WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

«...Жители двадцатого столетья! ...»

-- [ Страница 2 ] --

После своих спектаклей Коля всегда спрашивал меня, правильно ли он играет в том или ином эпизоде. И мы с ним вечерами, сидя дома на кухне, разбирали каждую его роль от начала до конца. Мхатовские учителя приучили нас с Колей относиться к актерскому ремеслу, как к высокому святому делу. Театр —это храм, в который нужно приходить с чистой душой, с чистыми помыслами. Актер —служитель храма. Эта заповедь учителей навсегда запала в наши сер­ дца. И на спектаклях во МХАТе, мы видели их отношение к работе. Как они готовились к выходу на сцену, как кон­ центрировались на роли. И подойти к ним в этот момент и спросить что-нибудь вроде: «Как самочувствие?» или «Как дела?» было уже невозможно, они находились уже не здесь, а там —на сцене, в другом измерении. Они выходили из своих гримерных —мхатовских святая святых —и отправлялись на сцену —без слов, без суеты, без видимого волнения —они уже погружались в другое пространство. И когда мы играли вместе с ними в массовке, это, конечно, было для нас заме­ чательной школой. Надо сказать, что в школе-студии МХАТ 8 По с т у п л е н ие п инс т и т у т были удивительные взаимоотношения между учителями и учениками. Здесь царила какая-то теплая, непринужденная домашняя атмосфера. Мы были одной семьей. Скажем, Колин учитель Виктор Карлович Манюков, хотя не вел у нас курса, всегда помогал мне добрым советом. Когда я ре­ петировала, он показывал: «Знаешь, Люд! Тут бы я сделал вот так! А здесь —так!» Наши отношения с учителями не ограничивались лекци­ ями и спектаклями, мы часто гостили у них. Когда мы репети­ ровали дома у Аллы Константиновны, нам посчастливилось наблюдать ее трогательные взаимоотношения с мужем (он был генералом, а она его называла просто Шуриком). В его кабинете от пола до потолка были развешаны фотографии Аллы Константиновны —то она в студии Станиславского, то она на гастролях в Америке, то на репетиции во МХАТе.

На всех спектаклях, где она играла, муж сидел на первых рядах с цветами в полном параде —в белом кителе со все­ ми орденами. Поражала возвышенность их отношений, которые они хранили долгие годы совместной жизни. Ка­ залось, они из другого мира. И только сейчас я поняла, их мир —истинный.

...Как-то Алла Константиновна вызвала меня к себе. Меня только-только выгнали из МХАТа за то, что я опоздала на спектакль. Ефремов по своей доброте, хорошо зная наш курс, взял к себе в театр сразу двенадцать или пятнадцать ребят. Мы репетировали «Лошадь Пржевальского», пьесу Михаила Шатрова. Олег Николаевич, вероятно, хотел создать в труппе новый костяк из молодых актеров. Решил попробовать через этот спектакль. Пьеса соответствовала своему названию. На мой взгляд, она была не то что пло­ хая —ужасающая. Я бы даже сказала, за гранью... Когда Еф­ ремов с нами это читал, он, по-моему, сам умирал от такой комсомольской «литературы». Но он прекрасно понимал, куда движется и зачем. И продолжал искать новые пьесы. Я с 8 Н и к о л а й Ка р а ч е нц о в режиссером Владимиром Солюком репетировала «Утиную охоту» Вампилова, мне досталась роль проститутки.

Все это время я продолжала учиться в школе-студии МХАТ, нормально работая в театре. И мне уже было объ­ явлено, что меня берут в труппу. Я считалась лирической героиней, была лучшей ученицей Тарасовой и Масальского.

Но пока вместе со всеми изображала молодых идиотов в «Лошади Пржевальского». На репетициях я думала: «Боже мой, какой ужас, чем мы занимаемся!» В это время меня при­ глашают сниматься в фильме по Шекспиру «Много шума из ничего». Со мной на съемочной площадке —Костя Райкин, Леша Самойлов. Известный режиссер Самсон Самсонов обещал мне большую роль. Когда я приезжала к нему домой репетировать, он долго объяснял, как мы будем работать, а на съемках никакой большой роли не получилось. Зато я подружилась с Костей и Лешей. Атмосфера, как нередко бывает в кино, совершенно необыкновенная. И конечно, иначе быть и не могло, я однажды опоздала на репетицию «Лошади Пржевальского» и на спектакль «Мертвые души», за что меня и уволили. Но Ефремов мне, прощаясь, сказал:

«Слушай, старуха, с такими-то фигурами, с такими-то талан­ тами... Короче, три месяца посиди, а потом придешь и напи­ шешь мне заявление о приеме на работу». Комсомольское собрание меня осудило за то, какая я недисциплинирован­ ная, и партийное собрание комсомольцев поддержало. Но я на них большого внимания не обращала, ведь в эти дни умирала Алла Константиновна.

Тарасова действительно меня очень любила, я много раз репетировала с ней у нее дома, она мне приносила на занятия конфетки, что, в конце концов, восстановило курс против меня. А она звонила мне домой, спрашивала, как я себя чувствую, как поела, как сплю. Ей мои «доброжелатели», точнее —подружки по курсу, написали письмо, что я валяюсь где-то под забором пьяная. Она звонит моей маме: «Позови­ те Людмилу!» Мама отвечает: «Сейчас я ее разбужу, она уже 9 По с т у п л е ни е в инс т ит у т спит.» —«Я не верю! Позовите мне ее! Я получила письмо (конечно, не подписанное)! Она где-то гуляет пьяная, мне сообщили, она напилась в общежитии». Я просыпаюсь, беру трубку. Народная артистка СССР: «Людочка, кругом враги!» Обычно после репетиций она со мной разговаривала о жизни. Она мне говорила: «Люда, ты добрый человек и от­ зывчивый. У тебя такая душа, что в жизни тебе будет очень тяжело». Буквально заклинала: «Запомни, тело продать мож­ но, но если будешь продавать душу, то как человек погибнешь сразу. А если твоя душа погублена, то и твое тело долго не про­ живет». Я совершенно не понимала, о чем это она? Молодая была и мне казалось, что все в жизни легко и просто.

А тут я свободна от театра, мне в кино роли предлага­ ют, вроде ничего не остановилось. Я спешила на какое-то свидание, когда вдруг Алла Константиновна позвонила и попросила меня зайти к ней домой. Она готовилась к опе­ рации. Я пришла. Тарасова: «Это, наверное, наша с тобой последняя встреча. Я вряд ли вернусь с операции, я в этом совершенно уверена». Она, действительно, уходя на опера­ цию, написала: «Не жалею, не зову, не плачу. Все пройдет, как с белых яблонь дым... Если вернусь, допишу». Так и не дописала. Тарасова была настоящим лириком... Я к ней вошла в маленькую комнатку для репетиций, где висели портреты ее мамы, папы —интимная, только ее комната. Села рядом, и она мне сказала: «Люда, я считаю, что тебя никто защитить не сможет. Я уйду. Что дальше будет? Ефремов формирует новый коллектив, идет брожение, будет война. Твой курс категорически против тебя. Ты из-за своего характера не будешь ничего никому лизать, даже ни с кем не переспишь, поэтому нечего тебе делать во МХАТе. Сейчас в Театр Ленин­ ского комсомола придет новый режиссер Марк Захаров. Он очень талантливый человек». (А я уже посмотрела в «Сатире» самый знаменитый московский спектакль «Доходное место», который прошел всего несколько раз и его закрыли. Анато­ лий Эфрос, Марк Захаров, Театр МГУ. Мы жили довольно 9 Ник о л а й Ка р а ч е нц о в насыщенной жизнью и были в курсе всех театральных со­ бытий.) Алла Константиновна продолжила: «Я тебе советую пойти в «Ленком». Софья Владимировна Гиацинтова в их худсовете председатель. Она была председателем экзамена­ ционной комиссии, которая принимала у тебя экзамены по мастерству, знает тебя и ценит. Так что отправляйся к ней и скажи, что я прислала. Вот ее адрес». Оказалось, Гиацинтова живет напротив школы-студии, под аркой. Через день Тарасо­ ва отправилась в больницу и умерла на операционном столе.

Я пришла попрощаться с ней во МХАТ, все мои сокурсники стояли у гроба, а я попала на самый последний ярус в зале, как чужая. Надо было ехать на кладбище, но я постеснялась сесть в автобус, потому что ощущала себя изгнанной из стаи.

Но в тот же день с запиской от Тарасовой в руках я перешла улицу и вошла в эту арку. В тот же дом, где когда-то жила Зина­ ида Райх. Я постучалась, Софья Владимировна мне открыла.

Я говорю: «Вы меня не узнаете?» Она говорит: «Что-то при­ поминаю». —«Я прошлой весной заканчивала...» —«Да, да, да, я помню». —«У меня случилась беда: Алла Константиновна умерла. Меня попросили уйти из МХАТа. Я хочу вам пока­ заться». —«Вот и покажитесь. Приходите через два месяца.

(Дело шло к маю, а в конце весны как раз проходят показы.) Вот с этой «Последней жертвой» и приходите». Я пришла, показалась, и через день мне позвонили, сказали, что меня приняли в труппу «Ленкома».

Что было бы, если б Алла Константиновна обо мне не подумала?.. Я могла бы выйти замуж не за того человека, я могла бы сделать карьеру в кино, а могла бы спиться, как не­ которые из тех, кто писал Тарасовой, что я алкоголичка, но закончившие свой век в лечебнице. А тут, на улице Чехова, ныне Большой Дмитровке, у меня началась совершенно иная жизнь. Но я скучала всю жизнь по школе-студии, по МХАТу.

В середине восьмидесятых мне позвонил Ефремов и сказал, что заболела Катя Васильева, игравшая в «Иванове» Анну: «Люда, ты же то же самое играешь...» А я как раз ввелась 9 По с т у п л е н и е в и н с т и т у т в «Ленкоме» на эту роль. Инна Михайловна Чурикова уехала на съемку. Или Иннуся заболела воспалением легких? Сейчас я уже плохо помню, но срочно была нужна замена. И я ввелась на Анну Петровну. А тут Ефремов: «Слушай, старуха, у тебя есть шанс, надо только внести кое-какие поправочки, завтра на репетиции все сделаем». Катя Васильева в ту же ночь выздоровела и пришла играть спектакль. Так сорвалась моя мечта выйти на сцену со Смоктуновским, который остался для меня высшим пределом в нашей профессии.

...Причем и уходить из «Ленкома» не надо было, просто прийти и отыграть спектакль. Но я-то все же про себя думала, что если хорошо отыграю мхатовский спектакль, то, можно сказать, вернусь в его стены победителем, а не буду оставаться выброшенным изгоем. МХАТ —это болезнь, мы все время после репетиции проводили за его кулисами, мы смотрели, как выходила на сцену Алла Константиновна, как выходи­ ли Кторов, Станицын, Грибов. Тишина в зале —мертвая.

И это серое суконное покрытие антикварных диванчиков.

А гримерные... Святая святых. МХАТ —болезнь, которой мы все заражены. Для меня и дом в Камергерском —святыня.

А потом я подумала, что Бог сам решил эту проблему. Мы тогда с Колей уже были официально женаты, и не один год, и когда возникал очередной проект, связанный с МХАТом, я спрашивала: «Коля, может быть...» Ефремов же часто повто­ рял: «Слушай, зубастый, хватит тебе там орать-то, может быть, какую-то рольку здесь сыграем, все-таки мы мхатовские». Он постоянно нам что-то предлагал, а я уговаривала и уговари­ вала Колю. Мне так хотелось вернуться, но Коля возражал:

«Нельзя предавать своего мастера. Нельзя от Марка уходить».

Сейчас, когда пришла беда, я не раз вспоминала эти слова:

кто на поверку вышел преданнее —Марк Анатольевич или Коля, который считал себя обязанным Марку за «Тиля», за «Юнону»... А Марк Анатольевич не вспомнил об этом, когда случилось с Колей несчастье, тут же его заменил в «“Юноне” и “Авось”». Эта зарубка так и осталась у меня на сердце.

Ш к о л а - с т у д и я Нас на курсе было четыре друга. Борис Чунаев, Евгений Киндинов и два Николая —Малюченко и Караченцов.

Судьба Киндинова известна —главные роли во МХАТе, десятки ролей в кино. Мы с Борей тридцать с лишним лет оттрубили в «Ленкоме». Малюченко же после шко­ лы-студии оказался в Нижнем Новгороде. Сперва он распределился в город Фрунзе —столицу Киргизии. Про­ работал там всего год и сразу был представлен на звание заслуженного артиста республики. И тут он испугался, что если получит звание, то уже не уедет оттуда никогда. Коля вернулся в Москву, приехал ко мне и чуть ли не пол года, если не больше, жил у меня дома. Показывался в разные театры, ожидал приглашений. На каком-то очередном показе, по-моему, на Таганке его перехватил режиссер:

«Я из Горького, приезжайте, —говорит, —ко мне». Малю­ ченко собрал все свои манатки, которые в одном чемодане умещались, и отбыл на берега великой русской реки. И до сих пор работает в Горьком, который вновь стал Нижним Новгородом.

9 « Ю н о н а » в П а р и ж е Что такое для русского, а тем более для советского чело­ века —Париж? Много отзвуков сразу возникает в голове и сердце. От Вольтера, который дружил с Екатериной, до войны восемьсот двенадцатого года и Наполеона.

В русском языке есть такое слово —«шарамыжник», им мы обязаны французским солдатам, а в Париже слово «бистро» появилось благодаря русским казакам. Более того, боюсь ошибиться, но, по-моему, порядка тридцати наименований парижских улиц, переулков, бульваров имеют какое-то отношение к России. Могу ошибиться в цифре, но там есть Сталинградский бульвар, есть мост Александра Третьего и так далее, и так далее. Мы вместе как союзники воевали в двух последних мировых войнах.

И в конце концов, всегда существовала огромная симпатия русских к французам. От д’Артаньяна до Бельмондо, от Жана Габена до Эдит Пиаф. Мы знаем, что такое Басти­ лия, что такое французская революция, кто такие Марат и Робеспьер. Мы зачитывались Дюма, Мопассаном, Золя, Гюго. Париж для русских всегда был всемирной культур­ ной Меккой. Средоточие всех искусств: моды, театра, ки­ 9 Ник о л а й Ка р а ч е нц о в нематографа, живописи. Сказочная мечта советского ин­ теллигента —пройтись по Елисейским полям. При слове Монмартр сразу возникает вереница имен потрясающих художников. Для меня оказалось истинным потрясением посещение кладбища Сен-Женевьев де Буа.

Париж и Францию так хорошо, по-моему, знали только сами французы и мы, советские люди, путешествующие, как точно заметил Ж ванецкий, с Сенкевичем, глядя в телевизор.

Я только в Сен-Женевьев де Буа узнал, что в двадцатом году на два миллиона парижан приходилось пятьсот тысяч русских людей. Причем далеко не последних представи­ телей нашей нации. И те катаклизмы, что перевернули наше государство, получается, косвенно, но изменили жизнь и в Париже.

И вот после всего вышевоспетого я, относительно молодой советский артист (еще нет даже пятидесяти, а точнее, тридцать девять) здесь, в Париже. Год на дворе одна тысяча девятьсот восемьдесят третий.

В Париж нас привез миллиардер Пьер Карден. Моде­ льер, у которого «дом» его имени имел за тот год оборот в девять миллиардов долларов. Надо думать, что Карден, приезжая по делам в Москву, вероятно, спросил, что мож­ но интересного посмотреть здесь? Ну ему, наверное, и ска­ зали, что в театре «Ленком» идет самый модный спектакль в СССР. Он пришел на «“Юнону” и “Авось”», мы играли тогда не на своей площадке, а во Дворце культуры завода имени Ленинского комсомола. По велению родной КПСС «Ленком» считался с автозаводом побратимом, даже его шефом. Театр в гостях у одноименного гигантского пред­ приятия! Эта чушь воспринималась как норма, поэтому мы регулярно играли наши спектакли и на их сцене.

После спектакля во Дворце культуры АЗЛК, вероятно, из-за присутствия дорогого французского гостя срочно устроили легкий импровизированный фуршет. Какой 9 «Ю и о п а» в П а р и ж о то левый коньяк принесли, Карден, попробовав его, случайно разбил рюмку, чему все очень обрадовались и, как на свадьбе закричали «горько», заорали, что это на счастье, —и не ошиблись. А Карден в ответ сказал, что потрясен увиденным чудом под названием «“Ю нона” и “Авось”», он с первого взгляда так влюбился в этот спек­ такль, что мечтает подарить его миру.

Когда мы оказались с «Юноной» на Западе, то после того лома, что творился в Москве, произошло потрясение наоборот. Почему-то весь Париж не стал копить денежки, чтобы скорей-скорей попасть на наш спектакль. Упаси Господь! Пришли богатые люди (билеты стоили очень дорого) в гости к Пьеру Кардену посмотреть на русскую экзотику. Как говорится: меха и бриллианты. Сидят через стул. Стул, где меха с бриллиантами, стул, где меха без бриллиантов. Мы работали в Париже полтора месяца, воз­ никали разговоры о том, что было бы неплохо продлить гастроли, но это выглядело невозможным и несерьезным.

Нас ожидали работа и публика в Москве. Хотя и говори­ ли, что так много и так позитивно в Париже никогда не писали о зарубежном гастролирующем театре. Вроде вы­ шло около семидесяти рецензий. В конце гастролей нас принимали почти восторженно. Сказать: шквал, цунами, люстра обвалилась —не могу, такого в Париже не проис­ ходило. Но вставали на финал.

Конечно, гастроли проходили напряженно, даже слу­ чился момент, когда нас попросили сыграть дополнитель­ ный спектакль, причем в театральное воскресенье. Как у нас говорили, поступила просьба театральной обществен­ ности. Артисты Парижа понаслышались о нашем спектак­ ле, но и у нас, и у них выходной день совпадал. А им очень хотелось посмотреть московскую труппу. Мы, наплевав на повышенную нагрузку, коллегам спектакль сыграли. После него ко мне в гримуборную стояла очередь из французских актеров. Кто-то ко мне наклоняется и говорит:

4- Ни к о л а й К а р а ч с и ц о в —Коля, там Сильвия Вартан в очереди стоит. Неудоб­ но, она —звезда. Выйди к ней.

Сильвия Вартан —суперзвезда французской эстрады.

Я выхожу. И первое, что я вижу (а на улице зима, мы гастролировали в Рождество) передо мной —то ли та­ кой крем загарный, то ли солярий искусный —смуглое и очень красивое женское лицо. Сейчас Люда у меня ходит с таким же цветом лица, она зимой в Африку ездит. Но тогда это казалось одним из многих капиталистических чудес. Суперзвезда стала говорить мне добрые слова, на что я ответил:

—Спасибо, приятно слышать от профессионала.

Тут ее продюсер вмешался:

—Какие они профессионалы, вот вы профессиона­ лы —это точно.

Недавно прочитал интервью Андрея Вознесенского, где он вспомнил: «Вы когда-нибудь ходили ногами по орхидеям? А я ходил, это было на сцене театра «Эспас Карден» в Париже».

Действительно, там к сцене тянулась масюсенькая Ми- рей Матье, сидела в зале царственная Жаклин Кеннеди, пришел Кристиан Диор, какой-то принц, выводок князей, кого там только не было! Я уже не говорю про то, что они, вероятно, от природы, то есть от хорошей жизни, восторженные люди, принимали нас безоговорочно, но эта очередь из артистов в коридоре дорогого стоит. Все они выражали свои эмоции легкими пошлепываниями по плечу, по щеке:

—Ну ты, парень, ну ты даешь!

—Ах, как жалко, что вас не было у нас на репетиции.

—Он не поймет.

—Да как не поймет! Мы —артисты, мы на одном языке говорим.

Пишу автограф: «На удачу», это то, что обычно я пишу.

Тут вошла новая группа ребят, я говорю:

9 «10 и о п а» к П а р и ж о —Подождите, я, по-моему, видел ваш спектакль.

Потом задумываюсь, их ли я смотрел или их еще не смотрел, но говорю:

—У вас вашей программки нет? Может, вы мне на па­ мять в ней распишетесь?

Расписались. Как и я, пишут: удачи, счастья. Потом:

—Николя, я тебя люблю. Вот тебе мой поцелуй, ми­ лый.

Целует накрашенными губами бумагу, ничего, тоже автограф.

Вошла группа артистов, стоят и молчат. Бледные все, какие-то немощные, ничего не говорят. Я могу довольно долго держать паузу на сцене, в жизни такая пауза —трудно передаваемое ощущение. Понимаю, что мое лицо начина­ ет складываться в некую туповато-вежливую гримасу, а они молчат и молчат, только смотрят на меня стеклянными глазами. Потом самый бледный спрашивает:

—А вы так каждый день играете?

Я не понял, переспросил:

—Что вы имеете в виду?

—Ну, так кишки рвете на сцене? Или только на спек­ такле для артистов? Вот мы пришли —вы и выдаете? Не конкретно вы —вся труппа. Даже парень, у которого нет ни одной реплики, он выскакивает с толпой матросов, и тот себя разрывает. Так невозможно работать.

Я никак не могу понять:

—Что значит каждый день? Что значит для вас специ­ ально? Мы всегда так играем.

Им бы знать, как играется, когда еще и Захаров в кулисах стоит, упаси Господь. Я объясняю, что сегодня в принципе слабовато получилось.

Он долго смотрит на меня и говорит:

—Да, так только русские могут.

Я не хвалюсь ни спектаклем «“Юнона” и “Авось”», ни са­ мим собой, ни нашей поездкой. Я не занимаюсь рекламой, 9 4 * Ник о л а й К а р а ч е п ц о н «Ленком» в моей рекламе не нуждается, но действительно, наверное, только наши так могут рвать жилы, потому что есть корни, есть великие и светлые начинания. Сегодня, когда принято плевать на все, на чем стоим, смешивать с дерьмом все, чем дышим, недурно было бы помнить и знать, что нам есть чем гордиться в самых разных областях, в том числе, как ни странно, и в моей профессии.

* * * Париж я увидел и узнал не как турист —поверхностно, а изнутри. Правильно говорят, что город надо смотреть ногами. Гастроли в «Эспас Карден» —это не недельная поездка по Франции, где два дня —по Парижу, экскурсовод вас ведет галопом по достопримечательностям, а два дня вы прочесываете рынки. Мы обитали в этом городе пол­ тора месяца, даже прижились. Карден снял для артистов вполне приличный отель. Тогда нам слово «апартамент», то есть номер в гостинице квартирного типа, еще было не­ ведомо. Помимо спальни, в нем имелась маленькая кухня со столовой. Мы с женой ходили в ближайший магазин, покупали «в дом» продукты.

Месье Карден смотрел у себя в театре спектакль «“Юнона” и “Авось”» семнадцать раз. Иногда он приходил «совсем ненадолго», его «дергали за рукав», он отбивался:

«Я сейчас, только пять минут посмотрю». Потом с великого модельера слетал знаменитый карденовский шарф. Потом он утирал слезы и... смотрел спектакль в очередной раз до конца. Когда зрители видели его в зале, то обязательно вытаскивали на сцену. Ему аплодировали, благодарили за то, что он привез из Москвы необычное представление.

По-моему, ему это нравилось. В те годы Советский Союз со своими престарелыми вождями сильно потерял поли­ тический авторитет, совсем недавно наши доблестные за­ 1 0 «Ю н о и а» и П а р и ж о щитники отечества сбили южнокорейский пассажирский самолет, нам везде, где только можно, объявили бойкот, почти полностью был прекращен культурный обмен с За­ падом. Занавес закрылся окончательно, даже не закрылся, а тихо опустился, перекрыв все входы и выходы.

По сути дела, Карден совершил смелый поступок, ре­ шившись, несмотря ни на что, везти советских артистов во Францию. Более того, как потом выяснилось, ему гро­ зили, он получал звонки с сообщением, что театр взорвут, но вида не подавал и от своей затеи не отказался. Парал­ лельно с нами в городе шли гастроли американцев, они привезли в Париж спектакль, который спустя несколько лет попал и к нам, —«Софистикейд ледис». Мы всей труп­ пой ходили к ним на представление, они приходили к нам.

На площади Согласия, по-ихнему Конкорд, Пьер Карден устроил нам «встречу на Эльбе», заодно пригласив тучу корреспондентов. Фотографы снимали слившиеся вое­ дино две труппы противоположных во всех отношениях стран, даже по расположению мы на разных сторонах земного шара. Потом вышли статьи, где писали: «Как жаль, что весь мир это не площадь Конкорд, как жаль, что мир —это не театр Пьера Кардена. Месье Карден, спасибо вам за то, что вы можете объединять людей».

Когда нам сказали, что у нас завтра в одиннадцать утра фотосъемка с американцами, мы уж как-то с Людми­ лой Андреевной принарядились. Я ее напутствовал: «Ты постарайся, все-таки с идеологическим врагом будем себя увековечивать». Наш автобус подъехал к площади, и его тут же окружила кодла фотографов. Мы с женой сидели на передних местах и вышли первыми. Кто-то нас у автобуса щелкнул, потом —на фоне Триумфальной арки, потом —на фоне Елисейских полей, вроде все в газете красиво долж­ но получиться. Пока я мечтал о прессе, где собственная физиономия будет светиться на фоне Парижа, мне фото­ граф говорит: «С вас восемьдесят франков». Я: «Чего?» 1 0 Н и к о л а й К а р а ч е н ц о и Оказывается, нас встречали уличные фотографы, которые туристов обрабатывают. Остальные артисты достались ежащимся от холода неподалеку приглашенным Карденом фотокорам, которые ждали запаздывающую американскую труппу. Потом, конечно, все получилось как надо, и фотографии с той встречи у нас с Людой до сих пор хранятся.

* * * Когда мы собрались в Париж, Люда мне сказала: «Ты ду­ рака валяешь, а я уже взяла два урока». Я действительно увидел у нее учебник «Манюэль де франсез». Начал вспо­ минать язык, поскольку в институте учил французский.

Пусть неглубокие, но эти знания долгое время лежали мертвым грузом, правда, с небольшой практикой, когда я, уже работая в «Ленкоме», и в первый, и во второй свой отпуск ездил к маме, а она тогда находилась в ко­ мандировке в Дамаске, в Сирии. Это же бывшая колония Франции, поэтому вся интеллигенция там говорит по- французски, в магазинах —тоже по-французски. То есть круг общения, в который я попал, от профессуры до продавцов, оказался франкоговорящий. Плюс к этому еще и все американские фильмы, которые я не мог не посмотреть, оказались дублированы на французский или с титрами на французском языке. И, как ни стран­ но, то, что мы зубрили в школе-студии МХАТ, спасибо нашему педагогу Галине Ивановне, вдруг стало всплы­ вать в памяти, благо перерыв оказался всего год. Через неделю —полторы я худо-бедно, но заговорил. Но после много лет мой французский язык не находил примене­ ния. По примеру Люды я взял учебник, а остановиться уже не мог. В Париже я выучивал каждый день по пят­ надцать новых слов. Я их выписывал, потом вывешивал 1 0 «Ю и о н а» в Па р и ж е в комнате на листочках и велел Люде, чтобы она меня проверяла каждый день. Выяснилось, что очень прият­ но говорить с водителем автобуса не только о том, где, что и почем, но и о том, что случилось в мире. Обычно сидевший рядом со мной Рафик Гарегинович Экимян, директор нашего театра, восхищался: «Во, Коля дает, вот молодец!» Не скрою —мне было приятно.

* * * Сказать, что мы волновались, выходя почти каждый вечер на сцену с одним и тем же спектаклем, считай, ничего не сказать. Марк Анатольевич смотрел каждое представ­ ление. Он буквально дышал «Юноной». Я понимаю, он родил такое театральное чудо и, как любой родитель, невероятно гордился своим ребенком. С нами приехал прикрепленный к труппе человек, работающий не в театре, а в совершенно иной организации. Так в те годы было положено и воспринималось нормой. Мы его на­ зывали пожарником. С нами в Париж отправился еще и «представитель управления культуры». Думаю, что к соответствующей службе он имел отношения больше, чем к управлению культуры. Он считался руководителем поез­ дки, прикрепленный —его замом. «Мы за вами, конечно, следить не будем, но тем не менее просим в одиннадцать часов вечера находиться в отеле: не потому что мы чего-то боимся, вы все взрослые люди, но режим гастролей на­ столько тяжел, что артисты должны находиться в идеаль­ ной форме, вы нам дороги». У Захарова вообще есть вы­ ражение, что, если артист заболел, он не профессионал.

Любая болезнь имеет свои корни, свои причины. Значит, где-то не закрылся, где-то распаренный вылетел на улицу, где-то забыл, что у тебя завтра спектакль. Поэтому, кроме «пожарника», притом, что он оказался довольно милым 1 0 Ник о л а й К а р а ч о и ц о и человеком, обязательно стояла в вестибюле и помреж, а потом она еще обзванивала номера, и мы ей докладывали, что явились вовремя. У меня, как, наверное, у любого, на­ ступали моменты, когда возникала необходимость исчез­ нуть после одиннадцати. Мы с женой убегали, обманывая «охрану». Есть такой актер Борис Левинсон, он работает в Театре Маяковского. У него на окраине Парижа, на самом деле чуть ли не в другом городе, живет сын. Мы с Людой и Валей Савиной, которая его хорошо знала, ускользнули на встречу к Левинсону-младшему. Посидели у него дома, пообщались. Слезы, объятия, что тут рассказывать. Тог­ да это считалось страшным нарушением дисциплины.

Единственное, на что я попросил разрешения, все равно мне отказали —это на занятия авиаспортом. Я в Париже подружился с разными ребятами, и меня через общих друзей пригласил сын Алена Делона покататься на его са­ молете над Парижем. Мне сказали: «Закончится гастроль, летай, где хочешь». А я уже сообщил, что готов к полету, и как сказать ребятам, что не могу получить разрешения, так как здесь себе не принадлежу.

П ариж стоит больше мессы. Париж, где каждый мост —история. Париж —город-соблазн: Плас-Пигаль и Сен-Дени, «Лидо» и «Мулен Руж». Мы все внимательно пос­ мотрели, даже сходили в Крейзи Хоре. Благодаря Евгению Евтушенко я познакомился с некоей мадам Мартини —это отдельная удивительная и чисто парижская история.

* * * Пьер Карден опекал нас невероятно. Он нам показал массу всего интересного. Но многое мы видели сами. Конечно, ходили по нескольку раз в Лувр, это ладно, дело обычное.

Но кому и как в той Москве объяснить, что для русского человека значит Сен-Женевьев де Буа? Сердце замирает, 1 0 «Ю и о п а» и Па р и ж о когда просто-напросто идешь по этому кладбищу. При­ ехали туда в будний день, оно совершенно пустынное, я пошел в администрацию спросить план. Я хотел найти могилы Мережковского и Гиппиус —нашел. Но потом я увидел надгробие Кшесинской, увидел памятник Ивану Мозжухину. Увидел, как лежат рядами капелевцы, дроз- довцы, кадеты, чуть ли не весь кадетский корпус, форма один в один с суворовцами, ужас. И надпись: «Большевики, будьте вы прокляты». А навстречу по аллее идет батюшка, старенький-старенький. Он говорит:

— Ребятки, не читайте это. Что делать, обиженные люди писали. Вот, рядом, смотрите.

Маленький камень, на нем выбито: «Русские, любите Россию всегда, какой она была, какая она есть и какая она будет, только тогда вы русские». Я понял одно: передо мной лежит цвет нации. Это такое потрясение.

Кстати, наверное, будет уместен вопрос, на каком языке шла в Париже «Юнона». Поскольку спектакль музыкаль­ ный, то Марк Анатольевич решил, что нельзя давать син­ хронный перевод. Талдычащий в ухо переводчик будет разрушать эмоциональное и цельное восприятие музыки, голоса, зрительного ряда. И придумали такой прием. Пе­ ред нами на авансцену выходил французский актер. Он до­ вольно быстро стал нашим другом, влюбился в нашу труппу.

За несколько минут до начала первого акта он рассказывал его содержание. После его монолога убавляли свет, и мы играли спектакль. Потом то же самое происходило перед вторым актом, я, правда, уже не помню, в самом конце он появлялся или нет? Но до сих пор в памяти та фраза на французском, после которой мы начинали.

Когда Люда порвала на ноге мышцу, француз нас возил к врачу. У нас перед каждым спектаклем разминка, балет­ ный класс, а уже потом мы переходили в блок, где гри­ муборные. И вдруг Люда споткнулась: «Ой, как больно».

1 0 Ник о л а й Ка р а ч е нц о в И валится. Ногу, казалось, судорога свела. Боль ужасная.

Не сразу выяснилось, что она порвала мышцу. Через не­ делю Люда вновь вышла на сцену. Ее лечили лазером, про такое мы тогда и слыхом не слыхивали. Каждый день жену возили на процедуры. В первый раз она от врача вышла на костылях. Ну, все, думаю, считай, до конца поездки Люда будет в лучшем случае с палкой. Причем до этого мы ездили на гастроли в Португалию, там ей аппендикс вырезали. Даже терпеливый Захаров заинтересовался:

«Я не знаю, что с вами делать? Почему с вами в Москве ничего подобного не происходит?» Андрюшка тогда был еще клопом, позже в Америку нам уже разрешили его взять с собой на гастроли, правда, не на весь срок, а всего на две недели, но тогда уже началась перестройка. Новое мышление.

* * * Все жили на суточные, за исключением меня, я получал гонорар. Один из представителей карденовского коро­ левства случайно узнал, сколько на самом деле я получаю.

То есть истинную сумму, поскольку почти все заработан­ ные деньги сдавались в советское посольство. Его чуть удар не хватил. Пьер Карден пригласил нас к себе домой на Рождество и каждому с широкого плеча преподнес неожиданно дорогие подарки.

Появились в Париже Володя Васильев с Катей Макси­ мовой. Они прилетели на несколько дней, проездом, но пришли на «Юнону». Потом возник Евгений Евтушенко, а я с ним давно в дружеских отношениях, я у него снимал­ ся в картине «Детский сад». Ж еня меня познакомил с, вероятно, пожилой, но внешне без возраста женщиной.

Она тоже была на спектакле. Дама заговорила со мной по- русски. Окружающих чуть не хватил удар. Она никогда ни 1 0 «Ю и о и а» в Па р и ж о с кем не говорила по-русски. Это оказалась легендарная мадам Мартини.

Мадам Мартини мне представили как хозяйку самых дорогих злачных мест на Сен-Дени, а также хозяйку «Фоли Бержер», хозяйку ресторанов «Распутин» и «Шехерезада».

Когда-то, говорят, она имела интересы и в государствен­ ном театре «Комеди Франсез», входила в число пайщиков и вроде бы с большими процентами. Это продолжалось недолгое время, мне она сказала: «С артистами я не люб­ лю работать, они, как только становятся мало-мальски известными, то как люди сильно портятся». Однако через выступления в ее ресторане «Распутин» прошли десятки будущих французских знаменитостей, начиная с Фер­ нанделя. В общем, кто только там ни выступал, включая легендарного Алешу Дмитриевича, которого мы, сидя в «Распутине», видели собственными глазами.

Мы ужинали, беседовали, и тут Евтушенко неожиданно заявил, мол, надо в «Шехерезаду» Колю сводить. Тут же к ней наклоняется человек, что-то на ухо шепчет. Она, извиняясь:

—К сожалению, в «Шехерезаде» нет мест.

—Что, Коля не увидит «Шехерезады»? —Ж еня за меня сильно обиделся.

Мадам Мартини:

—Увидит обязательно, но мест там действительно нет.

Однако мы сейчас туда едем.

Приезжаем. Ресторан забит битком. Ни одного сво­ бодного места. Но прямо на сцене поставлен столик, и там для нас накрыто. Рядом какая-то тетка поет, а мы в шаге от нее водку лакаем. Евтушенко разбил на счастье пятьдесят бокалов. Это мадам Мартини ему предложила:

«Женя, сделай».

Когда мы вошли в «Шехерезаду», то швейцар, откры­ вавший нам дверь, выглядел точно как есаул или на худой конец сотник: красная морда, седой ежик на голове, 1 0 Ник о л а й Ка р а ч е н цо в борода лопатой, огромные усы. Борода и усы, естествен­ но, тоже седые. Вдруг он видит Евтушенко. И начинает декламировать его поэму «Мама и нейтронная бомба».

Ж еня заплакал: «Он мне про мою маму читает». Потом мне сказали, что у этого швейцара дома одна из лучших русских библиотек.

Мадам Мартини —полька. В возрасте пятнадцати лет попала в концлагерь в Польше, там немцы ее изнасилова­ ли. Потом русские ее освободили... и отправили в концла­ герь в Казахстан. Там изнасиловали русские. Но поскольку она еще считалась ребенком, ее сложными путями вернули из Советского Союза в Европу. Почему-то она попала в Германию, где пыталась покончить с собой. Но в этот трудный момент ее жизни в нее влюбился немец, причем значительно старше ее. Она вышла за него замуж, не знаю, насколько это все было серьезно, по-всякому в жизни бы­ вает, но для нее замужество стало той мухой, которая ее укусила и вернула к жизни. Немец вскоре умер. А был он крутым бизнесменом. Его основные интересы находились в Париже, и они из Германии переехали во Францию. По наследству все дела умершего мужа перешли к ней. Самое интересное, что она оказалась удивительно талантлива в бизнесе. Он при ней вырос до невероятных высот. При этом мадам Мартини —женщина удивительной красоты.

Повторюсь, что без возраста. Я никогда бы не догадался, сколько ей лет, если б не знал ее историю. Интересная молодая дама. Говорят, шея выдает возраст женщины.

У нее она —мраморная. Когда мы переходили из ресто­ рана «Распутин» в «Шехерезаду», моя Люда спросила:

«Может быть, эта затея лишняя, нам неудобно, поздно уже?» Она ответила: «Я ложусь в шесть утра». Причем, как выяснилось, в бронированном автомобиле она объезжает все свои злачные места, собирая живые бабки.

— О, я хотела бы погулять по ночному Парижу! —за­ явила Люда.

1 0 « Ю н о п а» и П а р и ж о —Я вам не советую гулять по Сен-Дени. Даже Коля вас может не спасти. Это на редкость поганый район. Хотите, дам вам сопровождающего?

Правда, мы и без него там уже бродили. Но нам захо­ телось еще поглазеть на «Фоли-Бержер». Через день ко мне в гостиницу приехал директор театра: «Ваши билеты, месье. Мадам Мартини просила передать».

Она выяснила, когда у нас выходной, и именно на этот день прислала билеты. Мадам смертельно ненавидела Со­ ветский Союз, советскую власть, и, когда в Париж приез­ жал Большой театр, она с Володей Васильевым говорила исключительно по-французски. Она не очень-то общалась с русскими, потому что считала такие связи предательс­ твом самой себя, хотя прекрасно знала русский язык. Но, увидев «Юнону», она, по ее словам, поняла, что перед ней не только хороший спектакль, а революция в театре.

И главное —в пьесе говорилось о том, о чем бьется ее сер­ дце. Действительно, там есть вначале слова: «Российская империя —тюрьма» и дальше по ходу действия —что ни фраза, то о родных казематах. Может, поэтому она и про­ никлась к нам особым чувством. А может, и любовью.

Отношения у нас с ней не продолжились. Более того, я случайно познакомился с человеком по имени Ж ак Ком- пуэн Камю, президентом знаменитой коньячной фирмы, и он мне сказал:

—Умоляю вас, не общайтесь с этой дамой. И не только потому, что это знакомство считается опасным, просто такая связь —немножко дурной тон. Как бы она ни была богата, во многих домах ее не принимают.

Рассказ о П ариже невозможен без упоминания о Жаке Компуэне Камю. Я как-то прочитал о некоей даме, фамилия ее, по-моему, Артамонова, которая собиралась показать в Москве корриду. Вроде бы она считалась одним из лучших пикадоров в мировой корриде. Пикадоры —это те, что на лошади с быками сражаются. Коррида предпо­ 1 0 Н и к о л а й Ка р а чо и ц о и лагалась португальская, где быков не убивают. Я случайно напоролся на эту статью и неожиданно из нее узнал, что эта женщина-пикадор была замужем за Жаком Камю. По­ том они развелись. Я подумал, надо же, как мир тесен.

* * * Я уже вспоминал, как трогательно опекал нас Пьер Кар­ ден. Помимо приглашения к себе домой на Рождество, он устроил раут у одной дамы, журналистки и главного обоз­ ревателя по театрам Парижа. Она жила в муниципальной квартире, очень маленькой, но с кучей зеркал, видимо, чтобы как-то увеличить пространство. И приблизительно с таким же количеством кошек. Причем настоящих и искусственных, половина бегает, половина не двигается.

И разобраться, кто из них живой, а кто игрушечный, невоз­ можно. Карден пригласил нас в этот дом вчетвером: Сашу Абдулова с Ирой Алферовой и меня с Людой. Ира пыталась погладить кота, он ее поцарапал. Мы сели за стол, другой кот полез ко мне на колени и совершенно непринужденно сунулся в мою тарелку. Кот здоровый, тяжелый. Я взял его за шкирку, потому что так их всех мама-кошка носила, и я знаю, что им не больно, сказал, что такое поведение не люблю, и отбросил кота в сторону. Пьер Карден испугался, что котяра сейчас меня съест. Но через секунду этот бандит опять полез ко мне на колени. Я снова схватил его за шкир­ ку и жестко ему в сытую морду сказал: «Могу повторить.

Не люблю, когда ко мне в тарелку лезут животные». Тем не менее мадам написала о нас очень хорошо.

В Париже, по московским понятиям декабря-января, стояла теплынь. На Елисейских полях в лампочках все деревья, вроде как рождественские елочки, украшенные огнями. Мы у себя дома не видели, чтобы было па улице так красиво и празднично. Жили мы на той стороне речки 1 1 О « ю п о и а» п Па р и ж с Сены, где Эйфелева башня. Парижане этот район называ­ ют «рив друа» —«правый берег». Точно напротив Трокаде- ро. Квартира, она же апартамент, в громадном высотном здании, и, главное, неподалеку имелся супермаркет.

После того, как у Люды случилась беда с ногой, ее возили к врачу каждый день. Возил тот самый актер, что перед началом нашего спектакля выходил на сцену зачи­ тывать сюжет... Или он за кулисами читал в микрофон, я уже сейчас не помню. Впрочем, неважно, откуда публика его слушала, важно то, что он научил меня разным словам, которые обычно не встречаются в словаре. Я их иногда к месту, иногда не к месту использовал.

Однажды мы выбрались на последний сеанс посмот­ реть в каком-то кинотеатре фильм «Калигула», тогда он считался чуть ли не премьерным. Кино закончилось, а уехать домой мы не можем, Люда на костылях, а с такси вечером в Париже проблема такая же, как и в Москве.

В конце концов около нас остановилась какая-то малень­ кая двухдверная машина, в ней сидела молодая пара, которые по дури решили спросить у нас, как проехать к какому-то месту. Они, мол, не парижане. Мы радостно предложили:

—Ща, расскажем, только нас отвезите.

Отдельная история, как мы с людкиными костылями забирались в машину через эту крошечную дверцу. Ребя­ та нас отвезли до дому, денег брать не стали. Мы с ними разговорились и действительно более или менее толково показали, куда надо проехать. За полтора месяца жизни в Париже мы уже в нем неплохо ориентировались.

Много разных открытий принес нам Париж. На­ пример, пивной ресторан с пятьюстами сортами пива, включая вишневое. Потом я прилетал в Париж не один раз. Однажды с композитором Владимиром Быстряковым сбил ноги о Монмартр, ночь, жарко, зашли в какую-то пивную, взяли по кружке пива. На столбик, к которому 1 1 Н и к о л а й К а р а ч о и ц о п раньше привязывали лошадей, я положил свои уставшие ноги. И только сделал первый глоток:

—Господи, что же здесь делает Коля Караченцов?

Лена Цыплакова! И тащит нас с собой куда-то.

—Я уже ничем шевельнуть не могу, —отвечаю. —Куда это надо на ночь плестись?

—Пойдем, пойдем. Тут есть такая пивная, где пятьсот сортов пива.

Я с видом пресытившегося старожила:

—Я уже там был, когда жил в Париже прошлый раз.

Однажды мы зашли в карденовский магазин. Нас уз­ нали, поскольку все продавцы ходили на «Юнону». Мы-то думали, что русским артистам продадут подешевле —шиш.

Гордо повернулись, пошли на выход. Продавцы выбегают из магазина за нами. Я думал, сейчас скидку предложат, нет —автограф просят.

В тех парижских гастролях в труппе царила удиви­ тельная атмосфера сплоченности, мы же доказывали свою состоятельность. Любые гастроли —это экзамен. Но подобное единение труппы я видел до Парижа лишь раз, в восьмидесятом в Польше! Я помню, что творилось с пуб­ ликой, когда мы привозили «Тиля» в Краков. Но там перед Захаровым замаячило, что обратно он может приехать, уже не будучи главным режиссером «Ленкома». Слишком хорошо нас принимали, скажешь какую-то реплику, а зал встает, потом начинает петь, кончилось тем, что они стали всякие знамена подымать. Поляки этот спектакль видели по-своему.

Был общий выезд «Ленкома» в Версаль. Тоже по тем временам событие. Спустя много лет я услышал, что над парком Версаля прошел ураган, деревья вырывало с кор­ нями, они полетели и даже разрушили какие-то строения.

Странно, но это событие воспринималось как разрушение чего-то родного. К концу гастролей мы все истосковались по дому, и пора пришла уже возвращаться, но, с другой сто­ 1 1 « Ю и о и а» и П а р и ж е роны, не хотелось уезжать, так здорово нас принимали. Мы понимали, что сделали хорошее дело не только для себя, для театра, но и для страны, а кто-то в Москве говорил:

—Да они там в Париже, прости господи, перед столи­ ками в ресторане чего-то играют.

Как так! Какой ресторан! Мы же знаем, как нас при­ нимали. После того как «Ленком» отыграл «Юнону» в Нью-Йорке, на Бродвее, а это уже когда наступила пе­ рестройка, демократия, я на улице около своего дома встречаю Авангарда Леонтьева. Постояли, обменялись новостями, потом он спрашивает: «Говорят, вы там не очень пошли». Я начал его тащить в дом, чтобы показать видеозапись со спектакля. Несмотря на то, что в зале категорически запрещали снимать, что на видео, что на фото, я попросил, чтобы на мою видеокамеру местный американский завхоз снял хотя бы фрагменты того, «как нас принимают». «Завхоз» втихаря забрался в последнем акте на колосники за занавес.

...Играли мы в «Сити Сентр» —втором по значимости театре на Бродвее. То есть если открываешь страницу справочника: что идет в театрах Нью-Йорка, то под пер­ вым номером — «Карнегги-холл», под вторым — «Сити Сентр». Прежде всего, это балетный театр, нередко на его сцене выступает знаменитая труппа «Джеффри-балет», ну и мы там работали.

...Когда незадачливый оператор поднялся наверх, охрана его быстро вычислила, как —неизвестно, скорее всего настучали, но только он начал снимать, тут же у него на плече —рука, полисмен. Мой американский папарацци объясняет:

—Да я для русского актера снимаю, это его камера, он только аплодисменты хочет оставить себе на память.

—Нельзя.

Тогда он уже в самом конце гастролей пролез куда-то за кулисы и оттуда на последнем спектакле снимал, как 1 Ни к о л а й К а р а ч о и ц о в зритель нас принимает. И хотя на пленке видны только кусочки партера, но и так понятно, что зал битком, и хо­ рошо слышно, как они орут.

Я взмолился: «Гарик, пойдем, посмотри, если ты не веришь». Леонтьев испуганно: «Коля, я верю, верю».

Вероятно, я стал орать на всю Москву, какая у нас вы­ шла победа. Так мне было обидно.

В Париже мы играли такое количество спектаклей, что было очень трудно поверить, что это кто-нибудь может выдержать.

Как раз тогда Робер Оссейн поставил «Человек по имени Христос». Мы ходили смотреть, а французские актеры ходили на наш спектакль. Мы знали, что у них два или три состава исполнителей. И вот они пришли, и был среди них очень красивый актер с длинными волосами, который играл Христа. Он долго-долго смотрел на Колю, потом подошел и спросил: «Какой наркотик ты принима­ ешь? Я играю один спектакль в два дня, а ты каждый день.

А в субботу и воскресенье у тебя по два спектакля. Какой же наркотик ты принимаешь?» Он ответил: «Никакой, я просто русский человек!» Француз протянул ему руку и сказал: «Спасибо! Я теперь знаю, что такое русский человек!» Другой француз, знаменитый Пьер Карден, который организовал наши гастроли и с которым мы подружились, устроил нам праздник —путешествие по Парижу. У нас был четверг, наш единственный выходной день. И в этот день он водил нас везде и всюду. Мы смотрели все театральные премьеры, мы ходили в любые музеи, в любые кинотеат­ ры —он все это оплачивал. Вместе с нами планировал, куда будет организована очередная экскурсия.

1 «Ю п о и а» п Па р и ж о Наверное, он считал себя обязанным перед нами, русски­ ми актерами, которые так вкалывали, которые так достойно показали себя в Париже. Они тоже должны узнать Париж.

И Коля правильно пишет, что мы на Монмартре знали каж­ дый закоулочек, в каждой кафешке мы посидели. В Лувре мы были несколько раз. В Версале специально для нас про­ водили экскурсии. И всюду встречали замечательно. За это надо поклониться Пьеру Кардену. Я впервые видела такого человека, который так вот просто дарил нам свою любовь.

Каждый спектакль заканчивался тем, что он вез Колю, меня, Сашу Абдулова, Иру Алферову, Марка Анатольевича куда-нибудь в ресторан. И не просто в ресторан, а именно в какой-нибудь старинный, связанный с именами великих поэ­ тов, писателей, художников —Бодлера, Мольера, Хемингуэя, Родена, Тулуз-Лотрека. Он рассказывал об истории создания этого ресторана, что было для нас открытием, потому что подробности он сообщал такие, каких и в энциклопедиях нет. Но, пожалуй, самое яркое мое воспоминание о том, что каждый раз, когда я заходила к Коле после спектакля, чтобы узнать о его самочувствии, видела одну и ту же карти­ ну: полураздетый Коля, и перед ним на коленях стоит Пьер Карден и целует ему руку. Он говорил: «Я целую ему руку, восхищаясь его талантом!»...Была очень прохладная погода, и мы по набережной Сены гуляли: Коля, я и Пьер Карден. И так увлеклись разго­ вором, что я на разминку опоздала, не успела размять ноги.

У Коли в сумке остались мои теплые гетры, чтобы разогреть мышцы ног. И я пришла, когда уже стали кидать батманы, и разорвала мышцу. Дальше —адская боль, и, чтобы снять боль, положили мне на ногу искусственный лед с темпера­ турой минус семьдесят, который используют для хранения мороженого. И вот мне его положили на ногу, я заорала, как сумасшедшая, а уже этот лед снимают вместе с кожей и мясом, потому что он прожигал все. А потом меня все то время, пока шел спектакль, возили на мате по периметру 1 1 Ни к о л а й К а р а ч о и ц о п сцены, потому что Коля сказал, что не будет играть, если меня увезут. После спектакля он отвез меня в госпиталь, где меня спросили врачи: «Вы из Орли?» Я говорю:

—Почему из Орли?

— Там только что была авария, загорелся самолет, а у вас травма, ожоги...

—Нет, я только что со сцены.

На другой день за мной заехал Пьер на своей огромной машине с водителем. Я на костылях спустилась вниз, и мы поехали на финал спектакля. Когда мы вошли в зал, разда­ лось вот это: «Я умираю от простой хворобы...», и мы, не сдерживаясь, зарыдали в два голоса. У него был длинный шарф на шее. Мы поделили его на две части: одним концом вытирала слезы я, а другим —он. Так и закончился вечер.

Я поражалась тому, что он, как ребенок, воспринимал этот финал. Я —актриса, и в силу моей профессии я «заво­ жусь» от того, что происходит на сцене. Живу происходя­ щим. Я Колиного героя вижу лежачим, как бы его смерть, и на это реагирую. Но Пьер был зритель. А реагировал настолько эмоционально! Он плакал и восклицал: «Это гениально!

Гениально!» Он подыскивал для Коли какие-то новые роли, приносил ему пьесы, просил, чтобы их срочно перевели.

Париж и Пьер Карден остались для нас в том, незабываемом времени. Парижские улочки... кафе... музеи... Как-то он мне звонит в номер и говорит: «Люси, мы идем сегодня в “Мулен Руж” после спектакля —надевай шляпку, меха». Я подобающе оделась: шляпка, меховое манто. Меня потрясло то, что он сказал: «Я вас представлю всему “Мулен Ружу”!» Значит, вхо­ дим, заканчивается какой-то номер на сцене, луч прожектора падает на Пьера Кардена;

он говорит: «Я должен вас познако­ мить с русской звездой, которая сейчас находится в Париже с гастролями спектакля «“Юнона” и ’’Авось”»!» Пьер показы­ вает рукой на Колю, и на него направляется луч прожектора.

1 1 «Ю п о н а» п Па р и ж е Раздаются аплодисменты. «И его очаровательная подруга Люси!». Мне Коля шепчет: «Давай уж без костылей!» И я отбрасываю костыли и стою минуту на одной ноге и потом падаю на руки, подхватившему меня официанту... Прожек­ тор с меня тут же убирают. Но был это очень эффектный момент: я в перчатках, в мехах, в шляпе —падаю...

У меня есть фотография, на которой Коля стоит вместе со всеми этими полуобнаженными красавицами «Мулен Ружа», с перьями на голове. Кругом одни только обнаженные груди, и там, где-то между ними Колина голова...

Когда мы уезжали, Пьер Карден плакал. Он целовал Колю и говорил: «Как жаль, что кончились эти мои счаст­ ливые дни!» У Кардена —специальные агенты во многих странах мира, которые ему сообщают: «Вот здесь произошло чудо!» И он сразу же вылетает на место происхождения этого чуда. Он ездит по миру, смотрит и отбирает то, что относится к ред­ чайшей категории чуда.

Он сам не ставит музыкальные спектакли, но прекрасно знает эту сценическую форму, ее специфику. И как только ему сообщили, что в Москве аншлаг на «Юноне», он сразу прибыл в Москву. Он понял уникальность нашего спектакля, увидел сочетание талантов, стопроцентное Колино попа­ дание в роль, его яркую индивидуальность. Он это оценил и полюбил. А через несколько лет повторил гастроли, но только уже в Нью-Йорке.

Когда с Колей случилась беда, Пьер Карден прислал сначала телеграмму, а затем письмо. Он написал: «Дорогой Николя, я понимаю, что ты не сможешь прочесть, но прошу прочесть тебе твоих близких, Люси. Я с вами, моя любовь по-прежнему с вами. Я помню те прекрасные дни. Чем я могу помочь? Всегда ваш...» Потом он приехал в Москву и привез Коле в подарок золотые запонки с изображением лошадиных голов. Кони такие рвущиеся, скифские.

1 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в В Москве Карден вел переговоры по поводу того, чтобы показать «Юнону» в Ницце, где у него, по-моему, огромная вилла и где живут его друзья: актеры, режиссеры, композито­ ры, художники. Он хотел подарить им «“Юнону” и “Авось”» в год ее 25-летия.

Он посмотрел спектакль и уехал в Париж. В Ниццу от­ правились наши постановщики, чтобы понять, как монти­ ровать спектакль на местной сцене. И вдруг Карден написал в театр: «Извините, я не смогу вас принять». Я думаю, что он отказался потому, что это уже совсем другой спектакль, а не тот, что был раньше. Новой «Юноной» он не смог бы удивить своих друзей в Ницце. Я так к этому отношусь. Уди­ вить в этом спектакле уже действительно нечем.

А в театре все уже готовились к гастролям...

И сейчас мы ему тоже пишем через мою подругу-пере- водчицу. Мы пишем ему нежные письма с благодарностью, с любовью...

Г р а ф Р е з а н о в Масштаб его авантюризма —за гранью. Можно быть игро­ ком, можно рисковать, на чем-то заводиться, куда-то зано­ ситься, но здесь уже непостижимый размах. Графа можно отнести к тем уникальным людям, которые двигают вперед человечество. Вознесенский написал красивые слова: «Он мечтал, закусив удила, свесть Америку и Россию. Авантюра не удалась. За попытку —спасибо».

Мне Андрей Андреевич давал книги, напечатанные в разных странах, которые в какой-то степени касались графа Резанова и его времени. И в поэме, и в спектакле есть то, что называется художественным вымыслом, хотя история графа реальная. Действительна и история с Кон- читой, девочкой, фактически правящей в Сан-Франциско в начале прошлого века. Она сама пришла к Резанову на корабль, благодаря ей были подписаны первые контрак­ ты. То, что у меня с Резановым совпали имена и отчества, Вознесенский называл фатальным совпадением.

Граф считался одним из богатейших людей в России.

Шесть домов только в Петербурге. Он заметен уже при дворе Екатерины, был любимцем императора Александ 1 Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в ра. В спектакле возник такой социальный посыл: граф рвется снова в Америку, а его царь не пускает. Он пишет прошения Румянцеву, еще кому-то, его не пускают. Но в конце концов прорывается. В настоящей жизни было не совсем так. После смерти при родах 22-летней жены 40-летний Резанов находился в страшной хандре. Роль графа при дворе видна по такому факту: сам император выехал к похоронной процессии, чтобы поклониться пра­ ху молодой Анны Резановой. Граф был вхож в знаменитую туалетную комнату дворца, где ночью решались судьбы империи. Именно там обсуждался вопрос о связях с Аме­ рикой. Так что царская охранка его никак не гноила. Но что делать —спектакль «“Юнона” и “Авось”» был выпущен в советские времена.

Если продолжить настоящую историю графа, он, не­ сомненно, образованный человек, свободно владеющий испанским, и, похоже, именно поэтому, а также чтобы отвлечь его от тоски, царь распорядился сделать графа начальником экспедиции из русской тогда Аляски в испан­ скую тогда Калифорнию. Знаменитый мореплаватель Кру­ зенштерн оказался под началом Резанова. И отношение к графу моряков было неоднозначным, похожим на отноше­ ние карьерных мидовцев к новому послу, который до того служил секретарем обкома. Но Резанов был человеком очень сильным и по-российски широким, сумел изменить ситуацию.

Глядя на Колю, я думаю, что ему еще предстоит сделать много нового, интересного, он столько еще не сделал... Вспоми­ наю, как он создавал своего графа Резанова в «“Юноне” и “Авось”». Марк Анатольевич ему говорил: «Ну в чем дело? Ну в чем дело? Саша Абдулов уже выстроил своего Фернандо, а 1 2 Г р а ф Ро з а н о в что вы, Коля? Что вы все ходите и ходите по сцене?» А Ко­ ля не ходил по сцене, он растил образ, продумывал его до мелочей. Он искал, чем Резанов должен отличаться от всех, что должно быть уникально в этом человеке. И он говорил:

«Марк Анатолич, ребенок рождается девять месяцев, а вы хотите, чтобы я вам роль выстроил за три дня». И вдруг однажды он вышел на сцену, и все притихли. Он вышел, он встал, и все поняли, что это и есть единственный и не­ повторимый граф Резанов. Он —благороден и неистов. Он будет любить с той же силой, что и ненавидеть. Он, чтобы победить, будет грызть зубами, будет отбиваться локтями, а если надо, то и головой отбиваться. И все поняли, что все, Коля теперь поведет спектакль, он — лидер. И все смотрели в его глаза, все ждали, что он будет делать, и он закрутил эту историю! От романтизма к комедии, от комедии к трагизму.

Но постоянно прорывался этот его романтизм, прорывалась эта его сила первопроходца. Она либо есть в человеке, либо ее нет. Тут не сыграешь, это изобразить невозможно. Почему женщины, которые сидели в зале, плакали, рыдали? Они видели и своего героя, своего мужчину, которого они хотели видеть. Они понимали, что это —настоящий мужчина, что он может все. Он не предаст, не сфальшивит. В нем есть вот этот романтизм, вот это благородство. Для него немыслимо, чтобы обидеть женщину, толкнуть ребенка. Пускай ему будет хуже, но он никогда не опустится до этого. И если бы Коля когда-нибудь попал на корабль, и корабль стал бы тонуть, то он бы утонул вместе с этим кораблем, а ребенка спас.

Это —его характер, его природа, его сущность.

М о й в ы п у с к Из выпуска курса школы-студии МХАТ 1968 года уже, к несчастью, нет пятерых. Из тех, кто стал известным акте­ ром, самый популярный Ж еня Киндинов. В «Ленкоме» нас осталось двое: Боря Чунаев да я. Хотя когда-то до нашего театра «дошли» семеро. До последнего времени в театре работал и наш однокурсник —Саша Пермяков, но и его уже нет. Недавно умерла Аня Сидоркина, девочка с нашего курса. В нашем театре работал Миша Маневич. Миша рано ушел из жизни, его сбило машиной. Он был мужем Ани, и трагедия случилась, когда он шел утром за молочком для их ребенка, Гриши. Сейчас Гриша —взрослый парень.

Нередко мы собирались всем курсом в доме у Миши и Ани, теперь, значит, у Гриши. В «Ленкоме» работала и Ира Лаврентьева, которая сразу после окончания школы- студии МХАТ снялась в фильме «Гранатовый браслет».

Ира —очень красивая женщина, она была в той десятке, что направили в «Ленком».

Ира Лаврентьева после года работы в театре внезапно переехала в Ленинград, в БДТ. Она сама ленинградка, а тут ей сделали предложение от Товстоногова. «Ленком» 1 2 М о й п ы и у с к же тихо умирал. Владимир Багратович —замечательный человек, он и сейчас жив и здоров, но главного режиссера из него не получилось. Не каждому дано не то что держать, а по сути, делать театр. Хотя я ему по-своему благодарен за то, что он мне давал много играть.

Ира Лаврентьева в БДТ успела сыграть «Амплуа для пасынка судьбы» О ’Нила, причем партнером ее был сам Капелян, а потом она эмигрировала в Соединенные Шта­ ты, где несколько лет назад мы с ней встретились. Про­ фессию она потеряла, у нее иная судьба, она —переводчик.

Судить её мне трудно, да и не имею права. А встретились мы как родные люди.

У нас на курсе училась Алла Азарина, которая сегод­ ня —одна из самых заметных чтиц. И держит, держит этот жанр, который постепенно исчезает. У нее свой театр —Театр одного актера. Она четко ведет по жизни свою линию. Относительно недавно Алла неожиданно запела, я случайно услышал и порадовался, что у нее хо­ рошо получается.

Один из наших однокурсников тоже не пошел с нами в «Ленком», но по уважительной причине: он считал, что с его семьей в этом театре обошлись некрасиво. Видимо, дома у него произошел серьезный разговор. Вероятно, ему сказали: «Если ты пойдешь в «Ленком» к этому директору, ты нас предашь». И у него хватило сил отказаться. Звали нашего сокурсника Мишей Езеповым, потом он работал в Театре Маяковского.

Миша Рогов работает в областном театре, так же в областном, но в другом театре, —Ольга Фомичева, они тоже мои сокурсники.

В Ригу по распределению уехал Антон Сунцев. Но у него не сложилась судьба в театре. Антон имел два дип­ лома, поскольку до театрального окончил технический институт, и там же, в Риге, пошел работать на какое-то предприятие, связанное с холодильными установками.

1 2 Н и к о л а й К а р а ч е и ц о в В Питер, в Александринку, попал студент нашего курса Константин Смирнов. Он хорошо выпускался, талант­ ливый парень. Начал сниматься в кино, играл главные роли в известном театре, а потом резко изменил свою судьбу—ушел учиться в духовную семинарию. Теперь отец Константин —один из иерархов Русской Православной церкви. Он служит в храме в центре Петербурга на Коню­ шенной —в церкви, где отпевали Пушкина.

Виктор Карлович Манюков написал однажды о своих студентах, и он, в частности, переживал, что не так широ­ ко раскрыт талант Саши Пермякова... Саша у нас в театре много играл, но не главные роли, а небольшие, зато делал их заметными и яркими. Захаров его любил.

У нас еще учился Ж еня Козлов. Я не знаю его судьбы, чем он сейчас занимается.

Была замечательная актриса Галя Гуканова, она уди­ вительно хорошо пела, голос необыкновенной красо­ ты. Галя попала по распределению в Малый театр. Она талантливый человек, но, честно сказать, ждала своего возраста. По сути, Гуканова —вторая Пашенная. Но судьба распорядилась иначе. До больших ролей она не дожила:

воспаление легких... и Галя умерла.

В «Современник» попали с нашего курса два актера:

Юра Рашкин, который сегодня режиссер на телевидении, и Алеша Кутузов, он года четыре назад неожиданно умер — сердце. Когда-то «Современник» поехал в Чехословакию на гастроли, причем труппа этого театра небольшая, толь­ ко двух актеров не взяли —Кутузова и Суворова...

Курс, на котором учился Коля, подобрался необыкновенно дружный, они встречались каждый год в определенный день.

Приходили к Ане Сидоркиной, ныне покойной актрисе на 1 2 Мо й в ы п у с к шего театра. И даже после того, как Аня ушла, ее сын Гриша все равно продолжал всех у себя собирать. После того, как мы с Колей переехали на новую квартиру, очередные поси­ делки курса проходили уже у нас, в Шведском тупике, рядом с новым зданием МХАТа. Почти все ребята пришли, и мы устроили заодно и новоселье. Обычно их встреча приходи­ лась на май-июнь, на конец сезона, как у них было прежде, в завершение занятий в школе-студии. Но в 2005 году они не съезжались из-за того, что Колечка был в тяжелом состоя­ нии. К осени, узнав о том, что отец Константин приезжает в Москву из Санкт-Петербурга, а у Юры Рашкина недавно был день рождения, решили, что соберутся у нас, как и раньше.

Приехали и очень трогательно обсуждали, что происходит с ними и со страной, принесли свои семейные фотографии, болтали, вспоминали, даже, по-моему, кто-то внуков приво­ дил. Сейчас они книгу пишут, книгу о школе-студии МХАТ, о своем педагоге, профессоре Викторе Карловиче Монюкове.

Я пыталась к этой встрече собрать какие-то фотографии.

Из этой Колиной книги я возьму его слова о Монюкове, им легче будет к уже готовому тексту свое дописать.

Нужно, чтобы известные актеры участвовали в под­ готовке этой книги. Я хочу, чтобы обязательно что-то написал Женя Киндинов, но он такой медлительный, его никак не раскачать. У них у всех сохранились чудные фотографии, а у Коли почти ничего нет. Какие-то архивы существовали, но когда он переезжал в другую квартиру, то часть терял и по большому счету их не хранил, поскольку как настоящий мужчина в бумагах не очень аккуратен.

А ребята притащили студенческие фотографии, такие интересные, на одной Колька —фехтовальщик. Я же их по институту не помню. Они закончили школу-студию раньше, чем я туда поступила. Коля старше меня на пару выпусков.

Мой первый муж, Миша Поляк, учился с ними на одном курсе. Но мы с Мишей были знакомы давно, занимались вместе в студии Яловича.

1 2 II и к о л а и Ка р а ч о и ц о и Яловича мы похоронили лет восемь назад. Инфаркт.

Я была на его похоронах, а Колечка —не помню, был ли он со мной или мет? Вся та студия Яловича пришла его прово­ дить —вся наша молодость собралась в последний раз рядом с учителем. Мы же вместе с тринадцати лет на Лубянке, в клубе чекистов занимались. Преподавали у нас и педагоги школы-студии МХАТ. К нам приходил Володя Высоцкий, который дружил с Яловичем. Руководитель нашей студии был очень интересным человеком, известным в театральной Москве. Веянием врехмени тогда был «Современник». И мы, малолетки, репетировали вместе с актерами этого театра.

В студию Яловича приходили актеры и из других московских театров. Они по ночам репетировали у нас, днем работали у себя в театре, где вечером у них свои были спектакли.

С т и х и У и т м е н а На телевидении снимался телеспектакль «Стихи Уолта Уитмена». Тогда снимали только так: с самого начала и до победного конца, процесс нельзя было остановить.

То есть, если случится накладка, надо отматывать назад и опять все сначала. Мы стояли в каких-то рубищах, на каких-то кубах и в таком виде декламировали.

Стихи, что мы читали, были заунывно-трагические:

про какие-то свежевырытые трупы, в общем, о малорадос­ тном. Артисты большей частью молодые, съемка —допол­ нительный заработок. Тогда на телевидении показывали много телеспектаклей, более того, существовало понятие «поэтический театр», совершенно дикое сейчас.

Телевизионные спектакли снимались обычно с трех до шести, то есть в перерыве между репетицией и спектаклем в обычном театре. Из разных московских театров артис­ ты сбегались или в Останкино, или на Шаболовку, где и происходили съемки. Но в силу всеобщего разгильдяйс­ тва, которое творится, надо думать, с времен Христовых, обычно начинали снимать только к пяти. До этого послед­ него рубежа работники телецеха находились в состоянии 1 2 Ник о л а й К а р а ч о и ц о в раскачки. На репетиции «Стихов Уитмена» мы сначала собирались в Театре Маяковского. Потом уже трактовая репетиция в Останкино —это когда уж с камерами. Только после этого —съемка. Наконец все к ней готово, а Николай Аркадьевич Скоробогатов, уже ушедший от нас, удивитель­ но талантливый актер, находится в слегка приподнятом настроении, проще говоря, выпивший. Он вообще был смешной мужик и замечательный дядька. Всегда с красным лицом. Перед съемкой он рассказал, как прошел чей-то день рождения. Что нас здорово развеселило. А потом тут же, войдя в роль, начал в той же интонации завывать про все эти «уитменовские» трупы, причем стоя, точ­ нее —балансируя на кубе. Слушать это было выше всяких сил. Причем Николаю Аркадьевичу —хоть бы что, а все вокруг раскалываются. Следующий за ним должен читать стихи Борис Николаевич Чуцаев, ныне заслуженный артист России, мой сосед по гримуборной, а тогда такой же молодой актер, как и я. Боря говорил текст с камен­ ным лицом, но голос его выдавал, какие фиоритуры он выписывал от сдерживаемого смеха. Это меня доконало.

После их декламирования у меня была всего одна реплика.

Вообще-то текста мне досталось много, но в ту секунду полагалось произнести реплику, состоявшую из четырех слов: «И их невозможно убить».

Я до смерти не забуду эту фразу. Я сказал, причем сни­ мали меня крупным планом: «И их невоз... —после чего заржал, закрылся рукой и прокричал: —...можно убить!» За мной бежала по коридорам режиссерша, кричала, клялась всеми святыми, что этой рожи, то есть моей, больше на телевидении не будет никогда. Я от нее удирал, я же понимал, что переснять мой кусок невозможно. Кон­ чилось дело тем, что во время эфирного показа я приехал в студию, и телевизионщики вставили меня в передачу «вживую», это называлось у них «через вазочку». Меня сажают на крупный план, и когда на телеэкранах у граждан 1 2 Ст их и Уит ме на подступает опозоренное мною место, в студии уже готова вазочка. Камера снимает сначала ее, потом переходит на меня. Я трагически:

—И их невозможно убить.

Потом опять вазочка и продолжение стихов Уитмена.

По-научному называется «перебивка». Я давно не видел эту режиссершу, звали ее Дана, хотя впоследствии у нас сложились очень милые отношения, она даже гордилась, что когда-то в юности она со мной работала.

о « Ю н о н а » в Н ь ю -Й о р к е Гастроли в Нью-Йорке, и тоже по инициативе Пьера Кар­ дена, прошли через семь или восемь лет после Парижа.

В Париже мы были в восемьдесят третьем году. Значит, Нью-Йорк случился то ли в девяностом, то ли в девяносто первом году. И тоже в Новый год. Но если мы заканчивали в Париже в Рождество, то в Нью-Йорке, наоборот, гаст­ роли начинались с Нового года. Получился уникальный рейс, я впервые так «въезжал», точнее —влетал в Новый год. Первый раз мы его встречали в воздухе, в самолете.

Как этот самолет не свалился в океан или на землю —не знаю, но мы очень дружно праздновали. Наконец при­ везли нас в отель. Только мы в нем расположились, предлагают:

— А теперь пошли в «Максим» встречать Новый год по местному времени.

В Нью-Йорке тоже есть ресторан «Максим», как и в Париже, а Пьер Карден всегда в «Максиме» устраивает Новый год.

Так как в Нью-Йорк Пьер Карден привез нас не на следующий год после Парижа, значит, верность нашему 1 3 «Ю и о и а» и Н ь ю - И о р к о спектаклю он сохранял довольно долго. Тоже, в общем, показатель. Было бы понятно —оседлать успех в Париже и тут же давай-давай... Перед тем как театр отправился в Нью-Йорк, на три дня раньше труппы туда полетели Марк Анатольевич, Олег Шейнис, завпост Саша Иванов, Лена Шанина и я. Нам полагалось участвовать в пресс-конфе- ренции, посвященной будущим гастролям «Ленкома», художнику и постановщику осмотреть площадку, мы с Леной тоже походили по нашей будущей сцене.

Я потом в Нью-Йорк приезжал много раз и иногда просто ходил к «Сити Сентр» поклониться, отметиться.

Отель, где мы жили, не раз менял название. Сейчас он называется, по-моему, «Сентрал парк отель». Это рядом с Центральным парком, буквально на Бродвее, который в этом месте разрезает Седьмая авеню. Бродвей —ин­ дейская тропа к водопою —единственная кривая дорога в Нью-Йорке. Театр на пересечении 7-й и 56-й улиц, а отель —пересечение 7-й и 57-й, а 58-я или 59-я —это уже Централ-парк, отель «Плаза», в который однажды, непонятно с чего, нас поселили с Инной Михайловной Чуриковой.

А тогда нас во главе с Марком Анатольевичем встретил лимузин, что в девяностом году считалось нерядовым со­ бытием. Спустя несколько лет мы приехали в Нью-Йорк с Инной Михайловной, усаживаясь в лимузин, которым импресарио страшно гордился, я его расстроил заявле­ нием:

—Я в них, можно сказать, изъездился.

Тогда-то нас и привезли в отель «Плаза». Я и не знал, что в отеле тоже есть У1Р-вход. Там меня и Инну Михай­ ловну посадили в какой-то зальчик, тут же принесли всякие напитки, кофе, чай, а документы без нашего участия в этот момент оформлялись, а наши вещи уже отнесли по номе­ рам. Правда, и время торопило, потому что нам полагалось ехать на телевидение, давать интервью. Вероятно, чтобы Н и к о л а й К а р а ч о н ц о н еще подсобрать зрителей. Спектакль «Sorry» мы с Инной Михайловной играли для русской диаспоры, причем тоже на самом Бродвее, два спектакля при полном аншлаге. Но это уже байки на другую тему.

* * * Новогодний Нью-Йорк представлял собой сплошную толпу, и мы вместе с ней опаздывали на вечеринку. Пусть и недалеко от отеля до Пятой авеню, где расположился нью-йоркский «Максим», но толпа не давала идти быстро, все друг друга обнимали, хлопали по плечу, орали:

—Хэппи нью иер!

Пробегали мимо знаменитого небоскреба на Таймс- сквер. По нему в полночь под страшные визги съезжает яблоко —символ Нью-Йорка. Американцы, по-моему, на Таймс-сквер и отмечают Новый год, все же главный и до­ машний праздник у них Рождество, Новый год принято отмечать в толпе. «Максим» поразил нас обилием и раз­ нообразием парфюмерии в туалетных комнатах. Там же, в «Максиме», проходил банкет в честь «Юноны», и когда он уже заканчивался, ко мне подсела женщина и сказала:

«Я —Наташа Макарова».

Это была наша знаменитая балерина, сбежавшая на Запад. Еще несколько лет назад меня бы ветром от нее сдуло, а тут мы мило пообщались, вспомнили общих знакомых. Похоже, большинство дипломатов явились на этот прием. Его осеняли советский, французский и американский флаги. Наш посол и французский посол, представитель Соединенных Штатов в ООН и наш пред­ ставитель в ООН принимали гостей. То есть круче теат­ рального приема я не припоминаю. Киссинджер сидел за соседним столиком. Карден (зачем ему все это надо?) хватал меня за рукав:

1 3 «Ю п о н а» в Нь ю- Йо р к е — Надо, Николя, вас с тем японцем познакомить, он очень богатый человек, для вас это будет полезное зна­ комство...

Что мне тогда казалось странным, сегодня удивления не вызывает. На всех презентациях и тусовках и у нас, ока­ зывается, теперь происходит то же самое, этим пропитаны все подобные приемы. Карден пытался для меня сделать нужное дело. А что я могу из этого азиатского миллионера при советской власти (кто же знал, что она на излете) вы­ крутить? Позвоню японцу, скажу;

«Привет, банзай».

В Нью-Йорке нам полагалось работать совсем не так, как в Париже. В Париже мы имели два выходных дня —по­ недельник и четверг. Тяжело, но работать можно. В Нью- Йорке мы играли по восемь спектаклей в неделю. Один выходной —понедельник. Суббота, воскресенье —два выхода. Когда речь зашла о таком сумасшедшем графике, американцы нам сказали, что вы, собственно говоря, вол­ нуетесь, так весь Бродвей работает. Вы должны привезли дублеров для исполнителей главных ролей, и никаких про­ блем. Оказывается, четверг у них в Нью-Йорке, а может, и по всей Америке считается не очень театральным днем, уж не знаю, почему. То ли середина недели, то ли еще что- то, в общем, традиция. И в четверг, как правило, звезд на Бродвее заменяют дублеры. Получается, что у основных исполнителей два выходных дня. Более того, в субботу и воскресенье утренники тоже играет дублер. И мы, соб­ людая американские правила, готовили на роль Резанова артиста Юрия Наумкина. Репетировали с ним в Москве довольно долго. Готовили не только его, но и на замену Лены Шаниной на роль Кончитты Алену Хмельницкую, дочку той самой Валентины Константиновны Савиной, помощницы Володи Васильева. Когда зашла речь о дублер­ ше на Кончиту, то пробовалось много разных актрис, и не только из нашего театра, даже в основном не из нашего.

Искали молодую девочку, а найти не могли. Однажды я 1 3 Н м к о л а й К а р а ч е н ц о в приехал откуда-то, то ли с концертов, то ли со съемок, меня долго не было в Москве, встречаю Захарова: «Коля, уже не ищем никого».

Алена Хмельницкая в этот момент училась на третьем курсе школы-студии МХАТ. Можно сказать, что она вы­ росла на «“Ю ноне” и “Авось”». Спектакль же создавался, когда ей было десять лет. Она уже тогда его наизусть знала.

До этого Алена училась в хореографическом училище, потому что и папа, и мама у нее балетные из Большого театра. Однажды они поняли, что вряд ли их дочь станет звездой в танце, и совершили мудрый и мужественный поступок изъяли ее из балета. Позже Алена поступила в школу-студию МХАТ на актерский факультет. Конечно, ее балетная подготовка пошла ей не во вред. Когда она показывалась Марку Анатольевичу, мало того, что она наизусть спектакль знала, у нее от зубов отскакивали все испанские тексты, она еще стала показывать танцы из «Юноны». Марк тут же вынес приговор: «Все, можно больше никого не смотреть».

Мы репетировали с ребятами в Москве, мы репетиро­ вали с ними и в Нью-Йорке и через пару недель ввели в спектакль Алену Хмельницкую. Получилось очень здоро­ во, Кончиту украсило то потрясение, которое испытала молодая душа Алены. Еще бы, ввестись в самый модный спектакль Москвы на главную роль да еще во время гас­ тролей, да еще и на Бродвее, это мало кто воспримет хладнокровно. Но все ее волнение пошло на пользу роли.

Все получилось так трепетно, так насыщено нервными переживаниями, и в то же время ее юность привносила какой-то свежий ветерок, особое очарование.

Играем мы с Аленой сцену любви, ребята ее за кулиса­ ми смотрят, а дальше у нас сцена с Сашей Абдуловым, драка с последующим примирением. Мы с ним обнимаемся, и он мне шепчет:

—Коля, я смотрел вашу сцену, это божественно.

1 3 «Ю н о и а» в Нь ю- Йо р к е * * * Мы всегда болели на «Юноне» друг за друга, и это нужно отметить, потому что у нас декорации травмоопасные, щели между станками на сцене довольно широкие, а с подъемом по ним все выше и выше опасность возрастала.

И падали мы с них, и ломались. У меня случилась беда, тяжелая травма —это произошло в городе Куйбышеве в во­ семьдесят пятом году —разрыв связок в коленной капсуле и травма мениска. Боль ужасная. Я лежал на больничной койке и не знал, буду ли ходить, а не то чтобы прыгать и танцевать.

У станка, стоящего на сцене в «Юноне», помимо кру­ того подъема и щелей, есть еще один неприятный фактор:

он сделан из оргстекла, поэтому скользкий. Придумывали миллион способов бороться с этим скольжением. Начали традиционно, с канифоли, которая вначале дает крепкое сцепление, а через какое-то время все наоборот, превра­ щает поверхность в каток. Пробовали поливать его кока- колой: нога прилипает. Спиртом протирали, чего только не делали.

В Нью-Йорке прогон смотрели представители про­ фсоюза работников сцены и сказали, что на спектакль положено такое-то число работников постановочной части, приблизительно раза в два, а то и в три больше, чем у нас. Они не просто поглазели на представление, нет, все проверили, кто, откуда и как выходит. И вынесли свое решение, именно столько рабочих и никак иначе. Здесь должны два человека стоять, здесь еще два... Даже на каком-то минимальном переходе артист ими страхуется.

Меня всегда встречал на выходе со сцены американец и с фонариком провожал до выхода на следующий отрывок.

В Москве я все делал сам: ходил в темноте кулис без пово­ дыря. Но они считают, что каждый шаг премьера должен быть под присмотром.

Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в Однажды, а я в «Юноне» появляюсь на сцене не с самого начала, иду на выход, меня встречает актер Радик Овчинников:

—Коля, там сегодня уж очень скользко.

Я и сам знаю, что скользко. Шутит, не шутит? Выхожу.

«Еретик» Саша Абдулов кричит:

—Граф Николай Петрович Резанов!

Резко поворачивается от зрительного зала, выкиды­ вает руку наверх в направлении того места, где я стою, и меня мгновенно освещает луч света. Становлюсь в позу «графьевую» и чувствую, что не стою, а еду —фью. Не знаю, чем уж вцепился в пол, но дальше мы все падаем, падаем и падаем. Это все происходило после выходно­ го —во вторник. Выяснилось, что поскольку персонал «Сити Сентра» полюбил нас, то они очень постарались и каким-то шампунем промыли все станки. Ничего не помо­ гает, удержаться на них невозможно. Когда мы «доехали» до любви, Лена мне тихо говорит:

—Коль, может, ты сапоги снимешь?

Я в ответ:

—А когда я их потом успею надеть? Что ж, мне до кон­ ца спектакля босиком бегать? Ничего, Ленок, сдюжим, я тебя выдержу. Все будет хорошо. Но только ты не бойся, доверься мне. Если я тебе шепчу парольное слово, сразу ложимся. То есть как только я почувствую, что поехал, скажу «стоп», тут же падай.

Лене необходимо стоя провести всю любовную сцену, в которой надо пропеть арию «Ангел, стань человеком», а потом изобразить пластический дуэт. Я понимаю, что если при этом сделаю полсантиметра ногой в сторону, то покачусь. Значит, полагается так встать, чтобы все проде­ лать, не отрывая ног от станка в той точке, где я оказался.

Что и было исполнено, чисто отработали. За кулисами я наткнулся на одного нашего актера:

1 3 «Ю п о п а» в Н ь ю - Й о р к о —Коля, мы молились за вас.

В советские, прошу заметить, времена, пусть уже де­ вяностый год. Вот атмосфера, в которой мы работали в Нью-Йорке.

* * * В Америке я сыграл за полтора месяца сорок восемь спек­ таклей. По восемь в неделю. Такой нагрузки я никогда не испытывал. Я и не представлял, что смогу выдержать такое. Но куда денешься, работал. Все же вторая площадка Бродвея. По нашей аналогии: Большой, затем Малый или МХАТ. Такой вот, не хухры-мухры, уровень. Не на задвор­ ках или в ресторанах. Нет, нью-йоркский Малый театр.

Марк так и не дал сыграть моему дублеру. Через две не­ дели после начала гастролей он подошел ко мне и сказал, что только мне доверяет роль. Лучше бы он этого не гово­ рил. «Я знаю, сорвете ли вы голос, сломаете ли ногу, но все равно будете играть. Я боюсь его выпускать, мы не имеем права ошибаться». У меня будто внутри натянутая струна оборвалась. Раньше я знал, что сзади есть хоть какой-то тыл, а тут выясняется, что опереться не на что. У меня вдруг выбились локти, причем сразу оба. Если кто-нибудь из тех, кто читает эти строки, испытывал боль «теннисного локтя», тот меня поймет. Я стакан поднять не мог, хотя это и звучит двусмысленно. Все от перенапряжения.

Каждый день, а то и два раза за день, я таскал на себе женщин, сжимал микрофон, дрался. А тут отработал неделю, вчера, в субботу, сыграл два спектакля, а сегод­ ня —утро воскресенья. Иду по пустому Манхэттену на утренний спектакль, но помню, что еще есть вечерний, какой кошмар! Расслабиться не имею права ни на секунду.

Каждый спектакль должен быть только победой и ничем 1 3 Ник о л а й Ка р а ч е нцо в иным. Причем победой сногсшибательной. Но я довел себя до того, что локти болят не то что не утихая, а все сильнее и сильнее. Отвели к врачу в американскую поли­ клинику. Хуже ничего не видел. Человек помирать станет, а они тупо будут заполнять анкету на пятнадцати листах.

Вопросы: сколько чашек кофе в день пьете, чем болел ваш прадедушка? Садисты законченные! Тем не менее ответил на все, ничего не скрыл. Там же на соседнем стуле сидел больной СПИДом. Мне показали на него пальцем. Прием закончился тем, что врач дал мне какое-то лекарство: «Я не буду вас колоть, потому что, если сделать укол, в этот день вы не сможете играть спектакль. А вы сказали, что у вас нет свободного дня». И на микстурах, таблетках, через дикую боль я довел до конца гастроли.

Однажды один наш артист, что ездил тогда с нами в Америку, по прошествии нескольких лет вдруг появился у меня в доме, прямо скажем, не совсем трезвый. Люда где-то моталась с очередным ремонтом дачи, я куковал один. Он позвонил в домофон снизу: «Я тебе на всю жизнь благодарен и поэтому хочу, чтобы ты выпил со мной».

Он поднялся, я накрыл стол, вытащил из холодильника все, что там было. Приняв еще, гость признался, что все гастроли ждал, когда я сломаюсь. И во время последнего спектакля он сказал: «О! Сейчас Караченцов точно не вы­ держит. Ты же, Коля, бело-зеленый шел на сцену. Сыграл!

Петрович, я перед тобой снимаю шляпу».

А мой дублер так ни разу в роли Резанова на сцену не вышел. Более того, отработав все гастроли, он остался в Америке. В «Юноне» у него была и другая роль.

Мы работали в Нью-Йорке полтора месяца. И в день отъезда или за день до него нашей заведующей труппой позвонил актер, который жил в одном номере с моим дублером:

— Юры нет. Только его пустой чемодан. Я не знаю, что делать.

1 3 «Ю и о и а» в Нь ю- Йо р к е Заведующая труппой Инна Георгиевна Бомко несется с этой новостью к Марку Анатольевичу, но тут выясняется, что у портье на стойке в ячейке номера, где жил Захаров, лежит письмо. В нем исчезнувший актер пишет, что чес­ тно отработал все гастроли, но просит прощения, он не поедет в Москву, а остается в Нью-Йорке. После такого ошеломляющего сообщения к Захарову подошел еще один актер, Юра Зеленин, секретарь комсомольской организа­ ции нашего театра. «Марк Анатольевич, —сказал лучший комсомолец, —я здесь, пока мы гастролировали, поступил в духовную семинарию, так что в Москву я не вернусь».

Марк схватился за голову:

—Юра, я вас умоляю, когда у вас начинаются занятия в семинарии?

—Первого сентября.

—Я вас из Москвы отпущу. Мне уже Наумкина хватает.

Хотя все привыкли к Горбачеву и невиданным либе­ ральным временам, но еще существовал Советский Союз, а следовательно, и КГБ, но главное —все советские реф­ лексы пока сохранялись. Хотя в Нью-Йорке в отличие От Парижа за нами никто не следил, мы могли гулять по Бродвею, кто, как и когда хотел. Комсомолец вернулся с нами в Москву. Марк свое слово сдержал, и Зеленин дейс­ твительно уехал в Штаты. Совсем недавно Юра приезжал в Россию, заходил к нам в театр. Уже священник, уже со стажем. Я с ним потом не раз встречался в Америке.

* * * Пьер Карден сделал еще один подарок нашему театру.

Собрал группу из работников театра: актеров и не актеров, которые оказались не заняты в «“Ю ноне” и “Авось”», и их за свой счет привез в Нью-Йорк. Единственная разница:

мы там сидели полтора месяца, а они —две недели. И жили 1 3 Ник о л а й Ка р а ч е н цо в в другом отеле, попроще, но он и им суточные платил!

С этой группой мы смогли привезти в Нью-Йорк своего ребенка. Сын пробыл с нами, правда, немного больше, чем две недели, потом они вместе с нашей актрисой и моей сокурсницей Аней Сидоркиной, которая тоже чуть-чуть задержалась в Нью-Йорке, вернулись в Москву.

В Гренландии есть такой перевалочный аэропорт Гандер, раньше все наши самолеты перед и после «прыжка» через океан там садились. В Гандере есть стена, на которой люди пишут, что хотят, отмечаются. Там тебе дают какой-то квиток, на который ты можешь, пока по этому аэропорту гуляешь, выпить чашку кофе или колу. И еще одна достоп­ римечательность, я потом с таким сталкивался где-то в Азии: там время не на час сдвигают, а на полчаса.

Взял я то ли чашку кофе, то ли кружку пива. Ходим, гуляем. Пересменок. И вдруг Саша Абдулов кричит:

—Коля, тебе твой сын привет посылает.

Атам, на этой стене, где все расписываются: «Папуля и мамуля, я лечу хорошо».

Я достал видеокамеру, Саша сжигает пальцы, освещая стену зажигалкой. Я ему: «Не видно ни хрена. Поближе поднеси!» Он: «У меня пальцы горят». Но, рискуя здоро­ вьем Абдулова, я снял Андрюшкину запись на видео.

В этой же туристической группе приехала в Нью- Йорк актриса нашего театра Марина Трошина. Марина успела за две отпущенные ей Карденом недели выйти в Америке замуж. Позже она открыла на Манхэттене кафе, которое называется «Дядя Ваня». Буквально через улицу от того отеля, где когда-то мы жили. И именно в этом кафе-ресторанчике «Анкл Ванья» мы, ленкомовцы, через некоторое время встретились. Пришел и Юра Наумкин, который немножко играл у Саши Журбина, тот организо­ вал в Бруклине русский драматический театр, где работала Лена Соловей. Юра сел к синтезатору, начал играть и петь всю «Юнону» от начала до конца. Потом еще из «Тиля» 1 4 «Ю л о на » в Н ь ю - Й о р к о запел песни. Мы сидели и рыдали. После чего Марина сказала:

— Коля, клянусь, я никогда в жизни этого вопроса 1Рре не задавала. Но сейчас спрошу: «Юра, если бы в те наши памятные гастроли ты хотя бы раз вышел на сцену и сыграл Резанова, остался б в Америке?» Тот чуть не прокричал: «Никогда!» Так вот в жизни все сложилось.

Полтора месяца, сорок восемь спектаклей, цифры убеди­ тельные, но с публикой поначалу были проблемы. Начина­ лось, как в Париже, с половины зала. Первый показатель успеха —нам перестали давать контрамарки, поскольку Карден не Карден, но это бизнес. Когда пустой зал, то плевать, а когда народ начал покупать билеты, сказали: «Из­ вините, но пусть ваши гости тоже обращаются в кассу».

К концу гастролей зал уже битком. Через переаншлаг мы тоже прошли.

Не знаю, был ли еще прецедент, когда иностранный драматический театр играл с полным залом на Бродвее и играл не для своей диаспоры. Все-таки девяностый год, наша новая эмиграция, кто знал, что такое «Ленком», на ноги не встала, про «новых русских» только-только заго­ ворили. Поэтому билеты в театр на Бродвее нашим были не по карману. И если из Брайтона кто-то и приезжал, то единицы. Тем не менее именно благодаря мне Володя Зеле- нов, проработавший уже тогда в Штатах в общей сложнос­ ти лет пятнадцать, он и по сей день крупный чиновник в ООН, впервые попал в ресторан «Одесса» на Брайтоне.

Он только-только перешел работать в ООН из советс­ кой миссии. Теперь Зеленов, можно сказать, гражданин мира. Но в девяностом он, по-моему, первый из советских дипломатов, кто совершил подобную акцию и, вероятно, порядочно рисковал, как любой первопроходец. Выгонят из партии, не пустят в Союз, потеряешь Родину! Но время 1 4 Н и к о л а й Ка р а ч с п цо и показало, что он совершенно правильно поступил. За сто­ ликом он мне признался: «Я раньше сюда и носа показать не мог». Вот прошло с того вечера лет пятнадцать, и я уже не помню, кто нас на Брайтон пригласил.

* * * Объяснить, почему пресса на родине о парижских и нью- йоркских гастролях рассказывает более чем скромно, не могу. Есть, наверное, присущее нам некое своеобразное восприятие чужого успеха. Скажем, в Америке проходит церемония награждения специальным «Оскаром» жен­ щин, работающих в кино. В отличие от нормального «Ос­ кара», в нем нет номинаций, приз один, а претендуют на него представительницы самых разных кинопрофессий.

От актрис до художниц, от композиторов до режиссеров, от монтажников до звукооператоров. Получила главный приз, «Оскара», Алла Ильинична Сурикова за картину «Человек с бульвара Капуцинов». Кто про это знает? Я уви­ дел две строчки в двух газетах, больше нигде и ничего.

Почему? Она вернулась в Москву королевой, она прошла такое сито, а ее никто даже с букетом не встречал. Какие там камеры, какие теленовости? Нет гордости за своих.

Я это не могу понять, но вероятно, существует некое переживание, почему ты, а не я? Думаю, если бы приз такого уровня получили Соловьев или Михалков, сооб­ щение это прозвучало бы позвонче. Они определенного рода фигуры в нашем кинематографе, имеющие вес, а Алла вроде как... ну, одним словом, дама. А для нее такая награда —гордость: и человеческая, и профессиональная, и патриотическая, и какая угодно.

Режиссер Саша Муратов в начале девяностых поехал в город Коньяк, есть такой во Франции. Его срочно вызвали, потому что впервые за всю историю нашего кино там в кон­ 1 4 «Ю н о н а» н Нь ю- Йо р к о курсе полицейских фильмов номинировалась на приз его детективная лента. Ни разу в жизни ни одна наша картина на этот фестиваль не попадала: ни до, ни после. Муратов «вышел в финал» с картиной «Криминальный квартет» и завоевал второе место. Никто и нигде про это не написал и не сказал. Может быть, я пропустил, и где-то напечатали две строчки? Причем когда он на свои кровные поехал во Францию, то не знал, получит ли хоть какой-нибудь приз.

Саша переживал за родное кино. Он рассказывал: «Я смот­ рю их фильмы, и мне стыдно, когда я вижу, как в кадре сразу взрывается сто автомобилей. Я понимаю, чего это стоит и какие деньги там тратятся на то, что называется кинематог­ раф». Для нас же он из всех искусств важнейшим является.

При нищенском существовании. Побираемся, где только можно. Одну машину в кадре перевернуть —это событие.

Но картина Муратова победила, потому что она добрая, она человеческая. Этот «человеческий фактор» и сыграл главенствующую роль в присуждении приза. Только этим мы пока и можем брать.

* * * Если бы Владимир Викторович Васильев поставил в «Юноне» танцы, которые можно было сравнивать с прославленным «Хоруслайном» или с чем-нибудь еще, похожим на бродвейские, мы б стопроцентно проиграли.

Но он нашел индивидуальную пластику для спектакля.

Пластику неповторимую, не сравнимую ни с чем. Мы убеждали американцев не слаженностью движений, не пиротехническими эффектами и сценическими трюками, а именно русской душою, скажу вот так, высокопарно. То, на чем стояли и стоять будем, то, о чем я рассказывал, когда вспоминал про Париж, про Щелыково, про школу- студию... Мы сильны именно этим.

1 4 Ник о л а й Ка р а ч е нц о в Я посмотрел на Бродвее все знаменитые шоу: и «Фан­ том», и «Кэтс», и «Хоруслайн». Невероятная радость для глаза, эффектно до безумия, но сердце так не трогает, как трогает наше скромное искусство. Этим, я думаю, мы при­ влекательны, этим и должны убеждать. Другое дело, что нельзя на одном замыкаться, хорошо бы себя развивать во всех направлениях, но тем не менее, я думаю, причина успеха спектакля «“Юнона” и “Авось”» в Нью-Йорке —в не­ привычных для Бродвея душевных страданиях.

Вышли десятки рецензий, и мы, естественно, волно­ вались, как о нас скажут: хорошо или плохо? Что критики напишут? Вдруг обругают? У нас в те времена, да и сейчас нередко, все наоборот, если «несут» —надо бежать смот­ реть, значит, что-то интересное. «Нести» —это традиция, успешно сохранившаяся с советских времен.

С театральной критикой у нас всегда сложно. Это другая тема, и не обязательно мне ее касаться, но тем не менее «у них», если критик посмотрел и обругал, никто на представление не пойдет, если похвалил —будут ломиться.

Критик —авторитет в театральной жизни. Черта аме­ риканского менталитета —человек может делать что-то одно, но в этом одном он профессионал, а если достиг ус­ пеха —критик в большой газете, то суперпрофи, которому доверяют. «У нас» слишком много дилетантов. Знаем все, но по верхам. Там взрослый человек —нередко как инди­ видуум серее нашего десятиклассника, и делает он даже не целиком ботинок, а только каблук к нему прибивает, но всегда качественно, без брака. Он —профессионал.

Они попусту свои нервы, а тем более деньги тратить не хотят. По большому счету им не нужен Достоевский, его в Америке массово никогда не будут читать.

Конечно, в Ш татах есть интеллигентные люди, но средний американец знает американскую литературу хуже, чем, скажем, я, когда был школьником. Я с этим сталкивался, поражаясь, что они не читали Хемингуэя, 1 4 «Ю н о н а» и Н ь ю - Й о р к о не читали Сэлинджера, не читали Фицджеральда, не говоря уже о Марке Твене, стоп, уже начинаешь дергать­ ся. Спрос определяет предложение. Раз люди не хотят тратить нервы, значит, им хочется, чтобы было весело.

Поэтому полагается, чтобы во время представления с ног до головы облили водой, а еще лучше —залепили в морду тортом. Чтобы встали в ряд сто девочек —и нога в пото­ лок! На каждое место из этих ста стоит толпа желающих в три тысячи. Американцы в своем большинстве хотят такое искусство и умеют его делать. Более того, в нем они достигли неимоверных высот. Вот почему Бродвей —это, в первую очередь, шоу, а психологическое и драматичес­ кое искусство, то, что не собирает стадионы, —это оф-оф Бродвей. Мы в общем-то вторглись на чужую территорию, где вроде бы нам делать нечего, однако на ней не только устояли и сумели так выступить, что нас встречали и про­ вожали хорошо.

Это были тяжелые, очень тяжелые гастроли. Мы играли по два спектакля в субботу и воскресенье, утром и вечером. Вы­ нести такое вообще невозможно. У Коли руки немели —из- за огромного выброса физической энергии. Я помню, что актеры, друзья Лайзы Минелли, однажды пришли и сказали, что у Лайзы есть массажист, тайванец, который делает не­ вероятные вещи. «Поехали! Мы тебе сделаем массаж! Он снимет с тебя усталость!» Как он его массировал, я не видела, но когда вынесли Колю, это был труп с зеленым лицом. Я с ужасом спросила: «Он что, умирает?» А они мне: «Сейчас ему очень, очень плохо, а потом ему будет очень, очень хорошо!» И объяснили, что все должно выйти из мышц, из крови, вся эта усталость.

М х а т о в с к о е б р а т с т в о Стены школы-студии МХАТ притягивали нас к себе. Даже завершив учебу, было трудно разорвать ее ауру, люди оканчивали институт, а все равно приходили в проезд Художественного театра, как к себе домой.

В пору моего студенчества началось повальное увле­ чение гитарой. На лестничных клетках студии стояли людской ор и гром гитар. Боря Чунаев, кстати, был одним из первых моих учителей на гитаре. Тогда пользовались большей частью семиструнными гитарами, потом, когда я начал более или менее записываться, мне пришлось переходить на шестиструнную. Уже с ней покатилась моя концертная деятельность. На семиструнной у меня по молодости репертуар был полублатной, а в начале профессиональных выступлений, естественно, стали появляться песни, которые зазвучали по радио, на теле­ видении. Я бегал к нашим ленкомовским музыкантам за советом: «Как взять этот аккорд? А как этот? Переведите их на мою семиструнку».

Период перехода получился нелегкий, я начал забы­ вать старое, а новое еще не выучил, и у меня то не туда, то 1 4 Мх а т о в с к о е бр а т с т в о не сюда рука попадала. Кошмар. Потихоньку я освоил на шестиструнке какие-то три аккорда примитивные, но в них я более или менее ориентировался и мог песню типа «Кле­ новый лист» исполнять без дикого напряжения. Теперь-то я все могу сыграть. Более того, теперь у нас есть минусовые фонограммы, когда оркестр весь записан, нет только моего голоса. Я в нее еще вплетаю и свою гитарку, аккомпаниатор играет на фоно живьем, и, наконец, мой собственный го­ лос, вот и получается нормальное объемное звучание.

...Заходил к нам на лестницу Володя Высоцкий, он окончил школу-студию лет на десять раньше меня. Но тог­ да Володя еще не был никаким «Высоцким», а был просто хорошим артистом с Таганки. Володя приводил с собой товарища, был у него такой Ж ора Арутюнян. Помню, сидят они у окна, что-то цыганское поют. Причем, мне казалось, что Арутюнян поет лучше. Тем не менее я им наставительно говорю: «Не так поете и играете». Я же в Щелыкове изучил, как исполняют «Цыганочку», мне ее показывал Саша Никольский —великий актер эпизода —из Малого театра.

Если кто не видел его в театре, то хотя бы смотрел фильм «Анна на шее». Саша Никольский там играл отца Анны. Грандиозный мастер. Иногда вечерами в Щелыкове его удавалось «раскрутить», и тогда из него фонтаном били воспоминания, рассказы, байки, при этом он перебирал струны гитары и неожиданно мог запеть цыганские роман­ сы. Ему-то их показывала легендарная Ляля Черная. Вот почему я вылез: «Не так надо». Высоцкий мне: «Ничего ты, пацан, не понимаешь». И тогда мы с Мишей Езепо- вым, тем, что попал в «Маяковку» вместо «Леикома», не пошли на лекцию, а заперлись в шестой аудитории, и там в течение полутора часов Володя Высоцкий двум соплякам с первого курса показывал всякие заходы игры на гитаре, даже ногами цыганочку изображал. Вот такие отношения. Сказка!

1 4 Ни к о л а й К а р а ч о п ц о в Я озвучивал «Приключения Электроника». В перерыве стоял, курил, вдруг кто-то меня сзади ударил по спине. По­ вернулся —Володя Высоцкий. Он мне рассказал какой-то анекдот и пошел в соседний павильон озвучивать «Место встречи изменить нельзя». Когда появилась эта картина, я все хотел ему позвонить, жена говорила: «Позвони, Коля, не забудь. Артистам так редко говорят теплые слова, а он же классно сыграл». Я пару раз набирал его номер, не дозвонился. А вскоре он умер.

Помню, мы с Людой пришли на «Гамлета». Нас пригла­ сил на Таганку Веня Смехов, мы раздевались в их общей с Высоцким гримерной. Входит Володя: «Ты что, на спек­ такль пришел? Тебе что, делать больше нечего?» Артисты, даже самые мужественные с виду, —все равно немножко женщины, все равно немножко кокетки.

...Сколько всего случалось в родной школе-студии! Мы с Борей Чунаевым попали в драку, нас замели в милицию, посадили в КПЗ. Протокол. Ректор института Вениамин Захарович Радомысленский, папа Веня, приехал в мили­ цию. Является в дежурку, объявляет, что в камере сидят две надежды русской драмы, отличники театра, у которых сейчас дипломный спектакль, —и нас отпускают. Перед этим в шесть утра к моей мамочке заявился Киндинов и попросил мой паспорт. Мама ночь не спала, потому что, где ее Коля, никто не знал, тут Ж еня и сообщил: «Колю забрали в милицию, и там требуют паспорт». Мама траги­ чески: «Я так и знала».

Недавно праздновали юбилей Радомысленского, вечер памяти В.З. Мне позвонил его сын, Ж еня Радо­ мысленский, режиссер и педагог, и попросил, чтобы я принял в вечере участие. А я в этот день должен был уе­ хать из Москвы. Ж еня говорит: «Может быть, тогда ты о папе пару слов скажешь, а я тебя сниму на видеокамеру».

Я, блин, ночь не спал. И на размер «Ты меня на рассвете разбудишь» придумал текст, посвященный школе-студии 1 4 М х а т о и с к о о б р а т с т в о и В.З. Утром побежал записывать в нашей театральной тонстудии, напряг ребят, они сделали все, что могли, что­ бы звук выглядел профессионально. Потом я эту песню перед камерой спел. Ж еня заплакал.

Я однажды поразился такому вот факту. Для меня В.З.

всегда выглядел пожилым человеком. Прошло много лет после школы-студии, мы уже были актерами «Ленкома» со стажем, когда поехали с Людой отдыхать в санаторий «Ак­ тер» в Сочи. Там на пляже встретили В.З. На наших глазах он бросился в воду и поплыл. Во-первых, он красиво плыл.

Во-вторых, быстро. В-третьих, он оказался подтянут, весь такой спортивный, а мне казался человеком грузноватым, даже массивным. Мы много вместе гуляли, беседовали.

Оказалось, В.З. пришел в школу-студию МХАТ, по-моему, с Северного флота, что он по первой профессии моряк.

И дальше —целая история, которая, как звено в цепочке, соединяющей все эти мхатовские легенды со стариками- мастодонтами, со всеми мхатовскими фантасмагоричны- ми приключениями.

М о я ж е н а Я познакомился с Людой уже в театре. Она младше меня на пять лет, училась, как и я, в школе-студии, но у Массаль­ ского и Тарасовой. И о ней Тарасова писала в своей книге, считала ее первым появившимся за многие годы редким, причем мхатовским, талантом.

Пока Люда училась в школе-студии МХАТ, она счи­ талась любимой ученицей Аллы Константиновны. И та собиралась, как говорили, передать ей свой репертуар.

Амплуа героини, чем славилась Тарасова, как ни стран­ но, очень редкое, а у Люды развитие в этом направлении шло хорошо. Есть документальный фильм о Тарасовой, а в нем фрагмент: урок Аллы Константиновны с ученицей, и эта ученица —Люда. Сюжет о том, как они репетируют одну из любимых ролей великой актрисы. Они часто ра­ ботали у Тарасовой дома. У Аллы Константиновны муж ходил то ли в адмиралах, то ли в генералах. И вот они репетируют «Гамлета», когда принц датский в сцене с ко­ ролевой Гертрудой кричит, что здесь «крысы завелись» и через занавес убивает Полония. В результате они дошли до вершин проникновения и полностью окунулись в суть 1 5 Моя ж о н а образа, Тарасова у мужа спрашивает: «У тебя есть какая- нибудь шпага, сабля на худой конец, в общем, что-нибудь военное?» Он дал им свой кортик парадный. Потом пере­ спросил: «А бинокль не надо?» Люда, естественно, после школы-студии получила рас­ пределение во МХАТ. И одновременно начала сниматься в кино. По-моему, экранизировали Шекспира «Много шума из ничего». Мы тогда с ней даже знакомы не были.

В самом начале театральной карьеры ее подвел ди­ ректор картины, сказав, что он договорился с дирекцией театра, и она может спокойно оставаться на съемках еще три дня. Она и осталась, поверив человеку. А он, оказыва­ ется, ничего не предпринимал, нигде и ни с кем не догова­ ривался. Получился скандал, молодая актриса не явилась на спектакль. Все это произошло в те времена, когда Олег Николаевич Ефремов еще не набрал во МХАТе всей той силы, какую он получил потом. Ему полагалось на подоб­ ный проступок дебютантки для острастки остальных реа­ гировать серьезно, поскольку он пригласил в труппу много молодых ребят, а тут такое ЧП. А еще живы старики, им тоже требовалось доказать свою принципиальность. Олег Николаевич Люду уволил. Но поскольку Алла Константи­ новна дружила с Ольгой Владимировной Гиацинтовой, то рекомендовала ей свою любимицу: есть чудная девочка, посмотри. Ольга Владимировна посмотрела, и Люду взяли в «Ленком». И почти сразу же в «Ленком» пришел Марк Анатольевич. Захарова утвердили главным режиссером, а Люда ввелась в спектакль «Музыка на одиннадцатом этаже» в постановке Владимира Багратовича Монахова, где я играл главную роль.

На «Одиннадцатом этаже» и начался наш роман, ко­ торый длился довольно долго и в конце концов первого августа 1975 года завершился бракосочетанием. А спустя три года, уже в 1978-м, 24 февраля родился Андрей Ни­ колаевич, который является нашим отпрыском. С той 1 5 Ник о л а й К а р а ч е и ц он поры и до Андрюшкиной женитьбы мы жили вместе.

Наша семейная история не имеет ничего особенного или неординарного.

Если вспоминать, как я первый раз Люду увидел, как и что во мне загорелось или забилось в сердце, —это выгля­ дит слишком сопливо. Но прежде всего, я считаю все это настолько лично моим, что не хочу об этом распростра­ няться. Зачем я должен рассказывать о каких-то вещах, дорогих только нашей семье, остальным они не должны быть интересны.

Естественно, я Людмилу Андреевну сразу после свадьбы потащил в Щелыково. Про Щелыково я ей рассказывал взахлеб, Щелыково —ведь особая статья в моей жизни.

Заставлял Люду ходить по лесам и горам, когда она уже была беременна, а потом и маленького сына туда вывозил.

Дальше, поскольку я сам из-за загрузки почти перестал ездить в отпуск, да еще и каникулы у нас в театре несколь­ ко раз выпадали на позднюю осень, а в Щелыкове в это время делать нечего, мы стали ездить в Сочи, в санаторий «Актер».

Раз уж я не рассказал о нашей с Людой красивой исто­ рии любви, могу взамен только вспомнить, что до свадьбы мы с ней отправились в тот же «Актер». Но ее не пускали в мою палату, так в этом санатории называли обычную комнату. Уборщицы санитаркам, а те врачам жаловались, что у актера Караченцова постоянно ночует посторонняя женщина. Теперь они себя считают чуть ли не нашими крестными, мол, они с самого начала так полюбили и Люду, и меня, что теперь ждут нас с самой зимы.

Ж енились мы без помпы, регистрировали брак не в знаменитом Дворце в Грибоедовском переулке, а на Ленинском проспекте в обычном ЗАГСе. И свадьба была скромная, не в ресторане, а дома. Пришли мои друзья и Людкины подруги, ее родители и моя мама. Вот и все 1 5 Мо я ж о и а гости. Люда не из актерской семьи. Отец у нее —специа­ лист в издательском деле, он был заместителем директора «Профиздата». А Надежда Степановна, Людина мама, по инженерной линии, работала на заводе Орджоникидзе в конструкторском бюро, чертила на уже исчезнувших ог­ ромных кульманах. Совершенно не богемная семья. Зато у Люды изначально была одна лишь цель —стать актрисой, и больше ничего. Без родственной привязанности скажу, что она действительно талантливый человек. Сегодня Люда —заслуженная артистка России, но я осознаю, что, будь у нее другой муж, иначе бы сложилась ее судьба в нашем деле. Она слишком много отдала семье, дому, мне и сыну. Люда котлетки мне в театр приносила, я же после спектакля бежал на «Красную стрелу», мотался на съемки в Ленинград, возвращался и снова уезжал. А в 1975 году я еще не был тем самым известным артистом Караченцо­ вым, все только началось. Мы поехали на медовый месяц в Питер, где я снимался в «Старшем сыне». Евгений Пав­ лович Леонов ходил к директору гостиницы «Ленинград», чтобы нам дали большой номер, тогда на деньги ничего не мерилось, просто все приличное считалось дефицитом.

В своих воспоминаниях я, наверное, слишком откровенна.

Коля о семье в тысячах своих интервью говорить не хотел.

Считал, что личное нельзя выносить на общий суд. Но мне кажется, об этом надо или писать откровенно, или не тро­ гать эту тему.

Миллионы людей знают и любят Колю, видя его только на экране. А я хочу им рассказать, что они не ошиблись: мой муж не только прекрасный артист, но и надежный, порядоч­ ный, честный человек. Вы сделали правильный выбор, что полюбили его.

1 5 Н и к о л а й К а р а ч о п ц о в Первый раз я увидела Колю в школе-студии МХАТ, где в начале сентября традиционно день открытых дверей. При­ ходят выпускники разных лет, а первый курс показывает для них капустник. Мы что-то представляли, а в конце вечера, помню, как сейчас, Коля пел. Пел вместе со своим другом и однокурсником Борей Чунаевым. И как-то сразу мне он очень понравился. Какой человечек, думаю, интересный. Да, именно тогда я его запомнила. Не вспомню никого другого, кто в тот вечер выступал, а он в памяти остался. Тогда по школе-студии иногда проходил Женя Киндинов, красавец в белых джинсах, уже популярный артист, много снимающийся в кино. А Коля был оборванец с длинными волосами, зубы здоровые, челюсть вперед. Но навсегда в душе осталось, как они пели с Борей какие-то частушки о школе-студии МХАТ.

Спустя несколько лет, когда я уже пришла работать в «Ленком», у меня не ассоциировался артист Караченцов с тем гитаристом. Я как будто увидела его в первый раз.

В репертуарной конторе мне сказали: «Вам, Людочка, надо ввестись в спектакль «Музыка на одиннадцатом этаже». Но поскольку театр уезжает в город Минск, а может в Ригу, на гастроли, вы срочно посмотрите этот спектакль, потом по­ лучите текст и начинайте репетировать. На гастроли вы не едете, но должны успеть роль подготовить, чтобы сыграть ее еще до отъезда театра». Я пришла на эту «Музыку на один­ надцатом этаже», села в зал, набитый молодыми девчонками и мальчишками. Выходит Збруев, уже кинозвезда, все видели «Звездный билет», и зал: «А-а-а! Збруев!!!» Страшное коли­ чество криков и воплей. Обаятельный Збруев всем улыбает­ ся. За ним выходит нечто лохматое, косматое, два огромных горящих глаза, пластика совершенно необыкновенная, обаяние невероятное... И я вижу, что зрительный зал разде­ лился: одна половина —за Збруева, другая —за Караченцова.

Надо же, отметила я, этот актер уже имеет популярность.

И я ловлю себя на том, что мне уже спектакль не интересен, Збруев не интересен, никто не интересен, только за ним, 1 5 М о и жо па за косматым, слежу. Надо мной висела огромная люстра в стиле модерн, которая и сейчас висит у нас в «Ленкоме».

Я посмотрела на нее, когда начался второй акт, а она темнеет медленно-медленно, и подумала: если этот косматый не будет моим мужем, то лучше повеситься на этой люстре, иначе вся дальнейшая жизнь бессмысленна. Где-то в подкорке у меня всегда сидел образ моего мужчины. Никто же не скажет, что Коля красавец, что я упала от его неземной красоты? Нет.

Но что-то такое от него исходило там, на сцене, что я всем своим нутром почувствовала, сидя в зале.

Коля играл в спектакле главную роль. В белой рубашечке, белые джинсики, грудочка раскрыта, весь такой нарядный, белые зубы, сам смуглый, глаза темные, свет в них играет.

...Наступает день, когда они со Збруевым пришли со мной репетировать. Редкие паразиты и негодяи. Я по пьесе появляюсь на каком-то постаменте. Они вытащили расклад­ ную лестницу, меня в мини-юбке поставили на нее, и свой монолог я им раз пятнадцать читала, а они сидели и мои ноги разглядывали. У меня в придачу к ногам были длинные волосы, я была хорошенькая, молоденькая... И эти поросята издевались надо мной, как могли.

А я умираю, я уже умираю от любви к этому человеку, то краснею, то бледнею. А он говорит: «Давайте еще разочек повернитесь, вы как бы выходите из темноты и снова свой монолог прочтите». Я никогда им этого не забуду, вышла после «репетиции» вся пунцовая.

Потом я у него спросила: «Коленька, скажи, пожалуйста, а когда ты меня увидел, когда тебе сказали: «Порепетируйте с молодой артисткой», —у тебя-то какие чувства возникли?» Он ответил: «Я полюбил тебя с первого взгляда». Но изде­ вался надо мной еще очень долго. Нас, конечно, пугало то, что, когда мы с Колей встречались за кулисами, теряли дар речи. Никак не могли сказать друг другу, что влюблены.

Я пунцовела, я умирала, я даже не помню, что лепетала, но первая дала ему понять, что я его люблю.

1 5 Н и к о л а й К а р а ч о н ц о и Прошло лето, начался новый сезон. С Марком Анато­ льевичем мы все репетируем «Автоград-21». Я получила главную роль! Но я такая влюбленная, что мне не до роли, у меня он перед глазами, совсем голова съехала. Да и вряд ли я смогла бы справиться с предлагаемым режиссером рисунком. После учебы в школе-студии МХАТ я не смогла бы изобразить ту странную отстраненность, которую при­ думал Марк Анатольевич. Я ввелась в несколько спектаклей, я играла, но я вся находилась в романе, вся в любви. Марк говорит: «Я что-то не пойму. В чем дело? По-моему, вам не­ когда заниматься творчеством?» Он был совершенно прав, потому что большую часть времени я усиленно занималась собственными чувствами. Потом я эту роль все же сыграла, но через два года или через год —не помню.

Мы поехали на гастроли в Ленинград, куда повезли уже выпущенный «Автоград». Появился Олег Янковский, он сыг­ рал в этом спектакле свою первую главную роль. Привезли мы в Ленинград и старый репертуар, включая все спектакли, в которые я ввелась. И там, в Ленинграде, начался у нас с Николаем Петровичем бурный роман.

Каждый вечер Николай Петрович приходил к нам в номер посидеть вместе со всеми, включая и Збруева, и Янков­ ского. Только они приходили шикарно одетые, цветы прино­ сили, шампанское, сидели, разговаривали... А Коля являлся в пижаме, почему-то в рваных тапочках на веревочке. Я все время это вспоминаю и говорю ему: «Почему ты приходил в таком виде?» Но зато приходил всегда с гитарой. И все же невоспитанный какой-то. А я все равно умираю, умираю. Моя подруга, которая жила со мной в номере, интересуется: «Кто тебе больше нравится, Збруев или Янковский?» Я говорю:

«Ни тот, ни другой». —«А кто же тогда? Чунаев?» Я ей: «Да нет, мне никто из них не нравится. Но ты угадай, кто?» Она никак не могла предположить, что кому-то может нравиться Караченцов. Я ей призналась: «Я умираю!» —«Ты дура, ты идиотка! Боже мой! Да что ты в нем нашла? Ты посмотри 1 5 Мо я ж о н а на него: страшный, как атомная война. Боже мой! Орет, как бешеный, какой-то кошмар!» А я свое: «Я умираю». Она мне:

«Ну если ты умираешь, тогда я уезжаю на съемку в Москву».

Короче говоря, Коля в очередной раз пришел ко мне со своей гитарой. Он дождался, пока уйдут Янковский, Збруев, которые, в общем, слегка ухаживали за мной, точнее вышел, когда все разошлись, и снова зашел: «Я к тебе попить чего- нибудь». Я ему: «Входи, закрой дверь на ключ и оставайся».

Его, конечно, немножко шокировало, что девушка так сразу активно взялась за него.

Вот так и закрутился наш невероятный роман. Причем никто о нем не знал. Даже Колин ближайший друг Боря Чунаев, который к тому же с ним жил в одном номере. Коля его отправлял играть в преферанс: «Слушай, пойди, поиграй с ребятами». Тот звонил: «Коля, я уже закончил». —«Теперь, пожалуйста, поспи там где-нибудь». Но однажды наша акт­ риса Рита Лифанова увидела нас целующимися на Садовом, когда он меня провожал. Мы уходили из театра в разные сто­ роны, потому что я была замужем уже во второй раз, и этот факт делал наши встречи тайными. Потом мы где-нибудь встречались, и дальше он уже меня провожал до Садового, чтобы я села там на трамвай. Я жила на Плющихе.

Рита Лифанова пришла в театр: «Я теперь знаю, с кем роман у Коленьки». Мы тогда выпускали спектакль «Тиль», после которого Коля стал звездой. Он всегда за кулисами меня обнимал, а я его целовала, потом он выбегал к «своей Неле» —Инне Чуриковой.

Однажды Инна простудилась и пригласила нас к себе до­ мой. У них с Глебом тогда жил доберман-пинчер, уникальный тем, что, когда заводили «Волшебную флейту» Моцарта, он под нее пел. Но как! Соседи стучали в стену, как сумасшед­ шие. Только что переехав из Ленинграда, Чурикова с Пан­ филовым снимали однокомнатную квартиру на Ленинском проспекте, потом они, конечно, получили большую квартиру в цэковском доме. Мы ввалились, а Инна такая красивая, вся 1 5 11 м к о.1 а и Ка р а ч е к ц о и утонченная. Она говорит: «Коля, я пригласилатебя с Людой, чтобы с вами близко познакомиться. Потому что, Коля, вы сейчас мой самый любимый партнер. Я хочу, чтобы и Люда это поняла». И она вся такая элегантная, на маленьком столе накрыт ужин на французский манер, канапе, туда-сюда. Но закончилось все совсем по-другому, абсолютно по-русски.

Рано утром мы пошли рвать вишни в соседних садах, было и такое па Ленинском, пошли с песнями, с собакой, которая обоссалась, извините за выражение, поскольку ее не выво­ дили с середины прошлого дня, а уже был рассвет, четыре- пять утра. Мы рвали вишню, болтали, бродили, и у нас в то утро возникло некое душевное соединение. Мы полюбили Ипиусю и приняли ее в свою семыо. Хотя мы с Колечкой еще не были расписаны...

В 1973 году мы встретились, а женился он на мне в 1975-м, спустя два года. Он сказал: «Ты меня любишь?» Я говорю:

«Конечно». —«Ты разведешься со своим мужем?» Я: «Да, прямо сейчас». —«Ты знаешь, за мной ухаживает девушка, папа ее какая-то шишка в ЦК. Мне обещают после свадьбы и квартиру, и машину». —«Тебя что, покупают? Если тебе так нужна «Волга» и трехкомнатная квартира в центре, то, пожалуйста, конечно, но от мужа я все равно уйду». Я ушла от мужа, а он все равно на мне не женился.

Однажды я сказала: «Коля, извини ради Бога, у меня тоже достаточно предложений. Если ты не хочешь со мной жить, то знай: мне надоело ездить к тебе в коммуналку на Войковскую пли еще где-то с гобой встречаться, я просто устала. Почему я все время должна думать: куда и как я доеду, откуда я приеду, как я переоденусь, где помоюсь?» Тут он и сделал мне официальное предложение. И имел счастье на мне жениться, о чем сейчас, по-моему, совсем не жалеет.

Андрюшка родился в 1978-м, в феврале. Я думаю, как интересно складывается жизнь. Я ведь сперва чуть не покон­ чила жизнь самоубийством, когда меня из МХАТа выперли.

Для меня это было полным крахом и трагедией. Казалось, Мо я ж е н а жизнь кончилась. А Господь Бог распорядился иначе. Он же наверняка знал, что мне туда к нему не надо, что мне еще на Земле предстоит встретить свою судьбу. Мы все эти годы прожили с Колей, я не знаю, как сказать, наверное, на одном дыхании. Даже трудно себе представить, когда я думаю: ну кто он мне? Он мне и мама, и отец, и брат, и любовник, и муж. Он —все. Он самый близкий человек в моей жизни, и ближе никого нет.

В ноябре того злополучного года у меня был первый день рождения, когда Коля не смог меня поздравить за многие годы нашей совместной жизни. Сколько цветов он обычно таскал, прятал всегда где-то подарки! Я просыпалась, вся заваленная цветами. Я целовала его, обнимала, потом шла звонить маме, благодарить за то, что она подарила мне жизнь. Я встала: нет цветов, а Коля спит. Я побежала маме звонить, и мамы нет. Я села —сижу и плачу. Думаю, Господи, дай мне силы. Я сразу стала молитву читать. Потому что именно сейчас после долгих лет нашей жизни мне так не хватает, чтобы он сел спокойно рядом, положив свою руку на мою, и сказал: «Девонька, да все это такая ерунда. Ты же знаешь, нам чем хуже, тем лучше. Да я сейчас пойду, скажу кому надо и все сделаю». Нет теперь у меня этого, два года живу, как моя стена рухнула. А он у меня, как маленький ребе­ нок на руках. Для меня не это тяжело, мне просто не хватает Колиного плеча, потому что именно за эту внутреннюю силу я когда-то его полюбила, сразу, как увидела.

П о п Г а п о н Один из лучших операторов на «Ленфильме» Евгений Мезенцев по праву может считаться моим крестным в кино. Именно он работал главным оператором на моем первом фильме «Одиножды один». Спустя несколько лет Мезенцев переквалифицировался в режиссера-постанов- щика, но меня не забыл.

Однажды, в конце семидесятых, Ж еня М езенцев прислал мне сценарий фильма «Товарищ Иннокентий».

Я сразу вспомнил первый том истории КПСС. Именно в нем все про девятьсот пятый год и попа Гапона. И вдруг у меня все в голове переворачивается, я же не сомневал­ ся, что Гапон —толстый, вечно пьяный поп, готовый за трешку продать народ. Оказывается, Гапон —интеллиген­ тнейший, умнейший, холеный человек, знающий языки, прекрасно понимающий, что делает, вероятно, честолю­ бивый и тщеславный, к тому же обладающий огромным авторитетом.

Мезенцев под свой партбилет вытащил его личное дело то ли из Смольного, то ли еще из какого-то архива.

Передо мной открылась такая история, которую ни в ка­ 1 6 По п Г а н о н ких учебниках тогда узнать было невозможно. Магические слова для моего поколения: закрытые материалы из спец­ храна. Я увидел фотографии Гапона в петле, потому что «соратники» его повесили. Уничтожили, потому что Гапон через год после 9 января вернулся в Россию и оставлять политику не намеревался. Он в тот январский день все про­ считал, одного лишь не ожидал —что царь даст команду стрелять, тогда подобное казалось невозможным.

Максим Горький писал для Гапона воззвания. Попу­ лярность небывалая. Большевиков в тот момент никто не знал и знать не хотел. А за Гапоном шли люди. Я думаю, его и уничтожили в страхе, что за ним опять пойдут массы.

Он обладал невероятным ораторским талантом и даром внушения. На заводе в цехе собиралась ровно тысяча че­ ловек, их число ограничивали, так как микрофонов тогда не было. Он читал им проповедь, после чего люди, даже неверующие, шли за ним на баррикады. Я видел записки члена боевой дружины, который присутствовал при «про­ поведях» Гапона. Тот описывает, как у Гапона срывался голос, поскольку каждый час входила новая тысяча, а он все говорил. И дружинник вспоминает, что каждый раз к концу проповеди он рыдал, хотя знал ее наизусть, пом­ нил, что за чем каждую секунду. Гапон давил на публику страшным образом.

Я пытался сыграть идейного фанатика. Вероятно, получилось, поскольку редакторы и руководители отечес­ твенного кинематографа велели Мезенцеву три четверти моей роли из фильма вырезать, да и кино пустили на ок­ раины самым маленьким числом копий.

7- А м п л у а Начнем с того, что, я не герой-любовник. В театре герой- любовник —Мордвинов, Остужев, Астангов, в кино —Ла­ новой, Видов. А в «Ленкоме» я оказался в этом амплуа благодаря рискованному характеру Марка Анатольевича, и, я не знаю... звезды так встали. Я шут, хулиган, Тиль. Но Тиль ведь не герой-любовник?

Скорее, я считаюсь универсальным артистом. Точнее, мне бы хотелось, чтоб это было именно так. Во всяком слу­ чае одна из моих профессиональных задач —постоянное расширение диапазона. После фильма «Старший сын» мне предлагали роли в направлении «социально-психологичес­ ком». После «Собаки на сене» пошла другая ветвь —коме- дийно-гротесково-музыкальная. Да, в спектакле «“Юнона” и “Авось”» моя роль внешне, безусловно, роль героя-лю- бовника. Но в ней есть еще и роль первопроходца, каким, собственно, и был граф Резанов. Роль человека, который не мог спокойно жить. Все вокруг тянут лямку —карьера, деньги, все последовательно, а он так не может. Необык­ новенный человек! Или нормальный авантюрист.

1 6 А м п л у а Я всегда поражалась ненасытности Коли, его неуемному стремлению к знаниям, желанию изучить, освоить что-то новое, ранее не доступное ему. Он был в курсе всех книж­ ных новинок, отслеживал все интересное, что издавалось, отлично знал русскую, западноевропейскую, американскую литературу. В советские времена он многое перечитал Са­ миздата. Трудно было придумать такой вопрос, на который он бы не ответил. Во время короткого отдыха он решал кроссворды —и не из-за того, что это занятие было ему по душе, —просто ему хотелось проверить свои знания.

А Коля —дока и в истории, и в культуре, и в политике. Он многогранен. Вот эта жажда познания, стремление овладеть чем-то новым —всю жизнь с ним.

Он неплохо научился играть на самых разных музы­ кальных инструментах. А чтобы овладеть этими навыками, обращался к помощи профессионалов. Ходил, например, к директору оркестра Большого театра брать уроки игры на скрипке, что понадобилось ему для спектакля «Школа для эмигрантов». А в «Оптимистической трагедии» он играл на баяне, а в каком-то еще спектакле —на флейте.

«Коля! Ты же не можешь делать все! Отдохни, нако­ нец!» —как-то с укором сказала я ему, потому что мне стало его просто жалко. Но он на этот счет был другого мнения.

Не потому, что считал, что актер должен уметь все, а потому что это была его внутренняя потребность.

На водные лыжи он встал, на горные лыжи встал, в тен­ нисе добился неплохого прогресса, фехтовал как мушкетер, степ освоил —ну, что еще?

Шекспира он знал почти всего наизусть. Когда у нас никто еще не ведал, кто такой Гауди, он читал книги о нем.

Для него французские шансонье с их характерными голо­ сами были как близкие родственники. Он знал все их песни.

Он знал всех французских актеров, поскольку дублировал 1 6 Ни к о л а й К а р а ч о и ц о в многие французские фильмы. Но творчество шансонье он знал наизусть. Особенно близка была ему Эдит Пиаф. По его мнению, она была не просто певицей, а еще и одарен­ ной актрисой. Это был его идеал. Он восторгался, как она выговаривает, выделяет слово, которое ей важно донести до слушателя. А как он восхищался Жаком Брелем!

Он знал, что никогда не будет петь как Луи Амстронг, но достиг в вокале многого. Можно говорить о феноме­ не —«песни Караченцова». Ему всегда хотелось легко, органично передвигаться по сцене. Но никто не знает, с каким трудом это ему далось. В детстве у него была пробле­ ма с ногой —недоразвитие какой-то кости. Но он упорно тренировался, танцевал, постоянно работал за балетным станком и победил этот недуг. Многое он впитал от своей мамы-балетмейстера. Для каждого спектакля он находил определенную пластику. В «Юноне» —она одна, а скажем, в «Гамлете» у Тарковского —совсем другая. Там он появлялся на сцене эдаким Ильей Муромцем —такая в нем чувствова­ лась мощь. Ну, просто богатырь, который может в пух и прах разнести целое войско.

« S o rry » Театр закрыли на две недели. Так всегда бывает перед пре­ мьерой. Потому что возникает масса сложностей, службы входят в абсолютно новый режим, который потом пре­ вращается в привычный спектакль. Полагается научиться устанавливать новые декорации. Научиться собирать их быстро, мобильно и четко. Декорации обычно у нас слож­ ные, и если утром мы на главной сцене репетируем новую пьесу, а вечером на ней играется репертуарный спектакль, это означает, что уже в два часа полагается заканчивать репетицию. Иначе рабочие сцены не успеют разобрать утренние станки, а потом вместо них поставить новые. Та­ кое ограничение сильно тормозит работу над спектаклем, когда он находится на стадии выпуска. Вот почему насту­ пает момент, и все в театре останавливается, все работает только на премьеру. Так в «Ленкоме» заведено давно.

Так происходило и с работой Глеба Панфилова в пе­ риод ее сдачи. Тем более что Глеб требовал к ней полного внимания. Как тишины на затаившейся подлодке. К этому времени роль у артистов должна отскакивать от зубов.

Хотя Евгений Павлович Леонов мне говорил: «Коля, 1 6 Н и к о л а й К а р а ч о и ц о в никогда не учи текст, никогда не учи текст». Казалось, как это? Пусть у тебя огромный опыт, но ты же на сцене можешь забыть слова. Такое, конечно, не должно про­ изойти, но несчастье может случиться с любым артистом.

Заклинило, и все. Нет ни одного человека, кто бы, выходя на сцену, не испытал подобного. И со мной бывало, и не раз... Самое страшное: перед глазами вдруг белый лист!

Суфлера же в театре сейчас нет. Как я выхожу из этой ситуации? Все же в памяти остается общая линия, про что спектакль, а я всегда найду, что сказать своими словами.

Выеду. Хуже, когда музыкальный спектакль. Музыка идет, пауз в ней нет, тут уж никак ничего забывать нельзя.

И ночами мне, пусть нечасто, но регулярно снится этот ужас, как снится он всем артистам. Типичные ак­ терские кошмарные сны: ты не успеваешь одеться, а уже три звонка, твой выход на сцену, бежишь, сломя голову, декорации падают, наконец ты на сцене, но не помнишь и строчки текста. У меня подобное в жизни бывало редко, но оттого, наверное, и редко снится. Никто, ни один ар­ тист от подобного не застрахован. У актеров память, как правило, никакая не особая, например, как у шахматистов.

Никто не работает, чтобы специально развивать память.

При большом количестве спектаклей, следовательно, заученных текстов, естественно, нарабатываются опреде­ ленные навыки. В «Петербургских тайнах» мне досталось по нескольку страниц монологов. Как их выучить? К тому же они таким языком написаны, каким нормальные люди сейчас не говорят. Но я быстро научился запоминать боль­ шие куски текста. Наверное, отвечающая за память часть мозга тренировалась все то время, что я в профессии, и приводила сама себя в пограничное состояние. Недавно я принимал участие в съемках «Саломеи». Ж еня Симонова удивлялась: «Караченцов, я точно знаю, заранее текста не читал, он при мне в гримерной первый раз сценарий раскрыл. Я два дня готовилась и все равно несколько 1 6 « S o r r y » предложений никак не могу выучить. Меняю слова мес­ тами и все равно забываю. А у него от зубов отскакивает.

Хорошо, он профессионал, а я —кто?» И это говорила Симонова —прекрасная, абсолютно профессиональная актриса. Прогоняли на сцене «Юнону»:

Ангел, стань человеком, Подыми меня, ангел, с колен, Тебе трепет сердечный неведом, Поцелуй меня в губы скорей.

Я: Марк Анатольевич, я забыл, что дальше. А! Поцелуй меня в губы?

Марк: Вы такое забыли? Это конец, Николай Петро­ вич, вы уже старый человек, пора с вами прощаться.

Причем у Вознесенского здесь определенная двусмыс­ ленность:

Ангел, стань человеком.

Что это означает? Ну ладно, предположим, если уж совсем пошло шутить, требование стать в другую позу.

Подыми меня, ангел, с колен.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.