемся!» Куда она вернется, еле ходит. Я сам чуть не реву, не могу, невозможно такое выдержать. Слезы душат. Они на мне висят, они меня обнимают, целуют! В девчонок, что при­ ехали со мной, они влюбились без памяти.

За эти концерты я не заработал ни копейки. Но в итоге получил нечто большее. Я почувствовал себя участником некоей великой миссии. А от того, что в газете напишут или написали, или никогда не будут писать об этой поез­ дке, мне ни тепло, ни холодно. Не прибавит и не убавит мне популярности, ничего. Зато в душе останется, что я сделал, наверное, что-то очень важное.

Андрюша Миронов собрал у себя дома по тем временам роскошную видеотеку. И как-то он принес Коле несколько кассет, которые тот просматривал поздними вечерами после спектаклей. Он был просто в восторге, потому что до этого мы не видели бродвейских постановок мюзиклов. Коля был поражен, увидев, что во всех этих музыкальных спектаклях обязательно исполняется степ. И он просто заразился им, и сам страстно захотел научиться так танцевать. Тогда Коля знал только одного человека —актера Большого театра, который умел степовать. Он хотел обратиться к нему за по­ мощью, но у него никогда не было на это времени. Помимо актерской работы ему приходилось еще усиленно занимать­ ся вокалом —да и на это часов в сутках не хватало —жизнь его была так насыщена. И только позже, когда они создали школу искусств с Астаповым, Коля смог серьезно заняться степом. Поначалу он чувствовал себя неловко, потому что 2 9 Шк о л а с т е п а его ученики стали его учителями. Одна из воспитанниц шко­ лы Марина Ширшикова занималась с ним особенно плотно и упорно. У нее открылся замечательный педагогический дар, она умела точно подсказывать важные вещи. «Сейчас вы все сделали правильно, —говорила она Коле, —но руки словно не ваши. Не только ноги должны танцевать —все тело».

На занятия он брал с собой всегда несколько маек, пото­ му что это была колоссальная физическая работа, необыч­ ная для него, а оттого втройне тяжелая. Он менял за время занятий по три майки, поскольку уже через несколько минут тренировок был весь мокрый.

На одном из концертов Коля решил впервые исполнить степ. Он вышел на сцену в белом смокинге. Представляете:

вся его школа — двадцать пять мальчишек и девчонок —рассту­ паются, и вперед выходит Коля в таком роскошном наряде.

И начинает исполнять искрометный степ. Все были в восхи­ щении, зал просто взорвался аплодисментами...

Коля был тоже доволен: «Получилось, и это я могу!» А в антракте он подходит ко мне и спрашивает:

—Ну, как?

Я говорю:

—Замечательно!

—Если бы ты знала, чего мне это стоило!

И действительно, это ему тяжело давалось. Ведь его ребята регулярно тренировались, а Коля лишь тогда, когда мог вы­ рваться. А он должен был, без скидок на возраст, выступать на таком же уровне. Он мечтал исполнить степ в спектакле.

Коля —сильный человек. Если он ставит перед собой за­ дачу, то непременно решает ее. И сейчас мы тоже занимаемся степом, пытаемся восстановить прежние навыки. Приходит его ученица Марина Ширшикова, и они подолгу тренируются.

Прогресс очевиден. Сейчас он может выполнять не только базовые вещи, но и сложное вращение на 180 градусов. И шаг за шагом возвращается к былой форме. Также понемножку играем в теннис. Степ и теннис —это то без чего он раньше не мыслил свою жизнь, и мы непременно вернем их ему.

« Ч е ш с к о е ф о то » Пересеклись мы где-то с Сашей Галиным. Он мне сооб­ щает: «Я написал пьесу. Почитай. Я бы хотел, чтобы ты в ней сыграл. Партнером у тебя будет Саша Калягин».

Я спрашиваю: «А кто будет ставить?» Он без тени сомне­ ния: «Я сам». Меня это слегка напрягло, я совершенно не знал и ничего не слышал о нем как о театральном режис­ сере. Правда, Саша имел успешную режиссерскую работу, но в кино. Он снял хороший фильм —«Плащ Казановы» с Инной Чуриковой.

Следовательно, «Чешское фото» —его первый теат­ ральный опыт. Во всяком случае, на родине. Та же Инна Чурикова у него что-то сыграла в Италии. Чуть ли не на итальянском языке. Он почему-то там ставил. Она мне сказала: «Было интересно». Ну и интересно... Ладно, говорю, давай.

Собрали худсовет театра. Меня на нем не было, но говорят, что его члены без большого восторга приняли идею, озвученную Марком Анатольевичем: «Есть пред­ ложение пригласить в театр Александра Александровича Калягина и драматурга Галина, спектакль которого уже 2 9 « Ч е шс к о е ф о т о » есть в нашем репертуаре. Пришел к нам хороший автор со второй своей пьесой. Есть «Sorry», а теперь будет еще и «Чешское фото». Но хочет сам ставить». Некоторые члены худсовета проголосовали против. Их аргументы:

во-первых, Галин, конечно, хорошо, но не Шекспир и даже не Чехов. Что ж такое, у нас галинский театр получается?

И потом, кто знает, какой из него режиссер? И, наконец, а почему, собственно, Калягин? У нас есть свои замечатель­ ные актеры. Почему Калягин-то? Да, прекрасный актер.

Но почему? Если б Марк Анатольевич ставил спектакль и сказал бы: «Дорогие друзья, у нас роль старика, деда Федо­ та или деда Акима, —будет играть Михаил Александрович Ульянов», —тут бы труппа поняла —надо. Но здесь? Были справедливые голоса: что, извините, в этот вечер будут делать остальные артисты? У нас есть молодежь, им надо выходить на сцену, становиться на крыло? Как мне сказа­ ли, Марк Анатольевич несколько «надавил» на худсовет, чуть ли даже не сославшись на меня. Мол, ведущий актер театра Николай Караченцов хочет в этой пьесе сыграть.

Давайте не отнимать у него такую возможность. Вроде так это прозвучало. Не могу отвечать за то, что изложил, потому что, повторяю, отсутствовал. Передаю с чужих слов. Но, вероятно, что-то подобное происходило.

Я, когда прочитал пьесу, посчитал, что моя роль —это Дроздов. Я не сомневался, что хорошо сыграю уверенного в себе, наглого «нового русского». Человека, кто через все в этой жизни прошел, все испытал, но остался сильным и мужественным. А потом, спустя много лет, перед ним появляется даже не напоминание о юности, а живая боль.

Здесь я как раз не понимал, как подобное сыграть? От Алексея в «Оптимистической трагедии» до графа Резанова в «Юноне», я —весь из мышц сотканный, я —здоровый мужик и буду ущербного изображать?

Мы работали непросто, потому что я действительно не очень понимал, как Саша Галин ставит собственную пьесу.

2 9 Н и к о л а й К а р а ч о и цо п Мне казалось, он поступал непоследовательно. То, что он просил вчера, сегодня вдруг, оказывается, нужно сделать наоборот. Потом я догадался: во-первых, Саша Галин —сам актер, у него актерское образование;

во-вторых, он пре­ красный драматург, но пишет пьесы как режиссер, то есть близко к режиссерской разработке. Он, похоже, по-режис- серски видит спектакль. И как актер его чувствует.

А мой костюм в «Чешском фото»? Я протестовал до скандала. В нем мне все казалось неправдой. Любого бомжа возьми, даже они в таких сандалиях уже не ходят.

Мы два месяца не могли плащ-болоныо найти, нет их уже в Москве. Хотя, казалось, совсем недавно полстраны в них ходило. Откуда он, мой герой, из какого века? Все, по моему разумению, должно быть правдиво, точно. Сигаре­ ты «Прима» —да, это принимается. Но костюм? Я искал аргументы. Мой герой —такой человек, что будет носить тот самый болоньевый плащ, в каком ходил двадцать лет назад. Причем будет носить с гордостью. Надеюсь, Галин меня не за сигареты на эту роль выбрал? Не из-за того, что я всю жизнь «Дымок» курил, а когда он исчез, перешел на «Приму»? Вероятно, он почувствовал, что я могу сыграть ущербного. Сигареты, если писать честно, родились в процессе работы над спектаклем.

Кстати, и в «Sorry», и в «Чешском фото» я курю не тогда, когда мне хочется затянуться. Каждый раз в опре­ деленный режиссером момент. Есть такое правило, что, если артист закурил на сцене, значит, он не знает, что ему делать. Не знает, куда руки девать, да просто не знает —что играть? Сигарета —как прикрытие. Здесь же затяжка —ес­ тественное заверш ение эмоционального состояния.

Или он волнуется, или, наоборот, расслабился. У меня расставлены осмысленные точки, вплоть до реплики, после которой я должен закурить. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Но в «Sorry» я курю «Мальборо», а в «Чешском фото» —«Приму». «Мальборо» я курю напоказ, 2 9 «Ч О III С К 00 фото» когда я трезвый, когда я —Шика Давидович. А когда я пьяный, я —курилка Звонарев и совсем иначе дорогими сигаретами затягиваюсь. Вроде бычок между пальцев. Мне такая мелочь важна. Кто не заметит, тот не заметит. Если не заметит, еще лучше, значит, органично лежит краска.

В «Чешском фото» сигареты родились в процессе работы, потому что там по роли я мог и не курить. А со временем они уже стали необходимы.

* * * В результате постановка Галину удалась, и роль у меня по­ лучилась, и мы с Сашей остались в дружеских отношениях.

Несмотря на то, что моя душа, выпестованная во МХАТе, вос­ ставала постоянно. Значит, прав оказался Галин, что настоял на своем, итог, прямо скажем, превзошел все ожидания.

Мне в «Чешском фото» интересно играть, излишне говорить о том, что вместе с Сашей Калягиным интересно вдвойне. Мы с ним сильно сдружились. Но репетировали долго. Саша —человек в жизни обычно мягкий, но когда нужно, жесток, а может сделаться и психом. Он способен запросто устроить скандал, но никогда не будет настаи­ вать, чтобы ему дали дополнительных десять-двадцать репетиционных дней. Калягин из-за своей общественной загруженности ничего не успевал, «ну ладно, мы и так сыграем». Милый, интеллигентный человек, который ни­ когда и ничего не будет отвоевывать. Ему подобное делать неловко. Или, скажем иначе, он побережет себя. Пол года отрепетировав, мы с Сашей случайно выяснили, что наши дачи стоят друг от друга буквально в пяти минутах очень медленной ходьбы. Я действительно не знал, что Калягин рядом с нами живет. Я знал, что в Валентиновке имел дачу Пров Садовский, знал, что там была дача у Михаила Ивано­ вича Жарова. Знал, что рядом Ефремов, Валера Леонтьев, 2 9 Н и к о л а й К а р а ч е н ц о в наши друзья из Малого театра, завтруппой Алла Бузкова и ее муж —Михаил Шпольский, ученый-химик. Мы дружим еще со щелыковских времен, а значит —с детства. Вроде ря­ дышком за забором Саша, но никто нам не сказал: «А здесь дача Калягина». Никто. Вроде не было необходимости.

В Валентиновке жили Ю рий Владимирович Никулин, Николай Николаевич Озеров. Причем, как только Озеров умер, в Валентиновке сразу появилась улица Николая Озе­ рова. Официально, по постановлению местных властей.

Но почему Третью Фрунзенскую в Москве до сих пор не могут назвать улицей Евгения Леонова? Кто такой Фрунзе был для славы Отечества —сложно сказать, но если даже он, умница, прекрасный человек и герой, зачем третья Фрунзенская? Уж третью-то можно было отдать памяти приличного человека, вложившего навечно и не в одно поколение заряд доброго и хорошего. Нет, ни в какую!

Однажды мы решили: «Завтра репетируем на даче». Пер­ вый акт мы прошли у Калягина, под холодненькое. А дальше уже под шашлыки, у меня. Компанию нам составил, помимо автора-режиссера, милый человек, чудный режиссер Петр Фоменко. А драматург, он же режиссер Александр Галин, в конце репетиции, точно как в стихах, целовал на моем участке березку и говорил ей: «Я тебя люблю». В общем, напились до поросячьего визга, зато погуляли здорово. Кто- то вспомнил: «А репетировать?» Я гордо ответил: «Сейчас вторую картину проходим. Хватит на всех».

Работать с такими людьми, как Чурикова или Ка­ лягин, —блаженство. У меня есть такая манера: чтобы партнер поточнее понял, что я от него жду, рассказываю историю, которая вводит его в шок. «Саша, это же должно тебя дернуть. Ты приходишь домой, открываешь дверь.

И вдруг растрепанная Женюга, а с ней твой товарищ». — «Почему Женюга-то?» Актриса Евгения Глушенко, жена Саши, сразу краснеет: «Ну да, приводи пример на своей Людке». Я говорю Калягину: «Подожди, я для того говорю 2 9 «Ч ОIII с к о о фото» такое, чтобы ты понял, чтобы внутри у тебя дернулось».

Обиженный Калягин: «Что-то у тебя примеры м...цкие ка­ кие-то!» Я стою на своем: «И совсем не м...цкие». Но работа с ним —это гроссмейстерская игра, что с Чуриковой, что с Калягиным. Это высшая лига.

С Калягиным у нас своя забава. Устраиваем в «Чешском фото» спектакль в спектакле. Но до конца раскрывать наши карты, наверное, нельзя. В общем, мы забавляем друг дру­ га. «Ну клоун... твою мать», —говорит он мне так, чтобы публика не слышала. Я отвечаю: «Ты на себя посмотри».

Он: «Смотри, как я сейчас элегантно эту штуку сделаю». Он элегантно что-то делает. Смех в зале, аплодисменты. «Ну что?» Я: «Теперь поклонись». Он кланяется, но так, что публика не замечает, вроде... он что-то роняет на пол.

Саша на удивление смешливый. Я произношу репли­ ку: «Вспомни, что нам тогда шили», он в ответ кричит:

«Вспомни, что на нас вешали». Я в этот момент, когда слышу «вешали», показываю вешалку, а когда «шили», я тихонечко «штопаю». С ним сразу истерика. Однажды он говорит: «Ну, клоун, ты еще п...ни на сцене». Я тут во время спектакля пукнул. Он упал. А потом вообще уполз.

Мы с ним редко такое себе позволяли. Но один раз Саша вдруг разозлился: «Ты что? Зрители слышат». Я: «Ничего они не слышат». Публика так устроена, что, если что-то ей показалось, она так и будет думать, что показалось. Декора­ ции валиться начнут, зритель отметит: «Какой интересный прием!» Все! Горит полтеатра, они будут думать, что бежать надо только тогда, когда кто-то крикнет: «Пожар!» «Чешское фото» —этапный спектакль в его творческой жизни. Почему? До «Чешского фото» он играл героев-любов- ников, секс-символов, и вот появился Саша Галин, который 2 9 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в предложил ему эту роль... Полярную той, что он предложил Саше Калягину —роль бизнесмена, человека благополучного, богатого, любимца женщин... А Коля должен был сыграть ничтожество, этого фотографа, человека опустившегося, размятого, размытого, у которого ничего нет, уничтоженного практически, а на самом деле с понятием чести и достоинства.

И вот, когда Коля репетировал, он никак не мог понять, зачем ему это надо, кого он играет. И он мне рассказывал о своих му­ ках репетиционных, что это не его роль, зачем он в это влез...

А тут еще надо работать с Калягиным, а это необыкновенный актер, у него такие находки, это —профессионал, суперпро­ фессионал, он просто купается в сценах. И вот мы приходим на прогон на сцене «Ленкома», я сижу на пятом ряду. Выходит Калягин, еще какой-то человек, еще какой-то. Я сижу и думаю:

а где же Коля? И вдруг понимаю, что этот вот в босоножечках, в болонье, с длинными волосами, со скрюченными ручками, который не ходит, а как-то ползает по сцене, —это и есть мой Коля. Я была так поражена. Я была поражена, что он обманул меня. Меня! Свою жену, которая знает его вдоль и поперек. Как он из себя вытащил этого маленького человечка, у которого нет своего жилья, нет денег, нет даже сигарет —у него ничего нет. Есть только одно: достоинство человеческое, уважение и любовь к этой женщине, ради которой он и пострадал.

И я считаю, что это просто уникально. На этот спектакль должны приходить студенты и смотреть, как можно играть вдвоем два с лишним часа, как можно существовать на сцене, как можно держать зал, вести его за собой. Возникала такая мощная, невероятная эмоциональная связь... Вдруг зрители в зале начинали как-то всхлипывать, затем хохотать, и хо­ хотать так, что текста не было слышно... Весь зал захватила их игра... И мне очень обидно, что спектакль сняли. Я этого совершенно не понимаю. Не могу понять. У нас в театре есть слабые спектакли, которые хотели снять и не сняли. Но как, за что, почему убрали «Чешское фото»? Там играют такие два актера, там такой суперпрофессионализм!

П р и х о д в к и н о Наверное, с роли Бусыгина в фильме «Старший сын» ко мне пришла удача в кино. Но была и предыдущая картина, она же первая большая, которая называлась «Одиножды один».

Снимал этот фильм Геннадий Иванович Полока, автор известных фильмов «Республика Шкид», «Интервенция».

До встречи с Полокой я пытался начать роман с кинема­ тографом, но дальше фотопроб дело не шло. Иногда случа­ лись даже кинопробы, мне говорили: «Мы вам позвоним», и на этом все заканчивалось. Я и сам понимал, насколько фотогенично мое лицо, а для ассистентов, помощников режиссера, помимо прочего, я —«кот в мешке».

Но вот меня пригласили к Полоке на пробы в «Оди­ ножды один». Я поехал, не очень веря в успех. Моей парт­ нершей оказалась Валя Теличкина, она меня перекрестила перед пробой, что для меня оказалось легким потрясе­ нием. Теличкина —чистой воды киношная актриса, хотя оканчивала ГИТИС. Огромный опыт подсказывал ей трепетно относиться к акту кинопроб. Я же считал иначе:

«A-а, плевать, будет —не будет, не больно-то хотелось».

Такую себе защитную стеночку поставил. Мне потом рас­ 3 0 Н и к о л а й К а р а ч о и ц о н сказали, что утверждали меня на роль довольно сложно.

Выбирали из пятнадцати претендентов. Трудно такое говорить, но пробовался и Андрей Миронов. Сам Полока хотел, чтобы играл Высоцкий. Но Высоцкого ему запре­ тили. Не знаю, пробовался в картину Золотухин или нет?

Почему я вспомнил о Золотухине... именно они —Володя и Валерий —снимались в «Интервенции», Полока их знал и, вероятно, хотел продолжать с ними работать. Но его желание уперлось в худсовет, который поделился ровно пополам. Объявили обед. После обеда худсовет собрался вновь, тут подъехал человек высокого звания, который не присутствовал на первой части этого собрания. Опять посмотрели пробы. Начальник высказался: «А что вы думаете про этого молодого пария? Мне кажется, это его роль». Геннадий Иванович мне рассказывал: «После того, как отклонили Высоцкого, я тоже хотел, чтобы тебя утвердили».

Первый съемочный день. Где-то в Подмосковье. Мой партнер Анатолий Дмитриевич Папанов. Слова я выучил.

Я ждал съемок спокойно, знал, что кое-что умею, в театре уже играл большие роли, играл много и шибко верил в себя. Плюс опыт работы с камерой, пусть и телевизи­ онной. Но я жестоко ошибался, выяснилось, что у меня ничего не получается.

Есть такая байка. Актера просят: «Можете спокойно, предельно органично взять и поздороваться? Больше ни­ чего не надо, только: «Здравствуйте, товарищи!» Просто поздоровайтесь. Хорошо. А теперь посвободней, полегче, чтобы зритель увидел этих товарищей». «Здравствуйте, товарищи». «Ну лучше. А если это не товарищи, а один товарищ, близкий ваш друг, Вася, предположим». «Здо­ рово, Вася». «Ну, поживей». «О, здорово, Вася». «Сейчас лучше. А теперь вы спешите, а этот Вася: «Здорово, давай поговорим». Понятно, что так на полчаса. Вы: «Привет, чуть позже, ладно, давай через часок. Мотор, камера, нача 3 0 П р И X О Д К К И II о ли!» Артист делает так: «Здра-а-а-авствуйте!» —«Что такое, блин, подождите, вы же должны здороваться на ходу».

Со мной начинается приблизительно то же самое, не выходит ни черта. Причем чувствую, что не просто плохо говорю свой текст, а завально. Геннадий Иванович, кроме того, что он талантливый и знаменитый режиссер, оказался хорошим педагогом. Он меня повел под белые руки в ближний лес. Говорит: «Коленька»... и дальше начал меня погружать в новый для меня мир, чудо-сказку под названием «целлулоидная лента».

«Театр —искусство условное, —читал мне лекцию По- лока. —В театре нет настоящих берез. Зато в театре есть зал, пусть он в темноте, но все равно, кто в нем сидит, тот на вас смотрит. В театре стоят фанерные деревья, на вас светит свет, и вашему психофизическому аппарату профессионально это комфортно, более того, вы к этому привыкли. В этой атмосфере вы свободны, органичны, правдивы, действенны, заразительны, обаятельны. В кино вас все сбивает. Даже что березки настоящие —сбивает.

Что зрителя нет —сбивает. Куда говорить, как, кому? При этом вы понимаете, что все, сейчас отснятое, сохранится на пленке на века. От этого вы еще пуще стараетесь —это вас тоже сбивает. Муха села на листик —она вас сбивает.

Вместо зрительного зала —две бабки, которые повисли на заборе, потом одна плюнула, ушла —вы это увидели и вас окончательно задергало».

«Давайте, —втолковывал мне Полока, —мы никому не скажем, но вы для себя решите, ваш зритель —вон тот осветитель, хотите —другой, но осветитель обязательно на вас будет смотреть, а вы работайте только для него, на камеру вообще плюньте». Для меня тогда монолог Поло- ки казался обучением удивительно тонким вещам. Стал подсказывать мне и Анатолий Дмитриевич. С упорством, достойным лучшего применения, он предельно добро­ желательно помогал мне в каждом дубле, мало того что 3 0 Н и к о л а й К а р а ч о н ц о в он играл идеально и органично плюс еще и смешно. Но прошли первый, второй, третий, потом пятый, седьмой, восьмой дубли —сколько можно? Где-то в районе девятого дубля: «Коленька, поздравляю, наконец вы поймали жар- птицу, получилось, ура, с первым съемочным днем вас».

Дальше дело пошло полегче. Через несколько дней —сов­ сем легко. Наконец фильм сняли. Вызывает меня Геннадий Иванович: «Коленька, теперь я вам скажу правду: все, что вы сделали в первый день, получилось крайне погано. Но теперь вы, надеюсь, освоились и готовы к тому, чтобы ту сцену сделать хорошо. Завтра будет пересъемка, мы будем заново ставить то, что снимали в первый день».

Для меня это Поступок с большой буквы, потому что Полоке проще всего было снять меня с роли, чем так со мной мучиться. Кто я? Никто, ноль. Ну не получилось, ну ошибся, взял другого артиста, вызвал бы кого-нибудь.

Андрея, например, чем мне про осветителей объяснять.

Нет, он в меня поверил, он мне доверил своего ребенка, так что именно Геннадий Иванович —мой крестный отец в кинематографе.

Параллельно с «Одиножды один» я начал сниматься у Ю рия Николаевича Озерова в картине, которая оконча­ тельно называлась «Солдаты свободы», а ее рабочее назва­ ние было «Коммунисты». Продолжение киноэпопеи про Отечественную войну. Озеров собрал миллион действую­ щих лиц, мне же досталась небольшая роль солдата Сашко.

В «Солдатах...» у меня все легко получалось. Особенно главный геройский поступок. По горной дороге идут немецкие танки. Партизаны сделали завал. Я поджигаю завал, а потом от него отходит огненный факел-человек навстречу немецким танкам. В основном снимали кино в Чехословакии, и мне все в этом процессе ужасно нра­ вилось. Но, с другой стороны, рядом все-таки находился Ю рий Николаевич Озеров, профессор в кино, к тому же он очень тепло со мной работал, и до его последнего дня 3 0 П р и х о д н к и и о мы находились в чудных отношениях. Недавно я встретил его супругу, и мы обрадовались друг другу, вспоминали о Ю рии Николаевиче.

«Одиножды один» —история (ее написал Витя Ме­ режко) немолодого человека, по профессии —полотера, по положению —многоженца. Он всюду, где жил, сумел «наследить»: везде детей нарожал. А на склоне лет вдруг у него «совесть заговорила», и он решил найти себе тихую гавань, причем найти подле кого-нибудь из его детей.

Я один из них. Фильм состоит из трех новелл. Но все дело в том, что мой герой почти повторяет жизнь своего отца. Плевать хотел на несчастную Валю Теличкину, по сценарию —мою жену. Хотя у нас маленький ребенок, но мне это тоже до фени. Встреча с отцом дала ему повод осознать свою жизнь. В некой степени она и для одного и для другого превратилась в нравственный урок. И я и он что-то переоценили в своей жизни, что-то переос­ мыслили. Когда картина была готова, она сдавалась тому же худсовету. Фильм снимался на «Ленфильме», на этой же студии худсовет заседал. На него заглянул Юра Векс­ лер, известный оператор, которому предстояли съемки «Старшего сына». Юра посмотрел фильм Полоки и от­ правился к Виталию Вячеславовичу Мельникову: «Там неплохой парень снялся в «Одиножды один», не знаю точно, какой он актер, но выглядит необычно, у нас в кино так не играют». Уговорил. Виталий Александрович тоже посмотрел «Одиножды один» и пригласил меня на кинопробу «Старшего сына».

Вполне вероятно, что он сперва проконсультировался с Евгением Павловичем Леоновым, тому в картине предна­ значалась главная роль. Потом прошли пробы уже на всю «семью», когда мы, актеры, собрались вместе. Я познакомил­ ся с Мишей Боярским, со Светой Крючковой.

До сих пор картина мне невероятно дорога, и не только потому, что она получилась, такой потрясающей 3 0 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в атмосферы на съемочной площадке я потом не встречал.

Леонов с нами возился, как настоящий папа, мы очень сдружились во время съемок. До сих пор я встречаю того же Мишу Боярского, Свету Крючкову, Наташу Егорову как родных людей. С Мишей у нас произошло полное единение: съемка кончается, а мы расстаться не можем:

ходим по Питеру до глубокой ночи. Благо молодые, сил полно, спать много не требуется. Честно скажу, не просто бродили, еще и какой-то фигней занимались. А Евгений Павлович нас, оборванцев, даже немного подкармливал.

Мы с Леоновым служили в одном театре, он меня более или менее считал за своего и иногда вел со мной откро­ венные беседы.

Однажды мы едем с ним на съемку. Билеты у нас в одно купе, но надо еще провезти с собой Наташу Егорову, у нее билета нет, тогда с ними существовали большие сложности. Наташа Егорова, актриса МХАТа, много снималась в кино. Недавно она сыграла Екатери­ ну Первую в «Тайнах дворцовых переворотов» у Свет­ ланы Дружининой. Жену Петра, первую даму, а далее императрицу России. Но в ту пору Наташа ни высоких званий, ни всеобщей узнаваемости не имела, мы решили провезти ее зайцем. Точнее, меня —я прятался на полке для чемоданов. Евгений Павлович сидел набычившись, красный, как рак.

Я помню, он мне сказал такие слова: «Коля, пони­ маешь, я не могу изменить жене, это мне будет стоить инфаркта. Я буду так бояться, так переживать, что ничем хорошим поход налево не закончится». И как все это звуча­ ло трогательно, передать невозможно. Евгений Павлович нам с Людой, молодоженам, не просто помог в Питере с гостиницей, он сходил к начальству, провел «творческую встречу» для сотрудников «Ленинградской». Я отправился на «встречу» с ним и впервые подыгрывал ему в концерте.

Мне было уже под тридцать.

3 0 П р и х о д в к и н о Фильм режиссера Полоки «Одиножды один»... Самый плохой фильм года. Ему присвоили этот обидный и, по- моему, незаслуженный статус. Зато там играли Анатолий Дмитриевич Папанов и Татьяна Ивановна Пельтцер. Коля там такой неистовый... Такого героя еще не было. Это был герой нового времени.

Затем режиссер Виталий Мельников пригласил Колю сниматься в картине «Старший сын», с чего, собственно, и началась для него большая работа в кино, его киноэпопея.

У него в год было 12-15 сценариев фильмов, в которых ему предлагали сниматься. Но свою главную роль в кино он так и не сыграл. Не было у него роли такого масштаба, как «Тиль» или Резанов в «“Юноне” и “Авось”». Быть может, в дальнейшем он смог бы сыграть короля Лира... Я это могу сказать, потому что и теперь у меня перед глазами гениаль­ ный Смоктуновский в «Берегись автомобиля». Там он не Гамлет, а скромный страховой агент Юра Деточкин. А когда я его увидела у Козинцева... Стало понятно, что другого Гамлета быть не может. Ни Мэл Гибсон, которого я видела в фильме Дзефирелли, ни Лоуренс Оливье —никто из них не способен на такое величие, на такую пронзительность.

Я думаю, что наш русский актер, такой, как Смоктуновский, хотя и не герой внешне, но при этом блестящий комедийный и очень сильный драматический актер. Я в этом убедилась, когда была на съемках «Ловушки для одинокого мужчины» с Колей в Крыму. Более смешного человека я не видела никогда. У Коли в этом фильме была главная роль, а Смок­ туновский играл пьяницу —маленькая эпизодическая роль.

Но что он выделывал на съемочной площадке! Хохотали все: от ассистента оператора до главного режиссера. Он придумал десять вариантов, как можно сыграть сцену. Он то челюсть вынет, то один зуб вытащит, то ходить начнет как-то по-особенному. Что он творил, я передать не могу.

Ни к о л а й К а р а ч о и ц о и Я смотрела и думала, что я ведь тоже мечтаю так сыграть...

Я тогда играла Анну Петровну в «Иванове» в Ленкоме, а Катя Васильева играла ее в «Иванове» во МХАТе, и вот однажды она заболела, и мне звонит Ефремов: Люся, у тебя есть шанс вернуться во МХАТ, хочешь сыграть со Смоктуновским? А я, когда смотрела этот спектакль, видела, как выходил весь в белом аристократ Смоктуновский. У него была белая шляпа, белый костюм. Его белое пальто висело на одном плече, и было ощущение, что это умирающий лебедь, как у Сен-Санса.

У человека нет сил ни на что, даже чтобы пальто нести. Он тащит его, волочит, как раненное крыло. Он весь спектакль так играл. Было ощущение, что еще одно слово, и он сейчас умрет. Человек надорвался, сил у него не хватило, чтобы пре­ одолеть эту жизнь, так она страшна. А у кого хватает из нас?..

Вот то, что делали на сцене Смоктуновский, другие наши мастера, и называется «русский актер, который умеет делать все». Профессионализм в самом высшем его понимании.

Боль, страх, униженность, безысходность и в то же время невероятный духовный подъем. Если это настоящий актер, он должен быть и комедийным, он должен быть и социаль­ ным, он должен быть и драматическим. Он может играть в водевиле, изображать дурака и петь легкомысленные купле­ ты, а потом сыграть классическую роль, например, короля Лира... Коля —именно такой актер. Он играл в «Человеке с бульвара Капуцинов» и в то же время в трагической картине «Цирк сгорел, и клоуны разбежались». Это фильм о развале государства, о том, что когда страна больна, творческому че­ ловеку нечего делать. Идет совсем другая игра —«кто больше схватит». Идет распределение богатств страны между свои­ ми в узком кругу, а всех остальных, нас с вами, обманывали и продолжат обманывать, как детей. Теперь мы видим: у одних огромные нефтяные компании, а другие продолжают делать сложнейшие хирургические операции за полторы тысячи рублей или в школах учить детей за копейки. Творческий человек в этой игре не нужен... А когда Коля снимался в кар 3 0 П р и х о д И К И 11 о тине «Старший сын» по пьесе Вампилова, весь их небольшой актерский ансамбль направлял Евгений Павлович Леонов.

Гениально направлял! Он говорил: «А попробуй вот так».

И показывал, что и как надо попробовать, как надо сыграть.

Они очень долго репетировали, делали массу дублей, чтобы точно попасть в вампиловскую интонацию. Вот это еще одно высшее проявление профессионализма, творчества. Внешне в фильме вроде нет ничего особенного. Все очень буднично.

Нет ни шикарных костюмов, ни шикарных декораций. Все происходит в обстановке банальной советской квартиры в провинциальном городке. Но какая пронзительность!

Трагикомедия огромного масштаба.

П о л и т и к а История «Шута Балакирева» —притча о том, что ничего в России не меняется. Есть Ельцин, значит, есть и Коржа­ ков, есть Петр, значит, —рядом Меншиков. История —она же, как нас учили, идет по спирали. Она повторяется, но повторяется на новом качественном уровне. Мы, расска­ зывая в «Шуте» об эпохе Петра, наверное, над чем-то в ней смеемся, тем не менее это один из самых мощных периодов России, огромный и страшный скачок вперед.

Петр, безусловно, —самый большой реформатор за всю ис­ торию страны. Что касается сегодняшнего дня, мне трудно оценить переустройство государства. Хотя бы потому, что меня, как и всех моих сограждан, поставили в неизвестное положение в ту минуту, когда Борис Николаевич объявил о своей отставке. Вместе со мной и все наши политические партии растерялись;

потому что этим ходом он лишил их возможности бороться за власть. А как, скажи на милость, бороться? Никак времени не найти, чтобы начать. Первая неделя выпадает из-за новогоднего праздника, потом гуля­ ем Рождество, после мужских и женских дней не успели оглянуться —май, и пришла пора избирать президента, 3 1 О П о л и 1' и к а никто ничего сделать не успел, значит, будет уже только тот человек, кого назвал Ельцин, и никакой другой. Более того, человек, который почти не имеет политического опыта.

Если смотреть на другие цивилизованные страны, то там невозможно стать президентом, не побывав губернатором, сенатором. Надо пройти долгую карьерную лестницу, что­ бы добраться до этой высшей ступеньки. У нас же —плюх, и все. До этого неизвестный никому человек был назначен премьер-министром, потом вдруг на тебе —президент. Се­ годня я сижу в Кремле на приеме, смотрю на остальных, у кого есть опыт, кто был и сенатором, и губернатором, и понимаю, что выбор Ельцина лучший из всего, что есть.

Потенциальных противников Путина я меньше хотел бы видеть на его месте. То, что сейчас происходит, порой идет так или сяк, но я хотя бы вижу какие-то осмысленные действия, которые, может быть, и неверные, но во всяком случае последовательные. Но нынешняя политическая жизнь никак не связывалась с той, в которой я представлял себе своего Меншикова.

На сцене нельзя ничего делать буквально, иначе по­ лучится иллюстрация. Другое дело —рад, если у зрителя возникнет хоть какая-то ассоциация. Мы живем в России в момент очередной ломки, и, думаю, пьеса угадала время.

Но ежели бы мы только об этом и говорили, получился бы какой-то другой театр, публицистический, что ли, не знаю, может, агитбригада. Несмотря на то, что «Шут» —истори­ ческая пьеса, мы занимались взаимоотношениями между людьми, их душами, их нервными системами, никого не имея в виду. Время эзопова языка прошло. На сегодняш­ ний день, во всяком случае. Ассоциации, если они и есть, должны возникать сами по себе, их не надо выдавливать.

Их нельзя демонстрировать. Если возникает второе дно, третий пласт, они не выпячиваются.

У меня, например, была реплика, сейчас вспомню точно (эта сцена не вошла в спектакль):

3 1 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в —А кого на троне пожелаешь увидеть?

—Петра.

—Второго?

—Первого.

—Так он же умер.

—Это для тебя он умер, а для нее живой.

—Нет, он и для меня в какой-то степени тоже живой.

Потому что Ванька Балакирев с того света нам чего-то принес.

—Вот видишь, ты уже и согласен.

А дальше новая реплика:

—А народ и вовсе возрадуется, для России всегда мер­ твые главнее живых.

Но эти реплики Марк Анатольевич выбросил. Во- первых, сцена стояла на месте, а во-вторых, уж слишком лобово и слишком тривиально. Так уже сто раз говорили.

Нет открытия. У меня осталась репличка, что времена устоявшиеся: переходим от одного к другому, потом обрат­ но, ну как всегда. И то я фразу упаковывал во что угодно, только чтобы она не выглядела лозунгом, публицистикой, давиловкой на зал. Но, с другой стороны, давиловка —это одна из черт характера моего героя. К тому же он немнож­ ко привык выступать на народе, то есть на публике.

—Спасать страну надо, Катя. Державу нашу. Все наде­ юсь, просклизнем. Не просклизаем.

Тут, естественно, зааплодировали. Пусть политика в нашей жизни пока дело первое, но зато второе уж точно любовь.

* * * К несчастью, я всегда опаздываю. И для Захарова это уже привычно, хоть на пять минут, хотя бы на три, но обяза­ тельно опаздываю.

3 1 По л и т и к а Он традиционно: «О-о, кто к нам явился!» Если я не опаздываю —событие. Он, задумчиво: «Не может быть».

И вот я решил: сегодня ни за что не опоздаю. Люда всегда уезжает за полчаса до назначенной явки, а я —в пос­ ледние пять минут. Она там разговаривает с коллегами, подготавливается к репетиции, спокойно переодевается, уже нормально дышит, сидит. Без двух минут одиннадцать я вхожу в театр. Так не бывает. Почти вовремя. О, я моло­ дец, молодец. Иду, навстречу Марк. Входим в лифт. Я ногу через порог переношу и говорю:

—Твою мать, ох-х, вот я м...к!

—Что, Коля, случилось?

—Я ж вчера сам у вас почти час выпросил. У меня явка сегодня не в одиннадцать, а в одиннадцать сорок пять.

—Ну что ж так переживать?! Сальвини, знаменитый трагик, вообще за четыре часа «заряжался».

—Сальвини, —говорю, —хороший артист, ему гото­ виться надо, а мне не надо! Я и так могу.

М о и к и н о к р е с т н ы е Я уже вспоминал, как один из лучших ленфильмовских операторов Юра Векслер (царство ему небесное, я его хоронил) случайно попал на сдачу картины «Одиножды один». Он меня рекомендовал Виталию Мельникову, режиссеру картины «Старший сын»: «Странный парень.

И внешность необычная. Но он —Бусыгин». Мельников вызывает меня на пробы. Евгений Павлович Леонов, узнав про такое, дает мне рекомендации, уверяет режиссера, что я способный парень. Но Мельников дотошный режиссер, он решил перед пробами, чтобы его ассистент неизвест­ ного артиста посмотрел, он даже тут не хотел рисковать.

Не в его характере покупать кота в мешке.

С Сашей Муратовым был случай, когда на кинопробах артист буквально летал. Он, естественно, утверждает артиста. Первый съемочный день —из рук вон плохо. Ну, может, позже наберет. Второй —еще хуже. Ему пришлось вырезать из картины всю роль. Но, говорит, на пробах происходило что-то фантастическое. Бывает и такое.

Меня ожидали и вторые кинопробы в Ленинграде, но уже для того, чтобы соединить всех вместе, всю «се 3 1 М о и к и и о к р о с т и ы о мыо». Срастается или не срастается, получается семья или нет.

Но эти пробы происходили уже после того, когда вто­ рой режиссер Валера Апананский отправился в «Ленком» с напутствием Мельникова: «Поезжай в театр, посмотри, чего он там играет. Все-таки роль через всю картину, боль­ шая, можно сказать, главная. Я не могу рисковать. А что он за артист —не знаем».

Вот дословно то, что мне сам Валера рассказывал:

«Приезжаю в Москву, в этот день в «Ленкоме» идет спек­ такль «Тиль». И играли вы, —говорит, —тогда не у себя на улице Чехова, а где-то... по-моему, в театре Ермоловой.

Толпа у театра —пробиться невозможно. Я со своей короч­ кой «Ленфильма» к дверям с трудом протырился. Кое-как уговариваю администратора пустить меня на самый верх, на какой-то там ярус, на последний ряд. Начинается дейс­ твие, а я даже не знаю, играешь ты в этом спектакле или нет? Но еще когда только приехал в Москву, решил: все равно пойду, поскольку слышал, что модный спектакль.

Знал только то, что его в «Ленкоме» поставил Марк Заха­ ров. Думаю, посмотрю модный спектакль и, скорее всего, увижу молодого артиста, он же хоть какую-нибудь рольку в массовке должен играть». И Апананский торжественно заканчивал: «Я, как только тебя увидел, все понял, сразу после спектакля позвонил Мельникову: «...Только его и.надо снимать!» Валерка мне теперь напоминает: «Это я тебя вытащил в кино. Мельников ведь сомневался». Мельникова на «Лен- фильме» звали «самурай». Маленький, чуть-чуть раскосые глазки и железная воля —как скажет, так и будет.

На «Ленфильме» вторым режиссером работал Игорь Мушкатин. Через некоторое время он ушел из игрового кино в дубляж. Именно Мушкатин первым рискнул исполь­ зовать мой голос. Значит, и он вроде как мой крестный.

Благодаря ему я попал на дубляж. То, чем я никогда в жизни 3 1 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в не занимался. Мало, что ли, артистов, кто может дублиро­ вать в Ленинграде? Один Саша Демьяненко —гений, ас.

П ервая картина, что мне досталась, называлась «Следователь по прозвищу Шериф», главную роль в ней играл замечательный французский актер Патрик Деваэр.

К сожалению, он рано умер. Наркотики. Значит, Игорь Мушкатин предпочел родным ленинградцам меня, мос­ квича. Я, правда, на «Ленфильме» к тому времени знал уже все закутки и коридорчики, наступил момент, когда я в Ленинграде по числу работ в кино лидировал среди московских артистов. «Ленфильм» меня открыл как ки­ ноартиста, так и пошло, я там так и снимался, переходя из картины в картину. А в Москве история с кино у меня стопорилась. Почему-то на «Ленфильме» меня могли снимать в положительных ролях, а на «Мосфильме» я рассматривался исключительно как уголовник.

Я у Игоря интересовался: «Дорогое ведь удовольствие со мной возиться?» Одно дело —сниматься в кино, а на дубляж вызывать —надо же оплатить артисту дорогу, гос­ тиницу. И если он работает не в театре-студии киноактера, а артист театральный, то он не приедет сразу на неделю, а будет между спектаклями мотаться. Игорек, конечно, молодец: «Никого другого я в этой роли «не слышу». Хотя чесал этот Патрик Деваэр, как пулемет, испанцам такое и не снилось. Замечу, что с той поры я полюбил дубляж и считаю его хорошей актерской тренировкой. С одной стороны, ты обязан сыграть роль. Какая бы она ни была.

Но играть не так, как ты бы хотел. Играть так, как уже сыграл другой артист, нередко совсем неплохой, а то и звезда. Ален Делон или Бельмондо. Французская речь быс­ трее русской в *;

*тыре раза. Но я обязан попадать во все смыкания, при этом не потеряв органики существования, правды, свободы. Играть. Мне это так понравилось, что до сих пор интересно, и к тому же, повторюсь, дубляж —от­ личный тренинг.

3 1 М о и к и и о к р о С Т II ы о Когда в Москве я начал дублировать Бельмондо, то, конечно, чувствовал на себе неласковые взгляды. Я же у артистов, «набивших руку» на дубляже, хлеб отбираю. Здесь мало ходить в известных артистах, здесь полагается иметь специфическое мастерство, чтобы доказать, что я умею это делать ничуть не хуже, чем они. И вот я стою в семи потах, в мокрой майке, передо мной экран, на мне наушники, а сзади я чувствую, как меня сверлят глазами. Без права на ошибку я должен попадать в каждый вздох. Я научился это делать довольно лихо. Но один раз случился позор. Пожилой артист озвучивает небольшую роль начальника полиции.

И вот я вхожу к нему в кабинет, не я, конечно, а мой герой, и он мне закатывает выговор. Причем на страницу текста.

В конце его монолога мне полагается только сказать: «До свидания» и уйти. А тогда писали «кольцами», то есть от начала до конца весь эпизод. Это сейчас запись идет на компьютер, а в нем подвинуть произносимые слова, слоги, буквы можно куда угодно и как угодно. Прежде записали одну реплику —пауза. Сейчас: хотите по одной фразе —да­ вайте. Хотите по пять —давайте. Можете по целой стра­ нице —давайте. Как угодно. Прежде полагалось идеально, что называется, «попасть в рот». Один раз ошибся, давай все сначала. Снова ошибся —еще раз сначала. Случился ступор, никак они с этим артистом до меня-то доехать не могут, до моего «до свидания». И вот получилось! У актера пошло. Он —совсем немолодой человек, вдруг идеально и точно поймал ритм. Кладет очко в очко, каждое словечко, все идеально. Попадает, попадает, попадает. Доходят до меня. Я: «Оревуар». Пауза. Он: «Коля, сука!» Я говорю:

«Почему?» Режиссер: «А на кой я тебя звал, по-французски разговаривать? Француз и без тебя на родном языке может попрощаться. Надо было по-русски сказать «до свидания», м...ло!» Я-то расслабился, настолько обрадовался, чтоу них все идеально покатилось, все сложилось! Сказав «оревуар», попал один в один с французским актером.

3 1 I I м к о.1 а и 1*а р а ч (мг ц о и \ Кстати, «оренуар» и «до свидания» губами совпадают, потому что и гам, п там одно смыкание. О-ре-ву-ар. Смы­ кание на «и». «До-» —ничего не смыкается, «-сви-» надо в «в» попасть.

Игорь Мушкатин —второй мой кинокрестный, живет ныне в стране Израиле, работает там на радио. Если я на землю обетованную попадаю, то честно и регулярно иду к нему на передачу: мне никуда не деться. У Игоря замеча­ тельная семья. Ж ена Люба в свое время была совершенно роскошной, именно так, актрисой дубляжа. Работала в Свердловске. У них две дочки-красавицы, замечательно поют. По-моему, одна окончила школу-студию МХАТ. Все в Израиле. Игорь еще руководит каким-то детским театром.

Главное —жи»-здоров. Приезжаю я » Израиль довольно часто, поэтому мы »идимся, будто не разъезжались, рас- сказыиасм друг другу новости про общих знакомых. Когда один из самоубийц взорвал автобус, у них в квартире на полу лежали «человеческие фрагменты» вперемешку с кусками стекол. Мушкатины живут в самом центре Тель- Авива.

М а м а Воспоминания о маме проходят красной нитью через все мои рассказы. Мамы давно уже нет, а я сам не замечаю, как, двумя словами описывая девушку, которая понравилась, не забываю упомянуть: я ее даже познакомил с мамой. Мои чувства к маме —это больше, чем обожание. Какое счастье, что мама застала Андрюшку, увидела моего Тиля.

Она не носила фамилию К араченцова. Ее звали Янина Евгеньевна Брунак. Польский старинный дво­ рянский род.

Мама с отцом разошлась, я уже говорил, еще до того, как я родился. Может быть, формально развод и был оформлен позже, но я не помню, чтобы папа даже один день жил с нами в одном доме. Не было такого и в помине, чтобы я проснулся, а папа гулял по квартире в пижаме. Я видел папу по утрам лишь в тех случаях, когда мама меня отпускала к нему в гости. Обычно я уезжал на целый день и оставался у него ночевать. Ж ил я всю жизнь до женитьбы вдвоем с мамой. У нас с ней сложились обо- жествленно-восторженные отношения, к тому же мы были очень близкие друзья. Никаких секретов друг от друга.

3 1 Н п к о л а й К а р а ч о п ц о и Мама со мной делилась абсолютно всем. Я находился в курсе всех ее профессиональных дел. Она со мной сове­ товалась, и мне это было важно. Когда мама уезжала, мы переписывались. Я ждал и хранил ее письма. Я пытался писать в ответ умно и содержательно, потому как знал:

если письмо получится удачным, она обязательно прочтет его друзьям и будет мною гордиться. Я старался в своих письмах выглядеть остроумным, парадоксальным и как минимум небанальным.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.