WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
-- [ Страница 1 ] --

...Жители двадцатого столетья!

Ваш идет к концу двадцатый век.

Неужели вечно не ответит На вопрос согласья человек?

Две души, несущихся в пространство Полтораста одиноких лет.

Мы вас умоляем о согласьи.

Без согласья смысла в жизни нет.

Аллилуйя, возлюбленной паре!

Мы забыли, бранясь и пируя, Для чего мы на землю попали — Аллилуйя любви, аллилуйя!

Аллилуйя всем будущим детям ;

Наша жизнь пролетела аллюром.

Мы проклятым вопросам ответим:

Аллилуйя любви, аллилуйя!..

Я люблю твои руки и речи.

С твоих ног я усталость разую...

В море общем сливаются реки — Аллилуйя любви, аллилуйя!

Аллилуйя, Гудзону и Волге!

Государства любовь образуют, Аллилуйя, князь Игорь и Ольга!

Аллилуйя любви, аллилуйя!

Аллилуйя свирепому нересту!

Аллилуйя бобрам алеутским!

Лишь любовью оправдана ненависть.

Аллилуйя любви, аллилуйя!

Аллилуйя, Кончитте с Резановым!

Исповедуя веру живую, Мы повторим под занавес заповедь:

Аллилуйя любви, аллилуйя!

Аллилуйя актерам трагедии, Что нам жизнь подарили вторую.

Полюбивши нас через столетье.

Аллилуйя любви, аллилуйя!

Андрей Вознесенский аст зеб р а е москва УДК 821.161.1-312. ББК 84(2Рос»Рус)6- К Выражаем благодарность за помощь в подготовке книги Виталию Мелику-Карамову, Юрию Рагикину, Татьяне Зайцевой, Валерию Краснопольскому, Кириллу Винокурову;

Владимиру Вестерману Художественное оформление Андрея Рыбакова Фотография на обложке Валерия Плотникова Оформление вклеек Александра Щукина Подписано в печать 23.04.2007. Формат 60x90/16.

Гарнитура «Баскервиль». Печать офсетная. Печ. л. Тираж 10 000 экз. Заказ М 6408.

Ь Караченцов, Николай Петрович К21 Корабль плывет / Николай Караченцов. —М.: ACT:

Зебра Е, 2007. —478, [2] с., 80 л. ил. —(Актерская книга).

ISBN 978-5-17-045522-5 (ООО «Издательство ACT*) ISBN 978-5-94663-465-6 (ООО «Издательство Зебра Е») Караченцов Н., Рыбаков А., оформление, Издательство «Зебра Е», Издательство «АСТ», И з п р е д и с л о в и я к к н и г е « А в о с ь !» Конечно, это не автобиография. Надеюсь, в свои шестьде­ сят я еще не дорос до подобного жанра. Без сомнения, мои записи —никак не учебник актерского мастерства. Я все еще абсолютный или почти абсолютный практик. И, на­ конец, на этих страницах вы не найдете «путеводителя по профессии», раскрывающего «секреты успеха».

Так что же в конечном счете получилось у меня с по­ мощью моего давнего друга журналиста Виталия Мелик- Карамова? Прежде подобный жанр назывался «записки на манжетах». То есть на бегу, на ходу, а именно так и происходила работа над книгой. Достаточно сказать, что свои «записки» я надиктовывал не месяц, не два, даже не полгода. Три года.

Вмешивались другие дела, но прежде всего моя про­ фессия. Ради нее я, наверное, и появился на свет. Ради нее живу, на нее и уповаю и никогда не представлял себя в другом деле.

А теперь мне хотелось бы объясниться, и вот по какой причине. Ежедневно я встречаюсь с десятками людей. За год число моих знакомых вырастает на несколько сотен.

Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Бессмысленно даже пытаться упомянуть хотя бы часть из них.

Но среди огромного людского моря есть «мои ос­ трова». Есть те, с кем я не разлучаюсь много лет, кому благодарен, кому обязан. И если я кого-то не вспомнил на этих страницах, прошу меня простить, жанр «на ман­ жетах» не позволяет перечислить все важнейшие встре­ чи, даты и события. Вы, кто дороги мне, по-прежнему в моем сердце.

Домашние шутливо называют меня «народным досто­ янием». Не самое обидное для актера прозвище. Профес­ сия актера —публичная. Мы рождены, чтобы нас любил зритель. Мы обязаны ему нравиться. В то же время наша профессия зависима, причем от тысяч самых разных людей и событий. Кого-то из нас любят только близкие, кого-то —узкий круг театралов, кто-то «герой» в своем городе, а кто-то действительно становится народным достоянием (без кавычек). Труд, талант при этом —безу­ словно, необходимые составляющие, но главное —Удача!

Далеко не сразу, но мне она улыбнулась. Оттого ее улыбкой я очень дорожу.

Но, как всякий русский человек, я рассчитывал прежде всего на «авось!» Как видите, помогло!

Ваш Николай Караченцов Москва, 2004 год Коля собирался дописывать «Авось!», но случилась катас­ трофа 28 февраля 2005 года... И вот я, его супруга, взяла на себя ответственность и попыталась дополнить главы.

Поскольку многого из того, что он хотел рассказать о сыг­ ранных им ролях в спектаклях, фильмах, о своих друзьях-ак Из п р е д и с л о в и я к к и и г е «А в о е ь!» терах, режиссерах, композиторах, поэтах, балетмейстерах, в «Авось!» не вошло.

Например, Коля не рассказал, сколько времени рабо­ тал вместе с Максимом Дунаевским, что их объединяло в творчестве. О замечательном балетмейстере Диме Брян­ цеве, нашем друге, без вести пропавшем в Праге три года назад. О появившемся совсем недавно в его жизни компо­ зиторе Рустаме Невретдинове, с которым он записал «Мой поезд еще не ушел», «Архангел Михаил» и другие песни.

О композиторе Лоре Квинт. Она ведь для Коли как сестра.

Она его братом называет.

Добавлю свои впечатления о наших встречах во Фран­ ции с Пьером Карденом, вдохновителем и организатором наших незабываемых гастролей. О работе на съемочной площадке с Иннокентием Смоктуновским. О том, почему на сцене «Ленкома» больше не идет спектакль «Чешское фото».

О его концертах, к которым он всегда тщательно готовил­ ся и проводил блестяще, используя весь свой богатейший творческий арсенал.

Люди, описанные Колей и мною в этой книге, были и продолжают оставаться его близкими друзьями. А когда слу­ чилась беда, они все пришли на помощь, они все участвовали в его судьбе, помогали преодолевать трудности... Десятки, сотни людей.

...В его книге ритм такой рваный, как сама его жизнь.

Я этот ритм постаралась сохранить и в своих воспоминаниях.

Что-то, наверное, не получилось воспроизвести в точности.

Что-то неизбежно было пропущено, быть может, что-то очень важное, но пока не поддающееся отображению на бумаге.

И еще я хотела поделиться своими мыслями о том, как мы прожили это время после выхода его книги. Я хотела рассказать, что изменилось в нашей жизни за это время.

О том, как он возвращается к творчеству.

Мой взгляд не мог быть беспристрастным. Это прежде всего взгляд женщины на ее любимого мужчину, попавше­ Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в го в страшную ситуацию, из которой, казалось, не было выхода.

У Коли есть его личная заповедь:

«Мужчина не имеет право соединять слова “я” и “ус­ тал”. Он может один раз в жизни сказать: “Нет больше сил”, —и умереть».

Пока у него и у меня есть силы, он не произнесет эти фатальные слова.

Людмила Поргина, Москва, апрель М ы, ш у т ы, — о д н а а р т е л ь В пьесе Григория Горина «Шут Балакирев» Шут —это некая дань актерству, лицедейской смелости, мы все вместе, ведь мы —шуты. Есть в пьесе великая реплика, я надеюсь, она будет услышана, когда один из персонажей выкрикивает: «Мы, шуты, —одна артель». То есть это еще и братство, клан. Сегодня я могу, наверное, войти в любой кабинет. Везде меня встретят с улыбкой, с кофе, с чаем, а то и предложат стопку и распростертые объятия.

Возможно, сановный человек даже выскочит из-за стола ко мне навстречу. Но я далеко не уверен, что, после того, как за мной закроется дверь, у него не изменится лицо, во всяком случае он обо мне сразу забудет. Все равно для большинства людей мы —живое развлечение. Все равно многие скажут: актер —несерьезная профессия, его задача нас веселить, а уж делом-то занимаемся мы. Помню, какой вышел спор, чуть не до драки, когда я лежал с травмой в отделении замечательного доктора Балакирева (теперь, по- моему, этот физкультурный диспансер называется Научный центр спортивной медицины). На койке рядом —директор крупного завода. «За что этой... дали вторую звезду Героя Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в Соцтруда?» Это он о Галине Сергеевне Улановой. «За что?

Она там ножкой бум-бум. Она бы ко мне на завод пришла и посмотрела на руки настоящих Героев Соцтруда!» Такое отношение к моей профессии сидит в большей части обывателей. Я не могу подобного не осознавать.

Поэтому фраза: «Мы, шуты, —одна артель» для меня очень важна.

«Тиль» —вероятно, главный спектакль в моей жизни, это шутовская комедия. И я играл в ней шута. Когда Гриша Горин умер, кто-то сказал, что ежели на занавесе Художес­ твенного театра вышита чайка, то на занавесе «Ленкома» (если бы он к тому же еще и существовал) полагалось бы повесить красный колпак Тиля.

Марк Анатольевич сказал в одном из интервью, что именно Караченцов со своим Тилем стал «тем самым тараном, что пробил брешь в стене, отделяющей старый «Ленком» от нового».

Вспоминаю забавный случай, связанный с этим спек­ таклем. Какое-то время мы играли «Тиля» на сцене театра «Эрмитаж». Сцене, надо сказать, ленкомовцами малоизучен­ ной. Поэтому Марк Анатольевич предупредил нас: «Ребята, помните: это музыкальный театр и здесь очень большие оркестровая и осветительные ямы. Мы их задрапировали, так что будьте очень осторожны!» А вот у актрисы, исполнительницы роли главной про­ ститутки в борделе, Вали Дугиной, предостережение мэтра, видимо, от волнения, начисто вылетело из головы. В одной из сцен она появилась со словами: «Тиль! Тиль!»... сделала лишний шаг назад и... провалилась в оркестровую яму. Не­ смотря на нешуточное падение, Валя, как подобает истинной актрисе, уже оттуда попыталась дочитать свой монолог...

Мы, шу т ы, — о д н а а р т о л ь Нужно было видеть Колю, услышавшего этот глас из подземелья!

«Да, да! Это я, Тиль», —кое-как проговорил он свой текст и, не в силах сдержаться, расхохотался.

В этот момент музыканты, поднапрягшись, вытолкнули Валю из оркестровой ямы. Очутившись на сцене, та решила заново прочитать свой монолог: «Тиль! Тиль!» Машинально сделала несколько шагов и... угодила уже в другую яму...

И так повторилось еще пару раз...

В итоге у Коли-Тил я началась нервная икота. Его разо­ брал приступ дикого смеха. Он просто ржал... и не мог ос­ тановиться, хотя прекрасно понимал, что надо продолжать спектакль. По сценарию бесстрашный Тиль призывает: «За мной! Вперед!» —а тот хохотал, как безумный...

Хорошо, что Валя Дугина отделалась лишь легкими ушибами, а зрителей не подвело чувство юмора! Спектакль в итоге прошел на «ура». Правда, потом не обошлось без серьезного «разбора полетов» у Марка Анатольевича.

А в о с ь — в с я н а д е ж д а н а ш а Авось нар. (< а-во-се, а вот, сейчас;

см. во) иногда с придачею частиц: ко, то, жг, wy, вот, либо;

может быть, станется, сбу­ дется, с выражением желания или надежды (латинское fore ut). Авось Бог поможет. Авось - вся надежда наша. Авось, небось, да третий как-нибудь. Авось - хоть брось. Нагие авось не с дуба сорвалось, рассудительное. На авось мужик и хлеб сеет. На авось и кобыла в дровни лягает. Авось и рыбака толкает под бока.

На авось казак на конь садится, на авось его и конь бьет. Русак на авось и взрос. Ждем, пождем, авось гг лш сеое найдем.

Авось не унывает, здесь авось обращено в сущ. От авося доб ра не жди. Авось плут, обманет Авось в лес уйдет Авось до добра не доведет Авосю не вовсе верь. Авосю верь не вовсе. Авось да живет, не к добру доведет. Авось, что заяц: в тенетах вязнет. Авось задатку не дает. Авось велико слово. Авось не бог, а полбога есть. Авось живы будем - авось помрем. Авось - дурак, с головою выдаст Держись за авось, поколе не сорвалось. Авося жданки съели.

Авоська м. —будущий желанный случай, счастье, удача;

отвага;

/ /к т о делает все на авось. Ему авоська дал или обещал.

С авоськи ни письма, ни записи. Вывезет и авоська, да (mi) не знать куда. Авоська уйдет, а небоську одного покинет. Авоська А в о с ь — в с я н а д е жд а н а ш а веревку вьет, небоська петлю накидывает. Авоська небоське на­ битый брат. Держался авоська за небоську, да обаупали. Авось с небосем водились, да оба в яму ввалились. Тянули, тянули авоська с небоськой, да животы надорвали. Авосевы города не горожены, авоськины детки не рожены. Авосьный случай, пришедший на авось. Авосысать, авосьничать, пускаться на авось, на удачу, на безрассудную отвагу, беззаботно надеяться. Кто авосьничает, тот и постничает, иногда голодает, Поавоськаем:

авось, до чего-нибудь доавоськаемся. / / Авоськать, воськать, обычно приговаривать почасту авось. Авосьник м. -ница ж. —кто авоськает, авосьничает. С авосьником попадешь впросак. Авосьники бедокуры*.

* Владимир Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. —М., Русский язык, 1978. Т. I.

« Ш у т Б а л а к и р е в » В момент очередного спора Горин сказал:

—Марк, у нас такие отношения, что я тебе все разрешаю.

Раз ты считаешь, что надо так, —пиши, как надо.

И некоторые репризы и реплики в пьесе придуманы не только автором Гориным, но и Марком Анатольевичем.

То, что слышат зрители, это не совсем то, что напечатано в сборнике, где есть пьеса Григория Горина «Шут Балаки­ рев». Вероятно, после такого разговора Захаров посчитал, что Горин ему и после своей смерти позволяет править пьесу. А кому еще? Причем на Захарова, как я считаю, еще и сильно действовало: надо создать памятник Горину, не только замечательному писателю, но и ближайшему другу. Он не имел права на ошибку. Театр не имел права на плохой спектакль. «Шут Балакирев» —последняя пьеса человека, который писал ее для своего театра и который во многом нынешний «Ленком» и создал. Гришу и хоро­ нили из «Ленкома», а не из Дома литераторов или Дома кино. Я уже не говорю о том, что Горин для Захарова был больше, чем даже очень близкий друг. Я и не знаю, кто сегодня у Марка остался, кто мог бы сказать ему правду в 1 «Ш у т Б а л а к и р с и» глаза, не боясь, что это как-то отразится на собственной судьбе. На самом деле трудно жить, когда кругом все тебе поют: что ты ни гнешь, все гениально. Как надо себя оса­ живать, как надо делить себя на шестнадцать, на двадцать восемь, не знаю, на сколько, чтобы правильно вырулить, чтобы быть объективным. Мы же вообще так устроены, что всегда себя завышаем. А в подушку ночью —так прос­ то все гении. И когда еще по любому поводу: «О-ой, ну это просто улет!» И тут уже начинаешь дергаться. Тем более, что большинство этих людей —профессионалы, искренне любящие наш театр, любящие Марка Захаро­ ва, относящиеся с почтением к его творчеству. Плюс что ни рецензия —песня. А как в этом существовать? Марка Анатольевича спасают две нерасторжимые вещи: чувство юмора и самоирония.

Почему так долго репетировался «Шут»? Именно в силу несовершенства пьесы. Утыкались лбом в стенку.

Вероятно, Захаров решил в какой-то момент не гнать, не спешить, не зарекаться, чтобы через три месяца обя­ зательно двадцать восьмого пьесу сдать! В напряженном режиме мы жили только последние месяца два-три, когда уже знали, что у нас, хошь не хошь, но пятнадцатого будет премьера, Захаров даже тринадцатого хотел ее сделать.

В результате она все-таки сдвинулась на два дня, но и тринадцатого, по-моему, проходила сдача, назовем ее ге­ неральной репетицией.

Я уже сталкивался на «“Ю ноне” и “Авось”» с такой же сложной сценографией, что была сделана на «Шуте».

Впрочем, трудно определить, где круче. И первая, и вто­ рая —травмоопасны. На «Юноне» не раз случались трав­ мы, артисты ломали руки-ноги, падая со станков-горок в дырки между ними и боками сцены. С одной стороны, да, артисту должно быть удобно, но с другой —Олег Шейнцис, художник-постановщик, настолько талантлив, что ему можно простить наши кульбиты.

Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Мне трудно со стороны оценить, насколько вырази­ тельно действует «вздыбливание» России, но про оформ­ ление Олегом «Города миллионеров» я могу сказать —это произведение высокого искусства. Кто не видел, теперь уже не увидит. Армен Борисович Джигарханян почти не приезжает из США, а это его спектакль. Останется ли этот спектакль в репертуаре театра, а он только-только в нем появился (я написал эти строки в начале 2003 года, а в 2004 году я заменил в этом спектакле А.Б.Д.), не знаю.

Правда, «Гамлета» Олег придумал для Глеба Панфилова так, что в нем артисты особо не наблюдались, лишь иногда проглядывались из-за колонн. Я волнуюсь, что, может, и в «Шуте Балакиреве» есть какие-то места в зрительном зале, откуда не все видно на сцене?

* * * Я пришел в «Ленком» до Захарова. Возглавлял тогда театр Владимир Багратович Монахов. Режиссер, может быть, не самый великий в нашей стране, но человек очень приятный. Я ему благодарен уже за то, что он давал мне много играть. Молодые артисты, только-только окончив­ шие институт, естественно, «зажатые», им необходимо каждый вечер выходить на сцену. Играть, играть, играть любые роли, неважно —маленькие или большие. Монахов меня назначал на главные роли, а это совсем немаловаж­ но —ощутить на своих плечах такой вес. Ведь я тащу на себе весь спектакль, кручусь вьюном, а в нем занято сто человек. Но я понимаю, именно я его тащу. И тут никуда мне не деться, я вышел —и поехали. У меня сейчас что ни спектакль —все такие (и эта ответственность во мне сидит уже много лет).

Именно Монахов взял меня в театр. Года три мы с ним поработали, потом год-полтора в театре вообще не 1 «Ш у т Б а л а к и р е в» было главного режиссера. Все ждали: кого нам назначат?

Хорошо, если пришлют Захарова, говорили мы, но его никто не утвердит, потому что у него только-только вышел в «Сатире» скандальный спектакль «Доходное место», и Марк Анатольевич считался слишком «левым» режиссе­ ром. Помню, в театр приходил Михаил Александрович Ульянов, шептались, что, наверное, именно он будет худо­ жественным руководителем. И он действительно смотрел какие-то спектакли, труппу. Но согласится ли...

Появился Павел Хомский —тогда успешный режиссер в Театре юного зрителя. Были у него там яркие спектакли.

В итоге он получил Театр Моссовета, и все как-то подза- тихло: и он, и этот театр. А тогда... Театр юного зрителя в начале семидесятых —один из самых посещаемых, репу­ тация в столице прекрасная. Спектакль «Мой брат играет на кларнете» по пьесе Алешина был очень популярен в Москве. Я всегда за них болел. И до сих пор по привычке болею, потому что супруга Хомского —старшая сестра Ж еньки Киндинова, моего однокурсника, моего друга.

Киндинову, как и мне, предложили после окончания института пойти в «Ленком». Эфрос, когда его «ушли» из этого театра, имел право забрать с собой десять актеров.

Он увел десятку ведущих: Ольгу Яковлеву, Александра Ширвиндта, Михаила Державина, Гафта, Тоню Дмитриеву, Проню Захарову, Льва Круглого, Леонида Дурова, Леню Каневского... Я тогда думал: «Как они могли уйти, предать театр?» Выяснилось, что все наоборот, каждый артист «Лен- кома» мечтал, чтобы Эфрос его взял с собой, поскольку Эфрос в отечественном театре —фигура великая, что было ясно еще при его жизни, а не после его смерти, что у нас происходит крайне редко.

Но тогда получилось, что он оголил театр. Театраль­ ные начальники стали просматривать дипломные выпуски посильнее, чтобы взять в «Ленком» сразу курс целиком.

Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Монахов в свое время учился вместе с нашим худруком Виктором Карловичем Манюковым. Они не только были однокашниками, но и оставались большими приятелями.

Наиболее заметный, сильный курс оказался в Москве у Виктора Карловича. И Монахов Манюкову предложил:

«Давай с твоего курса и возьмем десять человек». Поэтому отбирал нас не столько Монахов, сколько сам Манюков, который, как предполагали, и будет в «Ленкоме» ставить спектакль. Даже начал что-то репетировать. Или они вмес­ те начинали? Не помню. Факт тот, что, кого брать, решал Манюков, чтоб, значит, сразу к себе в постановку. Но в школе-студии есть закон: в первую очередь лучших для себя «бронирует» МХАТ. Самых интересных выпускников, кто, по мнению корифеев Художественного театра, может продолжить мхатовскую школу. А остальных —дальше в другие театры. И случилось, наверное, единственное в истории школы-студии событие: распределение в первую очередь пошло в «Ленком». Естественно, по прямому ука­ занию Министерства культуры. Мы еще учились в студии на последнем курсе, а нас всех уже вызвали в министерство и сказали: есть такое предложение, как вы на это смот­ рите? Все выглядело очень официально, а мы вроде еще такие сопляки. Ж енька Киндинов тогда сказал:

— Ребята, я с вами всей душой, но я не могу, потому что сестра с мужем меня не поймут.

Они жили в одной квартире, и Паша Хомский уже фантазировал, как Ж енька будет репетировать в его Те­ атре юного зрителя в спектакле «Звезда» или еще что-то.

«Я не могу обидеть своих, поймите, ребята». Но тогда-то и сработал мхатовский принцип. Значит, если Киндинов отказался от «Ленкома», тогда мы отправим его во МХАТ.

Ж еня ужасно переживал, МХАТ в те годы жил в полном развале, даже не скажешь, что жил, —мертвый театр.

Но тут как раз Захаров вступил в партию, и нам его назначили главным режиссером. Началась новая веха «Ш у т Б а л а к и р е в» в истории театра. Потому что, если говорить о вехах, то, конечно, «Ленком» начинался с Берсенева в предво­ енные годы. Сильный театр, и какое-то время в первые послевоенные годы он продержался на высоком уровне.

В эти годы Москва театральная, вероятно, производила не лучшее впечатление, погиб Театр Таирова, еще раньше исчез Театр Мейерхольда, а главной заслугой Николая Охлопкова называли то, что он сумел переименовать Театр Революции в Театр Маяковского, так как название «Театр Революции» сразу обязывает иметь определенный репертуар. Зато Охлопков теперь мог поставить «Гамлета» с Михаилом Козаковым (потом Козакова сменил Марце­ вич). Конечно, Гамлет в Театре Революции смотрелся бы странно даже на афише.

Итак, насколько мне известно, в послевоенные годы «Ленком» вновь заявил о себе. В «Ленкоме» работали все знаменитые артисты, какие были и есть в нашей стране.

От Крючкова до Пуговкина, от Плятта до Смоктуновского.

Самые красивые, самые модные женщины-актрисы —и Се­ рова, и Окуневская - работали в «Ленкоме». Завлитами в театре были и Константин Симонов, и Борис Горбатов.

Только МХАТ с Булгаковым в такой же должности может здесь поспорить! Я уже не говорю о Гиацинтовой, ко­ торая считалась великой актрисой «Ленкома», да и сам Иван Николаевич Берсенев в актерском мире —фигура масштабная. Шли в театре спектакли, на которые ломи­ лась Москва, например, «Нора» Ибсена. Первоначально «Ленком» назывался Театром рабочей молодежи —ТРАМ.

Он был создан в двадцать седьмом году. Я коротко вспо­ минаю историю «Ленкома» и понимаю, как все близко, потому что сегодня целовался с Зинаидой Матвеевной Щенниковой, а она в «Ленкоме» со дня основания, и я пользуюсь и ее воспоминаниями. По ее рассказам, когда в конце сороковых решали, какой из драматических те­ атров послать на гастроли за границу, а это особая была Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в честь —представлять искусство Советского Союза, вы­ брали «Ленком». Обычно в этой роли выступал МХАТ. Но умер Станиславский, умер Немирович, остался лишь букет великих артистов, и каждый из них не сомневался, что он гений и именно ему предстоит повести за собой труппу.

Чуть ли не в очередь приходили они в Министерство культуры, ногой открывали дверь к министру и объясняли:

«Этот —г..., и этот —г..., я должен быть художественным руководителем». Какая-то коллегия у них собралась, не поймешь, как заседали, но, видимо, знаменитые старики так достали начальство, что поехал в Югославию «Лен­ ком». В нем служили тогда Соловьев, Волчек, дядя Саша Пелевин —сумасшедшие, замечательные актеры.

* * * Сколько уже Захаров в театре? Более тридцати лет, он пришел в семьдесят третьем году. Так не бывает, потому что театр —как живой организм, и живет, как собака, пятнадцать лет. Потом он, по общему мнению, должен умереть. Но идет на сцене нашего театра «Женитьба Фигаро», а в спектакле участвует второе поколение заха- ровского «Ленкома».

При Марке Анатольевиче в театре появляются Пев­ цов, Лазарев, Захарова, Кравченко, Степанченко, Витя Раков и так далее, и так далее. Пожалуй, сейчас в «Шуте Балакиреве» занято уже третье поколение. Марк, конечно, гордится, что театр не просто на плаву, тьфу-тьфу-тьфу, а в течение длительного времени лидирует в Москве.

По крайней мере, по зрительскому интересу. То, что он самый модный и популярный, безусловно. Для меня же он —лучший в стране.

Недавно в одном из интервью меня спросили: —Поче­ му вы так долго в этом театре? Почему вы не переходите 2 «Ш у т Б а л а к и р е в » в другой? Артист, как правило, ушел из одного театра, перешел во второй, потом в третий, а иногда и в пятый, а вы сидите в своем и сидите.

Наверное, я мог бы устроиться в любой театр Москвы.

Но какой смысл уходить от лучшего режиссера? Другое дело и даже беда, что ни один из замечательных режис­ серов никогда не воспитывал преемника. Ни Вахтангов, ни Товстоногов, ни Эфрос, ни Любимов, ни Ефремов, который просто разломал МХАТ пополам. Мне кажет­ ся, это была ошибка. И не знаю, сможет ли ее испра­ вить Олег Павлович Табаков. Тут уж точно по-живому.

И любимовский театр распался, и тот и другой —совсем не та Таганка, что раньше. А потом и страна раскололась. Со МХАТа началось, между прочим, первая ласточка была.

« Ш у т Б а л а к и р е в ».

П р е м ь е р а Как выглядела премьера «Шута»? Собственно говоря, лю­ бая премьера проходит приблизительно одинаково. Всег­ да сумасшедший мандраж. Я помню, скажем, лет двадцать назад, репетирую, то есть занимаюсь своим привычным делом, и тут наступает премьера. Одна актриса ко мне подходит и спрашивает:

—Коль, ты что, вообще не волнуешься?

—Почему? Волнуюсь. Нормально.

—Но незаметно. Ну, ты молодец!

А на первом спектакле у меня коленка правой ноги ви­ ляет, как хвост собачий, причем абсолютно не управляема.

Любая премьера такой же мандраж.

Я выхожу в «Шуте» первым, Олег Янковский мне говорит:

—Коля, ты —вроде камертона. Как ты начнешь, так спектакль и пойдет.

Я начинаю, выхожу, ибо деваться некуда, и думаю:

«Идиот, господи, сучья у тебя профессия». Но пошел, пошел мандраж страшный, лицо каменное, аплодируют, надо партнера заявлять, а он на тебя еще и свой мандраж 2 « Шу т Б а л а к и р о в». П р о м ь о р а повесил. Все-таки Петр I, царь, значит, полагается так сыграть, чтобы все тут же убедились, да, царь. Надо, чтобы приняли, поверили и полюбили.

Сколько задач на мне бедном висит, ого-го!

Пару лет прошло, ни слова критики по поводу этого спектакля я не видел, то есть отрицательных рецензий нет. Так, где-то по чуть-чуть покусывают. Наиболее отри­ цательный отзыв, что Захаров создает действо, которое вроде к драматическому репертуарному театру не имеет отношения. Что-то очень площадное, хотя и в хорошем театральном стиле, но это... Дальше автор статьи, как и многие рецензенты, пишет не про спектакль, а про себя:

«Это не мой театр, я его не люблю. Но не могу этого спек­ такля не принять, потому что он убеждает».

Что означает эта рецензия? А то, что Захаров разру­ шает законы и стереотипы.

Так нельзя, а он делает. Хорошо, что он побеждает.

Марк Анатольевич просил, чтобы мы постоянно искали ключик к этому спектаклю, а мы не знали, как найти этот ключик. Одним из первых отыскал его Коля. Он нашел манеру исполнения, которая была основана на том, что я, актер Караченцов, исполняю роль Меншикова. Я исполняю ее чуть-чуть отстраненно от образа. Эта его «чуть-чуть от­ страненность» и передавалась всем нам на репетициях. Мы все тоже искали ее... Это придавало легкость нашей игре, позволяло дурачиться, даже хулиганить на сцене. Это было наше живое существование в спектакле, его шутовское нача­ ло. Он стал достоверным, потому что мы, актеры, внесли в игру современную ноту. Мы говорили об исторических собы­ тиях, которые повторяются в России, и нам было это очень легко делать. И одним из первых ввел нас в эту «игру»Коля.

2 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в В прямом и переносном смысле. Я и теперь слышу его пер­ вый монолог, вижу, как он выходит. Зал аплодирует. Затем — первая реплика, и —точное попадание. И понимаешь, что начинается шутовство, понимаешь, что Коля валяет дурака на сцене... Мы за кулисами ждали его реплик и реакцию зрителей. И лица зрителей расползались в улыбках, они начинали хохотать. И народ повалил на наш спектакль. Эти первые реплики задавали тон всему спектаклю.

Щ е л ы к о в о Щелыково —название не только местности в паре часов езды от Москвы, но и Дома творчества Союза театральных деятелей. Когда-то имение Александра Николаевича Ост­ ровского. Островский собирал в Щелыкове летом актеров Малого театра и читал им новые пьесы. Поэтому прежде всего актеры уже советского Малого театра приезжали в этот дом на летний отдых. То есть при советской власти имение Островского автоматически стало домом отдыха Малого театра. Там, слава богу, поначалу не шибко все перестроили, какие-то здания тех времен сохранились.

Сберегли и их названия — «Голубой дом», «Шале». Ос­ новной дом —дом, где жил Островский, —теперь музей.

В нем нет гостевых комнат. Потом имение превратилось из дома отдыха Малого, в дом отдыха ВТО, а сейчас, как я уже говорил, называется Домом творчества. Сейчас в Щелыкове уже построены новые корпуса.

Щелыково —место, которым можно или заболеть навсегда, или больше никогда туда не приезжать. Для меня Щелыко­ во по красоте не имеет равного в России, но оно для тех, 2 Н и к о л а й К а р а ч о и ц о в кто любит неброскую нежность средней полосы. Все ее прелести надо суммировать, а потом помножить на ска­ зочность, созданную великим драматургом. Там действи­ тельно раскинулась Ювеналина долина, только там могла Снегурка умереть, растаяв. Есть и полянка, где Снегуркино сердце бьется до сих пор. Есть зачарованный лес. Что та­ кое зачарованный лес? Он образован непонятной работой природы, когда вместо травы —мох, причем серебристого цвета, и тянется этот сказочный ковер на несколько кило­ метров, в нем грибы, каких не бывает в мире.

Заходишь в щелыковский лес, и тебя не покидает ощущение чуда. Вдруг сквозь деревья пробивается сол­ нечный луч, и тут же возникают невероятные эффекты, сумасшедшая цветовая палитра. Что такое «Снегуркино сердце»? Найти эту поляну не так просто. Но я знаю в Щелыкове все тропинки. Отправляться туда полагается ночью. Выходишь на озерцо размером с лужу, но это сов­ сем не лужа, потому что по глубине оно почти два метра.

На дне —вся лесная гадость. Какие-то коряги, что-то страшное, черное, сгнившее, раки, змеюки, я не знаю, что еще, но все двигается и мигает. А в самом центре озерка бьется «Снегуркино сердце». Абсолютно белый песок посреди донной нечисти, и, вероятно, бьет ключ, который заставляет этот песок пульсировать. При лунном свете эффект неописуемый. Причем, действительно, со Снегурочки столько воды и могло натечь, не больше. При­ чем, конечно, на этой полянке. И то, что ее трудно найти, придает ей дополнительный вкус. Кто знает —проведет, а кто не знает —заплутает.

Щелыково —это мое детство. И, что немаловажно для ребенка, приезжая туда, я сразу попадал в определенную атмосферу человеческих взаимоотношений. Сложную и интересную.

Народу там собиралось немного. Это не «Актер» в Сочи, это не Руза, Щелыково куда меньше. Меньше, чем 2 Щ е л ы к о в о Плес. Сейчас там, может быть, одновременно человек триста отдыхают, а раньше половина от этой цифры с трудом помещалась. При мне уже начали новый корпус, потом мне сказали, что пбстроили еще один и вроде бы теперь идет строительство третьего. Я давно в Щелыкове не был. Последние лет пятнадцать я вообще не отдыхал.

Тем более получалось, что отпуска выходили поздние.

Обычно —октябрь, один раз —весной. В это время в Ще­ лыкове делать нечего.

Щелыково —это место традиций. Одна из них —непре- кращающийся дух иронично-веселого состояния. Причем абсолютно всех и с утра до ночи. Актеры в моем детстве пижонили:

— Сколько у тебя дырок на тренировочных штанах?

А у меня сорок две.

Чем дранее, тем сказочнее. У одного известного артиста не было затертой одежды, и вечером, когда уже прохладно, он приличный пиджак надел, так его не пустили в столовую на ужин, заставили вывернуть пид­ жак наизнанку. При пересказе тянет на глупость, а в той реальной жизни —своя атмосфера. Вдруг сообщают, что в старом доме видели привидение, может быть, прой­ демся, тоже посмотрим? И мы ночью туда отправляемся.

Садимся на скамеечку напротив. Начинаются самые-самые разнообразные рассказы о нечистой силе. Неожиданно кто-то вскрикивает, мы все чуть не падаем в обморок.

Действительно, я вижу, как нечто белое со свечой плавает за окнами дома!

Щелыково —это прелесть костров и сеновалов. Кост­ ры разжигались у обрыва. Красный высоченный обрыв, хотя, может быть, если я сейчас туда приеду, он мне уже таким высоким не будет казаться? Внизу маленькая реч­ ка, а за ней —лес, дальше —кладбище. С этого обрыва в речку бросали остатки непрогоревших поленьев, потом древним казачьим способом гасили костер. Угли костра 2 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в почему-то мне напоминают ночной Нью-Йорк. Вид сверху, с самолета.

Я сижу у костра, мне всего двенадцать, ребенок, а в Щ елыкове рядом со мной и А живут Чирков, Па­ 1амой шенная, Царев, Ж аров, Сашин-Никольский. При мне впервые приехал отдыхать в Щелыково молодой артист цыганского театра «Ромэн» Николай Сличенко. Он поет на краю обрыва ночью у костра: «Милая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою». Поет так, как, мне кажется, он никогда в жизни не пел и не споет, потому что в этот день у него дочь родилась. Я все это слышал, видел, нама­ тывал на ус. Я рос в этом воздухе.

Щелыково —это еще и актерское воспитание. Сущес­ твует сегодня такое тупое правило, что, чем больше слов, тем лучше артист. Много слов —значит, главная роль, а если дали главную роль —значит, ты хороший артист. Два слова в постановке —плохой артист. А Остужев снимал шляпу перед Сашиным-Никольским, мастером эпизода.

Он снимал шляпу и говорил: «Я так не сыграю никогда».

Умение сыграть эпизод —это ценилось «на театре», как тогда говорили в России.

* * * Щ елыково находится в Костромской области. Самый ближний из городов — Кинешма. В Кинешму можно приехать на поезде, потом на пароме перебраться че­ рез Волгу и еще восемь километров ехать на автобусе, трясясь по колдобинам, только так можно добраться до Щелыкова. Из чего видно, что туда доехать-то непросто.

И уехать не легче. Но уж если ты в Щ елыково попал, значит, пропал. Там все же какие-то люди еще живут, работают. Но все потихоньку вымирает, уже при мне, мальчишке, в конце пятидесятых этот процесс пошел.

2 Щ с л м к о в о Деревня в один дом. Встречаешь человека, местного пастуха, он жалуется:

—Скажите Буденному. Я с ним воевал. Зарплата у меня пять рублей в месяц.

Я сам это слышал. Все вокруг окают. Когда ребенка спрашивали: «Кем бы ты хотел стать, когда вырастешь?», и это тогда, когда пионеры всей страны рапортовали:

космонавтом или моряком, он отвечал: «Отдыханцем».

Потому что ничего лучшего он в жизни не видел. Он от лета до лета жил впечатлением, как артисты отдыхают.

Я сразу попал в близкое окружение негласного «руко­ водителя» Щелыкова. Тогда им считался Пров Садовский.

Продолжатель плеяды династии Садовских, сын Анны Владимировны Дуровой и Павла Михайловича Садовско­ го. Человек по многим статьям уникальный. Он меня звал сыном, мой названый отец. Пров меня опекал, я очень гордился тем, что, когда начинался вечер, разгорался костер, уже какая-то компания собиралась в беседке, кто- то спрашивал:

—Так, стоп. Детей нет? А, Коля здесь, ну ему можно, он свой.

А мне двенадцать-четырнадцать лет. И я с упоением слушал невероятные рассказы, байки, анекдоты, песни, романсы... Лучший друг Прова Садовского по Щелыкову Борис Смирнов, живущий в бывшем селе Семеновском- Лапотном, теперь городе Островском. Смирнов в Семе- новском-Лапотном служил ветврачом. Мы ехали с ним на мотоцикле, вдруг он тормозит:

—Колька, смотри!

—На что?

—Какая красота!

И мы стояли, глазели на закат. Местный человек его видел, а приехавшие москвичи не замечали.

Однажды в Щ елыково впервые приехал балетный десант. Во главе с парой Васильев —Максимова.

2 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в А также артисты Большого —Сеня Кауфман, Володя Кошелев, Валерий Туманов, Валя Савина и Саша Хмель­ ницкий.

Валя Савина была потом ассистенткой Володи Васи­ льева во время постановки «Юноны». Васильев объявил труппе: «Валя будет вам давать ежедневный класс». Он ее попросил выйти на сцену: «Валя, просто встань». И Валя встала в какую-то позу. Он ей: «Да нет, просто встань». Она поменяла позу. То есть «просто» встать Валя уже не могла, слишком сильна в ней была балетная дрессура. Володя и Валя привнесли в театр запах западного благополучия.

Когда Володе говорили, что в таком виде нельзя ходить в «Ленком», он отвечал: «У меня нет хуже вещей». Его про­ сят: «Ну, хотя бы тренировочные штаны надень». И Володя приходит весь в «Адидасе» —мечте советского человека.

Васильев —первый из моих знакомых, кто искренне хотел купить самолет, он ему был нужен для работы, на своем лайнере было удобно мотаться по европам. Васильев, лучший танцовщик мира, народный артист СССР, еще сравнительно молодым человеком имел уже все регалии, какие существовали в Советском Союзе, —ордена, звания, Государственные и Ленинские премии. И чего бы ему, дейс­ твительно, не слетать на воскресенье в Париж. По деньгам он вполне мог себе позволить небольшой аэроплан.

* * * Моя мама подолгу работала за границей, и нередко я при­ езжал в Щелыково один, жил в комнате с Никитой Подгор­ ным. Удивительный актер, к сожалению, не получивший заслуженной славы, поскольку популярность артисту в стране давал кинематограф (как сейчас —телевидение), а он снимался нечасто. Никита —дворянин, у его семьи были свои дома в Москве. Мы шли с ним по Южинскому 3 Щ е л 1,1 к о в о переулку, и он мне показывал: «Вот наш дом, вот еще один наш дом». Подгорный —один из самых знаменитых хох­ мачей и разыгрывалыциков. Розыгрыши, правда, иногда бывали жестокие, как, например, то самое привидение в доме. Потом я узнал, что «представление» готовилось еще днем. Он то ли обманул служителей, то ли договорился с ними, но, когда музей закрылся, в нем остался один из отдыхающих. По команде Подгорного, а время было точно определено, кто-то, не знаю кто, натягивал на себя простыню, брал свечку и отправлялся гулять по гостиной, но двигался не у самых окон, а чуть глубже, около зеркал, оттого и эффект произошел страшный. До сих пор помню визги до истерики и даже пару обмороков.

Вспоминаю, как Коля привел меня к Мише Шпольскому на день рождения (его жена, бывшая арфистка, работала в Малом театре, а Миша был лауреатом Государственной премии, автором нескольких важных изобретений для кос­ моса). Он привел меня на этот день рождения, где собрались все щелыковцы, чтобы они дали свою оценку, «достойна ли эта девушка нашего Коли». По-моему, они меня оценили, поэтому я до сих пор его жена.

А потом он меня повез в Щелыково.

К тому времени мы уже расписались. Он снимался в ка­ кой-то картине, и у него все время было занято, но возник какой-то перерыв, и он меня туда привез. Я была беремен­ на, так он меня по полной программе прогулял —по всем окрестным лесам. Там вообще программа была очень насы­ щенная. Утром встала, взяла быстренько ракетку, постучала о стеночку, пробежала до «Снегуркиного сердца» и обратно.

Женщина в Щелыково должна быть очень спортивной, очень коммуникабельной. Она должна со всеми общаться, Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в уметь собирать грибы, их сушить, солить, собирать клюкву, малину и варить варенье, выпивать, закусывать и т. д. и т. п.

Коля мне показывал красивейшие места, где серый-серый мох и стоят боровики. Незабываемые вечера, костры, эти разговоры... Одновременно кто-то может танцевать, кто-то читать, кто-то петь, кто-то перебирать гитарные струны.

И мы, когда родился наш сын Андрюша, приехали с ним тоже туда, и он тоже «заболел» Щелыково. Он стал грибни­ ком невероятным. Он первым распознавал, где какой гриб, определял, где поганки (Коля вроде грибы знал, но собирал почему-то в основном поганки). А Андрюша собирал только хорошие грибы и быстро наполнял ими корзину. И всем показывал, как надо собирать. Он участвовал во всех спор­ тивных играх. И его до сих пор очень тянется в Щелыково.

Эта «болезнь» передается из поколения в поколение.

« Щ е л ы к о в с к и е о т н о ш е н и я » Когда «Ленком» собирался ехать в Париж с «“Юноной” и “Авось”», в Москве Пьер Карден устроил просмотр спектак­ ля, созвав на него корреспондентов со всего мира. Заодно провел и пресс-конференцию. Кто-то из западных журналис­ тов задал вопрос постановщику танцев Владимиру Васильеву:

«Почему вы, ведущий солист Большого театра, классический танцовщик, решились ставить танцы в драматическом теат­ ре, да к тому же в них пластика в стиле рок-оперы?» «Дело в том, что мы с Колей Караченцовым дружим уже двадцать пять лет», —с этого начал ведущий солист. На что, кстати, хореограф Лена Матвеева тут же отозвалась:

«Господи, какие вы старые».

Но это действительно так, мы знакомы чуть ли не с детских лет, и не найти слов, чтобы объяснить, что такое «щелыковские» отношения, их надо прожить. На выпускные экзамены в институте ко мне приходили Катя с Володей, Валя Савина с Сашей Хмельницким. Балетные ребята, с которыми я дружил с детства. Они болели за меня, я сдавал дипломные спектакли, мамы в Москве не было, но поддержку из зала я чувствовал.

2- Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в * * * В Щелыкове, в бывшем имении Александра Николаевича Островского, 14 августа проводился и, как говорят, прово­ дится праздник, который называется «Аркадиада». Везде в стране проходили спартакиады, а у нас —«Аркадиада».

Взяли, по советскому выражению, за основу дату у замеча­ тельного человека, хорошего актера Аркадия Ивановича Смирнова, был такой в Малом театре. 14 августа день рождения Смирнова, а поскольку он выпадал как раз на тот период, когда отдыхающих собиралось большинство, то и получился повод для общего праздника. Более того, даже после того, как Аркадий Иванович скончался, все равно четырнадцатое августа празднуется. Я помню, как однаж­ ды в честь праздника мы переделали слова в популярной тогда песне: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним». Представляю хор участников: Юрий Васильевич Яковлев, Сергей Цейц, Сережа Юрский, Коля Караченцов.

Выводили мы с упоением такую фигню: «На оленях утром ранним мы отчаянно ворвемся прямо в летнюю зарю-у».

Пели с каменным выражением лица. Никита Подгор­ ный досмеялся до слез, до истерики, он, сидя в первом ряду, стучал в бессилии кулаками по сцене. Замечательный зритель, поискать таких надо. В истерике катались Володя Васильев со Светой Жаровой. Володя Васильев у нас уже считался почти классиком советской балетной сцены.

А Света (дочка Михаила Жарова) входила в круг научной интеллигенции. После нас они тоже довольно успешно танцевали рок-н-ролл.

Щелыково... Чем оно было для Коли, для меня? Было ли оно сильно тем, что эти щелыковские ночные посиделки 3 «Щ е л ы к о в с к и е о т п о ш о н и я» никогда не были просто посиделками, типа ля-ля-тополя под водку?

Я потом это поняла, когда судьба свела меня с выдающи­ мися людьми. Это нормально, когда встречаешь личность.

Так и должно быть. Личность формирует личность. Я и своему сыну всегда говорила: «Скажи спасибо Господу Богу, если он подарит тебе хорошего учителя». И вот в Щелы- ково, на даче, сидел маленький пацан Коля Караченцов.

Сидел с такими мастодонтами, героями, мэтрами, такими личностями, такими актерами, такими выдающимися ре­ жиссерами Малого театра, МХАТа. И это формировало его мировоззрение —и творческое, и как человека, и его волю формировало. В Коле это до сих пор. Я недавно с ним раз­ говаривала: «Коль, мне важно очень, чтобы ты хотел быть здоровым! Чтобы ты сам хотел!» Он говорит, выпячивая челюсть: «Я очень хочу! Я сильно хочу!» Эта воля сформи­ рована там, в Щелыково, этими людьми.

А когда он привез меня туда, я там увидела Табакова, уви­ дела Юрского, увидела Юрия Яковлева. И они рассказывали о съемках, о репетициях. Пусть мимоходом, но постоянно что-то о творчестве. Потому что вся жизнь этих людей связана с ним. И замечательная актриса, Люся Крылова, рассказывала, чтобы она хотела сыграть... Она, кстати, здо­ рово собирала грибы. Она —маленькая такая, и пока ты еще только хочешь сказать «а», Люся уже нашла. Всегда собирала такие огромные корзинки, вызывая у всех страшную зависть.

Но при этом рассказывала, что хотела бы сыграть.

Походы за грибами или на рыбалку с Володей Василье­ вым и Катей Максимовой я тоже никогда не забуду. Звездное небо. Они ловят рыбу и одновременно рассказывают, как они были у Дзефирелли на вилле. (Потом и мы с Колей были там, в Италии, на этой вилле в Пазитано.) «Представ­ ляете, —говорят, —гора, спускаешься на лифте вниз, рас­ крываются двери, и перед тобой море. Там несколько вилл, в которых в свое время жили Нежинский, Корсавина. Там 3 2* Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в танцевал Нежинский для Дягилева». Для нас все это казалось фантастикой. Как Володя и Катя снимались у Дзефирелли в фильме «Травиата», когда великий режиссер пригласил их. И это все они рассказывают в Щелыково, под звездным небом. Потом варится вкуснейшая уха, и уже всю ночь никто не спит —идут разговоры, в основном о творчестве, о рабо­ те. Володя говорит о том, как в «Спартаке» ему не хватало дыхания, воздуха, и стояли баллоны с кислородом. Так был поставлен Григоровичем этот балет. И это было для нас еще одно потрясение.

То есть Щелыково —это все. Судьбы, философия, споры, смех, истории, планы, грибы, звездное небо, единство душ таких разных людей. И все это, сложное и многогранное, потом перекинулось, прочно зацепилось за всю Колину жизнь, за нашу жизнь, за все его творчество.

И на похороны моей мамы пришли наши друзья-щелы- ковцы. Они принесли много цветов, говорили: «Чем мы можем помочь тебе и Колечке?» Они звонят постоянно.

Раньше они приходили на все Колины премьеры, а теперь просто приходят к нему, чтобы побыть с ним рядом.

М х а т о в с к и е у ч и т е л я Мхатовских знакомых у нас с мамой в Щелыкове не заве­ лось, хотя, вспоминаю, отдыхал там Владлен Давыдов с же­ ной, но это была легкая, мимолетная курортная встреча.

Кстати, Давыдов учился на курсе вместе с моим будущим наставником Виктором Карловичем Манюковым —они входили в первый выпуск школы-студии МХАТ. По тра­ диции на курсе обязательно должны были преподавать актерское мастерство мхатовские старики. У нас его вели такие актеры как Василий Иосифович Топорков, Виктор Яковлевич Станицын, а педагогом на курсе была Кира Ни­ колаевна Головко. С нами возились и молодые педагоги, которые сами только-только окончили студию: Леонид Харитонов, Сева Шиловский, Юра Ильяшевский, Олег Герасимов, он потом стал деканом актерского факультета.

Сколько я назвал —восемь педагогов! На двадцать студен­ тов! А были еще преподаватели «сцены речи», фехтова­ ния, сценического движения, танца. Восемь только по актерскому мастерству.

В самом начале учебы я застал профессора Андрея Донатовича Синявского. Он у нас на первом курсе препо 3 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в давал русскую литературу, на втором его уже не было —по­ садили как антисоветчика. Мы верили, что каждый из наших педагогов —гений, что мы чудом попали в уникаль­ ное заведение. Каждый день трясло от мысли: неужели я войду в эти стены и эти великие люди со мной, дураком, будут заниматься. Борис Николаевич Симолин преподавал изобразительное искусство. Экзамен. Одному из студентов достается вопрос: что такое ракурс? Он начинает, напря­ женно багровея, вякать что-то бессмысленное. Сейчас в вузах во время экзамена, наверное, везде можно выйти из аудитории, взять в библиотеке необходимую литературу, посмотреть, что пишут на такую-то тему. Но тогда подоб­ ное разрешалось, возможно, только у нас в школе-студии.

Я взял билет, рванул к конспектам, а когда вернулся, этот студент сидел в той же позе, красный, как рак, а профессор Симолин лежал в углу и орал: «Она стоит там!» Такое только в нашей школе можно было увидеть. Ави- ер Яковлевич Зись, невероятная фигура, преподаватель марксистско-ленинской философии. Он считался редким монстром, но при этом всегда имел молодых и красивых жен. У него даже Ира Мирошниченко какое-то время про­ ходила то ли в женах, то ли в подругах. Уже поэтому он гений. Но прежде всего потому, что не заблуждался: в его предмете никто и никогда разобраться не сможет. Женщи­ нам он мог ставить оценки за такие достоинства: «Какой у вас сегодня красивый маникюр, идите, пять». Он, как никто, понимал, что женщина в его науке по определению не может ничего петрить. Однажды он сказал:

—Так, надо позвонить Владимиру Федоровичу по та­ кому-то телефону, сказать, что я не смогу с часу до двух, а подойду только к пятнадцати. Хм-м, Коля Караченцов, если вам не трудно, пойдите в педагогическую часть, поз­ воните, пожалуйста.

Я пошел. Вернулся, он спрашивает:

—Какой телефон вы набирали?

3 Мх а т о в с к и е у ч и т е л и Я отвечаю.

—А кого вы звали?

—Владимира Федоровича.

—И что сказали?

—Что сейчас вы подъехать не можете.

—Вам будет пять в семестре, идите.

Он привык, что все, о чем он говорил, запоминать необязательно, оттого и заставил меня повторить сказан­ ное, и то, что я правильно запомнил его слова, ему было достаточно для глубокой благодарности.

В школе-студии я сдружился с Борисом Николаеви­ чем Чунаевым, который попал на курс уже взрослым человеком с завода и был на восемь лет старше нас всех.

Уже много лет мы работаем вместе в «Ленкоме», причем размещены в одной гримуборной. Боря играл в самоде­ ятельном театре, играл много спектаклей и играл очень хорошо. Театром руководил некий Яков Губенко, который знал Манюкова, и однажды ему сказал: «Слушай, у меня есть парень —классный актер». Так Борю Чунаева взяли в школу-студию, взяли без экзаменов, к концу первого курса.

Такое тоже только у нас было возможно.

Когда мы собрались, избранные счастливчики —сту­ денты школы-студии, на нас свалился миллион легенд о тех, кто учился прежде, ныне знаменитостях, а тогда обычных студентов. Байки, возможно, не совсем смешные, но, что называется, цеховые. Одна знаменитая сейчас артистка на экзамене посылает записку на соседний стол:

«Срочно напиши краткое содержание “Дон Кихота”».

Срочно! Или про одного студента, который пришел на лекцию на час раньше. Он рвался в институт и никак не мог понять, почему дверь закрыта. Но, оказывается, он так ошибался каждый день.

Вставать, приветствуя старших, полагалось всегда.

Всегда, даже если входящий старше тебя всего на год, на курс, но если вошел педагог, как приветствовать, даже не 3 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в обсуждается. Не просто встать, а еще и вытянуться —это железно.

У нас каждый день кто-то из студентов назначался дежурным по школе-студии. Наступил мой черед, я осво­ бождаюсь от всех занятий, лекций, сижу в коридоре целый день. Наталкивается на меня Манюков: «Коль, ты уже обедал?» Я говорю: «Нет». Он: «Подожди». Пошел, догово­ рился с учебной частью, что на час меня забирает. Повел меня кормить, понимая, что мы в общем-то все нищие, у нас в карманах копейки. Он, в отличие от Массальского, не появлялся в кафе «Артистическое», что на другой сто­ роне от школы-студии в проезде Художественного театра.

Массальский заходил в «Артистическое» выпить рюмку ко­ ньяка. Манюков предпочитал водочку. И повторял: «Дело не в том, что пьешь, а дело в том, что не умеешь пить».

Первое время, чтобы скрепить курс, педагоги соби­ рали нас у себя дома. Так я познакомился с «домом на набережной», попав в гости к Кире Николаевне Головко, нашему педагогу, актрисе МХАТа и жене известного ад­ мирала Головко. Благодаря ему нам делали отсрочки от армии, поскольку в нашем институте отсутствовала во­ енная кафедра. В их квартире я впервые увидел сразу два туалета. И вообще —размах, бывает же такая жилплощадь!

Однажды сидим за столом, выпиваем, шумно и весело, подсаживается ко мне хозяйка дома, народная артистка России, и мне в ухо:

— Кровать была расстелена, а ты была растеряна и говорила шепотом: куда суешь, ведь ж... там!

Я окаменел. И только спустя много времени понял, что скорее всего она почувствовала: Караченцов, в отличие от других, зажат и этим хулиганским стихом давала мне понять —здесь нет педагогов, здесь все равны. Кира Ни­ колаевна —интеллигентнейшая женщина, в любой другой ситуации она не позволила бы себе такое по отношению к пацану, но тут звучало: «Расслабься, Колюнь...» 4 М х а т о и с к и с у ч и т е л я Виктор Яковлевич Станицын. Мы репетировали с ним отрывок из пьесы Островского «Лес», Ира Лаврен­ тьева —Аулита, Миша Рогов —Карп и я —Аркадий Счас­ тливцев. Репетировали, репетировали, наконец экзамен.

Неожиданно Виктор Яковлевич Станицын, народный артист Советского Союза, говорит: «Я не приду на экза­ мен». «Как? Мы ж без вас не сыграем». А он: «Я не хочу инфаркта. А помочь я уже не смогу».

Накануне экзамена прошли три или четыре прогона.

До этого весь семестр, то есть полгода, мы репетировали.

На прогонах всегда много зрителей, другие педагоги, студенты с разных курсов, вроде уже как показы, а экза­ мен —завершение. На нем ты выходишь на сценическую площадку, по дороге наступая в буквальном смысле слова на ноги элиты МХАТа. Проход на сцену в школе-студии очень узкий. Непередаваемое ощущение —потоптался по народным артистам.

Наконец Станицын со словами: «Все равно ничего уже не исправить, вы если что-то неверно сыграете, так тому и быть», —отпустил нас из-под своей опеки. Так хоть какая-то поддержка бы чувствовалась. Начинается экзамен —действительно мастера нет в зале. Ну нет и нет.

А дальше я уже работаю, я на сцене, и вдруг вижу великого артиста в кулисах, стоящего на четвереньках с багровым лицом, —он параллельно со мной все играл. Понятно, что он меня немного сбил. Вот это и есть великое братство школы-студии МХАТ.

Сейчас пытаюсь вспомнить, как мы тогда выглядели, не очень получается, но во всяком случае не стилягами.

Мне было проще в отличие от однокурсников. Тогда на­ стоящие джинсы считались событием. Моя мама работала за границей, следовательно, в доме водились знаменитые чеки из «Березки» серии «Д». Я и отоварился в закрытом магазине своими первыми «Супер Райфл». Джинсы такие, похоже, из Индии. Кстати, Слава Зайцев, увидев, в чем я 4 Ни к о л а й К а р а ч е н ц о в хожу, взял меня за руку и повел в магазин «Ткани» на углу Никитских ворот. Зайцев тоже регулярно ездил в Дом творчества, а Щелыково же связывает людей навсегда, поэтому мы с ним считались хорошими знакомыми. И с Мариной, его женой, я дружил, и Егорка, их сын, родил­ ся, как говорится, на наших глазах. В общем, Слава мне купил какую-то ткань, причем химическую. Креп-нейлон, лавсан, не знаю что, темно-серого цвета по рубль десять за метр —это я точно помню. И сам скроил мне штаны.

Я в них долго потом шастал.

К н я з ь М е н ш и к о в Мне позвонил Гриша Горин. Значительно раньше, чем это сделал Марк Захаров. Горин сказал: «Коля, ничего сейчас не бери, не загружайся. Я на тебя пишу пьесу».

Меншиков в понимании многих —типичный русский характер. Поставил ли я себе задачу показать русского со всеми присущими ему чертами: хитростью и широтой души, вороватостью и преданностью?

Я не могу ответить для себя на вопрос: что значит ти­ пично русский характер? Я могу сказать, какой, по моим понятиям, типично финский характер. Я могу даже пред­ положить, что такое «америкэн типикал», то есть могу приблизительно определить: «Этот человек —средний американец, и его я могу изобразить». Русский человек в понятии тех же финнов и американцев —что-то вроде русского медведя. Но я же Россию знаю чуть больше, чем видят ее со стороны, а когда приходится нам рассуждать о среднестатистическом финне и американце, получаются те же ветви развесистой клюквы.

Говорить о том, какой из себя русский человек, это прежде всего понимать, что он из тех, на кого полагается 4 Ни к о л а й К а р а ч о и ц о в долго давить, чтобы он развернулся и ответил. Пример тому для меня, пожалуй, самый яркий —Великая Оте­ чественная война. Расхожий пример, хотя не совсем этичный. В той войне мы потеряли миллионы сограждан.

И неизвестно, далась нам победа невероятным мужеством солдат, хотя то, что мужество имелось, безусловно, то ли огромной кровью из-за головотяпства наших генералов.

И это тоже вечная характеристика России. Русский чело­ век в идеале —это мастеровой, человек смекалистый, но в то же время и Иванушка-дурачок, и Емеля на печи, и тот же Василий Теркин. Русский человек —и Илья Муромец, и Алеша Попович.

Нет, я не отталкивался ни от какого хрестоматий­ ного русского характера. Даже не пытался его сыграть.

Я разбирался в том, что мне предложил автор. Я себе придумывал человека по фамилии Меншиков. Из тех слов, что о нем говорили, из тех, что в пьесе про него написа­ ны. Вот из чего складывался характер моего персонажа.

Я, конечно, читал книги про светлейшего князя. Одну, другую... и понимал, что наступит момент, когда мне при­ дется забыть все, что я вычитал, и конкретно заниматься ролью. А какое у тех, кто посмотрел спектакль, сложится мнение о моем герое, истинно русский он характер или нет, не мне судить.

Кстати, для меня русский человек, как ни странно, — непьющий. Не абсолютно, упаси бог, но пьет он только по праздникам. К сожалению, историческая судьба, истори­ ческие условия сделали все, чтобы вытравить, уничтожить аристократическую интеллигенцию, интеллект нации.

А без мысли нация деградирует и спивается. Очами свои­ ми наблюдаю «премилые» лица в разных провинциальных городах нашей страны. Сейчас выползло огромное коли­ чество попрошаек. Раньше при советской власти милиция их гоняла, и жили мы вроде в чистой от бомжей Москве.

Особенно чистой, когда проходит Олимпиада или другие 4 Кн я з ь М е и ш и к о в «всенародные праздники». Сейчас все эти язвы, если не умножились, то вылезли. Куча детей, которые моют мне стекла на машине, хотя я их об этом не прошу. Попрошай­ ки, инвалиды, и не поймешь, кто из них кто, но в основном это спившиеся люди.

В «Шуте Балакиреве» много сказано о пьянстве, нашем родном, страшном, жестоком, пошлом, беспробудном, ко­ мическом пьянстве. Там — ужас какой-то, там все спиваются:

Петр Первый, Екатерина, слуги, военные... Сильно пьет там и Меншиков. Его играл Коля. И, чтобы еще точнее, правдивее выстроить этот образ, я искала литературу и давала ее Коле. Что-то он успевал прочитать, что-то я ему пересказывала. И я нашла одну книгу о Меншикове. О том, что он очень серьезный государственный человек, что очень верующий человек, что фанатично предан своей семье, что в этих безудержных пьянках на закате царствования Петра он не участвовал. В этой книге был описан дом в Петербур­ ге, который Меншиков выстроил первый, намного раньше Петра, и Петр жил у него в доме. Он был бесстрашный человек, ничего не боялся, и это он взял на себя огромную ответственность и выиграл битву под Полтавой. Он послал в бой своего единственного сына, хотя мог сделать так, чтобы сын остался в тылу, в запасе, и пошел ему на выручку, когда того окружили. Было в этой книге много написано о любви Меншикова к его дочкам, о том, как его сослали сначала в Москву, потом в Сибирь, и он поехал по Ярослав­ скому тракту в страшную, промозглую неизвестность и по дороге у него отобрали все, и, не выдержав позора, умерла его жена. Как он с двумя дочками и одним холопом на двух телегах доехал до Сибири, и сам строил храм, в основание которого положил гроб с телом младшей дочери, умершей 4 Ни к о л а й К а р а ч о н цо в при родах. Как он писал письма в Петербург с просьбой простить его за те государственные ошибки, которые он, возможно, совершил, но —главное! —простить его дочь, вернуть ее в столицу, чтобы хотя бы один человек из всей семьи выжил... Наверное, эти факты теперь известны, но тогда об этом мало кто знал, и я их рассказывала Коле.

И он играл Меншикова, подразумевая масштаб и трагизм этого человека. А внешне, на сцене, вроде все было очень смешно. Это был балаган, грубоватый и красочный. Но чем дальше шло действие, тем на душе становилось все горше и горше... Я бывала на репетициях «Шута Балакирева».

Я видела, что Коля лишь внешне работает «под дурака». На самом деле он играет такого Меншикова, который потому так себя и выставляет, что наверняка знает, что дураку у нас легче проскочить. И Коля очень здорово это делал. Как бы говоря: «Ладно, ладно, вы тут валяйте дурака, а я-то знаю...

Я тут с вами, шутами, прыгаю, а сам за ниточки дергаю». Он это очень хорошо умел —играть второй план, работать на сцене с подтекстом.

Он вообще много и хорошо умел работать. Ночами читал книги, пьесы, сценарии, иногда стоял у окна и прос­ то на звезды смотрел. Ложился в четыре утра, а в девять я уже кричала: «Коля, Коля, на репетицию опаздываешь!».

И фразу не успевала закончить, а он уже под душем. И такой сумасшедший ритм, такое напряжение —годами...

М а м а и б а л е т Мамочка моя была балетмейстером. Когда я находился в юном и глупом возрасте, как поется в одной из моих пе­ сен, «туман глаза мне застилал». «Туман» этот назывался балетным искусством. Ничего другого я не знал и знать не хотел. Меня маленького мама таскала за собой на занятия в ГИТИС. Я смотрел с детских лет на упражнения у балет­ ного станка, я изучил все балетные движения, я пересмот­ рел по нескольку раз все балеты в Большом театре. Я был болен танцем до безумия. Я видел себя только на сцене Большого театра. И считал, что танцовщик —это самое лучшее, чем должен заниматься мужчина. Конечно, знал, что балетные люди должны быть растянуты и выворотны.

И сам себя растягивал. Что, например, означает —вы­ воротные? Читал я запойно, и вот, скажем, уткнулся я в толстый журнал, ложусь на спину, пятки подтягиваю под попку, а колени прижимаю к полу грудой книг, чтобы ноги выворачивало.

Ничего другого, кроме балета, я в своей жизни не представлял. Но мама меня в него не пустила. Аргумент один: если бы была девочка —пожалуйста, а мальчик —ни 4 Ни к о л а й К а р а ч о и ц о в за что. Сегодня я ей очень благодарен за это решение, век балетный короток —до сорока, редко-редко до пятидесяти лет. При этом, не дай бог, что-то с ногой. Тогда вообще кому я сдался. Общее образование крайне низкого уров­ ня, потому что все силы в училище направлены в течение девяти лет только в одно место —ноги.

У меня много балетных друзей самого разного мас­ штаба. Я по-прежнему преклоняюсь перед этим видом искусства и перед его главными представителями —клас­ сическими танцовщиками. И тем не менее, вот не приня­ ли меня в Большой театр? Или так: я в него поступил, но не стал солистом. Значит, при советской власти жить от одной заграничной поездки с кордебалетом до другой?

Иного варианта нет. В сорок лет на пенсию, через год меня забывают, я даже в этот театр войти со служебного входа не смогу. А у меня, предположим, нет балетмейстерского дара? Нет педагогических способностей? Предположим еще, что все хорошие места забиты? Другого варианта, как ездить в Болшево или в Подлипки и там вести балетный кружок, нет. Все это моя мама очень хорошо понимала.

К тому же она наблюдала много сломанных несчастных мужских судеб в балете. Вот отчего она была так катего­ рична. Где-то в пятнадцать-шестнадцать у меня тягу к ба­ лету совершенно отбило, хотя я и занимался в народном театре при Дворце культуры завода «Серп и молот». Там балет преподавали довольно серьезно, давали ежедневно станок, но я уже ходил туда не из преданности делу, а боль­ ше за компанию с мальчиками из моего класса.

В принципе, если думать о профессии танцовщика, полагалось поступать в хореографическое училище, когда исполняется девять лет, но этот момент мы с мамой бла­ гополучно проскочили, а дальше интерес к танцам стал угасать, и я уже жил и рос как нормальный московский мальчик с Чистых прудов. Мама много ездила, редко меня воспитывала, чаще этим занималась улица. Маму я любил 4 Ма м а и б а л о т патологически. Отношения наши были не просто —мать и сын, а еще скрепленные настоящей дружбой. Я даже дале­ ко не в детском возрасте ощущал себя не то что маминым сыночком, а просто одним-единственным.

Несмотря на то, что я зачастую оставался без контроля родителей, я не совершал плохих поступков, поскольку понимал, что, если мама узнает о моем недостойном поведении, я умру от стыда, не смогу этого пережить, слишком высок был для меня ее авторитет. Ж изнь мамина так сложилась, что она из положенных двадцати пяти лет стажа пятнадцать провела за границей. Назвать ее твор­ ческую судьбу счастливой или несчастливой не берусь. Она возвращалась в свой дом в Москву, она стажировалась в Большом театре у Александра Михайловича Мессерера, ее имя профессионалы знали. Но, возможно, она, выражаясь профессионально, пропустила темп. Перед ней сразу после ГИТИСа стоял выбор: или рискнуть и отправиться завое­ вывать себе имя в периферийных театрах, или сразу воз­ главить театр, но в стране, далекой от балета. Она удачно поставила дипломный спектакль «Шурале» не где-нибудь, а в самой Казани, после чего ей предложили не только стать главным балетмейстером, но и возглавить театр в Улан-Ба- торе. Она выбрала Улан-Батор. Дальше за этим решением следовали: невероятная ответственность плюс советская власть, плюс она —женщина, плюс она представляет ис­ кусство великого государства, а балет —предмет нашей традиционной гордости. Но зато абсолютная власть и возможность полного самостоятельного творчества. Она поставила в Улан-Баторе самые разные спектакли, одним словом, составила репертуар театра на долгие годы.

Потом мама провела много лет во Вьетнаме. Оттуда она мне привезла обезьянку. У меня в детстве и кличка была —Обезьяний брат.

Мама отсидела во Вьетнаме положенные пять лет, то есть максимальный срок, определенный советской 4 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в властью для командированного за рубеж специалиста.

Вернулась. Год прожила в Москве. Вьетнамцы стали просить, чтобы маму опять к ним прислали, объясняя, что она должна довести до выпуска единственный курс молодого балетного училища. Поскольку во Вьетнаме во­ обще не было балета, она сама ездила по селам, отбирала для учебы мальчишек и девчонок. Ее детище —первый национальный ансамбль танца Вьетнама. Однажды в СССР проходил фестиваль вьетнамского искусства или еще что-то в этом роде, в общем, большая делегация из Вьетнама приехала в Москву. Я страшно гордился, когда толпа молодых артистов со слезами и с криками «мама» кинулась к моей маме.

С одной стороны, мама пережила взлет собственного творчества, но с другой, как я уже говорил, она потеряла темп —ее не знала публика на родине. Потом она работала в Сирии, продолжала ездить в южные страны, но работала и в Лондоне.

Я рос с пониманием: даже если мамы нет, надо уби­ рать дом. Но как себя заставить? Я брал пепельницу и вываливал ее на пол, понимая, что приду вечером и мне будет стыдно на эту грязь смотреть. Так я себя заставлял, чтобы в квартире все было вылизано. Молодой парень и живет один: когда хочу, тогда приду, когда хочу, тогда встану... Когда хочу встану —не получалось, я обязан был по утрам ездить в школу-студию МХАТ. Но тем не менее я существовал совершенно без всякого контроля. И все же прилично учился.

Когда мама первый раз отправилась во Вьетнам, там не было нашей школы, и я попал в московский интернат, где мы с моим будущим другом Володей Зеленовым (у него роди­ тели тоже служили за рубежом, правда, были дипломатами), оказывается, жили в одной комнате, но с разницей в два года, зато учились у одного педагога. Когда мы это выясни­ ли, причем в Нью-Йорке, то оказались просто в шоке.

П а п а Тут трудная история. Папа с мамой разошлись еще до мо­ его рождения, но мы с отцом много общались.

Родители какого очень интеллигентно развелись. Без выяснений отношений. Папа к нам приходил, мама легко меня отпускала к нему. Я прекрасно знал свою бабушку, папину маму, знал всех папиных сестер. Папа был единс­ твенным мальчиком у родителей, остальные все девчонки.

Всего четыре сестры: Оля, Надя, Нина, Мария. Когда мама уезжала, я нередко прибегал к отцу в мастерскую на Фрунзенскую набережную, чтобы перекусить. Он с удовольствием меня кормил.

Профессия отца, а он был художником, меня почему- то совсем не привлекала. Хотя мне нравилось рисовать, и художественный зуд в моей руке жил довольно долго. Где мои детские рисунки, я не знаю. Мама их сохраняла, но после ее смерти я не заходил в ее дом. Люда, моя жена, все мамины вещи сложила в чемоданы, может, и рисунки там лежат? Там же, наверное, половина моего «архива», который берегла мама, —это записи лекций, программы первых спектаклей, но рисунков, наверное, больше, не Ни к о л а й К а р а ч о и ц о в жели записей. Я даже ходил в изобразительный кружок.

В девять лет я написал картину «Старик и море». Естес­ твенно, про золотую рыбку, никакого отношения мой сюжет к роману Хемингуэя не имел. Моя работа попала на какую-то союзную выставку. Но когда мне исполнилось десять, рисовать перестал. И больше никогда не притра­ гивался к краскам. А в мечтах я себя у мольберта не видел никогда.

Не имею представления, откуда взялась фамилия Ка­ раченцов, каковы корни ее и происхождение? Знаю, что первое упоминание Караченцовых идет с 1634 года, его нашли в записях донских казаков. Оттуда же герб этого рода. Девиз на гербе: «Бог мне надежда». По идее, если мы из казаков, то тогда все Караченцовы —мои родственники.

Если искать в фамилии тюркские корни, то «кара» во всех восточных языках —«черный», «чены» в некоторых из них —«орел». Может быть, мы из татар, и татарские набеги сделали свое дело и вложили в нашу фамилию свои корни?

Я себя успокаиваю другим: возможно, кто-нибудь из скомо­ рохов прыгал на карачках или карячился, и тогда я точно продолжаю фамильное дело. Хотя Караченцовы в той родословной, что мне показали, прежде всего вояки.

Раз с папой росли четыре сестры, следовательно, я должен иметь немалое число двоюродных братьев и сес­ тер. У одной из сестер —Нины —был единственный сын.

У другой сестры —Ольги —два сына, и у третьей —Нади — тоже два сына и дочь. У тети Маруси —дочь. Все старше меня, я самый младший. Родственники обычно встречают­ ся, когда, не дай бог, несчастье какое-то. Скончалась жена отца, мы все и собрались. Умер отец —мы снова вместе. Но близких отношений не сложилось. Скорее всего оттого, что папа жил в другой семье.

У дочери тети Маруси росла дочка, моя двоюродная племянница. Она вышла замуж за военного, жила в каком- то провинциальном городе, да и сама сестра отца, моя тет­ 5 Па п а ка, жила в Брянске. Однажды на концерте ко мне подошла женщина: «А я ваша племянница, вот, познакомьтесь, мой муж». Было и такое. Познакомились.

Папа прожил большую жизнь, девяносто лет. Общение у меня с отцом было вполне родственное вплоть до его смерти. Точнее, почти до смерти. Так получилось, что к концу жизни папа жил напротив меня на улице Неждано­ вой. И сейчас мои окна смотрят на окна его квартиры.

Этот дом —не новая постройка, но дом хороший, кирпич­ ный, кооператив художников. До этого отец жил тоже в кооперативном доме, но у станции метро «Аэропорт».

А потом он стал, если не ошибаюсь, председателем нового жилого кооператива Союза художников, построенного в самом центре Москвы. Бывало, мама звонит: «Ты чего это вчера в четыре утра лег? Мне отец сказал, что у тебя свет только в четыре погас».

Когда жена отца умерла, их общий сын, он тоже худож­ ник, переселил отца к медсестре. Он разрывался: от отца нельзя отойти, мало ли что тот мог натворить, не так газ зажжет или еще что-нибудь выкинет, а парню надо сидеть в мастерской и работать. Он не мог никак совместить отца и работу. Плюс нищенское существование. В итоге он находит какую-то квартиру, где хозяйка принимает отца, сводный брат платит ей за это какие-то деньги, чтобы она за отцом следила и ухаживала, а квартиру своих родителей он сдает. Таким образом и существует.

И вероятно, имеет возможность заниматься своим ремес­ лом. Бог ему судья. Я не знаю, что бы сам делал в такой ситуации, но так, наверное, не смог. Я бы себя гноил, я понимал, что совершаю глупость, но тем не менее не смог бы кому-то отдать отца. Но сам отец к такому повороту в своей жизни относился абсолютно спокойно. Он дожи­ вал в чужом доме, причем далеко, чуть ли не за городом.

Я как-то раз его туда отвозил и не выдержал, позвонил брату: «Забирай».

5 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Он сразу поехал туда, но отец спал. А на самом деле он уже во сне ушел. Счастье, наверное, так умереть —просто не проснуться.

Настоящая близость у меня была с мамой. Она со мной, еще мальчишкой, советовалась как со взрослым. Мы всегда были вдвоем. Я маму боготворил.

Папа Коли, Петр Яковлевич, был удивительный человек.

Похож Коля на него очень. Он —такой же. Петр Яковлевич хотел, чтобы все улыбались. Он всегда шутил, никто никогда не знал о его боли. И только сейчас я понимаю, глядя, как Коля переживает, что у него был такой же щит, как у отца.

Никогда я не знала, в чем его страдания, разочарования.

Всегда в доме друзья, шутки, улыбки. Розыгрыши, желание помочь другим. И никогда своих бед он никому не навязы­ вал, все стремился преодолевать сам. Это мужское начало, очень сильное.

Петр Яковлевич был уникален как художник. Он учился у Моора. У меня есть рисунок Моора, который нарисовал маленького Колю, когда пришел к Петру Яковлевичу.

Он был еще и охотник. И прекрасно сочинял стихи. Он пережил одиннадцать инфарктов. Он жил напротив нас, там, где находился кооператив художников. И когда с ним случал­ ся очередной инфаркт, он звонил мне и говорил: «Люда, я боюсь потерять сознание и уйти в небытие, поэтому приди ко мне, пока не приехала скорая помощь». И чтобы не уйти в небытие, он читал свои стихи и пел песни. Удивительный характер, удивительный талант... И очень мужественный че­ ловек. Его жена вторая, Вера, заболела вирусным артритом.

Ей делали какие-то уколы, и вирус занесли. Она умирала в страшных муках, у нее были адские боли, выкручивало все суставы и мышцы. Он сам ухаживал за ней, отказывался от 5 Па п а помощи, которую я ему предлагала, говорил: «Нет-нет, это не каждый может выдержать!» Он ходил в магазин, убирался в квартире, все мыл...

Однажды мой, тогда еще маленький, сын, его внук, при­ бегает и говорит: «Мамочка, я сейчас видел дедушку Петю, он идет и плачет». Я говорю, что это он не плачет. Просто дует сильный ветер, на улице очень сильный мороз, и у него слезятся глаза.

—А я думал, что он плачет, переживает за свою жизнь!

Так он и умер. Порисовал, на ночь выпил чашку чаю — и заснул навеки. Вот так, легко и просто.

Ш к о л ь н ы е г о д ы Однажды разговариваю с моей старой приятельницей, нашей самой знаменитой теннисисткой, в недавнем про­ шлом тренером сборной страны, сообщаю о гастролях в Америке, а она мне:

— Коля, запиши телефон. Позвони по нему, когда бу­ дешь в Нью-Йорке. Ответит тебе Володя Зеленов. Скажи, что ты от меня. Он будет играть с тобой в теннис. Я его предупрежу.

Я звоню, говорю, что я от Оли Морозовой, зовут меня Коля Караченцов. Приезжает к концу спектакля Володя Зеленов, мы с ним знакомимся. Производит впечатление:

красивый, высокий, с ранней сединой, интеллигентный, в очках, сдержанный, замкнутый и даже слегка чопор­ ный человек. Тем не менее мы ездим на какие-то корты, играем в теннис. Причем делаем это регулярно, два или три раза в неделю. Поскольку уже запахло свободой, ар­ тисты после спектакля разбредались в разные стороны, кто шел смотреть ночной Ныо-Йорк, кто усаживался в номере, уставившись в телевизор, кто ужинал. И только один ненормальный артист Караченцов после спектакля 5 Шк о л ь и ые г о д ы в спортивном костюме, с ракетками и теннисной сумкой садился в машину и ехал куда-то на теннис. Однажды, когда мы с Володей играли, ко мне подошел человек:

—Я из корпункта агентства ТАСС в Нью-Йорке. Был вчера у вас на спектакле. Смотрю и думаю, как вы такую нагрузку выдерживаете? Я бы после такой работы неделю лежал. А вы вновь носитесь, как угорелый...

Я ему:

—Не мешай, мужик... у нас по пятнадцати в решающем гейме.

Наконец Володя и его красавица-супруга Лола пришли к нам на спектакль, он меня с ней познакомил. Жена у меня спрашивает: «С кем ты там в теннис-то играешь?» Я гово­ рю: «С Володей Зеленовым». Она говорит: «А его жену не Лолой зовут?» Я говорю: «Лола». «Я вместе с ним выросла».

Тут пошло братание. Мы стали общаться домами, точнее, домом и гостиницей, ходить друг к другу в гости. А потом наступил следующий этап взаимоотношений. С Володей в следующий раз мы пересеклись спустя пару лет у Оли Морозовой, когда я приехал к ней в Англию посмотреть Уимблдонский турнир. Тут выяснилось, что мы с ним чуть ли не в одной комнате жили в интернате, только с разницей в два года. Здесь братание дошло до последней степени, то есть утром встали с трудом, зато дружим по сей день.

* * * С первого класса я учился в московской школе номер 313.

Жил в Девяткином переулке, а как называется переулок, где находилась школа, сейчас уже не помню. Девяткин переулок —это район Маросейки, Покровки. Сперва знаменитый Армянский переулок, а следующий после него —Девяткин. В моем классе училась ныне известная дама-драматург —Татьяна Родионова.

5 Н и к о л а й К а р а ч о п ц о в Потом, когда мама уехала в Монголию, мне пришлось поменять школу. В Улан-Баторе при советском посольстве существовала обычная школа, и я в ней два года —в седь- мом-восьмом классах —учился. Не успели мы после воз­ вращения привыкнуть к Москве, как мама через полгода или год отправилась во Вьетнам. Но в те годы в Ханое школы при посольстве с преподаванием на русском язы­ ке не было. Пришлось маме договариваться, чтобы меня приняли в интернат Министерства внешней торговли.

В интернате существовал актив творчески настроен­ ной молодежи, такой «клуб искусств» для школьников. Уди­ вительно это выглядит сейчас, но тогда мы собирались в детском театре, и нам читали лекции о театре такие люди, как Эфрос, Марков, Филиппов, легендарный директор Центрального дома литераторов. Далеко не все из нас стали не то что работниками театра, но даже не прибли­ зились к творческой стезе, а зерна святого и доброго в наши души все же были брошены. Не знаю, есть ли сегодня этот «клуб искусств», он существовал очень долго. У меня там сохранились друзья, и я к ним ходил, уже работая в «Ленкоме». Причем вся эта «театральная» активность пришлась у меня на последний одиннадцатый класс.

В Центральном детском театре была организована самодеятельная студия для школьников. Руководили сту­ дией супруги Геннадий Михайлович Печников, народный артист России, и Валерия Николаевна Теньковская, дай им Бог здоровья, артистка Центрального детского театра, теперь он называется Молодежный театр, очень красивая женщина. Нас взяли в студию вдвоем с моим одноклассни­ ком Алешей Матреницким. Третьего нашего приятеля не приняли. Он прибежал через день:

— Идиоты, вы в детском театре, а я поступил в такую же студию, но при Доме кино. Там дают пропуск —можно смотреть фильмы.

Через день и меня приняли туда тоже.

5 Ш К ОЛ 1)|{ ы о г о д ы В студии детского театра поставили спектакль «Плут­ ни Скопена», где я играл Скопена. А в студии Дома кино (руководитель студии —Александр Александрович Го­ лубенцев) спектакль «Два цвета». Такой же спектакль шел в «Современнике», я изображал бандита по кличке Глухарь. Ту же роль в «Современнике» играл Евгений Ев­ стигнеев, чем я очень гордился. Более того, в студии при Доме кино подготовка велась вполне профессионально.

Из этой студии вышли такие актеры, как Борис Токарев, Николай Бурляев, Татьяна Великанова, Валерий Рыжаков.

Работала там Галина Александровна Хацревина, которая занималась с нами «сценой речи». Мы с ней подготовили, если можно так назвать, репертуар, с которым я поступал в театральный институт.

Маме я сказал, что иду в театральный институт, только когда уже пошел на третий тур.

Я до сих пор дружу с ребятами, с которыми учился.

Есть люди, что своих одноклассников не узнают на ули­ це, потому что не видятся десятилетиями и друг друга забывают. Мы же собираемся не только на традиционный сбор, скажем, раз в пять лет, или на юбилей школы, мы и без круглых дат регулярно видимся. Обычно на моем дне рождения у меня собирается мой класс. Более того, мои однокашники —они же еще и мои экзаменаторы. Они смотрят все мои премьеры, поскольку я их обязательно приглашаю. Но ругают они меня только за одно —за мою занятость, все же работают как нормальные люди, вечера обычно свободны. Поэтому одноклассники подстраива­ ются под меня: когда я могу, тогда мы и собираемся на дни рождения, другие общие праздники. Этой дружбой я горжусь.

Ребята из моего класса выросли самые разные, и с искусством никто из них не связан. Один —врач, дру­ гой —дипломат, третий —военный, четвертый —ученый, пятый —издатель, шестой —геолог и так далее, и так 5 Ник о л а й Ка р а ч е нцо в далее. Не дай бог у меня что случится, я знаю, я уверен:

через полчаса пять мужиков будут рядом стоять: «Коля, что надо?» Причем такое уже один раз было, мне такие отношения и ценны, и дороги.

Я очень хорошо учился. До седьмого класса, до чехар­ ды со школами, когда я начал ездить к маме то в Монголию, то еще куда-то, я ходил в круглых отличниках. Иногда слу­ чались провалы по поведению, но это издержки двора. А в принципе все в рамках приличия. В интернате мы только жили, а учились в нормальной школе номер 40 в Теплом переулке, ныне улица Тимура Фрунзе (а может, теперь он опять Теплый?). Школа делилась пополам —обычная и интернатская. В пятом или шестом классе еще в первой своей школе номер 313 я побеждал на районных олимпи­ адах по немецкому языку.

Так получилось, что сороковая школа попала в пе­ дагогический эксперимент и оказалась приписана к Центральному детскому театру. В нашу задачу входило приходить на спектакль, надевать повязку, на которой крупными буквами было написано «актив», и смотреть, чтобы мальчики не курили в уборных и прилично себя вели в театре. Детский театр —это сложная структура, потому что там в первых рядах детишки еще писаются, а в последних уже целуются.

«“ Ю н о н а ” и “ А в о с ь ” » Восьмого июля 1981 года, четверть века тому назад, вышел спектакль «“Ю нона” и “Авось”». Он произвел в столице в некоторой степени фурор. Да чего скрывать, впечатле­ ние было такое, будто бомба разорвалась. Двери в театр ломали.

Детально тот июльский день вспомнить трудно. То ли был день сдачи, когда власти принимали спектакль, то ли первый показ, но в памяти остался невероятный колотун, а от него полная прострация. Там перед моим выходом сначала появляется «еретик», которого играл тогда Саша Абдулов, и он кричит: «Граф Николай Петрович Резанов!» Абдулов поворачивается спиной к зрительному залу и указующим перстом тычет наверх, где появляется фигура графа. Я становлюсь в эту графьевую позу, меня ослепляет свет, и я чувствую, что правая коленка у меня ходит в амплитуде где-то сантиметров десять. Она гуляет, а я вроде нормально стою, вроде ничего, не падаю.

Утром в день сдачи Захаров с Вознесенским поехали в храм, освятили три иконки, что тогда выглядело вызыва­ ющим поступком, и поставили их на столик в гримерной 6 Ни к о л а й Ка р а ч е н цо в Лене Шаниной —она играла Кончиту, поставили на столик моей жене Людмиле Поргиной —Люда играла Богоматерь, в программке эта роль была завуалирована как «женщина с младенцем». Боялись, что иначе не пропустят. Восемьде­ сят первый год, еще Брежнев был жив, глухие советские времена. Третью иконку режиссер и автор принесли ко мне в гримерную.

Как и все непривычное для советского идеологическо­ го чиновника, «“Юнона” и “Авось”» всячески тормозилась, и путь к зрителю был нелегок. Был момент, когда Возне­ сенский с Марком из-за молитвы Богоматери в первом акте «“Ю ноны” и “Авось”» задумались: «Может, сыграем без антракта?» Тогда любой спектакль сдавался комиссии. И всегда сдавали по нескольку раз. Не помню случая, чтобы с первого раза приняли. «Тиля» сдавали раз семь. Сто поправок, что-то сумели отстоять, что-то пришлось поменять. Чаще, конечно, приходилось менять. Спо­ рить трудно, сидит комиссия, почти никто не смотрит на сцену, все с карандашами, все что-то пишут, головы вниз —к блокнотам. И так, пока занавес не опустится.

Тут начинаются замечания. «Три женщины в голубом» П етруш евской четы ре года сдавали. «Ю ноной» мы только начали заниматься, тут же нам эту пьесу запре­ тили репетировать, думаю, из-за Андрея Вознесенского.

Вышел самиздатовский журнал с его участием, ныне знаменитый, а тогда скандальный «Метрополь». Если не ошибаюсь, это происходило в самом конце семиде­ сятых, нам сразу же запретили работать с текстом Воз­ несенского. Всех, кто входил в число авторов журнала, перестали печатать. Главный редактор —им был Вася Аксенов —просто свалил в США. В редколлегию входили Искандер, Ахмадулина, Битов —всех поприжали. Андрей Андреевич спустя годик как настоящий советский чело­ век-патриот поехал на Северный полюс, написал что-то 6 “Ю п о п а ” и “А и о с ь”» про путешественника Шпаро, и нам вновь разрешили вернуться к «Юноне».

Что интересно, когда закрыли пьесу, композитор Але­ ша Рыбников, будучи уже на сносях своим произведени­ ем, испугавшийся, что оно не увидит свет, взял и на свой страх и риск записал пластинку с песнями из «Юноны».

Естественно, с другими исполнителями. Задача у него была простая: хоть как-то мелодии выпустить в свет. Более того, он сделал презентацию в каком-то православном храме. Причем пригласил на нее пополам патриархию и дипкорпус. После чего даже упоминать о пьесе, в том числе и о тираже пластинки, запретили навсегда. Потом благодаря походу Димы Шпаро на Северный полюс нам вновь дали возможность заниматься «Юноной». А когда спектакль вышел, что произошло года через два, вышла наконец и пластинка. В результате зрители не понимали, что к чему. В восторге от спектакля они бросились раску­ пать диски с песнями и выяснили, что песни на пластинке ничем не похожи на песни, что они слышали в театре, более того —там другие исполнители.

Объяснять столь запутанную историю долгое время не представлялось возможным, в «Ленкоме» —одно, на пластинке —другое. Мы просто махнули рукой. Но весной 2002 года состоялась специальная съемка спектакля, кото­ рая преследовала две цели: одна из них, как я понимаю, высокая —потомкам на века, вторая —вполне земная, чтобы имелись видеокассета, аудиокассета, компакт-диск и чтобы все это продавалось перед спектаклем в фойе театра.

* * * Я убежден, «“Ю нона” и “Авось”» никогда бы не появился, не выйди в «Ленкоме» спектакль «Звезда и смерть Хоакина 6 Ни к о л а й К а р а ч о н ц о н Мурьеты». Я в нем исполнял роль Смерти. Точнее, сразу две роли: главаря рейнджеров и Смерть. Как уверял меня Рыбников, он писал партии главного героя на меня, но в процессе работы понял, что значительно сложнее, причем абсолютно локально, выстраивается роль Смерти. Моло­ дой Саша Абдулов сыграл Хоакина. А мне куда интереснее было делать Смерть как образ.

«Звезда» —это дебютное освоение нового жанра, это первый спектакль нашего театра, целиком построенный по музыкальным законам. Музыкальная драматургия оп­ ределяла общую драматургию спектакля.

о;

, * * * Как я узнал об идее «Юноны»? «Ленком» —на гастролях в Таллине. В вестибюле гостиницы «Олимпия» я встречаю выходящую из лифта критика Зою Богуславскую, жену поэта Вознесенского: «Андрей пишет на тебя роль». Потом уже Вознесенский мне принес изучать разные книжки с историей графа Резанова, что, конечно, было познава­ тельно и интересно. Так началась работа. В принципе успех был предопределен, потому что «Ленком» к тому времени стал модным театром, притом с каждым сезоном набирающим силу. Уже состоялся «Тиль», уже ломились на «Звезду», уже захаровский «Ленком» начал говорить о себе во весь голос. Естественно, к театру —пристальный интерес плюс такое имя, как Андрей Вознесенский, плюс потрясающая музыка Алексея Рыбникова.

Захаров долго думал, кто будет ставить пластику, тан­ цы. В программке написано: режиссер спектакля Николай Караченцов. Это сильно завышено, потому что никакой я не режиссер. Другое дело —я участвовал в работе над спектаклем с первого дня. А он начинается значительно раньше, чем актеры сталкиваются с текстом пьесы. Еще 6 «“Юн о н а ” и “Ав о с ь ”» до первой читки в театре идет работа с художником, с авторами. Мы собирались у Марка Анатольевича дома.

Там часами сидел Рыбников, сидел Андрей, сидел худож­ ник Олег Шейнис, все взвешивали, обсуждали, решали, чего у нас не хватает. Не хватало, точнее, провисала линия Кончиты. Захаров придумал сцену, когда она всех разгоняет кнутом. Алеша садился, наигрывал новую тему «Белый шиповник». Тогда же возник вопрос: кто может заняться постановкой движения? Я предложил Владими­ ра Васильева. В первую очередь потому, что он мой друг, а во вторую, я знал, что Володя уже пробовал свои силы, »вольно успешно, как балетмейстер. В Большом он доставил «Икара» на музыку Слонимского. Мне казалось, что Володе будет интересно заняться «Юноной». Захарова смущало, что Васильев чистой воды классик: его главные партии —это «Дон Кихот», «Спартак», тот же «Икар». Но, с другой стороны, Большой театр, лучший танцовщик мира, народный артист Советского Союза, все звания и награды, которые есть в мире, —все у Васильева.

Я пришел к Володе домой, крутил ему какие-то записи, где Рыбников сам что-то напевал, звучали какие-то хоры, кусочки из того будущего диска, записанного Алешей на всякий случай. Наступила ночь. Уже ходит рядом, как немой укор, Татьяна Густавовна, Катина мама. Любимого ребеночка, собачку Лику, давно надо выводить, ей, как и Татьяне Густавовне, уже пора спать. Лика сама откровенно демонстрирует, что хочет гулять. Я говорю: «Пусть сделает лужу, но покуда ты не согласишься, я не уйду отсюда».

Находим компромисс. Идем вместе с Ликой гулять.

Володя задумчиво спрашивает: «Так это что, про любовь спектакль?» Я возмущаюсь: «Ты как был, так и остался ба­ летным чудаком». В конце концов он сломался: «Можно я приду на репетицию?» Я с облегчением, не меньшим, чем у Лики: «Ради этого ответа я полночи у тебя сижу. Пока от тебя больше ничего не требуется».

3- Н и к о л а й К а р а ч о и ц о в Володя Васильев пришел на репетицию «Юноны».

Артисты напряглись: сам Васильев, популярность чумовая.

Мы ему проиграли кое-как слепленный на живую нитку будущий спектакль. Без движения, без танцев. После чего вместе с Захаровым втроем пошли в кабинет к директору.

Там Васильев сказал, что из того, что нынче идет на миро­ вой сцене, он постарался посмотреть максимум, но то, что он увидел сегодня, вероятно, лучшее из увиденного, и он будет счастлив, если ему дадут возможность прикоснуться к этому произведению. На что Захаров сказал: «А можете вы все это повторить артистам, они ждут вашего мнения и безумно волнуются». Володя вышел к труппе и все слово в слово повторил. После чего Захаров так флегматично:

«А теперь ставьте». Васильев: «Как? Сейчас?» Захаров:

«А что тут особенного». Васильев: «Согласен, но мне надо какое-то время на прослушивание музыки». «Не будем откладывать, вы же сейчас слышали какие-то куски. Вот и сделайте нам танец «В море соли и так до черта». Васильев говорит: «Ну что ж, давайте».

Полетела по залу его одежда, а он весь был в коже —ко­ жаных штанах, кожаной куртке. В одну сторону отшвыр­ нул куртку, в другую —портки, ему наша костюмерша принесла тренировочный костюм за три рубля —тот, что с пузырями на коленках. Переоделся в первом ряду и полез на сцену показывать. Дошло до того, что потом в Питере во время традиционных гастролей театра мы репетировали «Юнону», а Володя по телефону кому-то из начальников кричал: «Какая Бельгия? Я репетирую новый спектакль!» Для тех, кто забыл: в те советские времена это означа­ ло отказ от суммы, сопоставимой сейчас с парой (если не больше) сотен тысяч долларов. В общем, всякое бывало.

А тогда, в первый визит, Васильев сказал труппе:

«Если вы хотите, чтобы у вас спектакль получился, вы должны ходить каждый день на балетный класс. Класс вам 6 «“Ю н о п а” и “А в о с ь”» будет давать моя помощница Валентина Константиновна Савина. И вы должны понять: даже такая страшная вещь, как балетный класс, может доставлять физиологическое и эстетическое наслаждение. В течение работы над спек­ таклем я не буду ходить на класс в Большой театр, а буду ходить на класс Валентины Савиной в ваш театр».

Какая жалость, что мы ничего не снимали на пленку.

Володя в танце, в движении всегда великолепно выгля­ дит. А тут он приезжал, казалось, специально готовый к тому, чтобы все поняли, как можно в классе быть безумно красивым.

Думаю, что боженька в то время поцеловал нас всех.

Прежде всего ткнулся в лысину Марка, который приду­ мал это фантастическое действие, не обошел и Алешу Рыбникова, Андрея Вознесенского, не пропустил и нас с Володей Васильевым.

А потом наступило восьмое июля 1981 года, день сдачи.

Во время репетиций появилась идея играть спектакль без антракта. Я исходил из того, что в первом акте ни­ какого человеческого действия нет. Никакого человека нет. А текст? Что ни слово, то жаба изо рта. Есть такое выражение, что ни скажете, то жаба изо рта —все гадость, значит. А для советской власти разыгрываемое нами вре­ мя —Российская империя в середине XVIII века, значит, тюрьма.

Во втором акте начинается любовь, может, это на­ пустит тумана. Но Марк Анатольевич сказал, что невоз­ можно, потому что артистам надо прийти в себя, надо переодеваться, технически это невозможно. Ну, уповали на Бога.

Я не присутствовал на обсуждении, не знаю, кто на него пришел, но, по-моему, комиссию по нашему спектак­ лю возглавлял не сам председатель Комитета по культуре при горисполкоме, а его заместитель. Комиссия втекла в кабинет директора обсуждать новый спектакль, и тут 6 3 * Ни к о л а й Ка р а ч е нц о в же вслед за ними вошел Эльдар Александрович Рязанов, который никакого отношения к этой комиссии не имел, его Марк Анатольевич по дружбе пригласил на просмотр.

А оказался он в кабинете потому, что был уже легендарным Рязановым.

— Ну, давайте обсуждать, что думаете о новом спек­ такле?

Я рассказываю с чужих слов, потому здесь может быть что-то правда, а что-то неправда, но, по легенде, Рязанов сказал: «Что обсуждать? Все, что мы видели, —божествен­ но. Счастье, что есть такой спектакль». И вся комиссия дружно согласилась с Эльдаром Александровичем: «Да, пожалуй».

Таким образом, спектакль оказался принят, хотя на сце­ не для комиссии происходило что-то не совсем понятное.

Потом появились статьи о спектакле. Причем появились в западной прессе. Наши притихли, не знают, что писать, а у «Ленкома» —конная милиция, народ двери выносит.

В Германии, где-то там, в «Шпигеле» или в «Штерне», пишут: «Взрывная волна от бомбы, которая разорвалась на улице Чехова, докатилась до стен Кремля». «Юность авоськи» —так они озаглавили спектакль, не зная, как пе­ ревести его название и что это такое «“Юнона” и “Авось”».

А как можно «авось» перевести? Да никак. Наконец власти опомнились, и начались своеобразные санкции, что иг­ рать нам разрешается не более одного или двух спектаклей в месяц. Каждый месяц репертуар всех московских театров утверждался в Комитете по культуре, поэтому они легко считали, сколько раз показывать «Юнону». То же самое происходило и с «Тилем». Но хрен с ними —проскочили.

Что для них «Ленком» —капля в море зрителей, десятая доля процента от всех, посещающих театры столицы. По­ тихонечку начали распространяться слухи, что Захарова собираются снимать, что ему уже предлагали возглавить Театр оперетты, то есть по профилю. Кошмар. Но спек­ 6 «“Ю и о п а" и “А в о с ь”» такль уже зажил своей самостоятельной жизнью. И, как ни странно, благополучно протянул уже четверть века, пережив советскую власть со всеми ее комиссиями.

Вспоминаешь, что творилось со зрителями: чума, су­ масшествие! Трудно сейчас такое представить. «Ленком», мне кажется, —всегда радость. Но тут еще радость запрет­ ного плода, острого слова. Не говоря уже о том, что все, происходящее в этом спектакле, все было неожиданнос­ тью для зрителя. Театр Ленинского комсомола и... жанр рок-оперы. Елки зеленые, как это может быть рок-опера!

Молитвы со сцены! Да еще в рок-ритме!

Наша «Юнона» начала обрастать богатой биографией.

Еще бы, столько гастролей! Париж —это целая история.

Нью-Йорк, Бродвей. Целая история.

Накануне юбилея «Юноны» газета «Известия» напеча­ тала большую статью, из которой я взял для своих записей лишь начало и конец. Подзаголовок звучал так: «Знамени­ тый спектакль шел 299 раз, а выглядит на двадцать».

«Несмотря на свои 20 лет (на самом деле юбилярше убави­ ли почти полгода —премьера состоялась 20 октября года), спектакль до сих пор молод: зал набит, спекулянты продают билеты по 1200 рублей, и они улетают со свис­ том. Постарели те, кто в 1982 году, сразу после премьеры, правдами и неправдами прорывался в театральный зал, чтобы приобщиться к невиданному: на сцене театра, подведомственного Свердловскому РК КПСС, вышла рок-опера. В кассе билеты стоили тогда десять рублей, с рук шли по пятьдесят, театралы чувствовали, что в СССР что-то изменилось.

Гремел оркестр, Караченцов пел о том, что мексиканс­ кая красавица напоминает ему лик Казанской Божьей Ма­ тери, Свердловский РК КПСС отправлял бумаги в Инстан­ цию: Московский ордена Октябрьской Революции театр имени Ленинского комсомола занимается религиозной 6 Ник о л а й К а р а ч о и ц о и пропагандой. Через несколько месяцев после премьеры билеты шли и по сто рублей —спектакль был хорош, но более всего публику притягивало другое...

А начало всему положила «Юнона» —не первый и даже не первый культовый, но самый громкий из спектаклей Марка Захарова. Еще не было перестройки, Горбачев занимался Ставропольем, Ельцин проводил жесткую партийную линию в Свердловской области, но те, кому удалось достать билет на новую премьеру театра имени Ленинского комсомола, почувствовали —задул свежий ветерок, и время снялось с якоря, впереди может быть что-то интересное.

В 1982 году Свердловский районный комитет Комму­ нистической партии Советского Союза жил как всегда:

порождал новые бумаги, переправлял их наверх и не чуял над собой никакой беды, не знал, что ему явилось знамение. Того, что идеологически невыдержанный спектакль Московского ордена Октябрьской Революции театра имени Ленинского комсомола «“Юнона” и “Авось”» предвещает скорый конец всех отечественных партийных учреждений, РК КПСС не ведал...» Марк Анатольевич утверждал, что найти замену Николаю Караченцову в «“Юноне” и “Авось”» практически невозмож­ но. Никогда, ни под каким видом не будет никаких замен.

А потом Коля (мы ему не говорили, что теперь «Авось» игра­ ют без него) увидел по телевизору Диму Певцова в роли Ре­ занова. Он был поражен: «Что это такое? Это что —«Авось»?

И воскликнул: «Что это за белиберда!» Он увидел, как Дима (это был фильм, который показывали, слава богу, в 10 часов вечера, когда Коля уже спит. А он возьми и выйди —сигарету своровать) поет арию Резанова, репетирует, пробует... Коля 7 «“Ю и о н а” и “А п о с ь”» на это внимательно смотрел, а после опять сказал: «Что это?

Глупость какая!» И ушел.

«“Юнона” и “Авось”» был весь настроен на Караченцова.

На человека, который обладает, я повторяю, сочетанием многих талантов. Это, во-первых, драматический талант необыкновенный, сила, темперамент, вокал, пластика и еще при этом в нем есть то, что ему дал Господь Бог: светлая, благородная стать, начало человеческого духа. Он выходил на сцену, и люди в зале, я обращала на это внимание, начи­ нали улыбаться —почему, никто не мог понять... Я думаю, что это потому, что Коля выносил поток теплой, солнечной энергии. Все его персонажи такие: Тиль и другие. Он даже когда играл в «Звезде и смерти...» Смерть, то и Смерть была обаятельна. Она буквально завораживала.

25-летие «“Юноны” и “Авось”». Марк Борисович от имени театра «Ленком» пригласил нас на юбилей, на празднич­ ные торжества, где должно было состояться вручение каких-то орденов. Он сказал, что придумали такой ход: вот идет спектакль, и в финале появляются на сцене прежние исполнители ролей: Лена Шанина, которая споет кусочек арии Кончитты, Саша Абдулов в роли Фернандо выйдет и споет тоже какой-то кусочек... Я говорю: «Замечательно!

Колечка тоже может выйти, хотя спеть он не сможет. Он просто может выйти... А может быть, фонограмма его там прозвучит? Скажем, последняя финальная ария: “Я люблю твои руки и речи//С твоих ног я усталость разую”. Ему будет приятно, очень приятно».

Короче говоря, пришли мы на репетицию. И вот за­ канчивается репетиция, и все актеры встали и аплодируют Николаю Петровичу, кричат: «Петрович! Петрович!» Коля машет им руками, у него такая радость на лице, что он при­ шел. Я говорю: «Марк Анатольевич! А Коля, Коля-то где выйдет?» А он говорит: «Да нигде не выйдет». Я говорю:

7 Ни к о л а й Ка р а ч е нц о в «Марк Анатольевич! А может, в финале где-нибудь прозвучит «Аллилуйя», его кусочек туда включите. Двадцать три года он отдал этому спектаклю!» —Нет, мы не включим его фонограмму!

Я говорю: «Но почему?.. Хорошо, если вы не хотите его выпустить, то пусть сидит в зале, а на него будет направлен свет прожекторов, и пусть звучит его голос. Он его создал, этот спектакль! Он вообще перевернул всю Москву этим спектаклем, да и всю страну!» На что Марк Анатольевич сказал:

— Но он же петь не может.

—Ну, фонограмму, фонограмму-то можно? Кусочек...

На что он сказал:

—Люда! Он не выйдет, фонограммы не будет, а вы ре­ жиссируйте у себя на кухне!

Я Марку Анатольевичу хотела сказать, что я так режис­ сирую у себя на кухне, что у меня муж живой, и я не одинока, и дождалась рождения внучки. Но у меня внутри запершило, комок подкатил к горлу, и я повернулась к Коле. Он встал.

Он, видимо, хотел что-то сказать Захарову, но стесняясь, что у него плохо с речью, не стал ему ничего говорить. Я говорю:

«Коля, пойдем!» Мы встали и пошли. Уже на улице я сказала:

«Коля, что нам делать?» Он ответил: «Да не пойдем, вот и все! Зачем нам это надо!?» Словом, мы решили, что не пойдем на юбилей. Дейс­ твительно: зачем?

И вот стали нам звонить актеры из театра и просить:

— Люда! Вы должны прийти, должны прийти!

Выпила я валокордина 60 капель, для Коли взяла ампулу реланиума, если вдруг с ним нервный срыв случится, и гово­ рю: «Коля, идем!» Он спрашивает: «Что, надо?» Я говорю:

«Надо!» И мы пошли.

Когда пришли, Марк Анатольевич нас не встретил, директор театра нас тоже не встретил. Нас встречали те­ 7 «“Юн о н а ” и “Ав о с ь ”» лежурналисты, которые снимали этот юбилейный вечер.

Коля был в смокинге, я надела лучший свой туалет. Мы были красивы, у нас был праздник.

Короче говоря, начался спектакль, раздались первые звуки музыки. Выходят Паша Смеян, Сергей Чонишвили и все другие актеры. Я к Коле поворачиваюсь, смотрю: у него слезы в глазах. А я держу в руке ампулку, у меня теперь всегда с собой ампул ка. Я спрашиваю его: «Что? Как?» —Все нормально!

Когда закончился первый акт, мы вышли покурить. На­ чался второй акт. На одной из его любимых сцен —сцене любви —он вдруг поворачивается ко мне и говорит: «А мы эту Голгофу должны до конца вынести?».

Я говорю: «Раз пришли, то теперь должны эту Голгофу вынести!» Мы взялись за руки, и я сказала:

—Я тебя очень люблю!

—Я тебя тоже!

—Мы вынесем!

И мы досмотрели до конца.

Зрители зааплодировали, стали скандировать: «Карачен­ цов! Караченцов!» Они аплодируют и кричат все громче и громче. Нас забрасывают букетами.

Коля спрашивает: «Что нам делать?» Я говорю: «А мы с тобой уходим!» Мы переступили через эти букеты и вышли. Зрители думали, что мы пошли на сцену... И вот сидим в фойе и молчим. Мы должны были ждать, когда нам вручат какие-то ордена: Коле —за исполнение роли в «Юноне», и другим ветеранам —исполнителям главных ролей. Причем, опять очень странно и обидно, что Инне Пиварс, которая десять лет играла Кончитту, никакого ордена. Никогда не забуду, как она во время спектакля повернулась, и я увидела: она вся в слезах, и никто ей утешения не предложил. А она по­ вернулась к Коле и кричит: «Я люблю тебя, я люблю тебя, 7 Ни к о л а й Ка р а ч е н ц о в Коля!» Это как раз был тот эмоциональный прорыв, когда понимаешь, что на сцене происходит не то, что ты хотел бы видеть.

Вот. Мы сидели и ждали Марка Анатольевича. Долго.

Покуда Коля не сказал: «Хватит нам ждать, пошли!» И мы ушли.

Мы вышли из театра, у меня в глазах слезы. Сели в ма­ шину. Коля говорит:

— Бог ему судья!.. Да, Бог судья!

То есть все вроде в спектакле сохранили: весь свет, костюмы, каркас музыкальный, всю потрясающую сценог­ рафию, но на сцене не происходит чуда.

Мы поехали с Колей на дачу, сели, открыли бутылку шампанского... Вот такое у нас отношение к спектаклю получилось.

Конечно, все любят этот спектакль, и все хотят на него попасть. На «Юнону» приходили сначала мамы, потом эти же мамы, но уже со своими дочками, потом дочки со свои­ ми детьми. Многие приходили, чтобы как-то очиститься.

Многие мне звонили: «Слушай, какое плохое настроение.

«Юнона» когда пойдет? Можно мы сходим?» Так вот Коля заказывал по пятнадцать-двадцать мест на каждый спектакль.

И для всех наших знакомых этот спектакль был, как глоток воздуха...

Коля бессменно играл в нем двадцать три года. Образ его героя на протяжении этих лет, конечно, менялся. Коля играл уже умудренного опытом Резанова. Он не был теперь таким пылким, куда-то рвущимся, как в начале, но от этого не потерялась притягательность образа. Он стал более муд­ рым. А когда, уезжая, Резанов прощался с Кончиттой, в нем появлялось предчувствие беды. Коля играл уже глобально, мощно. Как человек много переживший в своей жизни.

Мы думали о дальнейшем развитии спектакля. Он гово­ рил: «Да, я уже вырос из «Юноны». Я бы с удовольствием передал роль, если было бы кому передать...» Чтобы ни в 7 «“Юно н а ” и “Ав о с ь ”» коем случае не утратить напряжения, когда в зале наступает катарсис, когда у зрителей происходит что-то с сердцем.

Люди на таком спектакле смеются или плачут, но потом вы­ ходят, что-то получив... А когда на сцене этого напряжения нет, то это не искусство.

Мы много раз ходили с Колей в театр, и каждый такой поход должен был стать для нас событием. Но первой шла я. Я смотрела все премьеры, новые спектакли, а потом го­ ворила: «Коль! Вот это мы не смотрим, а это смотрим!» Мы шли, и мы либо плакали, либо смеялись, а то и все вместе.

Это были замечательные спектакли. Каждый поход в театр, как поход в церковь, —очищение, очищение души. И Коля так и относился к этому. Он всегда приходил на спектакль вымытый, вычищенный, всегда в форме. Никогда не позво­ лял себе выпить с друзьями или что-то такое.

—Нет, у меня спектакль. Я служу на театре!

...Как-то мы ехали в Центр реабилитации, и я спросила:

«Коль, а как ты думаешь, кто-нибудь сможет, кроме тебя, сыг­ рать в «Юноне»? Он говорит: «Нет!» Я говорю: «А почему?» Он отвечает: «Для это надо иметь силу духа».

С н о в а Щ е л ы к о в о На отдыхе в Доме творчества в Щелыкове знаменитые ар­ тисты никаким творчеством не занимались, а полностью расслаблялись и отдыхали. Культ грибов. Обязательно надо брать с собой из Москвы резиновые сапоги. Щелыко­ во имеет как свои прелести, так и отрицательные черты:

зарядили дожди —значит, на неделю. Именно в Доме твор­ чества я научился и солить грибы, и мариновать. Главным моим педагогом стала Екатерина Максимова, знаменитая балерина, народная артистка СССР. С Катей я познако­ мился, когда она еще не была замужем за Васильевым.

Она всегда очень молодо выглядела, поскольку женщина маленькая и хрупкая, поэтому я, мальчишка, довольно нагло себя с ней вел, как теперь понимаю, исключительно из-за детской в нее влюбленности.

Если Пров Садовский был негласным королем Ще- лыкова, то я ощущал себя рядом с ним принцем. Соот­ ветственно по-царски и вел себя со всеми, в том числе и с Катей, тем более мы с ней оказались за одним столом.

Как-то так случилось, что я не сразу узнал, что эта нежная девушка уже станцевала «Жизель» в Большом, а моя мама Сио на Щ о л ы к о и о всегда бредила этим балетом, что она та самая Максимова, которая... А когда узнал, эта новость меня чуть не подко­ сила. Но уже было бы смешно, чтобы я с ней перешел на «вы»: «Вы не будете доедать котлету?» Аппетит у меня всегда был зверский, а в то время, я бы даже сказал, болез­ ненный. Мы быстро с Катей сдружились, играли в теннис.

Моя мама дружила с Татьяной Густавовной —мамой Кати Максимовой. Но Катя и Володя, ставшие со временем моими приятелями, никогда не думали, что их товарищ Коля Караченцов собирается поступать в театральный институт...

Именно в Щ елыкове я научился играть в теннис.

Занятия спортом творческой интеллигенцией приветс­ твовались. Играли на сладкое, обычно им был компот.

Самое роскошное лакомство —вдруг после обеда подавали взбитые сливки. Такое случалось далеко не каждый день, оттого и считалось жутким деликатесом.

Щелыковцами можно назвать артистов Юрия Васи­ льева и Мишу Погоржельского. С Ией Саввиной я тоже познакомился в Щелыкове. Там же впервые встретился с Веней Смеховым. Сережа Юрский мне, школьнику, читал главы из «Евгения Онегина», он готовился к моноспектак­ лю. Что его заставляло общаться с мальчишкой? Ничего.

Один только дух этого места, рождавший необычные взаимоотношения между людьми.

Щелыково приучало меня к мужеству. Ночь. Красный обрыв. Костер. И вдруг один нетрезвый человек предлага­ ет... а в компании два ребенка, один из них я... «Ну, кто со мной спустится вниз?» Спуститься мало, надо переплыть реку, продраться через лес, пройтись по кладбищу! Зато кто осилит ночной маршрут, окажется дома куда раньше, чем те, кто пойдет обычным путем от Красного обрыва до Щелыкова. Второго мальчика мама с нами не пустила, он потом сильно переживал. А меня, не знаю почему, отпус­ тила! Доверилась этому человеку. Я только тогда понял, Ник о л а й Ка р а ч е н цо в что он пьяный, когда мы вошли в речку и вдруг «бум»...

у него ноги провалились в яму. И тут он, хотя и шепотом, но дико завопил: «Ты плавать-то умеешь?» Наверное, тут он понял, какую взял на себя ответственность, о которой у костра и не думал, затевая эту фигню. Страшнее всего было идти ночью по лесу без фонарика, когда каждый шорох вселял ужас. Сразу вспомнились рассказы о том, как рысь прыгает на загривок, кажется, она уже сзади крадется...

Ужас! По кладбищу идти и то легче было. Я прошел этот путь. Считай, крещен Щелыковом.

* * * Однажды в Щелыкове перестали давать в буфете пиво.

В главный город района тут же посылается срочная теле­ грамма: «Срочно пришлите пиво в Щелыково». Подпись:

«Брежнев, Подгорный». Действительно, там отдыхал ка­ кой-то актер с периферии с фамилией Брежнев. Вторая подпись Никиты Подгорного. Девочка-телеграфистка в щелыковском почтовом отделении не хотела принимать бланк, но они показали паспорта. Через день пиво присла­ ли. На всякий случай. С такими фамилиями не шутят. Как- то исчезла водка. Пров поехал за напитком, собрал со всех деньги, заодно взял меня с собой. Мы купили восемнадцать бутылок водки. Полный рюкзак. Ехали на мотоцикле, я сзади с рюкзаком на горбу, мне 13 лет. Любая ямка —каза­ лось, спина сейчас оборвется вместе с рюкзаком. Во дворе Дома творчества меня сняли с мотоцикла, сам я двигаться не мог, лег рядом пластом. Но прошел и это испытание, довез ценный груз до адресата. В Щелыкове я взрослел, набирался мужества. Чем больше шрамов, ран, царапин и ссадин, тем, мне казалось, внешность выглядела ценнее.

Все дамы на отдыхе страшно влюблялись в Прова Садовского. Конечно, случались и иные удары любви.

7 Сн о в а Щ ол ы к о в о О, Катя Максимова! Все мужское население Щелыкова ходило ею очарованным. Потом все гордились, мол, они с Володей —наша пара! Тогда еще ребята не были мировыми звездами. И Володя Васильев во всю танцует на капуст­ нике. А другой солист Большого Сеня Кауфман танцует «Лебединое озеро» с настоящим живым гусем. Кауфман входил в число лучших характерных танцовщиков в стра­ не, он грандиозно исполнял испанские танцы.

Я уже говорил, что в Щелыкове каждый год отмечался день рождения знаменитого актера Малого театра Арка­ дия Ивановича Смирнова-Сокольского. Как проходил августа общий праздник? С раннего утра начинался тор­ жественный выезд на телеге Аркадия Ивановича, затем проходили спортивные состязания, всего празднество продолжалось двое суток. Обязательно —капустник. Один раз я, изображая новую модель Славы Зайцева, болтался по сцене в каком-то балахоне, весь обвешанный консерв­ ными банками. Оказалось: консервные банки —его аван­ гардный костюм.

...Бояджиев, один из лучших наших театральных критиков и искусствоведов, вероятно, насмотревшийся капустников, предсказал мне, что я стану драматическим артистом. Спустя пятнадцать лет Бояджиев пришел на премьеру «Тиля», поднялся за кулисы: «Я хочу объявить:

сегодня родился большой актер! Я буду об этом писать».

В ту же ночь он умер. Не успел объявить меня стране. Но мне было ценно услышать от него такое. Хотя, конечно, жаль, что не написал. Слава богу, хоть сказал, а я это пом­ ню. Забавно, но тогда я совсем не думал, что стану актером.

С обитателями Щелыкова хорошо было летом дружить, веселые, конечно, ребята, но я знал, что мне предстоит дальше в жизни заниматься серьезным делом, а с ними буду продолжать так... приятельствовать.

Тема увлечения профессией и поступления в инсти­ тут —это следующий этап жизни. Но, безусловно, она 7 Ник о л а й К а р а ч о н ц о и возникла не сама по себе, а во многом благодаря той щелыковской жизни, которая складывалась из всей ок­ ружающей ее театральности, бесконечных розыгрышей, фантастических баек. Почти каждый вечер Саша Ни­ кольский что-то рассказывал. О! Тут полагалось ловить каждое слово! Восхитительным было не только то, о чем он рассказывал, главная ценность заключалась в том, как он это делал. Абсолютно законченные зарисовки. У него был удивительный слух, не музыкальный, а какой-то осо­ бый, интонационный.

Жил в Щелыкове такой Дмитрий Максимович Васильев, чемпион мира по лыжным гонкам. У него там дача была, точнее —он своей семье дом рядом с нашим домом отдыха построил. Его дочка вышла замуж за Александра Граве, актера Театра Вахтангова. Неподалеку от места, описан­ ного Островским, как «зачарованный лес», была деревня, называлась она Рыжевка, и чтобы до нее добраться, пола­ галось пройти пять километров от дома отдыха. Человека четыре или пять, в том числе и я, отправились с Дмитрием Максимовичем навестить Рыжевку. В горку —пешком, под горку —бегом. Закон чемпиона. А ему уже семьдесят лет.

Поджарый, красивый —сказка.

Щелыково не позволяло расслабляться. Моя мама при­ везла из Вьетнама громадные хлопушки. Подобных развле­ чений тогда еще не знали. Фитилечек поджигаешь, пока он горит, можно подложить хлопушку куда угодно. Например, у остановки автобуса, где собирается человек десять. Точ­ нее, в дупло дерева, что рядом с остановкой, тихонько ее засунул —и отошел. Потом с восторгом наблюдаешь, как все подпрыгивают. Я ахнул хлопушкой перед народной артисткой СССР Верой Николаевной Пашенной. Она из кресла, в котором сидела, подлетела на метр. А потом так же плавно туда опустилась. Мама безумно переживала, просила прощения: «Мальчик случайно, он не хотел».

8 Сио на Щ е л ы к о л о Каждое лето в Щелыкове —дружба и общение с вели­ кими. Вот приехали отдыхающие из МХАТа —это Владлен Давыдов, Петр Чернов. Татьяна Махова —актриса МХАТа и супруга Смирнова.

Болезнь щелыковская во мне сидит до сих пор, снится мне это место. Прошло много лет, я давно уже отдыхаю в других палестинах, а точнее —я уже много лет толком не отдыхаю. Года три назад кого-то провожал, приехал на вок­ зал, а там встретил приятеля, что уезжал на веселом поезде в Щелыково. Я чуть не рыдал на перроне: «Я завтра к вам приеду, я завтра точно к вам приеду». Никуда не поехал.

А такая внутри зараза сидит страшная, пожизненная.

Прежние щелыковцы —спаявшийся кулак. Когда встре­ чаешься, скажем, с Сергеем Юрьевичем Юрским на съе­ мочной площадке, то по-доброму с ним разговариваешь, идеально снимаешься и очень грустно расстаешься после работы. В нас Щелыково заложило особые отношения.

Мы можем ни разу в течение многих съемочных дней не вспомнить с Юрским ни единым словом про Щелыково, но оно —внутри нас. В Щелыкове я познакомился и с Наташей Теняковой, женой Сергея Юрьевича. Туда же приезжала и ленинградская компания, в которую входили те же Тенякова с Юрским, режиссер ленинградского те­ левидения Белинский, актриса Лена Флоринская, сейчас она, по-моему, помреж или завтруппы в театре Акимова.

Потом я снимался у ее мужа Льва Цуцульковского в Питере в телевизионном фильме. Часто в Щелыково приезжал Боря Левинсон —очень хороший актер из театра Ста­ ниславского, потом он перешел в «Маяковку». Сколько я от него узнал частушек, сколько анекдотов, не счесть.

Друг другу мы их рассказывали до истерики. Частушки пели одну задругой, потом —нескладухи. Соревновались, кто кого перепоет. И чем больше выкладывал я, а мне «старые щелыковские селяне» еще подкидывали, тем сильнее отвечал он. Мне потом казалось, что я уже знаю 8 Н и к о л а й К а р а ч е п ц о п весь городской фольклор. Я в голове носил порядка ста пятидесяти частушек. Зацепи одну —и пойдет конвейер безостановочно. Иногда соревновались по кругу. По кру­ гу страшнее, поэтому я держу парочку про запас, а вдруг кто-то их споет? И надо срочно что-то выдавать, иначе выпадаешь из соревнования.

Рядом уже росло молодое поколение. Сын Михаила Погоржельского, Дима. Сегодня он по первому каналу нам рассказывает, как живет Германия. Маленького По­ горжельского привозила удивительно привлекательная женщина, его мама Людмила Карташова. По всем стать­ ям —красавица, актриса Театра Моссовета. Но, конечно, преимущество оставалось за Малым театром, тут список можно долго перечислять. Я еще не назвал Руфину Ни­ фонтову, Михаила Новохижина...

П о с т у п л е н и е в и н с т и т у т Как я выбирал институт? Поскольку я уже варился в среде абитуриентов театральных вузов, а туда люди поступали по многу лет, то знал о существовании негласного закона:

поступать надо везде. Во все театральные вузы Москвы.

Поскольку лотерея. Поскольку триста человек на место.

Триста человек на место! Следовательно, растет и про­ цент ошибки. Не разглядеть в такой толпе талантливого абитуриента можно запросто. Поэтому где сумеешь, там и зацепишься. Но я хотел попасть именно в школу-студию МХАТ. Для меня не было секретом, что в Москве лидируют две театральные школы: мхатовская и щукинская. Не знаю почему, но меня тянуло именно в проезд Художественного театра. Я прошел на третий тур и во МХАТе, и в Щепкин- ском училище. Когда мы с мамой думали, куда мне посту­ пать, то выбрали МХАТ. С мамой в одном доме жил некий Казанский, так, по-моему, была его фамилия, педагог из Щепкинского, который спустя много лет, встречая меня, все время прикалывался: «Что же ты к нам не пошел?» Я поступил в школу-студию. Руководителем моего кур­ са, моим учителем оказался Виктор Карлович Манюков.

8 Ник о л а й К а р а чо н ц о в Виктор Карлович —не просто мой руководитель курса.

Для меня Виктор Карлович —первый и главный наставник в профессии. До института я его не знал, но слышал, что он считается лучшим педагогом в нашем деле.

Поначалу я, как и многие, сам себя обманывал. То есть всячески настраивался на то, что, если не поступлю, то наплевать, не больно хотелось. В августе начну сдавать эк­ замены в серьезный институт. Думал пойти в иняз, потому что прилично знал немецкий язык. Впрочем, не только по языку, но и по всем математическим дисциплинам я имел вполне сносные оценки. Иногда я даже начинал сомневаться —а может, надо поступать в какой-то техни­ ческий вуз? В общем, к экзаменам в театральный институт я пытался относиться спокойно. Что касается языка, то немецкий я учил не отдельно с частными репетиторами, а в школе, с той только особенностью, что нашим классным руководителем была преподавательница немецкого языка.

Благодаря этому или по какой другой причине он у меня в голове до сих пор более или менее остался. А скорее всего потому, что, когда мама уезжала, со мной дополнительно занималась эта самая классная руководительница, она же заодно меня и подкармливала. Я приходил к ней домой, после уроков она усаживала меня за стол. Дальше пошел винегрет из языков, потому что в школе-студии учили французскому, потом уже по жизни настала необходимость в английском.

Но вернусь к тому, что в то лето я держал в себе запас­ ные варианты, более того, я их считал для себя главными, а поступление в театральный —это так, развлечение. Но когда начал сдавать экзамены, меня затрясло. Я решил:

если не наберу баллов, не знаю, что сделаю, но все равно в училище останусь. Начну цепляться зубами за стенку, меня будут выталкивать, а я не уйду.

Никакого блата. Никакой помощи. Как я говорил, мама узнала о том, что я поступаю в театральный, когда сын 8 По с т у п л е ни е н инс т ит у т дошел до третьего тура. Впрочем, мама и не очень могла вмешаться, поскольку ее друзья имели вес совершенно в иной сфере.

Когда-то я спросил у Натана Шлезингера, замечатель­ ного педагога из Щукинского училища:

—Как у вас насчет блата?

Он ответил:

— Коля, на курс набираю т всего двадцать ребят.

Я четыре года с ними занимаюсь, чтобы довести их до выпуска. Если у меня будет двадцать блатников, что я выпущу? Кем я буду выглядеть? Не говоря уже о том, чем я буду с ними заниматься все четыре года? Предположим, мне звонят из Министерства культуры и говорят: «Вы должны взять этого мальчика», я им отвечаю так: «Дайте мне лишнее место на курсе, тогда я его возьму, а так не могу».

Это прозвучало вполне убедительно. Но я и сам на­ блюдал, как поступали ребята в школе-студии на наш курс и на последующие курсы. Ни на нашем, ни на остальных не было ни одного блатника. Такое физически не могло произойти. Другое дело, что приходит мальчик, фамилия Леонов, зовут Андрей. А ты случайно не сын? Естествен­ но, внимания к нему будет больше. И если встретятся на экзамене три мальчика приблизительно одного дарова­ ния, но среди них будет Леонов, конечно, возьмут скорее всего его. Но это мои домыслы. Причем тот же Шлезингер мне рассказывал о том, что Саша Захарова очень хорошо училась, что сегодня подтверждается на сцене «Ленкома».

Что только не говорили о Косте Райкине. Блатной он или не блатной? А если вспомнить об Андрюше Миронове?

Блатной или не блатной? В нашем деле, во всяком случае в те времена, поступить в театральный вуз без актерского дарования было практически невозможно...

Читал я на экзамене отрывок из романа Бориса Гор­ батова «Донбасс», который начинался так: «Я, ребяты, 8 Ник о л а й Ка р а ч е нц о в хулиган». Затем я декламировал басню Крылова «Крес­ тьянин и медведь». Как косолапый мужика завалил. За­ одно и стихотворение какого-то арабского поэта, вроде бы египетского (оцените диапазон), который воевал за Суэцкий канал. Сейчас это будет выглядеть абсолютно тупо и смешно, я не помню точно стихи, но смысл: «Ты меня танцевать позвала, ты забыла, что у меня только одна нога». Кошмар какой-то. Но это я читал со всем имеющимся у меня трагическим пафосом. Чуть не плакал в этот момент. Переживал страшно, египетского поэта жалел, как себя, буквально убивался: как она могла инва­ лида так обидеть?

Я трудно поступал в институт. Чуть не вылетел из аби­ туриентов. Третий тур, потом третий повторный. За меня заступался Виктор Карлович, он хотел меня взять к себе на курс. Мы под дверью подслушивали обсуждение экзаменов приемной комиссией. Месяц я все же пробыл вольнослу­ шателем, потом меня перевели в «основной состав». Тем не менее на первом курсе легко учился. Но на втором, с первого же семестра, движение застопорилось. Что-то стало пробуксовывать, перестало получаться. Именно на втором курсе, как правило, отчисляют за профнепригод­ ность. Есть такая страшная формулировка. И тут я очень испугался, как выяснилось, не зря. У нас первые три года вообще происходил суровый отсев.

Виктор Карлович сказал: «Задумайся, Коля». Я заду­ мался. И с середины второго курса до конца обучения получал Качаловскую стипендию. Это означало, что у меня по всем предметам были пятерки. Диплом я тоже получил с отличием.

На втором курсе я играл Милославского в пьесе Бул­ гакова «Иван Васильевич». Большой отрывок из этого спектакля даже пошел в диплом. В это же время Гайдай снял свой знаменитый фильм «Иван Васильевич меняет профессию». В кино роль Милославского играл Леня 8 По с т у п л е н и е в и н с т и т у т Куравлев, таким образом мы стали в некотором смысле конкурентами.

Я Булгакова читал и перечитывал, мне казалось, я про него все знаю...

В школе-студии МХАТ я весь третий курс играл в бул­ гаковских «Последних днях» роль Биткова, видел, как это делает Василий Осипович Топорков. Был творческий вечер Топоркова в Доме актера, еще старом, на Пушкинс­ кой. Он играл сцену из этого спектакля. Того потрясения, что я тогда пережил, не забуду никогда.

Историю МХАТа у нас преподавал Виталий Яковле­ вич Виленкин, много лет прослуживший в должности заведующего литературной частью театра. Он хорошо знал Булгакова лично, а жена великого писателя Елена Сергеевна приходила к нам на курс. Мы подпольно читали то, что не выходило в печати, —«Роковые яйца», «Соба­ чье сердце», конечно, «Записки врача» и «Театральный роман». Поэтому погружение в Булгакова получилось довольно мощным.

Считая себя большими специалистами в творчестве Михаила Афанасьевича, мы с Ж еней Киндиновым однаж­ ды пошли смотреть эфросовскую постановку «Мольера».

Премьера в «Ленкоме». Мы, конечно, камня на камне не оставили от спектакля. Мы посчитали, что с пьесой режиссер разобрался поверхностно, что поставлен спек­ такль под узким углом зрения. Мы были максималистами, искренне считали, что способны на любые подвиги ради истины в искусстве. Вскоре жизнь начала нас потихонечку оббивать. А потом, когда я сам попал в «Ленком» в этот спектакль, причем с малюсенькой ролью, поскольку еще застал в репертуаре постановки Эфроса, то понял, какой это грандиозный спектакль и какой я был дурак. Но тогда мы с Женей не могли себе отказать в удовольствии все под­ ряд обсуждать и чихвостить, абсолютно не сомневаясь, что лучше всех понимаем, что хотел сказать Булгаков.

8 Ник о л а й К а р а ч о и ц о в Мы с Колей с гордостью называем себя воспитанниками мхатовской школы. Я училась на курсе народных артистов страны Аллы Тарасовой и Павла Масальского. У нас с Ко­ лей был общий педагог по танцам, а Ольга Юрьевна Фрид преподавала нам актерскую речь. Особенность мхатовской школы —детальный разбор актером своей роли от а до л, как учил Станиславский (Алла Константиновна и многие другие наши учителя окончили его школу-студию) —ты выстаиваешь свои действия на сцене, мимику, жесты, опре­ деляешь твое отношение к партнеру, состояние души. Это только кажется легко —выучить текст и выйти на сцену —но неимоверно сложно добиться органичного соединения всех этих параметров. Немногие актеры сегодня умеют так по полочкам разбирать свою роль.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.