WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«...Жители двадцатого столетья! ...»

-- [ Страница 3 ] --

Значит, надо, чтобы он немножко все-таки поднялся. И:

Поцелуй меня в губы.

И еще:

Там храм Матери Чудотворной, От стены наклонились в пруд Белоснежные контроферт, Будто лошади воду пьют...

1 6 Н и к о л а й К а р а ч о н ц о и Ну ладно, в общем, там все время какая-то двусмыс­ ленность:

Мне сорок лет, нет бухты кораблю.

...Бухта значит, и корабль должен в нее войти...

Позвольте ваш цветок слезами окроплю.

Значит, оп!..

И у других актеров, я это видел, ступор наступал, и не раз... Бывало, я выручал, бывало, меня выводили из короткого замыкания. Я, например, помню, что говорить дальше, в отличие от партнера, а как подсказать? В голос же не могу! Значит, надо развернуться спиной к залу и на ухо шепотом... Всякое бывает...

* * * Мы с Инной перед премьерой «Sony» безумно волнова­ лись. Сгорел мужской склад нашей костюмерной. Сгорели перед самой сдачей спектакля все мои костюмы: пальто, смокинг. Театр не встал, но некоторые спектакли были временно сняты с репертуара, во что артистов одевать?

Так, кстати, «Тиль» ушел с афиши и не вернулся обратно.

Все театры Москвы дали «Ленкому» что-то из подбора, из того, что у них хранилось в запасниках, в гардеробах.

А мы —на пороге выпуска «Sorry». Но наш гениальный модельер Слава Зайцев, уже будучи «Славой Зайцевым», очень быстро для меня все заново пошил у себя в Доме моды и подарил костюмы театру. А ведь у него же пошить обычный костюмчик стоит сумасшедших денег. Зайцев сделал подарок не только театру, но и нашей щелыковской дружбе.

1 6 « So r r y » Мы репетировали долго. Чуть ли не год. Захаров ближе к сдаче, естественно, к нам приходил. Давал советы, делал замечания, но старался не вмешиваться.

И что бы потом не писали —Марк Анатольевич всегда и везде доброжелательно отзывался о спектакле. Когда мы сдавали спектакль, в зал пришли все, не только худсовет, но и ребята, коллеги. Помню, Саша Збруев меня оттащил в сторону. Даже какую-то мою знакомую отогнал. Говорит:

«Коля, ты нашел какую-то новую форму существования.

Она очень непривычная, но получилось очень здорово, надо ее развивать». На следующий день, когда мы. репети­ ровали, подошел Олег Янковский: «Коля, мы вчера на вас смотрели, как на пособие по актерскому мастерству».

Мы с Инной «Sorry» бережем. Этот спектакль играется прежде всего на нашей родной сцене, тем не менее мы его довольно много возим. Меня раз спросили: «Почему вы его нйкому не отдаете? Почему никто, помимо вас, его не играет в других театрах?» К нам этот упрек не относится: отдаете или не отдаете? Это уже дело Александра Михайловича Галина. Любому автору хотелось бы, чтобы его пьеса шла во всех театрах страны и мира. Вместе с нами начинали репетировать «Sorry» в театре у Додина в Петербурге. По- моему, Игорек Скляр и Лика Неволина. Мы с Ликой вместе снимались, и она рассказывала, как идут у них репетиции.

Но, видимо, они так и не доехали до премьеры. Что-то у них застопорилось. Додинцы, когда приезжали в Москву, приходили, смотрели «Sorry» у нас. Мы вывозили спектакль за границу, обычно играли его перед русскоязычной публи­ кой. С этим спектаклем Инна Чурикова и я не раз бывали в Америке, в Израиле, ездили с ним в Германию. Гастроли в Америке проходили дважды, впрочем, как и в Германии.

В Германии —с перерывом чуть ли не в два месяца. Что же так частить? Нет, недокормили, давай еще. И поехали, и сыграли. Везде собирались полные залы, везде хорошо принимали. В Нью-Йорке «Sorry» попал даже на Бродвей.

1 6 Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в * * * Мы поехали с «Sorry» в Венесуэлу на театральный фести­ валь. Причем, как выяснилось, фестиваль такого масшта­ ба, что аналога в Европе найти непросто. Со всех концов Земли съехались в город Каракас лучшие театры. Причем мощнейшие, громадные коллективы. Странно, как они в Каракасе сумели поместиться. Мне Венесуэла всегда казалась маленькой страной с большой наркомафией и красивыми женщинами. Про наркомафию ничего нового не узнал. Женщины действительно очень красивые, и они этим справедливо гордятся. На всех мировых конкурсах красоты если не первое, то уж в финале обязательно одно место занимает девушка из Венесуэлы. Там у них, видимо, намешано столько кровей, что девочки все получаются длинноногие, пухлогубые, но без негритянского выво­ рота, нет и китайско-японских корявых женских фигур.

Скорее всего, в крови красавиц доминируют индейцы с испанцами. Плюс климат хороший. Круглый год —25.

Ничего не надо делать. Плюнь, и в том месте, куда попал, начинает расти дерево. Разные живые символы у разных стран и в разных городах. В Берлине —медведь, в Испа­ нии сейчас вроде как бык. У них, в Венесуэле, попугай, ничего себе символ, обалдеть можно! И еще у них есть, помимо роскошных девушек и попугая на гербе, нефть.

Благодаря ей они богаты. Сказать богатые, не точно, они очень богатые, они живут на бочке с нефтью. Я впервые в жизни увидел: бензин может стоить дешевле, чем вода.

Так не бывает! Я смотрел, не отрываясь, на доску с ценами, там хотя в галлонах, но все равно, как ни складывал и ни делил: три цента —дешевле, чем вода.

Перед началом выступлений проходит репетиция для переводчицы, ведь ей предстоит на спектакле работать синхронно. Переводчица —актриса. Причем довольно популярная в Венесуэле. Она много снималась, но попала в 1 7 «Я о г г у» автоаварию. Вся страна за нее переживала, популярность у нее бешеная, с нее начались местные сериалы, она все главные роли в них играла. Актриса, грубо говоря, уже не девочка, но буквально возродилась после катастрофы.

Я не знаю, как она восстанавливалась, но ходит —не хро­ мает, в прекрасной форме, правда, вроде не снимается.

Все это происходило в середине 90-х.

Мы персонально для нее играем, а перед ней уже лежит переведенная пьеса, по которой она должна сопоставить языковые различия. Она же должна не просто переводить, а озвучивать нас. При этом еще и интонации зрителю в уши вложить. Актриса по происхождению русская, но никогда не жила в России. Но оттого, что она по-актер- ски талантлива, то есть музыкальна, умеет подражать и запоминать, она свободно, почти без акцента говорит по- русски. По ее словам, язык она выучила и всего пару раз побывала в России. Чудес не бывает, вероятно, ее бабушка тоже чему-то внучку учила...

Что она в тот день видит? На сцене за столом сидят всего два человека, а поскольку репетиция для переводчи­ цы, мы, естественно, помня, что вечером спектакль, себя экономим, не работаем на выхлесте, на полную катушку, чтобы зря нервы не тратить. По мизансценам осваиваем площадку, это тоже закон: всегда при выезде на гастроли обязательно полагается провести репетицию по освоению площадки. Каждая площадка индивидуальна, здесь, напри­ мер, она значительно меньше нашей московской. Оттого меняются местами выходы, ты появляешься на сцене не из правой кулисы, предположим, а почти по центру.

Итак, венесуэльская звезда смотрит: два каких-то рус­ ских артиста сидят и что-то себе под нос бурчат.

Она не интересуется русским театром, наши фамилии ей по фигу. Мы тоже удивлялись, как она в такой важный момент успевает не только курить, но даже что-то там вы­ пить. Ноги у нее на спинке сиденья переднего ряда. Она 1 7 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в вяло заглядывает в текст пьесы, а иногда и не заглядывает.

Думаем: «Что мы для нее стараемся?» А у нее, вероятно, ощущения: я все слышу, я все понимаю, о чем они говорят, переведу это без напряжения хоть сто раз.

Начинается спектакль, я чувствую, она неточно пере­ водит. Не там, где полагается, реакция зрителей или не такая, как должна быть. О, вдруг попала! Потом опять не очень. Но бывали моменты, когда публика замирала, веро­ ятно, на нее действовала сила той самой русской души, о которой я уже говорил, а душа имеет еще и завораживаю­ щее качество... вдруг люди вообще сняли наушники и стали просто смотреть. Потом начали рыдать и наконец —зал встал! Чумовая овация, происходило что-то явно ненор­ мальное. В этот вечер переводчица постеснялась прийти к нам за кулисы. Думаю, она поняла, что недооценила пьесу, недооценила русских артистов и таким отношением к делу слегка об...ла и себя, и нас. Только после третьего спектакля она пришла к нам с цветами. Пришла в слезах, просила прощения, говорила, что таких актеров она не видела никогда в жизни. Актеров такого масштаба, такой силы, такой глубины, такого темперамента.

Венесуэла все же —особая страна. Складывается впе­ чатление, что ее население делится на две категории. Те, которые хоть как-то палец о палец ударяют - мультимилли­ онеры. А те, которым лень руку для этого поднять, —бом­ жи. То есть не имеют ничего. Причем там вокруг города целые поселения бомжей, куда полицейские даже не заходят. У них в хибаре может стоять телевизор самой последней марки, с экраном в полтора метра. Трущобы выстраиваются в бесконечную цепочку, одна к другой лип­ нет. Естественно, наркомания. Естественно, все воруют.

И мастерство воров крайне высокое.

Ж ара может быть не больше, чем 25 градусов по Цель­ сию, но солнце очень опасное, страна расположена близко к экватору. Центральная Америка. Оттого, если солнышко 1 7 « So r r y » в зените на тебя попадает, мало не покажется. Нас с Инной пригласил к себе российский посол, и мы два дня у него отдыхали на даче на берегу океана. Дача —это не вилла, а апартаменты в каком-то пансионате. И всего в часе езды от Каракаса. А в городе мы жили в роскошном отеле, в нем и так все было очень здорово, но еще работала служба фестиваля, которая нас обслуживала. Насчет солнышка.

Мы приехали в посольские апартаменты и сразу пошли купаться. Я на пляже растянулся на спине и заснул. Инна сперва меня чем-то укрыла, потом меня даже куда-то пере­ тащили. Вечером общий стон: «Ты сгорел!» Хотя я никогда не обгорал, даже часами находясь на солнце.

Каждый вечер мы ужинали в разных местах, потом по традиции ко мне заходил Давид Яковлевич Смелянский.

Эта фигура играет ключевую роль в спектаклях «Sorry» и «Чешское фото», именно он —продюсер этих спектаклей.

И в отличие от всех остальных работников нашего теат­ ра, два артиста, которые выходят в спектакле «Sorry» на сцену «Ленкома», получают иную зарплату. У нас в театре введена система баллов. Их присуждают за число выходов на сцену и в зависимости от значимости роли. Каждая роль оценивается определенным числом баллов. Если ты в спектакле еще и поешь, то небольшая надбавка. Если танцуешь —надбавка. В «Sorry» же мы получаем процент от сбора. Как я понимаю, прибыль от представления делится между театральным агентством Смелянского и театром «Ленком». Никаких иных подробностей об их финансовых соглашениях я не знаю, но мне и не полага­ ется это знать.

«Sorry» —начало настоящего продюсерства у нас в стра­ не. Спектакль вышел чуть раньше «Игроков» во МХАТе, поставленных на аналогичных финансовых условиях.

Спектакль, где играли Юрский, Невинный, ГенаХазанов, Евстигнеев, царство ему небесное! Ставил пьесу, если не ошибаюсь, Юрский. Когда умер Евстигнеев, его роль 1 7 Н и к о л а й Ка р а ч о ино в он взял себе. По-моему, Давид Смелянский, ныне самый знаменитый в России театральный продюсер, с «Sorry» и «Игроков» и начинал. Сегодня он преподает на факуль­ тете менеджеров в ГИТИСе, он профессор, масштаб его деятельности от представления на Красной площади (пос­ тавленного Кончаловским на юбилей Москвы) до опер, которые ставит и которыми дирижирует Растропович.

Наверное, Давид Яковлевич продюсировал уже десятки, если не сотни постановок, но все же начинал он с «Sorry».

С первого дня знакомства у нас установились очень добрые отношения. В Венесуэле мы их закрепили навсегда. Там мы не расставались, встречались на вечер, а получалось —на всю ночь. Давид Яковлевич приходил ко мне в номер, и мы чуть ли не до рассвета сидели и разговаривали. Это даже стало традицией. Спектакль сыгран, все спокойно, расходимся, но я спрашиваю: «Давид, а традиции?» Он в ответ: «Коля, иду». Мы сидели до первых венесуэльских петухов. Он рассказывал мне о своей жизни, и я с ним де­ лился своими радостями и горестями. Для меня Давид —не просто продюсер нашего спектакля, не просто человек, который вкладывает деньги и дает зарабатывать артистам.

Прежде всего он друг, что особенно приятно.

Спектакль «Sorry» —вроде не совсем спектакль нашего театра. Ленкомовский он, во всяком случае, лишь напо­ ловину. Поэтому, когда театр едет на гастроли с любым спектаклем, неважно — «Фигаро», «Чайка», «Юнона», это звон на весь мир. Это значит, все рецензии, которые в этой местности выходят, вывешиваются в служебном вестибюле «Ленкома» и читаются всеми артистами и службами. «Sorry» в такой помпе не нуждается, а мы с Инной все равно переживаем: «Что ж такое делается? Мы так здорово прошли, о нас писали, хотя бы что-нибудь на стенку повесили. В конце концов рецензии на нас мог бы и Давид Яковлевич собирать». Он болеет за спектакль, он его держит, он за него готов, я не знаю, жизнь поло­ 1 7 « S o r r y » жить, но не очень ему удобно, вероятно, заниматься этим звоном. Идет спектакль хорошо? Замечательно. Аншлаги собирает? Собирает. Зритель восторженно уходит? Ухо­ дит. Что же еще надо?

Спектаклю в 2003 году исполнилось десять лет.

Я понимаю, что и этот спектакль, как любой другой, не вечен. Смешно сказать, но нам с Инной Михайловной Чуриковой кажется, что спектакль в качестве растет. Мы не устали его играть. Нет ни одного выхода, который бы получился похожим на другие. Иметь партнером такую актрису, как Чурикова, уже чудо. Я не говорю о том, что она органически не позволяет себе сыграть «в полноги» хотя бы маленький кусочек. Нет, она всегда на пределе сил, до самого конца. И настолько разнообразна у Чуриковой актерская палитра, что даже в течение маленькой сцены представления, сыгранного сотни раз, могут родиться совершенно неожиданные повороты/интонации, импро­ визационные ходы. Она мне в любой момент может задать маленькую задачку, на которую я должен в полсекунды дать ответ. Иногда, когда мы оба находимся в идеальном актер­ ском режиме, могут выискиваться какие-то удивительные, очень тонкие, сумасшедшие ходы, которые уносят нас куда- то в выси неоглядные. Это и есть то самое, очень редкое состояние, что можно назвать актерским счастьем, хотя я не знаю, что означает слово «счастье» в русском языке.

Оно для меня необыкновенно объемное и очень неконк­ ретное. Но если поставить его в каких-то скобках, но не в кавычках, нет —это, наверное, то самое, ради чего стоит заниматься нашей профессией. Объяснить подобное состояние можно только приземленно, например, через мой любимый теннис. Мой организм испытывает восторг, если я идеально попаду по мячу. Такой восторг, что мне может даже ночью присниться, как я слева соперника обвел. Здесь, конечно, в сто раз серьезнее, здесь восторг от моей профессии, а она моя боль, моя жизнь. И когда 1 7 Н и к о л а й Ка р а ч е нцо в выискиваются в старом спектакле какие-то новые необык­ новенные вещи, я бесконечно благодарен Иннусику за то, что она может мне такое удовольствие подарить.

Мне в жизни повезло с партнерами. Но на первом месте из тех, с кем я выходил на сцену, всегда будет стоять Инна Чурикова.

Очень дорог нам спектакль «Город миллионеров», который Инна Михайловна Чурикова выпустила вместе с Арменом Джигарханяном. В спектакль потом ввели Колю, и в свое 60-летие он играл в нем. Наверное бы и теперь в нем играл, если бы не автокатастрофа.

Потом, когда после больницы Коля был уже дома, и мы поняли, что самое страшное позади, Инна Михайловна при­ ехала к нам поздно вечером со съемок и попросила:

—Коля, если ты только разрешишь! Я так хочу, чтобы этот спектакль жил. Я хочу, чтобы в этот спектакль вошел Хазанов!

Коля сказал:

—Дай Бог! Это не мой спектакль! Конечно, Инночка!

—Спасибо, Коля!

А вот что Инна Михайловна сказала о совместном с Караченцовым спектакле «Sorry»: «Это только наш с тобой спектакль, это наша с тобой песня. А когда выздоровеешь, тогда и посмотрим. В этом спектакле не может быть другого актера. Только ты...» И добавила: «Наше партнерство —оно выше просто партнерства. Это родные близкие отношения.

И не может быть иначе».

«Sorry» больше не идет. Его на сцене «Ленкома» поставил для Караченцова и Чуриковой Глеб Панфилов.

И н н а Ч у р и к о в а и Г л е б П а н ф и л о в Не помню точно, в каком году мы познакомились, но впечатление, что с Инной Михайловной мы всю жизнь дружим семьями. Началась наша дружба с «Тиля», с ее прихода в театр. Захаров ее пригласил, увидев в ней Неле.

К тому времени Чурикова уже довольно мощно заявила о себе в двух картинах у Глеба Панфилова: «В огне брода нет» и «Начало». Инна дала согласие Марку Анатольевичу, пришла в театр, и с той поры мы дружим семьями, домами, дачами, собаками, поездками. У нас дети родились с раз­ ницей в две недели. Я помню, как мы с Людой, молодые, пришли к ним в гости. Глеб уехал куда-то, и мы просидели с Инной всю ночь. Слушали музыку Вивальди. Утром я их собаку выводил гулять. Не посчитать, сколько за эти годы переговорено, сколько всего обсуждено и осуждено.

У нас с самого начала возник контакт, хотя Инна —не­ простой человек. Она работяга, она не позволит себе рассла­ биться даже на репетиции. Всегда выкладывается до отказа, всегда навыхлест, всегда на полную катушку. Не помню сов­ местного выступления, чтобы у нее не работал на пределе нервный аппарат. Такое, естественно, подстегивает всех 1 7 Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в партнеров, и я —не исключение. Ответ же складывается по тому, с какой силой послан партнером импульс.

Я находился в Казахстане, когда по одному из российс­ ких каналов показывали мою первую картину «Одиножды один». Позвонила Инна: «Ты там такой молоденький». А я сидел в гостинице, смотрел и видел ошибку на ошибке:

здесь неверно сыграл, здесь неточно, здесь передавил, здесь недобрал. Она же при всем своем профессионализме смот­ рела на меня не как на артиста, не как на персонаж, а как на друга. Я благодарю Бога, судьбу, жизнь, что так она сложи­ лась, что мы до сих пор в очень близких отношениях.

Однажды Инна сказала: «Глеб нашел пьесу и хочет поставить ее на нас с тобой». Панфилов пригласил меня на «Мосфильм», а не домой, вероятно, чтобы встреча получила с самого начала статус серьезного мероприя­ тия и определенного ранжира во взаимоотношениях.

Поговорим, мол, исключительно о работе. Я приехал на киностудию. И там, в кабинете, он дал мне почитать пье­ су, при этом заметив, что его в принципе на тот момент современная тема не интересует совершенно, поскольку у него в голове только «Венценосная семья». Но все же до­ бавил: «Я прочитал пьесу, и она меня невероятно увлекла, роскошная роль, ее можно сделать очень интересно, ты такого еще не играл».

Я принес пьесу домой, но так дальше сложилось, что я много мотался и никак не находил время на чтение, Люда, по-моему, даже раньше меня ознакомилась с текс­ том. Глеб —человек обидчивый, а тут такое неуважение:

«Как так, я артисту предлагаю отличную роль, а он все не звонит и не звонит. Ему что, пьеса не понравилась?» А я не звонил только потому, что никак не мог до нее добраться.

Наконец выкроил время, прочитал и тут же позвонил Глебу —все замечательно.

Автор «Sorry» —Александр Галин. Как автора я Галина знал, но лично с Сашей не был тогда знаком. Начали репе­ 1 7 И и и а Чу р ик о в а и Гл е б Па и ф п л о и тировать. После Марка Анатольевича процесс выглядел непривычно, потому что манера репетиций Глеба Ана­ тольевича абсолютно другая. Театральный опыт у него имелся, в нашем театре Панфилов поставил «Гамлета».

Правда, тот опыт получился не совсем удачным.

Помню, как мы с Инной что-то пытаемся сложить, он сидит, читает газету. Она спрашивает: «Глеб, ты что делаешь, мы же работаем?» Глеб ей отвечает: «А чего мне с вами репетировать? Вы не готовы». То есть по его кино­ шной привычке надо, чтобы мы с первой репетиции текст знали назубок. Я прежде никогда так в театре не работал, и если в кино моментальное включение действительно необходимо, то в театре обычно идет более длительный процесс, а некоторые артисты чуть ли не до дня премьеры говорят вроде как полусвоими словами. Требуется много времени, чтобы пропустить через себя смысл, заложен­ ный в тексте.

Я сам никогда не вызубриваю текст. Мой организм запоминает ходы, поступки, внутренний мир персонажа.

А затем происходит нечто поразительное, когда вместо моей привычной речи с моего языка, как родные, начи­ нают слетать слова автора. Хорошо, если это Шекспир или Чехов... или даже Галин, но все равно роль я никогда наизусть не учу, нет момента зубрежки.

Существует этюдный метод Эфроса. Разыгрывается ситуация, а затем идет разбор: про что этот кусок, о чем эта сцена? Мнений может быть очень много, вплоть до по­ лярных. Вроде один человек написал, десять прочитали, но каждый увидел сюжет или характеры героев по-своему.

Потом выясняется, что режиссер все давно уже для себя решил. И если он убеждает актеров, а чаще всего убеждает, те должны попытаться выполнить его условия. Разыграть уже его, а не свою коллизию. Пускай своими приемами.

А мизансцены —куда ноги потянут. Но прежде всего пред­ лагается попробовать подстроить роль под себя.

1 7 Н и к о л а й Ка р а ч о н ц о в В этом долгом процессе есть свое начало, так называе­ мый застольный период, когда пьеса сперва разыгрывает­ ся за столом: проигрывается по фрагментам, проходится по тексту. Мы сперва ее просто вслух читаем, потом от­ ставляем текст, начинаем его повторять своими словами.

Тупая зубрежка всегда видна. «Мороз и солнце, день...» Ни мороза, ни солнца, ни черта не получится, я их не нарисо­ вал. Все совсем иначе должно происходить, чтобы зритель понял: «День чудесный». Самое трудное, чтобы нужные слова возникали в тебе сию секунду, возникали именно те, которые нужны, зритель должен думать: он свидетель, они родились у него на глазах, более того —не могли не родиться! Так возникает правда духа человеческого.

Глеб Анатольевич меня поразил своим умением раз­ гадывать глубинные и тонкие нюансы человеческого характера. Оставалось лишь удивляться, откуда он их так точно знает? Пользуясь нашей многолетней дружбой, я устраивал с ним страшные споры. Да, я себе позволял с ним спорить так, как с другим режиссером, вероятнее всего, и не подумал бы. А тут, поскольку я считал, что мы с ним говорим на одном языке, споры иногда переходили грани приличий.

Мне очень нравится финал спектакля. Когда мы с Инной потихонечку с горя начинаем напиваться. И с каждой рюмкой растет и растет масштаб трагедии. Она приобретает невероятный объем. Происходит не просто милое, трогательное мелодраматическое расставание, а драма двух раздавленных социальными условностями несчастных и красивых людей. Но если бы кто-нибудь видел, как я сцепился с Глебом из-за этого финала. Идея так заканчивать действие была исключительно его. Инна во всех спорах почти всегда, если не всегда, принимала мою сторону. И не в силу солидарности актерского клана, а так само по себе складывалось. Мы пробовали выходить на окончание без выпивки. Трезво. И нам самим это так 1 8 Ин н а Ч у р и к о н а и Г л е б П а п ф и л о и нравилось, казалось, наша сцена выглядит так трогатель­ но. Мы оба садились на чемоданы и грустили...

Я даже что-то показывал, дабы разубедить режиссера.

Я говорил: «Ты хочешь так?» И начинал утрированно изображать пьянчугу, чтобы он понял абсурдность и кош­ мар своего предложения. Говорил: «Мы уважаем тебя и не хотим подставлять!» Он в ответ: «Гениально! Именно так и надо». Был момент, когда я ему прямо сказал: «Если бы ты у меня снимался, я бы тебя давным-давно с роли снял.

Точнее, я бы тебя никогда и не приглашал». Ку, в общем, доходили до «а-а-а»... Но режиссер стоял, как скала.

Все равно он —мой Глебушка, я его безумно люблю. Но он очень непростой человек. Удивительный, порядочный, талантливый, умный. Очень глубокий и очень цельный.

Со своей жизненной позицией, которую он никогда не предает, что мне в нем тоже не может не нравиться. При всем при том Глеб Анатольевич жесткий человек.

Мы выпивали с ним не раз. Он всегда очень сдержан­ но относился к приему алкогольных напитков, за рулем это вообще исключено. Был день рождения сына Глеба и Инны. К нему в гости пришел мой Андрюша, ребятам тогда стукнуло лет по тринадцать-четырнадцать. Семья Панфиловых жила на Университетском проспекте, а Андрюшка —у бабушки с дедушкой, на проспекте Вернад­ ского, по московским меркам недалеко. И вечером, когда праздник закончился, наш сын собрался возвращаться к бабушке. Вдруг Глеб вскочил, спустился вниз, завел маши­ ну, и, будучи слегка нетрезвым, вопреки своим принципам, повез Андрея. Я ему потом по телефону кричал: «Ты с ума сошел!» Он в ответ: «Это ты с ума сошел. Это твой сын!

Мало ли... вечер, поздно, он один». В этом весь Глеб, зна­ менитый российский режиссер.

Панфилов —совершенно фантастическая фигура в нашем деле. Работа над «Sorry» шла очень долго и очень дотошно. Мы радовались открытиям. Как мы прыгали 1 8 Ник о л а й Ка р а ч е н ц о в все трое, когда вдруг поняли: «Да это же про любовь спек­ такль! Не про эмиграцию, не про ностальгию, а только про любовь!» И совсем неважно, какая придумана заграница, куда и откуда эмиграция. Чушь это все собачья! Это лишь повод, фон. А главное —есть два человека, которые друг без друга жить минуты не могут, и смотри —двадцать лет в разлуке провели. Какой удар они перенесли при первом расставании, а сейчас опять разлетятся! Вернется он —не вернется? Да хрен его знает, как жизнь сложится. Скорее всего —нет, потому что слаб духом. Сколько мы вокруг всего этого понаговорили, нафантазировали.

Наконец пришел день сдачи спектакля. Малая сцена, мало зрителей. Тогда у театра еще имелась малая сцена.

Уже к премьере Глеб потребовал десять дней репетиций, и чтобы театр на это время снял все спектакли, нам пола­ галось освоить большую сцену. Одно дело, когда на ней сорок человек занято, а тут всего двое. Но театр пошел навстречу Глебу Анатольевичу. И десять дней в «Ленкоме» не прошло ни одного представления.

Н а ч а л о Начало моего настоящего театра —Захаров. Первая пос­ тановка Марка Анатольевича в «Ленкоме» —спектакль, который назывался «Автоград-21». Пьеса Юры Визбора.

Главную роль играл Олег Янковский, которого Марк при­ вез из Саратова. Уже известный в кино по роли Остапа Бендера Арчил Гомиашвили получил в «Автограде» одну из главных ролей. А мы изображали хор и пели зонги.

Стилистика у спектакля оказалась новой, непривычной.

Но, скорее всего, Захаров отдавал дань названию театра и решению органа, назначившего его на этот пост.

Впервые у нас в театре появился рок-ансамбль «Араке».

И следующий спектакль, который произвел в Москве эффект разорвавшейся бомбы, — «Тиль». После него Захарова, безусловно, признали как одного из лучших режиссеров страны.

* * * Владимир Багратович Монахов руководил «Ленкомом» года три-четыре, и за это время зритель окончательно 1 8 Ник о л а й Ка р а ч е нцо в покинул театр. Начались разговоры о том, что надо сроч­ но спасать «Ленком». Потом Юрий Мочалов поставил у нас спектакль «Колонисты», на который публика ходила.

Действительно, хороший получился спектакль. Моя роль в этой постановке —Карабанов.

Я познакомился с семьей прототипа героя. Караба­ нов —это Семен Афанасьевич Колабаль. Действительно, воспитанник Макаренко. Причем один из первых. Война Колабаля определила в разведку. Его жена рассказывала, что на встречу с мужем ее привозили на неизвестную ей квартиру. Она не знала, где он, что с ним, когда он появит­ ся. Ближе к победе они гуляли по ночной Москве, потом он опять исчез. Как я понимаю, она оказалась приписана к тому же ведомству, ее кличка была Чернобровка, очень красивая женщ ина. П ознакомились они в колонии, «повенчал» их Макаренко. После войны «Карабанов» организовал такой же детский дом из таких же беспризор­ ников, что и в колонии Макаренко. Когда у них родился сын, они его назвали в честь Макаренко Антоном. Герой пьесы совершенно не похож на прототип. Тем не менее на премьеру вдова «Карабанова» пришла. Сам же Колабаль умер за год до выпуска спектакля. Сын, сменив отца, стал директором детского дома. Когда жена «Карабанова» рассказывала мне о своей жизни, все было нормально, но когда она увидела на сцене своего «мужа», это ее совер­ шенно потрясло, ей прямо в театре чуть плохо не стало.

После финала на сцену выскочил сын Антон и бурку отца накинул на меня. Бурка, как полагается, до пят, и я не знал, что с ней делать.

Семья «Карабанова» познакомилась и с моей мамой.

Потом жизнь нас развела. Чернобровка недавно сконча­ лась. Она долго болела. Жили они не в Москве, а в городке Егорьевске, что в Московской области, там и был тот са­ мый детский дом. Ездить туда неблизко, а у меня с каждым годом возрастала занятость, в общем, виделись все реже 1 8 Н а ч а л о и реже. Но до последнего дня она мне письма писала и с мамой переписывалась. Она знала, что у меня родился Андрюша, отношения у нас оставались очень теплые.

Владимиру Багратовичу я всегда благодарен за то, что он мне дал возможность проверить себя большой ролью. Такое доверие много значит для молодого актера.

Неожиданно ты понимаешь, что без тебя у всех, кто на сцене, ничего не получится. Артисты могут хорошо играть разные роли в одном спектакле, но тащишь его на своих плечах ты, с начала и до конца. Вероятно, далеко не луч­ шей постановкой оказалась та, что называлась «Музыка на одиннадцатом этаже», но в ней мне впервые доверили главную роль. О чем был спектакль «Музыка...»? О моло­ дежи семидесятых годов.

Наша группа недавних студентов поначалу вошла в спектакли, которые остались от Эфроса. Они доигрыва­ лись и потихонечку снимались. Я выходил на сцену и в «Мольере...», и в «Дне свадьбы», и в «Снимается кино» — замечательном, недооцененном спектакле Эфроса. Но Монахову полагалось пополнять и обновлять репертуар.

И прежде всего выполнять решения по части пропаганды комсомола. Владимир Багратович поставил пьесу Софро- нова «Коммунар без времени». Степень ее успеха у публики не рискну даже обозначить.

В театре, конечно, понимали, к чему идет дело, и попутно с участием в работах Монахова называли самые разные кандидатуры на роль главного режиссера. Назы­ вался и Захаров. Правда, утверждали, что театр ему не дадут. Дело в том, что он в «Сатире», будучи очередным режиссером, поставил не только «Проснись и пой» —ми­ лую музыкальную комедию, но и скандальное «Доходное место». Я уже упоминал этот спектакль и сейчас боюсь соврать, но вроде прошел он всего лишь тринадцать раз, после чего его сняли с репертуара. Но я его успел пос­ мотреть. И меня в нем поразили не столько игра актеров 1 8 Ник о л а й Ка р а ч е н ц о в или приемы постановщика, сколько смелость и острота.

В чем они заключались? Каждое слово в пьесе Островско­ го звучало словно про сегодняшнюю власть. В середине спектакля —смех до икоты, эзопов язык принял размеры невероятного масштаба, совершенно глобальные.

Потом мы узнали, что Захаров вступил в партию и ему теперь, возможно, дадут «Ленком». Марка Анатольевича я раньше встречал в санатории, то ли в Сочи, то ли в Ялте, видел, как проходит по пляжу режиссер Захаров, но мы с ним не дружили и нас никто не знакомил. Пару раз мы оказывались в общей компании, мне говорили: «Вон там сидит Захаров». «Ну и хорошо», —отвечал я.

Я пришел после отпуска в «Ленком», вышел в фойе, пустой театр, и наткнулся на нового главного режиссера, который разглядывал физиономии артистов —фотогра­ фии всей труппы, что у нас, как в любом театре, вывешены в фойе. Он, как сейчас это вижу, резко повернулся в мою сторону: что за человек? —такой резкий поворот. Не так чтобы легко: ой, здрасьте, приятно встретиться. Нет.

Резко. Молча.

Потом на собрании труппы нам представили нового главного режиссера. Наша актриса Лидия Николаевна Рю­ мина преподнесла ему хлеб-соль, он рассказал собранию, как предполагает жить и строить репертуар театра. Что меня тогда поразило: он выучил имена и отчества всех работников «Ленкома». И со всеми разговаривал только на «вы» и только по имени и отчеству. В театре, как и во всех театрах страны, подобное не распространено, мы все без отчества до смерти. И вдруг из Ванек, Колек мы стали Александрами Александровичами, Олегами Ивано­ вичами, Александрами Гавриловичами. Он ввел систему уважительного доверия, но тем не менее определенную дистанцию между собой и даже премьерами держал.

И те люди, нынешние артисты «Ленкома», с которыми он вместе когда-то работал, поскольку прошел помимо 1 8 Н а ч а л о «Сатиры», еще и Театр миниатюр, —Володя Ш иряев, Володя Корецкий, сразу же ощутили это расстояние.

Единственно, с кем Захаров был дружен, с Всеволодом Ларионовым. Конечно, он со старыми коллегами говорил на «ты», но те все равно: «Марк Анатольевич». И только вне репетиций, в узкой компании, потому что они знают друг друга чуть ли не со школьной скамьи, позволялось фамильярное обращение.

Началась иная жизнь. Марк с Геной Гладковым выиска­ ли где-то «Араке». В театре появились патлатые юноши и их предводитель Юра Шахназаров. Загремела громкая му­ зыка, страшно сказать —рок. Все эти новации вывалились на сцену в «Автограде». Для музыкантов была придумана специальная конструкция в декорации.

А после «Автограда» вышел спектакль «Тиль».

С этого дня начался мой настоящий театр.

Марк рассказывал, что на следующий день после пре­ мьеры «Тиля» он пришел в фойе и не увидел портрета артиста Караченцова. Значит, какие-то поклонницы- девочки его сперли. Он говорит: «Я понял —Николай Петрович стал знаменитым». Он описал этот эпизод в своей книжке.

Народ пошел в «Ленком» прежде всего на Захарова, его помнили как «левого» и смелого, всем было интересно, что теперь в «Ленкоме» будет? Понятно, ведь лицо театра определяет лидер. Марк стал сколачивать мощную актерс­ кую команду. К нам пришли Вера Марковна Орлова, Евге­ ний Павлович Леонов, Инна Чурикова, Олег Янковский, все они —его выбор. А из выпускников институтов —Саша Абдулов, Таня Догилева, сегодняшние звезды —Таня Крав­ ченко, Витя Проскурин.

Мы не шушукались, увидев нового режиссера, а ис­ кренне радовались, потому что сильно изголодались по интересной работе, соскучились по настоящей форме. Мы привыкли, чтобы при знакомстве с материалом происхо­ 1 8 Н и к о л а й Ка р а ч е нцо в дил разбор: задача, сверхзадача, а тут ничего похожего.

Человек без лишних слов лепит спектакль. Причем очень точно и легко. Все сам показывает. Однако показ не при­ вычный режиссерский, Захаров обозначал направление.

Его подсказки давали волю фантазии, и обычно казалось:

то, что хочет сделать режиссер, очень даже просто. Ко­ нечно, был не показ, а скорее подсказка, что нужно Марку Анатольевичу. Возникал миллион ассоциаций, но все они ложились в точно выверенное русло.

У Захарова есть определение, что означает актерская свобода —она представляет собой некий коридор, но ко­ ридор выстроен режиссером. И за его стенки артист не имеет права вывалиться. Но внутри него он должен быть свободен и творить.

Когда появился «Автоград»: громкий, неожиданный по форме и довольно смелый, в театр повалил народ. Надо же, модный Захаров не добил до конца театр! Что же он первым делом поставил? Пьесу Визбора! «Автоград-21».

У меня позже сложились добрые отношения с Юрием Визбором. Мы оказались заняты с ним в одной картине и во время съемок подружились. Он меня сынком назы­ вал. Визбор подарил мне песню, которую я до сих пор в концертах исполняю. С нее обычно и начинаю. «Манеж» называется.

Когда закончился сезон удачи.

И ветер, как афиши, рвет Последние листы надежды, Когда случилось так, а не иначе, То время грим снимать и пересматривать одежды.

Просто жизнь моя —манеж... белый круг со всех сторон.

Совершенно актерская песня. Юра написал ее на Че- гете. Он играл в фильме главного тренера нашей горно­ лыжной сборной. А я получил роль режиссера, который 1 8 Н а ч а л о снимает фильм про горы. Мы жили в одном номере, он много мне пел. Я тогда получил своего барда —Ю рия Виз­ бора. Наверное, я отдельно расскажу, когда буду подробно вспоминать ту жизнь, о месте Визбора в ней. Я знал о его дружбе с Марком. «Автоград» он написал специально для театра Захарова. Музыку к «Автограду» сочинил Гена Гладков. Вместе с ним Марк Анатольевич и обнаружил где-то в Подмосковье «Араке». Притащили их в театр.

Нас пригласили их послушать и познакомиться с новыми коллегами. В фойе они выставили аппаратуру и проде­ монстрировали свои оглушительные, в прямом смысле слова, возможности. У рокеров принята миграция: одни уходят, другие возвращаются, группы подчас полностью меняют состав. Так было и у нас, но с годами группа ста­ билизировалась, и уже много лет в ней играют Сережа Рудинский, Саша Садов, чуть меньше —Коля Парфенюк и Толя Абрамов —один из лучших ударников страны. Но посчитать, сколько народа прошло через «Араке», невоз­ можно. Когда-то в нем выступал и Крис Кельми.

* * * Однажды Марк Анатольевич подошел ко мне и спросил, читал ли я книгу Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель».

Я честно ответил: «Читал». Я действительно ее читал. Тог­ да Захаров мне посоветовал: «Перечитайте еще раз, скоро начнем работать и работать будем быстро». Произошел некий феномен, мы приступили к репетициям, когда автор пьесы Григорий Горин написал всего три картины. Даже законченного первого действия не существовало. Музыку сочинил, конечно, Гладков, но спектакль строился не как музыкальный. Однако если раньше музыка являлась в дра­ матическом спектакле аккомпанементом, то в «Тиле» она стала одним из компонентов. Когда человек уже не может 1 8 II п к а и К р а ч о н ц о и *о /I *а говорить, нс может кричать, не может орать, он начинает петь. Музыка —эмоциональный катарсис.

Меня тогда многое смущало на репетициях Захарова, он пре,члагал делать нс совсем то, чему меня учили в школе- студии МХАТ. Захаров нередко, вроде бы шутя, говорил, что самое противное для него —когда актер спрашивает:

«Что я здесь делаю?» Потому что «делать» на нашем языке означает действовать. «Что я делаю с партнером, что со мной происходит?» Сегодняшний Захаров далеко не тот Захаров, который к нам пришел осенью 73-го. Тогда он был куда более жес­ тким, куда более ориентирован на форму как постанов­ щик. Если сегодня посмотреть текст моей роли —у меня сохранились выданные мне литчас-тью машинописные страницы, —то его замечаниями исписано все свободное от текста поле. Я приходил домой и расшифровывал За­ харова. Я придумывал для себя действия, задачи, делил роль на куски.

Незабываем «Автоград-21», пьеса Юрия Визбора, кото­ рую ставили в Лепкоме... Мы все Юрины песни знали...

Он сидел на репетициях, мне запомнилась его улыбка, его лучистые, светлые глаза... Никто не предполагал, что Коле предложат роль режиссера, который снимает фильм о горнолыжниках. Эта картина но сценарию Юрия Визбора снималась на Чегете. Коля поехал туда, а у нас незадолго до этого родился наш Апдрюха, и я отпросилась, и мама меня отпустила. И вечером, когда заканчивались съемки, мы си­ дели в каком-нибудь номере, пели песни, разговаривали...

Мы не предполагалн, чем все может закончиться, что нам предстоит пережить... В один из дней Коля не снимался, и мы с ним поехали в кафе на гору Чегет —думали там поедим 1 9 Н а ч а л о что-нибудь, попьем, сверху посмотрим —кататься на лыжах не умеем, но хотя бы посмотрим. И мы поехали на фуникуле­ ре, а фуникулер остановился. Началась жутчайшая метель.

Нас стало заносить снегом... комьями снега величиной с кулак. И вот, как сейчас, слышу наши слабеющие голоса, сначала один замолчал, потом другой. Короче говоря, мы стали понимать, что замерзаем.

Не помню, как нас оттуда снимали. Вроде трактор при­ шел, и нас вытащили с помощь каких-то приспособлений...

Очнулась я от того, что яркий свет в глаза и голоса какие-то.

Вижу: мы с Колей лежим в номере совершенно голые и нас растирают водкой и коньяком. Стоит над нами Юра Визбор, ножом открывает каждому рот и туда вливает коньяк;

и эти голоса, гудевшие где-то над нами... Там еще была женщина, которую я запомнила на всю жизнь: руки у нее были все в шрамах... Потом я спросила, в чем дело, и мне рассказали, что она спасатель, и однажды руки ее попали под трактор: у нее руки прооперированы, сшиты буквально из лоскутов...

А еще из всей этой «реанимации» запомнила, что нас голых, растертых водкой и коньяком, посадили в теплые мешки, и Юра пел песни и говорил: «Я вам, гады, не дам заснуть, не дам!..» И опять говорил: «Вам главное сейчас —не заснуть, вы не должны спать... А чтобы вы не спали, я вам буду петь песни, рассказывать истории...» И он пел. А другие люди нас все время поили этим коньяком, который закусывать было нечем... А Юра пел, рассказывал и все у нас спрашивал: как руки, как ноги... Наконец, когда мы стали отвечать на его вопросы, когда мы стали шевелить лапками, у него прямо слезы на глазах... Короче, он стал нашим крестным. Он вытащил нас с того света. Он заставил спасателей поехать, кричал, что люди замерзают, их надо спасти. Ему говорили:

«Да вы что, сейчас такой страшный оползень может начать­ ся!» А он все равно заставил их выйти и спасти нас. Потом Юра посвятил Коле песню «Жизнь моя —манеж», и на всех вечера, где выступал, он приглашал Колю, и Коля пел этот 1 9 Н и к о л а й Ка р а ч о н ц о и «Манеж»... А потом, когда Юра умер, было очень грустно...

В одном из первых концертов, посвященных Юрию Визбо­ ру, Коля участвовал и был очень горд, что его позвали, что он сопричастен, что они с Юрой были дружны, что вместе снимались в кино.

Когда мы в 1973 году репетировали спектакль «Автоград-21» по пьесе Визбора, у нас в театре впервые появились эти лохматые молодые люди —рок-музыканты. Они исполнили несколько своих «хитов». Мы сидели притихшие и слушали эту тогда еще запретную и малознакомую нам музыку. В то время были гонения на отечественный рок, трудно было достать диски с записями «Биттлз» и «Роллинг Стоунз», за­ прещались концерты рок-музыкантов. А Марк Анатольевич пригрел этих, можно сказать, нелегалов —тогда это был смелый поступок.

После «Автограда» Захаров пригласил их и на другой спектакль —«Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Именно после этого спектакля они полноправно вошли в нашу труп­ пу, стали музыкантами театра. (В то время руководителем «Рок-ателье» был Крис Кельми, а сейчас ансамбль возглавля­ ет Сергей Рудницкий.) Надо сказать, артистам и музыкантам вначале было не просто притереться друг к другу. Одни плохо представляли себе, как надо исполнять роль на сцене, другие не владели искусством вокала. Не обходилось без взаимных претензий. Музыканты упрекали нас в том, что мы не так поем, а мы их в том, что они не так играют на сцене.

Работа над спектаклем «Звезда и смерть...» давалась непрос­ то, для исполнения арий, написанных Рыбниковым, надо было серьезно заниматься вокалом. Коля сыграл Смерть, Люба Матюшина —Звезду, Саша Абдулов —Хоакина. Спек­ такль был гремучей смесью разных сценических жанров и стилей —там были и танцевальные номера, и песни —все в одном флаконе. И именно благодаря упорной совместной работе над этой пьесой мы с рок-музыкантами сблизились, 1 9 Н а ч а л о поняли друг друга. Они стали органичной частью нашего театра, нашими друзьями-партнерами. Пусть и отличались от нас внешне —длинноволосые, в потертых джинсах, с серьгами в ушах. Коля в это время записал с ними песню для мультфильма «Собаки-мушкетеры» —он с удовольстви­ ем озвучивал там роль д’Артаньяна. Во многом благодаря работе в нашем театре они обрели известность —стали гастролировать, собирать аншлаги в залах и на стадионах.

О таких заработках мы, актеры, могли только мечтать.

В газетах того времени появились даже критические статьи, мол, музыканты наживаются... Но это только увеличивало их популярность. И потом ребята потихонечку втянулись в работу над «“Юноной” и “Авось”». В этом спектакле актеры исполняют сложнейшие арии, а музыканты на сцене стано­ вятся полноправными актерами.

И Паша Смеян, и другие очень интересно исполняют роли, внося в них что-то новое, что-то свое. Они ведут себя на сцене немного не по-актерски, что очень нравится Марку Анатольевичу.

Очень жаль, что «Юноной и Авось» закончились экспе­ рименты этих талантливых ребят в нашем театре —в даль­ нейшем таких масштабных музыкальных спектаклей они не делали. Хотя, кто знает, может быть это еще случится.

М а р к А н а т о л ь е в и ч Я уже лет пять, как в театре работал, но все еще считался молодым артистом. Официальный по трудовой книжке шестьдесят седьмой год не могу считать началом театраль­ ной карьеры, потому что мы пришли в «Ленком» в конце года, следовательно, отсчитывать полагается с сезона шестьдесят восьмого. Два или три года прошли при глав­ реже Монахове. Потом год или два безвременья, когда у театра не было главного режиссера. Существовал Совет, собранный из ветеранов театра. В него входили Гиацин­ това, Фадеева. Затем —приход Марка Анатольевича. Уже в семьдесят четвертом вышел спектакль «Тиль». Первый из больших театральных работ.

Вехи моей биографии довольно простые. Школу окончил в шестьдесят третьем. Учился по тем законам одиннадцать лет. Отмотаем назад, значит, в пятьдесят вто­ ром пошел в первый класс. Сразу после школы поступил в школу-студию МХАТ. В шестьдесят седьмом ее окончил.

Но только в семьдесят четвертом году начал сниматься в кино. Так что везунчиком или счастливчиком меня назвать трудно. Я, конечно, снимался и раньше. В чем-то вроде 1 9 М а р к А и а т о л и е к и ч «Многоэтажной окраины», автор Миша Анчаров, не пом­ ню, как точно фильм назывался. Точнее, телевизионный спектакль, а может, телевизионный фильм? Был еще какой- то телефильм. Но я не хочу участие в них считать своими серьезными работами. Хотя опыт оказался полезным. Были роли в телеспектаклях, потому что тогда они считались распространенным явлением. Нередко мы перед камерой читали стихи. Телевидение для артистов было и есть одна из самых надежных статей дохода. На телевидении всегда хорошо заняты драматические артисты пз самых разных театров. Еще не снимали сериалы, зато были спектакли и масса самых разных передач, требующих участия профес­ сиональных актеров, и мы охотно соглашались.

* * * Замечания Марка Анатольевича всегда были точные, иногда жестокие. Самое страшное, когда заканчивался спектакль и по трансляции помреж объявлял, что Захаров просит не переодеваться, а собраться всем в репетици­ онном зале на замечания. Это означало, что спектакль, с его точки зрения, прошел плохо и все получат по первое число. Закончился «Тиль»: зрительный зал вопит, цветы, победа, восторг, прием, аплодисменты, овации, а даль­ ше —по первое число. Сидишь потный и думаешь: «За что?» Марк Анатольевич сам переживал, но и замечания делал суровые, бил больно. Одна актриса упреков главре­ жа не выдержала, чуть ли не в больницу слегла. Почему я уверен, что Захарову эти разборы тоже стоили здоровья?

Я помню, как однажды шел по улице, Марк Анатольевич мимо в машине ехал, остановился, выскочил: «Нормально я вас ругал, не травмировал?» Сегодня, когда я записываю эти строки, мы репетиро­ вали «Шута Балакирева». У Захарова есть такое понятие 1 9 Н и к о л а й Ка р а ч о п ц о в «размять атмосферу». Поэтому первые пять-десять минут репетиции мы ее «разминаем», кто как может, в основном он сам. Главное, чтоб атмосфера сложилась доброжела­ тельной и веселой, с необходимой долей остроумных шуток. Тогда репетиция легко катится. Захаров умеет наступать сам себе на горло. Как у любого, и у него может случиться плохое настроение, но он никогда не подаст виду, главное —чтобы у всех было радостно на душе, глав­ ное, чтобы репетиция прошла успешно.

Начинал Марк Захаров далеко не так, как действует сегодня. Он вынужден был подстраиваться под обстоя­ тельства, потому что власть в стране существовала иная, следовательно, и «игры» выходили другими. «Тиль» просу­ ществовал семнадцать лет, спектакль видоизменялся, спек­ такль рос. Если раньше в первые годы я в спектакль —как в омут с головой, то потом я научился каждый раз себя распределять. Надеюсь, что входил в него глубже, объ­ емнее, выглядел мудрее. У меня уже были главные роли, но их, казалось, никто не видел, а здесь на меня смотрела вся Москва. Многое, очень многое из того, что Захаров говорил мне, сравнительно молодому, четверть века на­ зад, в душе до сих пор. Как сконцентрировать внимание людей, какие для этого требуются приспособления, как не докормить зрителя, никогда не показывать «потолок», никогда не выкладываться до конца. Со стороны кажется, что я всегда работаю на пределе, но если произойдет сов­ сем «на пределе», вряд ли такое будет выглядеть приятно.

Все равно должна оставаться легкость. Работа с Захаро­ вым —это высшая школа.

Мы репетировали «Жестокие игры». Захаров на тот момент был очень увлечен подлинностью поведения на сцене. Он говорил: вот реквизитор готовит спектакль, носит что-то по сцене, как интересно наблюдать, как он делает свое дело и делает его четко. А у нас попроси ар­ тиста поставить стакан, он его поставит, но будет играть, 1 9 Ма р к Ана т о л ь с в ич вот, видите, я поставил стакан! А надо просто поставить.

Я сидел, сидел и не выдержал: «Марк Анатольевич, —го­ ворю, —а мне неинтересно смотреть на реквизиторов.

Они еще два часа будут возиться, зачем я должен за ними наблюдать? Сперва —стакан, потом начнут стулья выно­ сить, потом станут на столы что-то ставить. Я, спасибо, и так им благодарен». Прошло какое-то время, ну час, наверное, я за кулисами заряжался на свой выход, Заха­ ров в микрофон кричит: «Николай Петрович с нами?» Я отвечаю: «С нами». Он кричит: «Я придумал, как вам ответить!» Значит, мои слова у него все это время в голове крутились. Кричит: «Я говорил о подлинности! О том, чтоб не «играть» этот кусок».

Конечно, всякое случалось в моих отношениях с «глав­ ным», но о том, чтобы уйти из театра, я никогда в жизни не думал. Я знал, что Марк Анатольевич —обидчивый человек. Знал, что он слушает то, что ему говорят. Где-то прочитал какое-то интервью, причем перевранное кор­ респондентом, и обиделся, что я о нем не так или не про то сказал. Я хорошо чувствовал его настроение, тем более после того, что ему где-то нашептали, как зарвался актер Караченцов. Но проходило время, все успокаивалось.

А однажды я, не занятый репетициями, ходил подле его кабинета, что-то мне надо было в дирекции, он вышел и так доверчиво: «Приходите, Николай Петрович. Просто так приходите. Поговорить. Пусть на пять минут. Мне хочется с вами общаться, видеть вас». Думаю, такое теп­ лое приглашение получал не я один. Но так налаживается единство.

Сколько у нас сегодня «звездунов» в театре? И как поделить между ними этот мир? Кто первый все-таки?

А кто —второй? И нужно ли это? Каждый сам по себе ин­ дивидуальность, каждый выдающийся, каждый значим и уже, безусловно, мастер. Мало того, его знает вся страна.

Кого-то больше, кого-то меньше, но вся страна! Кого-то 1 9 II п к о л а й К а р а ч о н ц о и больше любят, кого-то меньше, по популярных артистов у нас в театре, наверное, больше, чем в каком-либо другом.

Наш театр —самый снимающийся на телевидении и в кино. Факт. Основная же популярность сейчас приходит через телеэкран. И ежели у пас в институте, когда я учил­ ся, было запрещено сниматься в кино (считалось, что оно портит актера, потом его не переучить), то Захаров никогда не запрещал своим артистам сниматься, шел на­ встречу, иногда даже в ущерб театру. Если попросить, он всегда отпустит, невзирая па то, что придется заменить артиста в спектакле. Он понимал, насколько эти два вида искусства —театр и кинематограф, —друг друга взаимодо- полняют. По многим статьям, а не оттого: артист снялся в кино и стал популярным. Например, увидят с его именем театральную афишу и придут в «Ленком», чтобы поглазеть на телеидола. Это одна сторона, близкая к экономике. Но есть и другая сторона —профессиональная, овладение иным опытом —опытом кинематографа.

Если артист часто снимается, то учится работать бук­ вально в военно-полевых условиях. С самолета —и сразу же на площадку. Я знаю, другого дня съемочной группе не дадут, и кинорежиссер это понимает. Надо успеть снять, а тут, естественно, в камере что-то заело или пленка в браке.

Срочная пересъемка. Поэтому полагается в любую минуту находиться в абсолютной готовности. И кинематограф в таком тренинге сильно помогает. Артист становится раскрепощеннее, свободнее, точнее.

Театр дает иные навыки: скрупулезную, дотошную ра­ боту, разработку образа, театр дает возможность набраться опыта ежевечерним выходом на сцену. Это тоже тренаж, но другой. Театр —это лаборатория, театр —это дом, где живешь. Я прихожу в «Ленком», все лица родные, и меня на улице Чехова, ныне Малой Дмитровке, каждая собака знает. В театре, внутри, совершенно другие взаимоотно­ шения, чем снаружи, в мире. В театре мы видим друг друга 1 9 Ма р к А п а т о л ь о в и ч в репетиционный период некрасивыми. Красавицу-актри- су, от шарма которой сходят с ума зрители в зрительном зале, мы наблюдаем непривлекательной. Когда у нее не получается, она некрасиво плачет. Она пытается показать кусок, а он у нее становится истеричным, неэстетичным.

Но мы вместе, мы через многое проходим. Скорее всего, и я выгляжу ужасно, когда у меня что-то не выходит. Но прежде всего нас видит уродливыми Захаров, и, пока не на­ чинает что-то получаться, мы не хорошеем. Ирония у него невероятная. Без въедливого слова человек жить не может.

Если во время репетиции какая-то сцена прошла хорошо или какой-то кусок Захарову понравился, он скажет: «Не будем повторять, и так золотом по мрамору». Чтобы никто на сцене до конца не поверил в гениальность происходя­ щего. Нет бы сказать просто —хорошо. Но все же что-то не очень. Ирония всегда присутствует в любом его разбо­ ре. Он про меня немного написал в своей первой книге, во второй, правда, побольше. Написал приблизительно следующее. Мол, я вроде сперва несильно обмолвился, а про Караченцова мне есть что сказать, потому что в одной рецензии Николая Петровича назвали сверхзвездой, по­ том суперзвездой, потом сверх-сверх, потом супер-супер- сверхзвездой. А я считаю, что он просто звезда.

Что тут скажешь? Как хочешь, так и понимай.

Считается, что актерское дело безумно заразное, как нарко­ тик. И получается, что я сама вычеркнула себя из этого мира.

Но я даже не мыслю сейчас вернуться обратно на сцену. Мне мое дело стало неинтересньш. Я даже вспоминала «Шагре­ невую кожу». Героиня не знала любви настоящей, но играла Офелию —все рыдали, и зрители умирали от любви к ней.

И она сама умирала на сцене. Когда же она узнала настоящую 1 9 Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в любовь, то превратилась в ужасающую актрису. Я в послед­ ние годы уже подумывала уйти из театра, как верующий, как православный человек. Есть у меня самой очерченные рамки собственного поведения на сцене. Я Захарову гово­ рила: мне это играть стыдно, Марк Анатольевич, я это не хочу делать, не буду в этом спектакле репетировать, где у вас героиня— дьяволица, и все построено на мистификации. Как верующему человеку, мне тяжело такое изображать. Это не ради красивых слов, такое, если нет возможности понять, надо принять. Я могла бы на радио записывать прекрасные стихи того же Бунина о Боге, о душе. Читать передачи о христианстве. То, что людям может принести пользу. А не раскорячивать ноги на сцене да сиськи выкидывать... Я хочу работать во благо человеку, а не против него. Я еду по Мос­ кве, всюду висит реклама «Дневного дозора». На ней беско­ нечная череда этих дьявольских лиц. Непрекращающееся давление на психику человека.

Меня Коля уговаривал остаться в театре, умолял: «Де­ вонька, прошу тебя. Если ты уйдешь, представляешь, како­ во мне будет одному!» Я продолжала тянуть лямку своего актерства, но все ближе и ближе подходила к мысли, что пришла пора уходить. Конечно, когда я выходила на сцену, мои профессиональные качества, ставшие уже ремеслом, за­ ставляли откидывать все сомнения. Но та безумная гордость оттого, что мне хлопают, когда я выхожу, что дарят цветы, у меня давно уже пропала, а актеру без этого «допинга» нельзя существовать. Для меня актерство превратилось в тяжелый труд —не в физическом, а в духовном плане. Здесь не я выби­ раю, здесь мне все время заказывают музыку. И музыка часто не лучшего качества. Когда случилось несчастье с Колей, этот вопрос продолжал во мне оставаться, но я бы все равно пришла в театр, потому что я дисциплинированный человек.

К тому же я понимала, что на каком-то этапе работа, колле­ ги мне будут как-то помогать выжить, у меня будет какое-то отвлекающее занятие. Но когда я готовилась к похоронам 2 0 Ма р к А и а т о л ь о и ич мамочки, когда с Колей случилось несчастье, а через два дня, второго марта, я узнаю, как поступило руководство театра и прежде всего Марк Анатольевич (потому что никто не может принять решение без него), решение было мною принято.

Когда было девять дней со дня смерти мамы, мне позво­ нил Марк Анатольевич Захаров, выразил соболезнования и сказал: «Людмила Андреевна, я очень сочувствую тому, что вы потеряли маму, очень переживаю за Колю. Знайте, что театр с вами, мы хотим вас поддержать. Я понимаю, какой у вас сегодня день, но прошу вас сыграть в «Шуте Балаки­ реве». Вместо Коли мы ввели Витю Ракова, помогите ему.

Невозможно вводить еще и второго исполнителя вместо вас.

Пожалуйста, приходите». Я говорю: «Конечно, приду. Даже хорошо, что выйду на сцену, Коля будет рядом со мной...» В общем, в этот день я помянула маму, а вечером поехала в «Ленком». Олег Янковский передает мне от театра 30 тысяч рублей. В гримерке мы с Витей порепетировали, я загрими­ ровалась, оделась, пошла на сцену. И вдруг вижу реперту­ арную доску, на которой написана информация о прогоне «“Юноны” и “Авось”» с новым исполнителем —Дмитрием Певцовым. Меня начинает бить дрожь. Дело в том, что это особый спектакль. Коля создавал его совместно с Марком Анатольевичем, наполнял своей энергетикой, эмоциями, нервами, силой своей, ощущением свободы. «Юнона...» — Колин флаг...

Как мне хотелось, чтобы у Захарова хватило достоинс­ тва, такта, уважения, просто сочувствия или любви к своем)' актеру, который отдал так много и ему лично, и театру, как бы мне хотелось, чтобы он пощадил Колю. Более того, я не сомневалась, что он на несколько месяцев отложит главный Колин спектакль. Когда Татьяна Ивановна Пельтцер стала терять разум и забывать текст, Марк Анатольевич принял решение снять с репертуара замечательный спектакль «Три девушки в голубом». Редчайший спектакль, не похожий своей постановкой на обычный для него рисунок. Он ска­ 2 0 Н и к о л а й Ка р а ч е и ц о в зал, что без Татьяны Ивановны это уже будет совершенно другое творение, а он не хочет ничего нового ни видеть, ни слышать. И мы похоронили чудный спектакль, простились с ним, вышли на сцену с Пельтцер в последний раз и больше никогда его не играли. Для меня это было важным событием.

Захаров мне показал, что актера, как человека, как личность, можно и нужно уважать. Не только потому, что он имеет славу всенародную, а за то, что он еще просто человек, а человека надо щадить. Оставить в своей душе память о том, какой он был, и не заставлять его ни с кем сравнивать.

Но с «“Юноной” и “Авось”» он уперся, наверное, в ма­ териальные расчеты. И вину за то, что Колю не пощадили, я полностью возлагаю на наш триумвират: завлита Юлию Косареву, директора театра Марка Борисовича Варшавера и главного режиссера Марка Анатольевича Захарова, они вместе хладнокровно приняли это решение 28 февраля в две­ надцать часов дня. То есть ровно через два часа после того, как я им позвонила и сообщила о состоянии Коли. Я же дисцип­ линированная актриса, находясь в морге и собирая мамочку, я нашла в себе силы позвонить и сообщить, что у нас беда:

«Я хочу сказать вам, что Колечка попал в такую тяжелую ава­ рию, что не знаю, как из такой ситуации мы выйдем. А у меня умерла мама, я на ближайший спектакль не смогу прийти».

Марк Анатольевич перезвонил, высказал мне свое соболезно­ вание по поводу мамы, не нашел в себе силы сказать, что он решил сделать с любимым спектаклем моего мужа. Я думаю, он промолчал, зная мой замечательный характер. Если бы он мне сказал, что на все Колины спектакли вводятся замены, такая новость меня бы не сильно ударила. Если бы он сказал, что на «Sorry», на «Чешское фото»... Нет, «Чешское фото» он сам еще раньше снял, сказав, что это не его спектакль, а у нас очень широкий репертуар. А что касается «Sorry», то Инна Михайловна с достоинством настоящей великой русской акт­ рисы сказала, что при живом «муже» не женятся вторично, с дублером она работать не будет. Но «“Юнона” и “Авось”» для 2 0 Ма р к А п а т о.и ь о и и ч меня был святым спектаклем, потому что Николай Петрович не только его сорежиссер, но и его вдохновитель. Он всей силой своего 'таланта оживил этот спектакль.

Для Коли «“Юнона” и “Авось”» —не просто спектакль. Это его жизнь. В этой постановке гениальная работа Алексея Рыбникова, сочинившего потрясающую музыку, и талант Володи Васильева, который пришел но просьбе Коли и создал фантастическу ю хореографию, и потрясающая фан­ тазия Олега Шейниса, придумавшего умопомрачительное пространственное решение, и гениальная режиссура всего этого уникального зрелища, воплощенная Марком Анато­ льевичем Захаровым. 23 года Коля тянул этот спектакль на себе. Выкладывался, рвал глотку, горло у него буквально слетало, даже с температурой шел играть... Мне он говорил:

«Я это делаю для тебя, девонька. Мне хочется, чтобы тебе было приятно, чтобы ты знала, с кем живешь». Я говорила:

«Коля, да я и так знаю, кто ты такой». —«Нет, надо, чтобы ты гордилась мной». Это было как утверждение его мужско­ го «я», доказательство того, что он —настоящий мужчина.

И когда с ним случилась беда, театр даже не выждал хоть какое-то время...

Не знаю, как сейчас Дима Певцов в нем играет. Говорят, что спектакль состоялся, но это уже другой спектакль. Знаю, что прежний переворачивал души, люди решали после него свои судьбы, матери, потерявшие своих дегей, уходили с него рыдая. Тот «“Юнона” и “Авось”» был для них очищением, они верили в его силу, в его любовь, в решение Господа Бога, а не в свое мелкое тварное существование. В нем была сила, которую нес Коля. Никогда не поверю, что нынешний спектакль сгал таким. Простить я их простила, но прийти в театр и выйти на сцену —значит принять их правоту. А я этого не могу сделать.

В тот день я выхожу па сцену, меня буквально трясет.

Боюсь, что со мной что-то случится, что меня удар хватит...

После первого акта на ходу раздеваюсь, срываю парик и го­ 2 0 Н и к о л а й К а р а ч о п ц о к ворю: «Я больше сюда никогда не приду». Одна моя подруга пытается меня удержать: «Что ты делаешь?! Ты же актриса, ты должна отыграть спектакль!» Я отвечаю: «Сначала я пе­ ред Богом —человек, а потом уже актриса. А как человек я с этим решением не согласна». Так и ушла со спектакля, не доиграв. Конечно, я нарушила театральную этику. Сейчас я это понимаю, но в том состоянии ничего не могла с собой поделать. Мне показалось, что в моем Доме для нас с Колей не хватило чувства сострадания...

И все равно я очень благодарна всем сотрудникам «Ленкома» за то, что они звонят, переживают за Колю, предлагают свою помощь. Я их всех люблю и безумно по всем скучаю. Но, к сожалению, сейчас я не могу работать в театре, так как должна каждый день быть рядом с Колей.

Как бы мне ни было тяжело, как бы я ни голодала, как бы ни скучала. Хотя, честно говоря, сейчас я не скучаю по сцене, я вижу сейчас такой театр! Мне даже смешно сравнивать.

Я б хотела, чтобы сняли фильм о врачах, о мучающихся лю­ дях, которые выходят из темного коридора. Рядом с Колей лежали солдаты из Чечни, молодые люди после инсульта, которые собирают себя по частям. Там такое мужество, та­ кая сила. Нигде я такого не видела. Инна Михайловна мне говорит: «Люда, ты бы сыграла Полину Андреевну. Все же «Чайка»». Я отвечаю: «Понимаешь, я выброшу три часа из жизни, а я ему нужна каждую минуту». Три часа из жизни я буду кому-то представляться, три часа, которые не решат ни чью судьбу, не изменят эпоху. А судьбу своего мужа я решаю ежеминутно. Ему, как никому, нужны три часа моей жизни.

Ш&г за шагом мы с ним репетируем новую жизнь.

А на старый Новый год к нам домой приехали Марк Анатольевич и наш директор Варшавер. Мило посидели вчетвером, поговорили, немного выпили. Чему удивляться?

Жизнь —театр, а мы в нем —актеры.

Т е н н и с — это в с е С теннисом я познакомился в детстве, когда отдыхал в Щелыкове. Любой творческий дом в те годы был немыс­ лим без корта. Здорово играл в теннис Пров Садовский.

А поскольку он меня называл своим сыном и мы с ним жили в одной комнате, я не мог не взять ракетку в руки.

Садовский многому меня научил в этой жизни, не только теннису, за что я ему бесконечно благодарен. Бывало, что маме удавалось приехать не на весь срок. А я сидел в Ще­ лыкове с самого начала лета и до школы. Я знал наизусть все окрестности и очень гордился своим положением на­ званного сына Прова Садовского. Садовский —уникальная человеческая фигура. Он не достиг больших актерских высот, но нашел себе отдушину —Щелыково, и ею жил.

Так и существовал —от лета до лета. Была у него еще одна страсть —бега. Но бега —особая статья. Азарт ужасный, азарт не денежный, он игрок по натуре, и больше всего его привлекала атмосфера состязания. С бегов —знакомство с маршалом Буденным. Знаменитые артисты на ипподром ходили, но Пров считался фигурой особой, ему присылали оттуда программки.

2 0 Н и к о,ч а й К а р а ч о н ц о и Теннис —такое же его увлечение, как ипподром. В Ще- лыкове я в первый раз увидел на корте людей, размахива­ ющих ракетками. Я спросил, что они делают? Мне дали ракетку, поставили к стеночке, объяснили. И потихонечку я втянулся... Никогда теннисом специально не занимался, но влюбился в него тут же: раз и навсегда. Случались мо­ менты, когда теннис по ряду обстоятельств уходил из моей жизни. Я не мог играть в институте;

не мог и в первые годы в театре: учился и работал круглосуточно;

не мог, когда сильно травмировал ногу.

После очередного теннисного перерыва как-то бреду по Питеру, возвращаясь из студии в гостиницу. Съемка проходила в первую смену, то есть с восьми утра до трех­ четырех дня. А рядом с «Ленфильмом» —корт, там люди играют. Я спросил у кого-то из тренеров: «У вас нет лиш­ ней ракетки, я о стенку постучу?». Дали. И мяч впридачу.

Стою, стучу им о стеночку. А рядом собрались люди, и им, поскольку это теннис, четвертого не хватает. Игра же ин­ теллигентная, не на троих. Оми посмотрели, как я маюсь у стенки, и предложили: «Становись к нам». Я встал. Так вновь потихонечку втянулся. В Питере я познакомился и подружился с уникальным человеком Игорем Джелепо- вым. Невероятное соединение спортсмена и интеллекту­ ала. Игорь и кандидат наук, и мастер спорта. Племянник академика и сын академика. Знаменитые братья-физики Джелеповы. Он в память о дяде и отце организовал в Дубне любительский турнир. Я не раз ездил на него, выступал.

Сейчас Игорь —вице-президент федерации тенниса по Северо-Западу. Он умница. Я рад, что мы друзья. Он друг верный, а в теннисном плане —безотказный. Я понимаю, что у него миллион своих дел, но если он узнает, что я приезжаю в Питер на три дня, то все эти три дня я буду играть с ним в теннис, подчеркиваю —в свое свободное от работы время. Я теперь уже всегда с собой вожу сумку с формой и ракеткой. Сегодня моя занятость и моя про­ 2 0 Те ннис — э т о в с е фессия не дают мне возможности играть в теннис столь­ ко, сколько я хочу. Я переживаю, что не могу играть, как нормальные люди —три раза в неделю: предположим, в понедельник, среду, пятницу. Я могу приезжать на корты пять дней подряд, а потом месяц их не видеть.

Но своего Андрюшу я теннису выучил. Он, в отличие от меня, занимался с детства в секции в ЦСКА, потом перешел тренироваться к удивительной женщине, вели­ кому тренеру —Ларисе Дмитриевне Преображенской и несколько лет занимался у нее на Ш иряевке в «Спартаке».

Но наступил момент выбора. Или становиться спортсме­ ном, потому что парень он вроде способный, или оставить спорт в малых дозах и погрузиться в учебу. Большой теннис довольно рано требует полной самоотдачи. Значит, или все побоку, теннис с утра до вечера —будущее непредска­ зуемое, или гармонично развиваться, нормально учиться в школе, успешно ее оканчивать, поступать в хороший ин­ ститут. Он выбрал второе. Иногда переживает. Особенно когда у него на корте хорошо получается, он вдруг ощущает потерю. Сетует, что мог бы дальше пойти.

Есть в теннисе одна прелесть, кроме того, что вид спорта сам по себе уникальный. Он собирает самых разных людей. Притом, что по своей идее и природе теннис —интеллигентный вид спорта. Есть в нем непре­ рекаемые законы. Предположим, если вы кидаете, то есть тренируетесь, то обязаны первый мяч партнеру подать удобно. Дальше бейте, как хотите. Если вы играете микст, то есть смешанную пару —мужчина и женщина, мужчина не имеет права бить в женщину. Вероятно, на профессио­ налов эти законы не действуют. Я как-то на Кубке Кремля давал интервью о любви к дорогому интеллигентному виду спорта, потом пошел в столовку, где питаются игро­ ки турнира, чтобы уточнить правила микста. И один из ведущих наших профессионалов мне объяснил: «Первый удар —бабе в мясо, чтобы она бз...». Тем не менее теннис 2 0 Ник о л а й Ка р а ч е нц о в наполнен традициями, а это мне очень нравится. Даже то, что большей частью костюм обязательно белого цвета.

Уимблдон это правило держал дольше всех, когда почти везде костюмы стали делать с добавлением цвета или целиком цветные.

В теннис играли и играют тысячи самых разных пред­ ставителей творческих профессий: и выдающиеся ученые, и деятели искусства. Шамиль Тарпищев называет теннис «шахматами в движении». В каждом Доме творчества, от подмосковной «Рузы» до «Актера» в Сочи, остался хоть один теннисный корт. У каждого своя история. Одни вспоминают: «А у нас сам Николай Николаевич Озеров поигрывал» или «Здесь сражается Никита Михалков».

Теннисные люди помнят, как кто проиграл, кто у кого выиграл. Как в детстве —вышел во двор, зови друзей пого­ нять в футбол. Кто вышел первым на корт, тот приглашает:

давай, ребята, поиграем! Есть в этой игре некое единение и партнерство в самом широком смысле этого слова. На теннисном корте я встретил людей, ставших моими дру­ зьями. В «Актере» я познакомился и подружился с Борей Ноткиным и Игорем Нагорянским, нынешними моими партнерами в «Большой шляпе». Мы с Игорем общаемся теперь постоянно не только на теннисном корте.

Лет десять-двенадцать назад меня включили в турнир «Большая шляпа», хотя я честно предупредил, что, к со­ жалению, не могу соответствовать и участвовать в боль­ шей части их турниров и мероприятий из-за занятости.

«Большая шляпа» —это детище журнала «Теннис плюс», ему принадлежит идея проводить турнир среди пар «чай­ ников» с известными фамилиями. На «Большой шляпе» я поиграл и вместе, и против с разными, но очень интерес­ ными людьми. У нас сложилась своя компания. Уже есть и своя история, потому что «Большой шляпе» много лет.

Благодаря «Большой шляпе» я выходил на корт против президента страны.

2 0 Т е м и и с — это н с о В одном из турниров «Шляпы» объявили, что главный приз для победителей —матч с президентом Ельциным.

А наша пара, тогда я играл с Борей Ноткиным, турнир выиграла. Кстати, пара Караченцов —Ноткин распалась в первую очередь из-за меня, потому что на следующий турнир я выбраться не сумел, и Боря вынужден был играть с кем-то другим. Потом я пропустил еще одну «Шляпу».

Затем явился на следующий турнир —а он в командиров­ ке. У нас с Борисом сохранились добрые отношения, но теперь я играю с Игорем Нагорянским, а Боря Ноткин — с другим партнером.

Но в тот самый раз, где ставкой был матч с президентом России, именно мы стали победителями турнира. Попав в полуфинал, я подумал: ну, дела, мы в первой четверке!

Вышел покурить и вдруг понял: а мы ведь и выиграть можем! И выиграли. Прошло некоторое время, полное затишья, я успокаиваю себя: ладно, хоть майки какие-то подарили, уже хорошо. Вдруг звонок из администрации президента: удобно ли вам тогда-то, если нет —перенесем на другой день. Предлагалось воскресенье, а у меня в этот день как раз ни спектакля, ни съемки. Я говорю: «Удоб­ но». Пригласили на улицу Косыгина в Президентский клуб. Я впервые увидел Коржакова не в теннисном или спортивном костюме (до этого мы встречались только на кортах), а в пиджаке. «Александр Васильевич, какой ты красивый!» Он пиджак раскрыл, а под ним оружие висит:

«Сейчас увидишь, какой я красивый. Тебя президент уж пять минут ждет. Ты не имеешь права так себя вести. Хоть раз можно не опаздывать?» Вскоре выяснилось, что Борис Николаевич —человек стеснительный, да и теннис не тот вид спорта, где он ко­ роль. Главная его теннисная заслуга в том, что он взялся за эту игру после шестидесяти. Ему хватило и сил, и прилеж­ ности, и старания, чтобы выглядеть в ней достойно. Начал занятия после тяжелейшей травмы позвоночника —в 90-м 2 0 Н и к о л а й К а р а ч о н ц о н в Испании совершил аварийную посадку самолет, на ко­ тором он летел.

Зрители на «матче века» отсутствовали, кроме несколь­ ких кремлевских корреспондентов и семьи президента. Не в том смысле, как это сегодня звучит в прессе, а действи­ тельно самых близких родственников, и четырех человек, которые, собственно говоря, и играли —Борис Ельцин с Шамилем Тарпищевым, я с Борисом Ноткиным. Из-за Шамиля мы не могли ничего поделать, хотя и Боря, и я объективно играем в теннис лучше Бориса Николаевича.

Мы старались, мы не сдавали игру, мы действительно би­ лись. Правда, вначале Ноткин дергался: «Ну как же так, президенту забил». Ельцин все же нас давил своим автори­ тетом. А ведь перед началом Ноткин мне твердил: «Если мы выходим на корт, надо играть и выигрывать, неважно против кого играем. Иначе лучше вообще не выходить».

Только через три или четыре гейма мы пришли в себя.

Боролись. Причем бороться оказалось занятием почти бессмысленным, потому что Тарпищев играет гениально.

Он собой занимал весь корт. И куда тут попрешь? Но мы бились. До окончательного поражения.

Потом отправились в бассейн и баню.

Никого в баню не допустили, мы сидели в парной вчетвером. Потом пили замечательное пиво, и Борис Николаевич рассказывал, что его привозят чуть ли не из Голландии свежим, прямо в бочках.

Все мне на Косыгина, 42 было интересно. Но боль­ ше всего то, что рассказывал Борис Николаевич. А он охотно вспоминал и про неудачную поездку в Испанию, и про другие поездки. В конце концов его увела жена со словами: «Завтра у тебя тяжелый рабочий день. Ребята, пожалейте мужика, ему страной командовать». Но сидели мы не допоздна. Дальше без подробностей, но скажу, что нас пригласили к старшей дочке Бориса Николаевича, Лене. К старшей пришла и младшая —Таня. По дороге я 2 1 Т ОИ II и с —.) т о и с о заехал к себе домой, взял кассету, тогда клип песни «Леди Гамильтон» только-только был снят. Привез, поставил, показал. В общем, мы еще добавили. И вечер закончился очень мило и тепло.

* * * Я серьезно отношусь к своему теннисному мастерству. На­ блюдаю, как лучшие игроки наносят удары справа, слева.

Пытаюсь не просто перебрасывать мяч через сетку, а с толком тренироваться. Не хочу производить впечатление чистого «чайника»: как получится, так и играешь. Нет, я стараюсь совершенствоваться.

Характерно, но в теннисе совершенствоваться пола­ гается не только определенный период, но ежедневно и бесконечно. В теннис можно начинать учиться играть в любом возрасте. Никогда не достигнешь «потолка», всегда остается возможность расти дальше. Ты всегда найдешь круг партнеров по своему уровню. В теннисе ты будешь получать удовольствие не только от самой игры, а буквально от каждого удачного удара. Лучшие запоминаются на всю жизнь. Какая-то физиологическая радость оттого, что ты вдруг складно попал по мячику. Теннис —остроумная игра.

Остроумный ответ в нем ценится, и очень высоко. В нем действительно, как в шахматах, надо просчитывать ходы.

Теннис —моя огромная любовь, но не единственная. Мир спорта мне дорог и близок. Я бесконечно его ценю за возможность импровизации, принятия нестандартных решений, причем в долю секунды. Мне недавно рассказа­ ли, как Нина Еремина в свое кольцо забросила мяч. Был Кубок европейских чемпионов или что-то другое. Она, известный ныне комментатор, а тогда капитан сборной, считалась одной из лучших баскетболисток страны. Мо­ 2 1 Н и к о л а й К а р а ч о и ц о и жет, я ошибаюсь в цифрах, но вроде наша команда, по-мо­ ему, ЦСКА, выигрывала первый матч с разрывом в пять очков. Остается буквально десять секунд, а счет равный.

Тогда она забрасывает мяч в свое кольцо, и команда проиг­ рывает. Но по сумме заброшенных выходит в следующий этап. Вероятно, Еремина просчитала: «Сейчас ничья, дадут дополнительную пятиминутку, кто его знает, чем дело кончится. А тут верняк». Команда сперва обалдела:

«Ты чего?!» Она в ответ: «Спокойно!» Так они прошли в следующий круг. Потом сто раз этот трюк обсуждался и в конце концов его запретили. Но как она высчитала в долю секунды: «Что же будет в дополнительной пятиминутке?!» Всех уже мандраж скрутил, а она считала!

Есть одна деталь, что абсолютно объединяет спорт и театр. Это —пауза. Ничто ни там, ни там не ценится выше. Умение выдержать паузу —признак высочайшего мастерства.

Я играл со многими великими отечественными тен­ нисистами —от Чеснокова до Савченко. Я рад, что дружу с Ольгой Морозовой, до сенсационной победы Маши Ш араповой в 2004-м, —единственной отечественной финалисткой Уимблдона. Оля —уникальный человек с фантастической активностью. Когда я, став известным ак­ тером, начал знакомиться с выдающимися спортсменами, я понял, что знаменитый чемпион —всегда крупная личность.

Просто так наверх не выскочишь. Вероятно, есть какие-то исключения, но они только подтверждают правило. Наша с Людой подруга Таня Тарасова —умница, интереснейший человек, фантастическая рассказчица, железный характер.

Непростой и очень образованный человек Ольга Морозова, она в совершенстве знает английский и ныне поднимает теннис в Великобритании. Морозова, закончив спортивную карьеру, стала тренером сборной страны. Нянькалась, цац­ калась, таскалась с тогда еще молодыми Светой Пархоменко и Ларисой Савченко. Один только ее рассказ, как она таска­ 2 1 Т о н н и с — э т о в с о ла на животе деньги всей команды —боялась, что украдут, чего стоит! Как она заставляла делать всем прически. Мы гуляли под Новый год у нас дома, как вдруг она решительно сказала: «Коля, на билет в Лондон и обратно ты можешь на­ копить деньги?» А до этого я жаловался: «Что ж я за артист?

Доживу ли я до того дня, когда смогу себе позволить поехать на Уимблдон? Или так вся жизнь проскочит, а я буду только об этом мечтать?» «Если у тебя хватит денег на билет, больше ничего от тебя не требуется».

Мало того, она же еще и дотошная. «Ты получил пригла­ шение? Ты ходил в посольство? Ты сделал визу?» Чуть ли не каждую неделю звонила мне из Лондона. Мы подружились семьями, дружим с ее мужем —остроумнейшим человеком и прекрасным тренером Витей Рубановым, с их дочкой Катей. Катя дружит с нашим Андреем. Мы бережем наши отношения, мне жалко, что мы не можем часто видеться ни с Олей и Витей, ни с Таней Тарасовой и ее супругом —зна­ менитым пианистом Володей Крайневым, уж больно далеко они живут. Первые —в Англии, Крайнев —в Германии, Таня еще и в Америке. Но если какая-то секундная возможность для встреч появляется, мы пытаемся ее использовать.

Отдельные слова о моей дружбе с двумя великими людьми из спорта. Шамиль Тарпищев. Более мудрого человека я не встречал. По оценке Кафельникова и Са­ фина —уникальный тренер. Наконец вернулся домой мой друг Вячеслав Фетисов. При всех своих спортивных регалиях простой и добрый человек...

* * * Одним из главных моих теннисных учителей была Ольга Морозова, чем я очень горжусь. Оля мне говорит: «Поехали на стадион, я буду с тобой работать». Выходим на корт. Она начинает делать мне замечания. Причем у нее, в отличие 2 1 Н и к о.ч а й К а р а ч о и ц о и от полусамодеятельных тренеров, цель которых, похоже, задавить и уничтожить своего ученика, система построена на поощрении: «Все нормально у тебя, все хорошо». Все время оптимистический настрой, все время тебя хвалят.

Естественно, это очень приятно. Но главное —тебя сти­ мулирует похвала, и начинает получаться то, что прежде казалось недостижимым. За годы увлечения теннисом я оброс разными помощниками. Есть Наташа Чулко, которой не лень со мной возиться. Она хороший тренер, работает в Сокольниках, на «Шахтере». Есть Алеша Заломов, он всегда найдет время мне покидать мяч. Сейчас Алеша приобретает авторитет судьи, он в этом деле мощно набирает очки. Гово­ ря о судьях, невозможно не вспомнить бессменного главного теннисного арбитра Адольфа Ангелевича. Сколько ему лет, никто толком не знает. Вроде за восемьдесят, но еще не сто.

Сейчас Адольф уехал в Австралию. У него там дочка. Когда я впервые поехал с концертами в Австралию, ее там нашел, позвонил, пригласил на концерт. Он так трогательно был мне благодарен, он не ожидал, что я запомню его просьбу.

А тут он ко мне подходит, как всегда, в костюме, как всегда, деликатно и мило обращается: «Я хочу с вами попрощать­ ся». —«Что такое, Адольф Ефимович?» —«Уезжаю, веро­ ятно, навсегда». У дочки какие-то беды случились. Поехал к своим. Но потом смотрю, а Адольф Ефимович на Кубок Кремля по приглашению директората заявляется и вновь старший судья соревнований. Мы все при нем, как дети.

* * * Я снимался в фильме «Цирк сгорел, и клоуны разбежались», а там была сцена, где ночью меня вышвыривают из ресто­ рана. В кадре работали не каскадеры-профессионалы, а обычные охранники, которые меня очень берегли. Что-то не выстраивалось у оператора по свету, пришлось снимать 2 1 Т е н н и с — это нс о чуть ли не ночью. Много дублей, очень холодно. И, види­ мо, все-таки они меня приложили, или я сам, дергаясь, не должен был так вырываться. Я ему (по роли): «Подонок, ты знаешь, щенок, кто я такой?» Он говорит: «Знаю. Кусок г...».

Партнер в той ситуации был прав и все здорово сделал. Но приложил меня так, что вырубилось плечо. Прежде меня доставал «теннисный локоть» —специфическая теннисная травма. С ней я еще как-то справился, а тут вообще не мог пошевелить рукой. Пытаюсь играть —сильная физическая боль при соприкосновении ракетки с мячом. Уже не зама­ хиваешься, уже не поворачиваешься. А мне предстоит вы­ ступать в турнире! С рукой все хуже и хуже. Тем не менее я решил начать тренироваться, но не смог. Некоторое время теннис у меня вызывал отрицательные ощущения. Я боялся идти на корт, чтобы не испытывать боль. Так продолжалось довольно долго.

Он, наверное, при броске вывернул мне плечо. В конце концов я вернулся в большой теннис, но потерял удар справа и очень долго просто тыкал в мяч. Удар и сейчас до конца не вернулся —удар, которым я гордился. Как-то раз я пришел на Петровку, впереди предстоял любительский турнир, мы с сыном должны были сыграть пару, а я никак не мог найти время, чтобы потренироваться. Но хоть полчаса надо побросать, мне же завтра выходить на корт. Сын не может уйти с работы, постоянный партнер Нагорянский куда-то уехал. Так я оказался один на Петровке, на старин­ ных динамовских кортах. Тут появилась Таня Лагойская, она же в прошлом Чулко. Я ее знаю, наверное, тысячу лет, еще с той поры, когда она с Морозовой играла в сборной.

Таня тут же находит мне спарринга. Какой-то человек, ко­ торый недавно пришел на Петровку работать тренером.

Таня кричит: «У тебя же был удар справа. Где он?» Даже она помнит, какой у меня был удар! Сколько лет прошло, он то приходит, то нет. Нет прежней стабильности. Слева я чище играю, чем справа.

Р о л и...Меня пригласил в свою программу Борис Ноткин, я у него уже дважды выступал, а он продолжает меня за­ зывать, используя наши давние дружеские отношения.

В одной из передач он заявил, что Караченцов, по его мнению, в тройке самых популярных артистов страны.

Тройка эта может видоизменяться, сказал Борис, то есть для какого-то зрителя Караченцов в ней будет на втором месте, на первом —Меншиков, на третьем —Янковский или наоборот. Предположим, у другого на первом месте Караченцов, а остальные зрители отдадут свои голоса Ха- ратьяну и Ульянову. Но Караченцов всегда будет в первой тройке. И еще он добавил, что есть популярность, есть любовь. «И вот, —сделал вывод Ноткин, —Караченцов сегодня —самый любимый артист у народа».

Я же могу сказать, сбивая пафос Бориса, что действи­ тельно имею широкий возрастной спектр поклонников, поскольку меня часто показывают по ТВ, я много снима­ юсь в кино, к тому же, вероятно, я мало видоизменился, некое клише самого себя на памяти чуть ли не трех поко­ лений.

2 1 Р о л и У меня так трудно все начиналось, что к любым ком­ плиментам я отношусь спокойно. Одна только история, как меня утверждали на роль в «Старшем сыне»... Но этот фильм открыл мне двери для последующих работ у самых разных режиссеров. Так у меня появились в кино роли, тре­ бующие серьезной психологйческой разработки. Правда, кто-то, посмотрев «Собаку на сене», сделал вывод, что Ка­ раченцову полагается играть только комедийные роли.

И у этой роли была предыстория работы с Ж еней Гинзбургом —автором сверхпопулярной в то время теле­ визионной программы «Бенефис». У него тогда на телеви­ дении мощно выглядела передача «Волшебный фонарь», снимаемая как шоу (слово в те времена ругательное).

Своим «Волшебным фонарем» Гинзбург дал толчок моим музыкальным, танцевальным, пластическим работам. Так складывался широкий спектр всего того, что я наиграл.

То роль обыкновенная, то вдруг озорная, то неожиданно очень серьезная.

Детскую картину «Приключения Электроника» пока­ зывают по телевидению раз в три месяца. Нет, наверное, ребенка в стране, который ее не видел. Потом они уже смотрят всякие страшилки, триллеры, все что угодно, но поначалу проходят все же через «Электроника». А кто-то с детства запомнил совсем другую работу, предположим, «Белые росы»... Но запомнили меня с середины семиде­ сятых. Надеюсь, навсегда.

Помню, когда мы репетировали «Тиля», я очень де­ ргался, боялся, что меня заменят, вокруг шептались: рано или поздно на главную роль Захаров пригласит Андрея Миронова, они же с Марком друзья. Наконец спектакль вышел со мной, причем без дублера, и то ли Захаров мне сам сказал, то ли кто-то передал, будто он Андрюшу спро­ сил: «А ты так бы смог?» Разумеется, Миронов смог бы, и не только так, но получился бы совсем другой образ, другой спектакль.

2 1 Н и к о л а й Ка р а ч о н ц о н Никакой замены за семнадцать лет у меня в «Тиле» не произошло. Никогда. Впрочем, я сам спустя годы стал просить Марка Анатольевича найти мне замену, поскольку мне казалось, что я образ перерос. Я по-прежнему прыгал по сцене козлом, мне по-прежнему не составляло физичес­ ких усилий прокрутить любой кульбит, но делать все это полагалось пацану, а я уже что-то в жизни пережил, я уже сам себя по-другому видел. Джульетте и Ромео не может быть по сороковнику. Такой вот получился разворот.

Идет пролог, рождается Тиль, и папаша Кларенс, мой «отец», спрашивает: кем ты будешь, Тиль? Живописцем, музыкантом, художником, дворянином, кем угодно, только не монахом.

Тут моя первая реплика в спектакле. Вместо этого я говорю:

—Марк Анатольевич, когда папа спрашивает, кем ты будешь, Тиль, мне хочется ответить: «Папаня, уже поздно начинать учиться».

Захаров мне в ответ:

—Вы, Николай Петрович, доживете до лысины, седи­ ны, палочки, но будете у меня играть Тиля.

Я его уговаривал. Я его убеждал:

—Если вы хотите, чтобы жизнь этого спектакля длилась долго, надо менять не только актера, играющего Тиля, но и всю обойму основных ролей: Катлину, папашу, Неле.

Захаров ввел молодого парня на роль Тиля и девочку на роль Неле. Я принимал непосредственное участие в этом вводе, помогал молодым, занимался с ними дотошно, скру­ пулезно, старался все рассказать, ничего не пропуская.

Они сыграли несколько раз, но все равно, хотя подобное отдает зазнайством, мне все чаще звонили: «Коля, Марк Анатольевич велит, чтоб ты был готов завтра, кто-то из важных гостей приходит на спектакль». И я опять на­ пяливал на себя костюм Тиля. Оказалось, что эту роль передать нельзя.

2 1 Р ОЛ II А потом сгорели все мужские костюмы. И не было бы счастья, да несчастье помогло. Из репертуара сняли спек­ такль «Тиль». Костюмы для «Sorry» тоже сгорели, но там смокинг пропал, а не фламандский костюм XVI века.

У меня тогда еще свой смокинг не завелся. Но даже если б он был, есть негласный закон «в своем не играть», все равно ты на сцене должен быть в сценическом костюме. А откуда такое правило —черт его знает? Тем более что даже самый элегантный наряд всегда носит налет костюмерной. А самые обычные брюки тут же приобретают вид реквизита. Одним словом, неживые. Существует в театре время, которое так и называется —«обживать» костюм. Чтобы выглядел своим.

Однажды я принес какуккго свою ковбойку, по-моему, в «Жес­ токие игры». Но это —единственный пример. И только для этого спектакля, и только для этой роли. В кино, наоборот, сниматься в своем очень распространено. Я в половине картин снимался в родной одежде. Лучше сидит, более ко мне прилипла, она естественная, не отвлекает, нет давящих воротников и нет накрахмаленных рубашек.

Был жуткий момент в начале работы над Тилем, когда появился в зале на репетиции какой-то длинноволосый парень. Сидит, смотрит. Может, будущий исполнитель Тиля? Может, Марк нового актера пригласил? Потом вы­ яснилось, что это Валя Манохин, постановщик танцев. А я уже напрягся. Тем более что Захаров делал мне миллион замечаний. Я их пытался судорожно запомнить, судорожно выполнить. Вдруг он вообще перестал меня замечать. Он про меня забыл! Всем делает замечания, а я себе хожу, то так сделаю, то сяк, никакой реакции, работа идет и идет. Потом до меня дошло: Марк Анатольевич сильно меня загрузил вначале, а потом дал возможность, чтобы этот коктейль во мне разболтался, растворился, а на такое необходим определенный временной период.

Когда я перестал бояться, что меня могут заменить? Да, я дергался, что на «Тиля» придет Миронов. Но на «Юноне» 2 1 Н и к о л а й К а р а ч о н ц о и я уже не думал, что может появиться другой Резанов. Хотя подобный страх живет в артисте постоянно. В принципе такая потенциальная опасность есть всегда, ведь любая но­ вая роль —это белый лист, а вдруг не получилось? Нередко роль распределяют на двух исполнителей. Нередко случа­ ется и так, что в дальнейшем они оба играют в очередь, но все равно есть суждение, пусть негласное, что один из них входит в первый состав, а другой —во второй. Иногда складываются равные составы. Артисты играют в прямую очередь, то есть через раз. Но все чаще —через два, через три, все же отдается предпочтение одному исполнителю.

Есть примеры, когда в процессе репетиций один просто уходит, так и не дойдя с этой ролью до зрителя.

Когда мы репетировали спектакль «Школа для эмиг­ рантов», то изначально на него заявили четырех артистов.

На одну роль —Абдулов, Янковский, на другую —Збруев, Караченцов. В процессе репетиций мы менялись в сочета­ ниях, но когда подошло время выпуска спектакля, составы определились четко. Один —Абдулов и Збруев, другой —Ян­ ковский и Караченцов. На тот момент не существовал ни первый, ни второй состав. Два равных. И не было никогда ни у кого превосходства в числе спектаклей, за исключени­ ем тех случаев, когда мы сами договаривались с дирекцией:

мне нужно на съемку, я прошу выручить, подменить, Саша за меня сыграет или наоборот. Иногда менялись целиком составами: вы, ребята, сыграйте два подряд, потом мы тоже два раза подряд отработаем. Но в принципе очередь дейс­ твовала абсолютно четко. Мы играли первый, премьерный спектакль, на вторую премьеру выходили уже они.

* * * Премьера «Тиля» состоялась поздней весной семьдесят четвертого, нет, уже наступило лето. Не помню. Шоковое 2 2 Р о л и событие по тем временам для Москвы. Я боюсь брать на себя смелость, история сама все оценит по справедливос­ ти, но, на мой взгляд, лучше спектакля в «Ленкоме» не было. Во всяком случае, пока.

Мне сразу возразят: «А «Юнона»? «Но «Юнона» —про­ изведение, крайне выделенное жанром. Поскольку в жизни люди не поют, то в соперничающем с «Юноной» спектакле спектр выразительных средств и красок резко сокращается.

Зато в «Юноне» нельзя что-то подвинуть, изменить какие-то сцены. В «Юноне» нельзя пошутить. А в любом драматическом спектакле, даже трагедийном, шутка всегда рядом. И чем больше мы будем оттягиваться, как в «Тиле», тем острее драма. В «Юноне» такое немыслимо. Плюс музыка —она железно встроена в действие. Я не могу за­ тянуть паузу чуть больше, чем нужно или как мне хотелось бы сегодня, а завтра —по-другому. Я полностью ограничен, взят «в рамки». Вступление, четыре такта и давай, пошел, никуда не деться. Другое дело, что, слава богу (стучу по дереву), почти не случается, что я что-нибудь забуду! Мы же живые люди. Музыканты тут же меня «поймают», если я сбился. Я в них уверен.

«Юнона» вообще —что-то другое. Не обычное теат­ ральное представление. Здесь Боженька поцеловал сразу всех вместе, и все звезды сошлись, что случается раз за судьбу. Наверное, «Юнона» —это великое событие в теат­ ре, стоящее отдельно, хотя бы потому, что оно передается от пап и мам детям.

Тем не менее как драматический спектакль масштабнее, наверное, «Тиль». «Тиль» нигде и никем не снят на плен­ ку. «Тиля» помнит только то поколение, что его видело.

О «Тиле» почти ничего не написано, поскольку вовсю нам светила советская власть. «Тиля» мы сдавали семь раз. В конце спектакля я оживал, поворачивался спиной к зрителям, наклонялся и не только язык показывал, но 2 2 II и к о.1 < и 1\ а |) а ч (* м ц о и п, грубо говори, ж...у. Дна час а Захаров эту ж...у отстаивал.

1м\ возражали: «А если кто-ппбудьпз важных гостей нашей страны придет в театр, вы представляете, кому артист зад показывает? А если вдруг из Политбюро или из ЦК попросят билеты?» А вокруг «Ленкома» —сумасшествие, милиция, как на футболе. Правда, и «Юнону» приходилось охранять милицией, и на нее ломали двери и вносили зри­ телей с толпой, можно было даже не перебирать ногами.

К сожалению, в истории советского театра «Тиль» не будет так отмечен, как «Юнона». И все из-за того, что он не снят па пленку. А по значимости он не меньше, если ие больше, чем «Юнона».

Честно говоря, тема: «Юнона» или «Тиль» —скользкая.

Марк Анатольевич может немножко подобидеться, потому что он ушел вперед, он сделал прекрасные спектакли. Они пользовались громадным успехом —«Королевские игры», «Женитьба Фигаро». «Варвар и еретик», не говоря уже о «Шуте Балакиреве». 11о для меня вез всех последующих его спектаклях видны самоповторы —и это повторы из «Тиля».

По приемам, по ходам. Хотя, с другой стороны, их можно назвать п почерком мастера. «Тиль», я убежден, —этап в истории советского, российского театра. «Тиль» в при­ нципе —новое слово па драматической сцене. У Захарова как-то спрашивали, что он проповедует. Он назвал термин «фантастический реализм». Откуда он его взял?

Я доспх пор боюсь поссориться с Марком Анатольевичем, по потенциалыю ссора между нами всегда висит, мы ведь в одной упряжке работаем, даже когда я репетирую ие с ним. Если мы по-разному будем воспринимать решение роли, подобные несоответствия могут достигнуть вза­ имного неприятия, больше того —перерастут если не в скандал, то по крайней мере в напряженные отношения.

Значит, меня снимут с роли, или я сам с нее уйду. Такая возможность существу ет всегда.

2 2 Р о л и В «Юноне», в отличие от «Тиля», я более или менее знал расклад. Понимал: чтобы заменить меня, надо Мишу Бо­ ярского выписывать из Питера, потому что на тот день, что выпускали «Юнону», а шел восемьдесят первый год, в стране не такого много существовало поющих актеров мое­ го возраста, —тех, что с лету могли бы войти в спектакль.

Врачи не могут с уверенностью сказать, насколько он восста­ новится, сможет ли опять выйти на сцену, снова стать тем самым универсальным актером Караченцовым, которого все знают и помнят. Для того, чтобы работать на сцене, требуется очень много сил, это колоссальная нагрузка. Но я верю в успех.

...Примерно год назад мы были с ним в театре. На сцену вышел известный актер и стал рассказывать про Карачен­ цова. И вдруг Коля мне говорит: «Я выступать не буду! На сцену не пойду!» Я говорю:

—А тебе никто это и не предлагает!

—А вдруг он подойдет и попросит! Я не пойду!

—Ну, и правильно. Тебя никто не подставляет. Ты плохо еще говоришь.

А теперь он мне говорит:

—Знаешь, я, может быть, еще сыграю в «Юноне»!

—Я говорю:

—Ну, ты даешь, Коль! Ну, может быть, не полностью роль... Представь: действие идет, а ты просто стоишь и поешь.

—Может, и так... Ну, может, что-то еще...

То есть он собирается возвращаться. Конечно, неизвес­ тно как Господь Бог распорядится, но я очень верю...

С у п р у г а п р е з и д е н т а Пригласили меня на открытие зимнего парка под Моск­ вой, точнее —горнолыжной трассы. Солидно все было подготовлено, ждали, что приедет сам президент России.

Парк построил и проводил его открытие Леонид Тяга- чев —президент национального Олимпийского комитета.

Когда я ехал, через каждые сто метров стояли милицей­ ские посты. Но на последнем мне сказали, что Путин не приедет. Хотя, когда меня приглашали, рассказали, что за полтора дня президентская охрана там все проверила и прочесала. Поскольку это рассказывали, вероятно, не только мне, то число важных людей, что там собрались, получилось довольно внушительным, а состав сложился довольно разношерстный, но, в общем, высокопостав­ ленный. Церемонию открывала Валентина Ивановна Матвиенко, тогда вице-премьер. Был и член МОКа Вита­ лий Смирнов, были Геннадий Бурбулис, Борис Громов, Владимир Кожин. В общем, масса людей из аппарата нынешнего президента и из окружения прошлого. Гулял в толпе экс-чемпион мира по горнолыжному спорту леген­ дарный Карл Шранц из Австрии.

2 2 Су пр у г а пр е з ид е нт а Все выглядело вполне престижно. Началось с боль­ шого завтрака. Потом —открытие горнолыжной школы.

Потом банкет. Наконец все пошли на гору. Некоторые даже начали кататься. Банкет позволял, его сделали фур- шетным, не сидячим. Я же пошел играть в бильярд. Там меня находят и сообщают, что в домике Леонида Василь­ евича Тягачева для узкого круга накрыты столы и меня ждут. Вхожу и с порога объявляю:

—Ленечка, я посижу с краешку, потому что я сейчас уматываю. У меня завтра с утра, причем очень рано, ре­ петиция. К тому же я не выпиваю —за рулем.

—Нет-нет, мы тебя просим, посиди хоть четверть часа.

Стол —буквой «п», Тягачев сидит, вроде как во главе президиума, рядом его жена Светочка, свободное место и какая-то женщина. Меня ведут к ним четвертым. Усажива­ ют. Я сразу же обратил внимание, что все перед этой дамой слишком уж лебезят. Задумался. Это не Матвиенко, да и Слиску я знаю —не она. Может, какая-нибудь вице-губер- натор, а может, жена одного из глав Московской области, парк на их территории, поэтому все так перед ней пляшут.

А неугаданная мною незнакомка мне говорит:

—Ой, Николай, извините, это я не удержалась, попро­ сила, чтобы вас рядом посадили.

—Да ради бога. О чем вы говорите. Очень мило.

Встает Шранц и говорит, что он катался на горных лыжах с двумя президентами —американским, тогда Клинтоном, и с нашим. И считает, что наш бы победил.

Я соседку толкаю:

—Лучше бы он в экономике так побеждал.

Она мило улыбается, и мы продолжаем любезничать.

Наконец я сваливаю. Попрощался, расцеловался, пожелал ей всего доброго. На следующее утро Люде рассказываю, кто присутствовал, что прошло все хорошо, и добавляю:

—Одну женщину я так и не узнал... Во, вот она! (В этот момент ее по телику показали.) 2 2 11- Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Люда:

—Как не узнал! Это же жена президента!

Мы еще раньше договорились, что я приглашаю Леню и Свету на «“Юнону” и “Авось”». Они за двадцать лет этот спектакль так и не видели. А когда зашла речь о конкрет­ ной дате, Тягачев спрашивает:

—С нами хотела бы пойти еще и Людмила Александ­ ровна, ты как на это смотришь?

Я говорю: «Ради бога, приходите вместе».

В последний момент моя новая знакомая прийти не смогла. Леня был с женой и с дочкой. Очень мило мы потом у меня в гримуборной посидели. Тут он сообщает, что в заявленном составе они хотели бы прийти на «Шута Балакирева».

Я ему:

—Только ты предупреди заранее, п о т о м у что, если придет на премьеру первая леди, ее в театре должны оп­ ределенным образом встречать.

Тягачев утром перезвонил: «Она точно будет».

После спектакля мы собрались в кабинете у Марка Анатольевича. В наш адрес гости говорили теплые слова.

Я пришел позже, мы расцеловались, как старые знакомые.

Вот такая получилась история. Так что у меня есть и не­ простые поклонницы.

Знакомство с первой леди получилось коротким, но я отметил, что она образованный, эрудированный и интел­ лигентный человек, абсолютно не выпячивает себя, при этом удивительно открытый и демократичный. В то же время отлично понимает, что обязана держать дистанцию.

И сохраняет ее достойно, но в то же время мягко. Это мне как раз в ней больше всего и понравилось.

Д е в у ш к и в м о е й ж и з н и У меня с девушками всегда легко получалось. Я даже не могу вспомнить какие-нибудь проблемы в процессе ухажи­ вания. Казалось бы, мне и сейчас знакомиться легко —все же лицо узнаваемое, но что девчонок привлекало во мне в годы безызвестной молодости —не знаю. Но на отсутствие подруг не жаловался. Момент мужского становления у мальчишек обычно приходится на конец школы —начало института, и для меня он не ознаменовался неизбежным сексуальным азартом. Мне настолько было интересно то, чем я занимаюсь, что абсолютно избавляло от тоски по постоянному общению с женской половиной человечес­ тва. Да и времени на него почти не оставалось. Вероятно, в данную минуту я теряю всякий интерес к своей персоне со стороны этой части читателей моей книги.

Вдвоем с режиссером Сашей Муратовым мы оказа­ лись на записи передачи первого канала «Доброе утро».

Разговаривали о премьере картины «Львиная доля».

В конце —блицопрос. Ведущие насели на меня, Сашу не трогали. Миллион вопросов, на которые пришлось отве­ чать с лету. И последний: главная изюминка у женщин, чем 2 2 11* Ник о л а й Ка р а ч е нц о в они вас привораживают? Я ответил: противоположность пола. Ведущая тут же заржала сама, а в аппаратной все давно уже попадали, вероятно, не столько от моих отве­ тов, сколько от ее вопросов. Но дело в том, что именно это и только это меня в студенческие годы интересовало.

Не случилось ни одной душевной привязанности, серд­ це у меня не раздиралось от неразделенной любви или, наоборот, разделенной, но со сценами ревности. Меня так интересовало мое дело, что романтические связи случались недолговечные, без цветов и ухаживаний, без длительных отношений и пьяных слез. Ничего подобного в моей молодости не происходило.

Такое отсутствие юного романтизма совершенно не связано с тем, что мои материальные возможности в те годы были ограничены, возвышенное чувство преоблада­ ло над отсутствием денег. Тогда имелся еще один важный тормоз —приткнуться любовникам было негде. У меня этих обычных для сверстников сложностей не существо­ вало. Времена советские, а мама работает за границей, и я большей частью жил один. Квартира —не коммунальная, я абсолютно свободен, могу прийти домой когда угодно, могу вообще не прийти, могу остаться ночевать у друзей или подруг, а могу привести их к себе. Огромная редкость по тем временам, одна такая возможность уже давала фору.

На дворе стояли шестидесятые, подавляющее большинс­ тво москвичей еще жили в коммуналках.

М о л о д о ст ь.

Ч е ш с к и й р о м а н. Б е з ф о т о Я, несмотря на то, что театр стал пустеть, а зрители пере­ стали ходить в «Ленком», все равно верил, что все будет хорошо. Верил в профессию, в себя. Как выяснилось, верил не зря. Но если вспоминать то золотое студенчес­ кое время... Будущий «враг СССР» Андрей Донатович Синявский преподавал нам русскую литературу. Он не любил Горького и привил эту нелюбовь и нам, притом, что МХАТ носил имя Алексея Максимовича. Синявский обожал Бунина. Диссидентское начало существовало везде, оно буквально было разлито в воздухе. То время сегодня молодым представить не то что трудно, невоз­ можно. Человек, поэт по профессии, собирал стадион слушателей! Сегодня такое исключено. Сегодня на улице не смогут назвать ни одного современного поэта, если он не рок-певец —Шевчук или Гребенщиков. А тогда массы, именно массы знали имена Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, Ахмадулиной, Окуджавы —если про­ должать, большой список получится. Но происходило и то, чего я не понимал. Как Евтушенко собирал такие же стадионы в Австралии или в Соединенных Штатах Амери­ 2 2 Н и к о л а и К а р а ч е п ц о и ки, где читал стихи на русском языке? Он же не сочиняет по-английски. Может, эпоха 60-х, эпоха послевоенных годов, была эпохой поэтической?

К нам в студенческое общежитие приходил молодень­ кий Сережа Никитин, сам, наверное, этого не помнит, пел песни бардов. Их тогда, правда, так не называли.

Атмосфера поэзии и авторской песни. Лет пятнадцать назад я спросил одну девочку-студентку: что происходит в школе-студии МХАТ? Она в ответ: «Я не знаю, я не так часто туда хожу, там не очень-то интересно». Что значит, не так часто хожу?! В наше время в школу-студию стре­ мились так, что путали время, приходили на час раньше, удивляясь, почему еще закрыто.

Самый яркий пример атмосферы тех годов, и сравне­ ние это не притянутое, —полет Гагарина, и общий вос­ торг, слезы, ликование, его выход из самолета. У каждого общее и личное ощущение времени. У меня —спор о «Цыганочке» с Володей Высоцким на лестнице в школе- студии —личное, Гагарин —общее. Потом, когда Гагарин погиб, я помню, как рыдала заведующая костюмерным цехом, пожилая женщина Наталья Дмитриевна Бурла­ кова. Потому что Гагариным жили, этим гордились. Его уход —конец эпохи романтиков.

При той атмосфере я мог гулять по Москве бесконечно, днем и ночью. Не боялся, что нарвусь на неприятности.

Хотя мог напороться и на кулак, и даже на нож, но надо отметить, что такое полагалось очень сильно «выпросить».

Дрались. Да, дрались. Дрались довольно много. Но именно дрались, а не убивали друг друга: только до первой крови.

Но чтобы забивать до смерти? Не помню такого зверства.

Я жил, когда поступил в школу-студию, у метро «Вой­ ковская». Там мама купила первую кооперативную квар­ тиру. Потом она вступила в кооператив ВТО в центре, на улице Герцена. Мама до#го ждала, когда он будет построен, и жила там до своего конца, но уже без меня. Поскольку 2 3 Мо л о д о с т ь. Че шс к и й р о ма н. Бе з фо т о «Войковская» считалась не ближним светом, я часто пользовался таким приемом. Я останавливал такси, где сидел народ, причем выискивал такое, чтобы оставалось только одно местечко, и спрашивал: «По пути без денег подкинете?» Меня подкидывали. Иногда те, кто платил, выходили из машины раньше, и водила у меня спрашивал:

«Тебе далеко?» Я: «Бульвар матроса Железняка». Водитель:

«Ложись на заднее сиденье, чтобы милиция не видела, что у меня кто-то едет, я включу зеленый огонек». Я научился по крышам домов определять: «Сейчас направо крути, сейчас —налево». Это моя молодость. Но это была и норма взаимоотношений между людьми. Метро —особая часть моей жизни, прошедшая под знаком «успеть на последний поезд». Не успел, а денег нет, и как до дома добраться? А за­ втра с утра в школу-студию, и хорошо бы хоть несколько часов поспать.

У нас учились разные люди. Некоторые, как я, —сразу после школы, а некоторые стали студентами уже после армии и рабочего стажа. Были и те, кто успел в другом институте пару курсов поучиться. Один из таких, про­ шедший сперва через технический вуз, следовательно, с аналитическими мозгами, взял и просчитал, что если все, что нам задано по литературе, прочитать хотя бы со скоростью страница в минуту, то надо года четыре только сидеть над книгами, к тому же не спать и не есть. Он, ес­ тественно, задавался вопросом: «А зачем нам тогда вообще такой ерундой заниматься?» Это было время, когда стали появляться мини-юбки. О, как они волновали душу, кровь и тело! Мы же носили брюки клеш. Джинсы считались событием. Мечта —непонятного происхождения «Супер Райфл» из магазина «Березка».

Сколько они там стоили, я уж не помню. Как называлось то, на что их продавали? Чеки. Чеки серии «Д». Считалось, что только привилегированные советские люди их имели.

Но «привилегированных» в «Березках» была туча. И там 2 3 Н и к о л а и К а р а ч е и ц о в стояли очереди, и там, как и везде, составляли на улице списки, чтобы просто войти внутрь. Но зато какое счастье выйти из «Березки» с пакетом, а в нем запечатанные в полиэтилен джинсы! Будь здоров, какое событие!

А как ухаживали в конце шестидесятых, и какие у нас случались трагедии! На четвертом курсе мне понравилась девочка, а ведь живет она в другой стране. Что означает расставание, причем навсегда. Случилась небольшая тра­ гедия, девочка уехала к себе, но жизнь продолжается.

В конце учебы мы, частью курса, поехали по обмену в Чехословакию, в Прагу. Для меня уже не в первую загра­ ничную поездку. Я же прежде к маме в Монголию и Вьет­ нам ездил. Принимали нас фантастически. Мы маленько растерялись, сможем ли соответствовать? По соглашению через какое-то время они к нам должны были приехать.

Зато отъезжали с необыкновенной гордостью, поскольку произвели убийственный эффект на противоположный пол, местные девушки искренне считали, что все русские артисты гениальны, включая студентов.

...Я стоял на мосту, подо мной —их речка, Влтава. Под мышками —две студентки, одна чешка, другая словачка, я им читал стихи. Они в три ручья рыдали, твердя: «О, рус­ ская душа!» А меня несло. Я хваткий к языкам, слух хоро­ ший. И через пару дней одной девочке ответил по-чешски, причем точно в масть попал, сказал именно то, что нужно, причем без акцента, а так не бывает.

...Через полгода они приехали к нам. Если у них мы жили в общежитии, то они у нас —в гостинице.

Я в той гостинице не один раз ночевал, роман закрутил­ ся фантастический. Более того, я ту девочку даже привел к маме знакомиться. Я знал, что за ней ухаживает чешский парень, знал, что вызываю в его душе дикую ревность. Он психовал. Он орал на нее. Но со мной все равно братание, плюс выпивание в немереном количестве. Парня назвали русским именем Иван, в честь нашей победы, он родился в 2 3 Мо л о д о с т ь. Ч е ш с к и й р о ма н. Бе з фо т о сорок пятом, его отец был известный в стране поэт. Мы си­ дели с ним большей частью в ВТО, тогда там давали выпить в долг. Обедать же ходили в пирожковую или в пельменную.

Пельменные, аж две, расположились у нас в проезде Худо­ жественного театра. У нас, правда, еще и столовка внизу имелась, прямо в школе-студии. Но она была открыта и для людей с улицы. Хотя студенты в ней обслуживались без очереди. Я покупал за восемь копеек гарнир в виде синего пюре, затри копейки чай и кусок хлеба, а тетечка-повариха мне в гарнир, втихаря, потому что я худой был —смотреть страшно, заталкивала котлету, так, чтобы никто не видел.

Мы очень дружили, весь курс без исключения. Но сложилась еще и неразлучная четверка: Ж еня Киндинов, Боря Чунаев, Коля Малюченко, ныне проживающий в Нижнем Новгороде, и я. Каждый вечер, на это у нас хвата­ ло денег, мы брали поллитру на четверых. И один сырок.

С таким гастрономическим набором сидели в садике на Петровке, обсуждали искусство. Мы безостановочно го­ ворили о своей профессии, о театре, мы не уставали на эту тему рассуждать. Я с Женей Киндиновым посмотрел у Эфроса спектакль по пьесе Булгакова о Мольере —«Кабала святош». Нам с Киндиновым казалось, что в пьесах Булга­ кова мы разбираемся, как мало кто, а Эфрос, по нашему обоюдному с Ж еней мнению, —не очень. Я вещал, как он мелко все поставил, хотя пьеса значительно глубже, богаче и объемнее. И что свои личные отношения с Олей Яков­ левой Эфрос вывел во главу угла. Вот у него и получился спектакль про отношения Мольера с Армандой Бежар.

И совсем немножко дань была отдана большому художнику, его отношениям с властью: «ненавижу королевскую тира­ нию». Значительно позже я вновь увидел этот спектакль и смотрел его потом не знаю сколько раз. К тому времени я уже знал, какой Эфрос гений и какой я м...к. Но по моло­ дости мы искренне считали, что все умеем, все понимаем и необыкновенно талантливы...

2 3 Н и к о л а й К а р а ч е н ц о в * * *...Когда они уезжали, я повел Ивана и еще одного чеха в ресторан ВТО, где мы выпили на прощание водки, а к ней нам принесли две бутылки несвежего «Жигулевско­ го». Я уже побывал в Праге и знал вкус настоящего пива (мы навестили даже знаменитую пивную «У Флека»). Тем не менее возмущенный тем, что чехи стали со страшной силой поносить «Жигулевское», я им в пику начал его рас­ хваливать. Нас сидело за столиком четверо: два чеха, я и еще посторонний пожилой человек. Он невольно слышит нашу разборку, и когда чехи вошли в раж, громко мне гово­ рит: «Есть пиво вкуснее чешского». —«Какое же, интерес­ но?» Он отвечает: «Немецкое». Попал, что называется, в болевую точку, тут же вечная борьба. Чехи аж встали: «Да г... —это немецкое пиво». Дядя покрылся пятнами, они в кураже алкогольном его несут и несут, а он сам к пиву не притрагивался, просто зашел пообедать. В общем, за пару минут они свалили на пожилого человека уйму дерьма, на­ стоянного на юношеской иронии. Наконец ему был задан решающий вопрос: «Когда вы последний раз пили немец­ кое пиво?» Он сказал: «В сорок пятом году». Иван заплакал, встал на колени и стал у этого дяди целовать руки. Вот какое было отношение у чехов к нашим фронтовикам.

Спустя много лет Иван стал министром культуры у себя на родине. Вернувшись из поездки в Москву, он все же женился на той девочке, за которой я так недолго уха­ живал. У них родилась очаровательная дочка. И вроде все в жизни сложилось нормально.

Прошло лет десять с того прощального обеда в ВТО, я уже был женат на Люде, когда мы приехали на гастроли в Чехословакию. Я жене говорю: «У меня здесь живут друзья, отличные ребята». И по справочной книге, что лежала в гостинице на тумбочке у кровати, выискал их телефон.

Правда, с такой фамилией, как у Ивана, оказалось несколь­ ко абонентов. Начал набирать все по очереди. Никаких 2 3 Мо л о д о с т ь. Че шс к им р о ма н. Бе з фо т о других сведений о нем я не имел. Где он работает? Чем зани­ мается? Я даже не знал, что они поженились. Дозвонился, кричу: «Это я!» Мы же друзья. Довольно холодно, но тем не менее: «Жду вас в гости». Мы приезжаем с Людой вечером после спектакля, и начинается тихий кошмар. Я напоролся на врагов. Встретили меня два бутерброда и ожидание, что сейчас русская свинья начнет хлестать водку. На бутылку, пей! Тем более, мы ее с собой принесли. Не вяжется беседа.

У Ивана еще какие-то гости сидят, носы воротят. Только что с дерьмом нас не мешают. Какой темы ни коснись: они выше, они умнее, они интеллигентнее. Какой же это был год? Я оканчивал в шестьдесят седьмом, мы в том же шес­ тьдесят седьмом дружили, значит, тот самый знаменитый шестьдесят восьмой с нашими танками в Праге случился после. Мы с Людой поженились в семьдесят пятом. Следо­ вательно, попали в самое «яблочко». Семьдесят восьмой год. Десятилетний юбилей пражской весны.

В Праге существовал театр Крейча. Позже они сбежа­ ли на Запад, как и те, кто придумал знаменитую «Латериу магику». В Чехословакии начинался тогда взлет театра.

Я смотрел у Крейча «Последние» Горького, «Три сест­ ры». Неожиданно я увидел ту эстетику, о которой Эфрос рассказывал, собираясь поставить в «Ленкоме» «Ромео и Джульетту», —вероятно, он тоже побывал у Крейча.

И явно находился под впечатлением от этого театра, а потом, когда уже перешел на Бронную, на той сцене все- таки поставил великих шекспировских влюбленных...

Я не знал, как уйти от своих старых друзей. Я не знал, как объяснить Людке, куда мы попали, куда я ее прита­ щил? Наконец выбрались на улицу, поймали такси, молча едем обратно в нашу ср...ю гостиницу. Люда спрашивает:

«Это твои близкие друзья?» Кошмар. В тот вечер я для моего друга Ивана оказался представителем ненавист­ ного Советского Союза. Тем не менее, пусть советский, и как ни странно, воспитанный Человек, я пригласил их на спектакль под названием «Тиль». Перед спектаклем я 2 Э Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в увидел Ивана, каким прежде и представить себе не мог.

С женой в вечернем платье, сам в смокинге, он пришел ко мне за кулисы. Заглянул на секунду. Я обалдел, увидев его в смокинге, потому что прежде он был хипарь —драные майки, джинсы в заплатах, а сейчас только монокля не хватает. Я спросил у его жены, кем она стала. Диктором на телевидении, ее знает вся страна. А он —драматург. Тут же сообщил, что точно так же ненавидит и свою социалисти­ ческую чешскую власть. «Я езжу в Австрию, переписываю с телевизора то, что в нем вижу, а эти придурки у меня по­ купают, как собственные авторские материалы». А дальше:

«Вот я такой, у меня машина такая, дача такая»...

* * * Пока шел спектакль, он, вероятно, понял, что я играю не последнюю роль в этом представлении. Дальше события потекли следующим образом. Сейчас такое и у нас начина­ ет развиваться, а у них давно принято, что каждый театр имеет свой ресторанчик. Естественно, после спектакля те зрители, что считаются завзятыми театралами или имеют какое-либо отношение к театру, плюс местные актеры, что смотрели наш спектакль, пошли на ужин. Иван привел меня в этот зал. Мало того, он прошел со мной через все столики, каждый должен был знать: он —мой давний друг.

В конце концов он накушался, как свинья, и моментально превратился в того Ваньку, которого я знал и любил в Москве. Где-то в середине ночи в этом ресторане появился человек —вылитый Иисус Христос. Вытянутое библейское лицо, худой и изможденный, с огромным крестом в рас­ стегнутой до пупа рубахе. Оглядевшись вокруг, он сказал на весь ресторан Ивану: «Русской свинье ж... лижешь».

Иван впал в транс. Истинно театральный выход из всей долгой истории.

2 3 Мо л о д о с т ь. Ч о hi с к и й р о ма н. Бе з фо т о «Ленком» потом довольно часто приезжал в Чехослова­ кию. Мы привозили «Юнону», «Звезду и смерть...», «Опти­ мистическую трагедию». И каждый раз, когда я появлялся в Праге, в обязательную программу входило —в гости к Ивану. Они переехали в самый центр, к Вацлавской пло­ щади, улочка, где их дом, прямо на нее выходит. До конца любых гастролей мы из этого дома не вылезали.

История —это спираль. Приезжаю в Прагу, сразу захо­ жу к Ивану, он мне: «Тихо, не шуми, Горбачев говорит».

Сидит и смотрит по телеку первый съезд народных депу­ татов! Свобода, твою мать! Понятно, что она к ним имела самое непосредственное отношение.

Ванька в мои приезды сбивал себе ноги, у них в те времена была своя «Березка», и он старался, чтобы я как можно дешевле купил джинсы, рубашки, куртки. Его жена, бедная девочка, сходила с ума, потому что за мной чуть ли не полтеатра к ним приходили столоваться. Она прежде не знала, что можно мыть столько посуды.

Я снимался в Праге, по-моему, в «Королеве Марго».

Каждый день звонил, через день являлся, они всегда меня ждали. Однажды заскочил, Ваньки нет, только жена с дочкой. Мы уже как родные: «Заходи, давай-давай, уст­ раивайся». Уехали и они, наступил период отпусков, и я один ночью шатался по Праге. Зашел в тот трактир, где мы когда-то пили с Иваном пиво. Сел за стойку. Думаю, сейчас меня опять будут шпынять, оттого что я русский.

Нет, очень мило все прошло. Политика политикой, а человеческие отношения в итоге —человеческие отно­ шения.

В том кабаке я вспоминал историю нашей дружбы и чем закончился тот знаменитый вечер. Я же на этого «Иисуса Христа» насел. Я вообще спортивный мужик, а тогда еще был и хорошо подкачанный. Это Иван впал в ступор, а меня, наоборот, понесло: «Сиди, сука, и молчи, а то убью». Я Ванечку спасал.

П р о с н у л с я з н а м е н и т ы м Что означает «проснулся знаменитым»? Прежде всего, знаменитым я стал после серьезного, этапного театраль­ ного спектакля, поэтому первое, что ощутил, —уважение коллег, а у зрителей я стал модным артистом. Молодой модный актер, и не более того. Я в разных интервью ци­ тировал Андре Моруа, повторяя не один раз его слова из конца первой части книги «Три Дюма», где он пишет, что Дюма фантастически повезло, что в трактирчик, где он закапчивал пьесу, зашла театральная звезда с директором театра, они разговорились, она прочитала рукопись, и ей понравилась пьеса, к тому же прима увлеклась самим Дюма. В конце концов состоялась премьера, и Дюма на следующее утро проснулся знаменитым. И дальше Моруа рассуждает, что жизнь предлагает каждому человеку по­ рядка десяти возможностей изменить свою жизнь.

Мое цитирование —отличный пример того, как подво­ дит память. Готовя эту рукопись к изданию, я решил про­ верить утверждение Моруа. И выяснил дальше по книге:

«...весной 1850 года, проходя по итальянскому бульвару мимо кафе «Кардинал», Дюма заметил за одним из столи­ 2 3 П р о с н у л с я з н а м е н и т ы м ков актера Ипполита Вормса и толстяка Буффе, Лукулла богемы, одного из театральных директоров. Буффе подоз­ вал к себе молодого Дюма и пригласил его за стол.

— Вормс сказал мне, что из вашей «Дамы с камелия­ ми» вы сделали превосходную пьесу. Вскорости я стану директором «Водевиля»;

подержите для меня с полгода вашу пьесу —обещаю вам ее сыграть».

Но согласитесь —рожденный мною рассказ, который я приписал Моруа, звучит поинтереснее.

Для меня «Тиль» —одна из отправных точек карьеры.

Не знаю, насколько я прежде это делал успешно, но и сейчас постоянно себя «осаживаю» по всем тем понятиям, которые входят в слово «популярность». Во-первых, если шибко на этом зациклиться, можно сильно разбаловаться и в дальнейшем испортить свой характер. Во-вторых, чувство собственной исключительности обязательно от­ ражается на профессии. Причем отрицательно. В-третьих, я знаю не одного коллегу из тех, кто довольно высоко поднялся в артистической славе, но потом очень больно падал в безвестность. Слишком легко вылететь из обоймы.

Выбирают же нас, а не мы. Не пишем мы для себя пьесы и сценарии. Многое в нашей судьбе зависит от стечения обстоятельств и везения. Поэтому сиди себе спокойно, не вякай. К тому же есть масса примеров раздутых имен, не подтвержденных ни мастерством, ни талантом. Фаль­ шивые идолы. Сегодня их много в шоу-бизнесе —туча мыльных пузырей. Но как только материальная подпитка кончается или еще что-то похожее происходит, пузырь тут же лопается. Не хочется числиться в этой компании.

Что удерживает «в рамках»? Боязнь, что снимут с роли, боязнь, что роль может не получиться, боязнь, что я еще многого не умею. Хотя кое-что в своей профессии уже изведал. Меня спрашивали, а степ-то вам на кой черт нужен? Но я с самого начала ставил себе задачу научиться в своей профессии всему.

2 3 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Я знаю, такого никогда не достигнуть, но всегда буду к этому стремиться, буду совершенствовать свой актерский аппарат, в первую очередь —мою нервную систему, но так­ же и все то, что называется выразительными средствами.

Наконец мне интересно учиться.

Я никогда не видел, но наслышан о двух знаменитых актерах. Первый —актер МХАТа Добронравов. Говорят, он всегда и везде играл одну и ту же роль, а именно самого себя. Но потрясал. Сумасшедший темперамент заворажи­ вал зал. На него ходили. Второй —актер Хмелев, которого, как вспоминают, родственники за кулисами не узнавали даже по рукам. Он уделял дотошное внимание гриму, кос­ тюму, манере говорить, каждой мелочи.

Два полярных направления. Мне интереснее второе:

полное лицедейство. При этом я признаю, что Добронра­ вов —один из лучших образцов актерства. Но представи­ тели этого направления чаще откровенно серы, зато во втором актеры нередко наигрывают, кривляются, выдают это за характерность, что на самом деле никакого отно­ шения к роли не имеет. Вот он играет Одессу и начинает косить под еврея, грубо говоря, играть так, как расска­ зывают анекдоты. Но тут же исчезает среда, ведь надо внимательно слушать и точно передать мелодию речи.

Или изображают азербайджанцев как неких усредненных кавказцев. А ведь у них совсем другой акцент, чем у армян, и ничего похожего на грузин. У татар один акцент, у каза­ хов совсем другой. Речь надо слышать, ею надо заниматься и заниматься профессионально.

Насколько мне известно, в училищах при император­ ских театрах нашей профессии учили девять лет. Как и в хореографическом училище. И учили сызмальства. На последнем году обучения высокая комиссия решала: тебе быть Нижинским, будешь всю жизнь танцевать, тебе быть Мочаловым, будешь играть драматические роли в Малом театре, а тебе —Неждановой, будешь петь. Но каждый, кто 2 4 Пр о с н у л с я з н а м е н и т ым пел или танцевал, владел актерским мастерством, каждый, кто выходил на драматическую или оперную сцену, до конца жизни делал балетный станок, каждый, кто зани­ мался искусством балета или драмы, владел музыкальной грамотой, постановкой голоса.

Подобная система мне близка, более того, я хочу как можно дольше не терять в себе ощущение ученика. Это желание цепляет еще одну тему. Я убежден, что художник, творческий человек должен сохранить детское, непос­ редственное восприятие мира, лишь тогда он может со­ вершить открытие. Взрослый человек знает: сюда нельзя, здесь тоже пути нет, дважды два —четыре, а у ребенка запретов нет. Он может лезть туда, куда не полагается, он открывает для себя иные миры. Великие ученые, веро­ ятно, во многом благодаря своей наивности, совершали открытия. А в нашем деле? Я не знаю, но мне хочется думать, что Урусевский, великий оператор, новатор в своем деле —все помнят кружащиеся деревья в фильме «Летят журавли», —нашел это движение камеры импуль­ сивно. У обычного, пусть даже высококлассного, профи, вероятно, все оказалось бы расписанным: такая-то в кадре экспозиция, такая-то диафрагма, так снять правильно, а так —неверно. А он, с одной стороны, не думал о правилах, с другой —не имел той техники, какой, предположим, работали на Западе. Он экспериментировал.

Великая актриса Татьяна Ивановна Пельтцер всю жизнь была как дитя. «Ленком» дружит с Владимиром Спиваковым. Несколько лет назад у нас в театре проходил концерт его оркестра. Слушать маэстро чинно собрались друзья театра. Но когда-то, кажется, совсем недавно, Во­ лодя как дирижер только-только начинал, и собранный им музыкальный коллектив под названием «Виртуозы Москвы» считался неким чудом. Они после своего кон­ церта приходили к нам в театр, а мы, отыграв спектакль, собирались в репетиционном зале, где «виртуозы», не на­ 2 4 Н и к о л а й К а р а ч е н ц о в девая фраки, расчехляли свои инструменты и играли для нас. Как слушала музыку Татьяна Ивановна —она просто в ней растворялась, в нее погружалась. Ее внимание сродни детскости —так она удивлялась всему. Первейшее качество художника и творца.

Как хочется подобную непосредственность и откры­ тость в себе развить и сохранить! Иными словами: как только я пойму, что все в этой жизни умею, значит, при­ шла пора уходить из профессии, значит, я уже не совершу ничего нового, светлые дали передо мной не откроются.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.