WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«Капков Сергей Эти разные, разные лица Сергей Капков Эти разные, разные лица (30 историй жизни известных и неизвестных актеров) Герои этой книги - актеры, на самом деле известные всем. Даже если вы не ...»

-- [ Страница 3 ] --

Когда у нас родился Антон, я еще работала, и с ним сидела нянька. Старая женщина, она очень любила Антона и старалась ему во всем угодить. Помню, мы как-то уехали на Дальний Восток, а сын неожиданно захотел пойти в цирк. Нянька перепугалась, но не растерялась - позвонила Никулину. Юрий Владимирович был человеком добрым, он прислал машину с приглашением. А когда родился Николай, я уже не работала. Жени почти не было дома, а если и появлялся, то это был уже третий ребенок и, пожалуй, самый сложный и капризный. Я становилась и секретарем, и диспетчером, и курьером..."

Евгений Моргунов без работы не оставался до последнего дня. Каждый год он снимался, хотя качество большинства фильмов оставляло желать лучшего. В начале девяностых зрители увидели любимого артиста в картинах "Действуй, Маня", "Болотная street, или Средство против секса", "Господа артисты", "Бабник-2", "Новый Одеон", "Имперские сокровища моего дедушки", "Бульварный роман", "Выстрел в гробу" и "Бравые парни". Там он появлялся, порой в крошечных ролях, и снова, как и в начале своей карьеры, не очень-то влиял на сюжет. Два последних фильма, в которых Евгений Моргунов сыграл главные роли, вовсе делались непрофессионалами. Может, задумки были и неплохими, но результаты ошеломляли бездарностью, пошлостью и низким качеством работы режиссеров, операторов, художников, композиторов - короче, это было не кино, а любительское видео. Многие великолепные актеры тогда попросту зареклись сниматься, потому что шлейф бездарности переходил и на них. Но вскоре все утряслось. Откровенную халтуру сменили хорошие фильмы, зрители стали возвращаться в кинотеатры. И пусть количество новых картин резко упало, зато качество их возросло. Евгению Моргунову нашлось место и здесь. Режиссер Ершов снял по сценарию Брагинского фильм "Райское яблочко", в котором семидесятилетний актер сыграл свою последнюю роль...

"Я давно за него боялась,- рассказывает Наталья Моргунова.- Очень давно его жизнь висела на волоске. Ведь диабет постепенно разрушал все: и сердце, и легкие, и ноги. А он в очередной раз сбежит из больницы, сядет за стол и балагурит, балагурит, балагурит - все! "Я здоров и жизнь прекрасна!" Поэтому, когда его парализовало, он откровенно удивился: "А почему?.." Он не понимал и до последнего не верил, что это с ним произошло. И ведь никто даже не подозревал, как ему было тяжело. Он никогда не показывал вида и все хорохорился. Выходит из дома, а я наблюдаю в окошко: вот он идет к гаражу, два шага сделает и останавливается - смотрит по сторонам, якобы рассматривает двор. Еще два шага сделает и смотрит на небо. А на самом деле эти два шага ему давались с большим трудом. Мы с ним даже на носках разрезали все резинки, потому что они причиняли ему адскую боль.

Он стал грубее, озлобленнее. Последние три года это был даже не он. Я постоянно боялась, чтобы он не сказал чего лишнего, поэтому категорически отговаривала его давать интервью.

Иначе в прессе появлялись такие откровения Моргунова, что я просто хваталась за голову. Он мог разойтись так, что мало не покажется, мог страшно сгустить краски, хотя в жизни так не думал.

Это была уже болезнь.

С самого начала меня подкупило в Евгении Александровиче его поразительное жизнелюбие.

С ним, конечно, было трудно, с его тяжелым характером надо было мириться, но вместе с тем он с легкостью мог тебя поднять и понести по жизни дальше. Он никогда не показывал, что переживает, не в его характере было жаловаться. Со временем он сам вжился в имидж, что он очень легко идет по жизни. Он давал понять, что ему достаточно любви зрителей, и больше ничего не надо. Если бы он привык к борьбе, если бы жизнь его постоянно клевала, закаляла, он был бы готов к тому страшному удару, который случился с нами в 1998 году, когда погиб Николай. Это срубило его под корень: "Как так? Моя надежда! Мой любимый сын! Какая несправедливость неба! Какое право Он имел отнять у меня сына? За что?.." Ему каждый день хотелось убежать из дома, чтобы не сидеть в этих стенах, чтобы не видеть моей окаменелости. Он бежал на люди, где продолжал играть свою роль. Внешне он не сдавался, строил планы. А физически был окончательно подрублен..."

Евгений Александрович Моргунов скончался 25 июня 1999 года. На следующий день умерла его однокурсница Муза Крепкогорская. В тот же год мы потеряли многих замечательных актеров, среди которых был и блистательный Шурик - Александр Демьяненко. Когда уходят любимые артисты, с которыми прожиты счастливые минуты в кинозале или у телеэкрана, становится особенно грустно. Они нас веселили, облагораживали, они вселяли в нас надежду.

Трудно сказать, был ли счастлив Евгений Моргунов в своей профессии. Такими мыслями он не делился ни с кем. Счастливы были зрители, которые набивались в душные кинотеатры, чтобы от души посмеяться над приключениями трех незадачливых жуликов. Счастливы были домоседы, которые неизменно включали телевизор, если видели в программе кинокомедии Гайдая. Я не раз наблюдал счастливые лица в зале Театра киноактера, когда на сцену выходил Евгений Моргунов и исполнял что-то типа комических куплетов, а потом, в антракте, зрители выстраивались в длиннющую очередь, чтобы сфотографироваться на память с любимым артистом. Дарить улыбку, смешить, радовать одним своим появлением - это редкий талант. И, наверное, счастье.

P.S. Из интервью с Евгением Моргуновым.

"Я никогда ничего не коллекционировал. Цель не оправдывает средств, как я считаю. Самое главное, что надо делать в жизни,- это наблюдать. То есть не надо быть следователем, а просто - наблюдать, познавать и отбирать все самое необходимое. А потом беречь. "Застегивать", как каждый день вы застегиваете пуговицы - на будущее, для красоты. Это необходимо. А сейчас единственное, о чем я хочу думать,- о своем здоровье. Видимо, истрепал я свой организм за эти семьдесят лет. Если у вас есть семьи: жены, дети, внуки, близкие люди, которых вы любите, вы должны думать о своем здоровье. Я смотрю на них, оглядываюсь и думаю: может быть, есть надежда, что когда-нибудь я буду веселее. Ведь, несмотря ни на что, жизнь прекрасна!.."

Кира Крейлис-Петрова КЛОУНЕССА С ФАМИЛИЕЙ УГОЛОВНИЦЫ Она клоунесса, и всем своим видом соответствует этому редкому, уникальному типу актерской индивидуальности - невысокая, кругленькая, с маленькими веселыми глазками, нос картошкой. Кира Крейлис-Петрова и в жизни весьма озорная женщина, несмотря на то, что работает в Императорском академическом Александринском театре. Конечно, это не совсем ее театр. Здесь особо не раздурачишься. Но Крейлис-Петрова понимает, что быть острохарактерной актрисой сложно, а порой и трагично. Востребованность на соответствующие роли в театре и кино крайне мала. Поэтому Кира Александровна не устает фантазировать на творческих вечерах и актерских посиделках, в видеоклипах и телепередачах.

В год двухсотлетия Пушкина она сыграла в антрепризном спектакле "О вы, которые любили" Надежду Дурову, знаменитую "кавалериста-девицу". В отличие от остальных четырех участниц действия, она не находилась все время на сцене, а появлялась там набегами. Но как же это было смешно! Как реагировал на нее зал, и аплодисменты порой возникали только при одном ее появлении, авансом,- от актрисы ждали очередного "гэга".

В кино Крейлис-Петрова сыграла Улиту в "Лесе", маму в ленте "Влюблен по собственному желанию", уморительную тещу в комедии "Окно в Париж", регулярно появлялась в компании таких же хулиганов-клоунов в телепередаче Юрия Мамина "Хамелеон". Потенциал у актрисы настолько огромен, что ей нестерпимо тесно в тех маленьких рамках, в которых она находится волею судьбы. Для нее, конечно, надо писать, ставить. Она может многое.

- Кира Александровна, давайте начнем беседу с вашей фамилии. Согласитесь, эту тему трудно обойти.

- Фамилия моя, действительно, странная, но это не от меня зависит. Сначала я была просто Петровой, а Крейлис - это фамилия моего мужа Якова Яковлевича. Он латыш. В переводе его фамилия звучит как Левшин. У нас из-за нее была масса неприятностей. Во-первых, меня всегда переспрашивают: "Как-как? Крейсер? Прелесть?" Я уже порой отмахиваюсь: "Пишите как хотите!" Помню, на Сахалине, когда мы поженились, начальник милиции - такой дурак был страшный - спрашивает: "А чего это у вас двойная фамилия? У нас только уголовники с двойной фамилией бывают!" Я удивилась: "Как же,- говорю,- у нас артистка в театре есть Корчагина Александровская. Она явно не уголовник..."

- А что вы, простите, делали на Сахалине?

- На Сахалин я попала, можно сказать, по несчастью. Я окончила школу-студию МХАТ в Москве, но в столице не осталась, хотя Попов предлагал мне прийти к нему в Театр Советской армии. Но я, честно говоря, не любила Москву и рвалась только в Питер. Но тут я оказалась без работы. Показывалась во многие театры и, кстати, в Александринку. Все здесь были в восторге, кричали: "Все в порядке, берем!" Толубеев ходил со мной за руку. Но все так тянулось и тянулось, меня все не оформляли и не оформляли, говорили: "Жди места" - и я ждала. Сидела на маминой шее. И однажды по какой-то случайности я решилась поехать на Сахалин. И поехала.

Заодно поехал и мой будущий муж. Он закончил Ленинградский театральный институт, учился на одном курсе с Алисой Фрейндлих. Нас познакомили перед поездкой. В дороге мы подружились, влюбились друг в друга, поженились и уже на Сахалине сыграли свадьбу в домике, где жил когда то Чехов.

- Потрясающе! Наверное, остров никогда не видел такой веселой свадьбы?

- Да уж. Накупили водки, набрали сахалинской селедки и собрали всю труппу. Это было октября 1951 года. Муж нигде не смог тогда найти цветов. Представляете: сейчас в любое время года в любом городе можно купить букет, а тогда это оказалось невозможным. Так вот, пошли мы в ЗАГС, и по дороге я вдруг задумалась, даже остановилась: "Что же мы с тобой делаем? Это же на всю жизнь!" Он даже обиделся.

Потом было застолье. Тост за тостом: за Ленинград, за театр, за счастье молодых... И Яков Яковлевич напился. Первый и последний раз в жизни! Он так боялся, что всем не хватит закуски, что сам ничего не ел.

- Получается, что между вами возникла любовь с первого взгляда?

- Так оно и есть. Мы же были знакомы всего-то полмесяца. Сначала наша труппа ездила по материку, и мы уже во всех гостиницах заявляли, что являемся мужем и женой. Нас селили вместе, и спали мы "валетиком", потому что воспитаны были одинаково правильно. А на Сахалине твердо решили пожениться. Он даже написал моей маме: "Прошу руки Вашей дочери..."

В ответ получили кипу телеграмм - все наши родственники и друзья в Ленинграде обалдели.

Время показало, что семью можно создать и так.

Мой муж был сыном очень богатого человека, у которого имелись свои фабрики, заводы, дома, в парке при имении гуляли газели, прислуживали гувернантки. Советская власть все это отобрала. Маму и двоих сыновей бросили в теплушку и отправили в Сибирь. Якову тогда лет десять было. Жизнь ему спасла мать, если здесь уместно такое выражение. Она по дороге заболела дизентерией, и ее вместе с детьми оставили в городке Игарке, а остальных погнали дальше, где они все и сгинули. Мама умирала в больнице, а дети работали: Якову пришлось побыть и дворником, и ассенизатором, и гримером в театре. Перед смертью мама сообщила детям, что в Риге в их старом шкафу есть потайной ящичек, где спрятаны золотые монеты. Когда братьев реабилитировали и они вернулись на родину, то нашли эти монеты. Благодаря им какое то время они смогли продержаться. Яков получил образование, работал директором школы, участвовал в самодеятельности, потом закончил театральный институт. Ему помешали реализоваться в актерской профессии две вещи. Во-первых, акцент. А во-вторых, внешне он подходил для амплуа героя: фигуру, рост и лицо героя он сохранил до сих пор. Но внутренне он был характерным актером. Вот это несоответствие ему вредило. В результате он ушел на телевидение, где всю жизнь проработал режиссером.

- А ваш выбор театрального училища был не случаен?

- Ох, не знаю. По-моему, все в моей жизни было случайным. Я училась в музыкальном училище по классу скрипки у знаменитого педагога Ландау Магды Владимировны, она была ученицей профессора Ауэра. Я, между прочим, подавала большие надежды. Моя педагог говорила: "У тебя превосходный звук, занимайся, больше работай!" А я, конечно, была безумно ленивой, ничего не делала. Уж она меня и смычком била, и нотами лупила, но ничего не могла со мной поделать. Я постоянно придумывала всякие уважительные причины, почему не занималась.

Короче говоря, так это все и тянулась бы дальше. Но однажды я шла по Невскому и увидела объявление о наборе в Московскую школу-студию МХАТа. Я заинтересовалась. Пришла. На предварительном прослушивании меня попросили что-нибудь почитать. Я прочла монолог Липочки. Мне говорят: "Знаешь что, меняй репертуар. Никакой Липочки тебе не надо, возьми Чехова". Я пришла домой и выучила рассказ Чехова "Последняя могиканша".

- То есть вы решили, что карьера актрисы вам больше подходит, чем бесконечные гаммы?

- Знаете, если копать глубже, то актрисой я себя чувствовала уже лет с четырех-пяти. Я постоянно всех смешила, и даже помню, во время блокады - я в классе третьем была - сидели мы в подвале школы, была страшная бомбежка, все рушилось, гремело, бомбы выли, и вдруг совсем маленькие детишки стали от страха плакать. Не знаю, как я сообразила, но я взяла и намазала сажей под носом нечто вроде маленьких усиков, причесалась под Гитлера и стала его изображать.

Даже частушку спела: "Бомбы сыплят, как горох, чтобы Гитлер скоро сдох..." - что-то такое. Как клоун. И все стали хохотать и забыли про эти взрывы, из-за которых школа могла рухнуть прямо на нас.

- Вы легко поступили?

- О, это целая история. Мне было очень страшно, потому что вокруг меня ходило безумное количество очаровательных девушек, в чудесных платьях, с волшебными прическами... Я, конечно, выглядела ужасно на их фоне, как гадкий утенок, в платье с заплаткой. Бедной была, и еще от этого чувствовала себя крайне неловко. Короче говоря, болталась-болталась, а потом увидела, что все начали подслушивать, как проходит экзамен, хотя председатель приемной комиссии Скрябин запретил это делать. И как так получилось, что я оказалась у самых дверей?

Увлеклась. И вдруг поднимаю глаза - а передо мной стоит сам Скрябин. И больше никого вокруг.

"Вы что здесь делаете?" - "Я подслушиваю..." Боже мой! Как он закричит: "Вон отсюда! Вон!

Чтобы вас здесь не было! Нам не нужны такие!.." Я помню, такой был ужас, такое горе! Я вышла на улицу, пришла домой, мама, посмотрев на меня, решила, что я провалилась и только на утро решила все у меня выяснить. "Мама, так и так" - все ей рассказала. "Да ты что, так просто отказалась от всего? Немедленно возвращайся туда! Немедленно! Вот когда ты завалишься, тогда можешь плакать..."

- И вы решились?

- Да. Превозмогая дикий страх я оказалась-таки перед комиссией. За столом сидят народные артисты, среди которых я сразу узнала Блинникова. Жара была утомительная, они все так устали.

Смотрю - Скрябин что-то нашептывает рядом сидящим, явно на меня жалуется. "Что вы будете читать?" "Ворону и Лисицу" - дрожащим голосом сказала я и услышала тяжкий вздох всей комиссии - они, наверное, так от этой басни устали, что слышать больше не могли. Но это меня и спасло. Я вдруг так рассердилась, я так разозлилась: "Сидите тут, на все вам наплевать! Вы уже все артисты, на сцене играете, в кино снимаетесь, а я!.." Вот, примерно, с такими мыслями я и грянула: "Вороне где-то Бог послал кусочек сыра..." Не знаю, как я выглядела со стороны, но все члены комиссии вдруг проснулись, с любопытством стали меня рассматривать, переговариваться, а потом и хохотать. Это был такой успех наверное, первый и последний в моей жизни. Я вдохновилась. "А еще что почитаете?" Думаю, надо как-то понеожиданнее... Не стала объявлять Чехова, а прямо сразу повернулась к Блинникову и начала: "Ах ты, лысая образина!.." Блинников захохотал и даже стал подыгрывать. Вот так я выступила.

А потом стали вызывать по одному всех этих девочек-мальчиков, я уже совсем зачахла, и вдруг попросили зайти меня. "Мы тебя принимаем в Школу-студию МХАТа". Какое это было счастье!

- Вот уж, наверное, чего никак не ожидали ваши "соперницы"!

- Но самое невероятное, что в итоге взяли только пятерых мальчишек и меня. Из всего Ленинграда! Все отвергнутые девушки изучали меня самым тщательным образом - какого черта ее взяли?! Такую замухрышку!

Это были счастливейшие годы моей жизни! Как было здорово учиться у блистательных мхатовских мастеров! Как было весело и интересно. С этого дня началась совсем другая жизнь, потому что до этого были сплошные несчастья, блокада, отец ушел, бедность. Началась другая полоса. И до сих пор тьфу-тьфу-тьфу! - она продолжается. У меня чудесный муж. Если бы вы с ним познакомились, то влюбились бы сразу. Так что и Крейлис принес мне счастье.

- Вы понимаете, что волей-неволей вы смешите людей, что вы яркая комедийная актриса, причем с детства? Ваша судьба - всегда смешить.

- Я совершенно с вами согласна. Это, действительно, судьба. Помню, маленькая была, собралась на каток и надела на себя юбку старшей сестры. А когда привязывала коньки, попой повернулась к печурке и, конечно же, юбку прожгла. Да не заметила. И вот катаюсь, а все на меня обращают внимание, да еще и сзади целая ватага пристроилась. "Вот ведь,- думаю,- какая я красивая, талантливая! Все мною любуются..." И вдруг слышу: "Эй, у тебя на заднице дыра!" - И часто вы попадаете в такие комические ситуации?

- Ой, постоянно. На экзамене по сценографии мы должны были исполнять танцы разных народов. При этом костюмы между выходами надо было менять быстро-быстро, чтобы не утомлять комиссию и зрителей. Помню, перед казахским танцем я скинула юбку, надела тюбетейку с пером и понеслась на сцену. Вышло нас шесть девушек - а в зале хохот. Мы и рады:

вот как нас принимают! Садимся в кружок и начинаем якобы "молотить рожь"... И тут я замечаю, что вокруг всех девушек образовались красочные круги из юбок, а вокруг меня - нет. О ужас! Я забыла надеть юбку! Весь зал замер: "Сейчас она с позором убежит". Но я это просекла и гордо "домолотила рожь" до конца.

Почему-то бытует мнение, что все комики - мрачные люди в жизни. Я совершенно не такая.

Я очень люблю смешить. На тех же застольях я лезу везде, меня не унять. Очень люблю смеяться - видите какие у меня глубокие морщины около рта? Это от хохота. Я и людей таких же люблю.

- Будучи студенткой вы тоже смешили окружающих?

- Вот тут все оказалось сложнее. Я еще не успела приехать в Москву, как уже поползли слухи, что взяли какую-то невероятно смешную студентку. Говорят, из Ленинграда даже телеграмма пришла: "Везем жемчужину смеха". И все ждали от меня чего-то необыкновенного, что я войду и все упадут. А меня, как человека эмоционального - что со мной тогда случилось, не знаю в тот период взволновала тема войны. Почему? То ли фильм какой посмотрела, то ли книгу прочла, то ли была потрясена стихотворением Симонова "Убей его", но сейчас я вспоминаю об этом с ужасом. Когда меня попросили что-нибудь прочесть и заранее стали улыбаться, я вдруг встала и начала: "Если дорог тебе твой дом, где ты русским выкормлен был..." И потом как закричу: "Убей его!" Все обалдели. "Ничего себе - комедийная артистка!" Но в целом первый курс прошел замечательно. На экзамене мы делали очень смешной этюд с Петей Фоменко - он давал мне деньги в долг, а потом приходил их требовать обратно.

Хохотали! На экзамене по манерам я изображала великую певицу, а он профессора, и мы должны были показать, как эти люди должны садиться, как ходить, как есть. Петя был тогда безумно смешным молодым человеком. А где-то на втором курсе меня спросили: "Что ты хочешь играть на экзамене?" Куда меня тогда тянуло - не знаю. Можно сказать, я всю карьеру себе испортила. "Я хочу сыграть мать семейства! Благородную женщину!.." И мне дали что-то из Шолохова. Я напудрила себе голову, чтобы казаться седой, и рыдала-плакала над каким-то трупом. Конечно, кроме хохота, не вызвала никаких эмоций. На одном из самых последних экзаменов я снова играла мамашу - на этот раз Бальзаминову. Так что я в Школе-студии МХАТа не раскрылась как актриса. Все время играла что-то скучное, а не то, что даровано мне Богом,- не гротеск и не каскад. Да и сейчас я не раскрыта. Могла бы стать хорошей клоунессой, но уже поздно. В театре я работаю прекрасном, очень его люблю, люблю все свои роли, но я все равно не на своем месте.

Мне бы в Театр сатиры, в Театр комедии.

- С какого года вы в Александринке?

- Ну, будем считать, с 80-го. Закончив московский институт, в Ленинграде я была, конечно, дамой неизвестной. Я показывалась во многие театры. Это было ужасно. Игорь Владимиров как то мне сказал: "Знаешь, деточка, приходи ко мне лет через... тридцать. Ты будешь Корчагиной Александровской. Я тебе это предсказываю. И вот тогда ты мне будешь нужна. А сейчас у меня нет для тебя ролей".

Ну, он был прав. Кому нужна характерная девица? Ролей таких, действительно, почти нет.

- Ну и как сейчас вы себя чувствуете? Корчагиной-Александровской?

- Ой, нет. Я слишком скромный человек. Я себя никем и ничем не чувствую. И даже эта штука, которую вы мне подставили под нос, меня крайне смущает, вот я и несу всякую чушь. Я была и останусь самой собой. Так что нет у меня таких поползновений.

- После долгих скитаний вы оказались в Театре юного зрителя. Как принял вас легендарный ленинградский ТЮЗ?

- Прекрасно. Члены худсовета были все молодые, талантливые, без всякой заносчивости и напыщенности, смеялись, реагировали, в конце даже обняли меня. Так что они приняли меня довольно сердечно и взяли к себе в театр. Но потом эти семнадцать лет прошли... Не то что в пустую... Ну там же ролей совсем не было. Я, конечно, с удовольствием и пень играла, и ворону, но росла-то я мало. Что там сыграешь? Просто любишь театр, любишь коллектив.

- А первый опыт работы в кино вы помните?

- Первый опыт помню. Неудачный опыт. Начинали снимать фильм "Свадьба в Малиновке".

Меня пригласили на Горпину Дормидонтовну. Это была моя прямая роль! Танцевать, петь, "Битте-дритте, фрау мадам!.." Я была так счастлива! Меня нарядили, я вроде всем понравилась, все хорошо. И в этот момент в Ленинграде появилась знаменитая Зоя Федорова. Конечно, они ее взяли. В общем, я не могу сказать, что мне в кино везет. Я и там не сыграла ничего путевого. Да что я, Раневскую вон не снимали! Уж как ее могли использовать. Так и идут эпизодики, эпизодики, эпизодики. Я и не обижаюсь, потому что понимаю, что ничего и не будет. Для этого надо своего режиссера иметь.

Я тут недавно участвовала в новогодней елке, играла, естественно Бабу-Ягу. И за два дня до генеральной репетиции композитор Амосов принес нам песни - целые арии! Мы их должны были записать на пленку, потому что живьем это спеть было бы невозможно. Это была настоящая современная музыка, всякие хип-хопы и так далее. Мы пришли в тон-студию, стали записывать, и я поняла, какой это кайф! Когда я надела эти наушники и почувствовала себя Аллой Пугачевой, я пришла в такой восторг! Я вложила всю душу! Это было изумительно! Такой потенциал в себе ощущаешь! И вот что я хочу сказать теперь есть всякие конкурсы для молодых актеров, их снимают на телевидении, их видят. А у нас ничего этого не было. Мы никого не интересовали.

Мы жили, как трава: есть у тебя пробивная сила - пробьешься. Нет - зачахнешь. У меня никогда ее не было. Люблю работу - и все.

- А вы не пробовали создать что-то свое: моноспектакль, например, концертную программу, телепередачу?

- Я написала пьесу. В свое время мне попался на глаза очерк о доме престарелых. Меня поразила страшная жизнь его обитателей. Я взяла за основу эту статью и написала пьесу "Где мое место?". Ее героями стали одни женщины: бывшая артистка, крестьянка, коммунистка, уголовница, медсестра... И эту пьесу мы поставили у себя на малой сцене под названием "Под звуки оркестра". Все плакали, насколько получился трогательный и страшный спектакль. Наш тогдашний руководитель Игорь Горбачев дал согласие о переводе спектакля на большую сцену, но не сразу. В ту пору как раз и на экране, и в театрах, и в прессе вовсю вскрывались наши социальные раны, подымались нерешенные проблемы общества, отовсюду перла чернуха, и именно на тот момент появление нашей пьесы было бы очень своевременным и актуальным. Но Горбачев тянул. И когда все пресытились и устали, под финал этой вакханалии появились мы. Тут же раздались голоса: "Ну вот опять!.. Зачем же вновь теребить старые раны?" Отыграли несколько спектаклей, и все кончилось. Те, кто видел "Под звуки оркестра", потом говорили, что наши актрисы сыграли там свои лучшие роли. Я думаю, что это правда. Ведь для женщин в драматургии всегда мало места, актрисы испокон века скучают по работе.

Пьесу потом увезли в Москву - ее попросила для себя Лидия Смирнова. Но и ей не удалось пробиться с этой темой. "Волна прошла, такое уже не модно",- сказали ей.

- А какую роль в своей пьесе вы отвели себе?

- Я играла уголовницу, страшную бабку, которая третирует всех вокруг, издевается и требует лучшие куски. Такого материала мне тоже никто не предлагал.

- В "Лесе" вы снимались с Людмилой Целиковской. Это была, наверное, ее последняя роль в кино. Чем вам запомнилась работа с ней?

- Я, конечно, была влюблена в Целиковскую с детства, когда беспрестанно крутили фильмы с ее участием. Мы с сестрой постоянно ею восхищались - она была для нас идеалом женщины!

Идеалом счастья. Хорошенькая, красивая, музыкальная - все дети были в нее влюблены. И вдруг я встретилась с Людмилой Васильевной на съемочной площадке, чем очень гордилась. Оказалось, что она и как человек мне близка. Она была настоящая хозяйка, все умела готовить. У меня до сих пор хранятся ее рецепты. "Приезжай ко мне, я тебя еще и не тому научу".

Я хорошо помню, как боролся с нею режиссер Мотыль. Это было очень забавно. Снимали фрагмент, как Гурмыжская просыпается. Я вбегаю с тазом, она тянется к воде и так далее. И вот Мотыль приходит, как всегда раньше всех, на грим. Он, кстати, был очень организованным, пунктуальным, все заранее знал и ко всему был готов. Но Целиковская уже там, она уже навела красоту - убрала морщины, подтянула все мешки и ждет съемки. "Люся, снимай все! Немедленно все смывай!" - начинал кричать Мотыль и буквально сдирал с нее всю штукатурку, все пластыри.

А она рыдала: "Не могу я такой уродиной показываться!" Она же привыкла играть красивых женщин. Но Владимир Яковлевич ее успокаивал: "Не сейчас, потом. Когда будет свадьба, вот тогда ты будешь хороша. Я тебе разрешу все, но это будет единственный раз. А пока ты встаешь с постели!" Хорошо, что я характерная актриса, мне совершенно не нужно заботиться о внешности. Я почти не смотрюсь в зеркало. Как есть - так и пошла. Не надо думать, как я старею, какие у меня морщины...

Интересно было работать и с Целиковской, и с Садальским, который был тогда не такой, как сейчас. Мотыль сказал и ему и мне: "Вот теперь вы пойдете! Кино теперь ваше!" Стасик-то пошел, а я - фиг.

- Зато у вас были совершенно разные работы. В "Лесе" - Улита, в культовом фильме 70-х "Влюблен по собственному желанию" - Мать, женщина, зачуханная системой, бытом, работой. А дальше - эксцентрические роли у того же Мамина, у молодых питерских режиссеров. Снимаетесь в клипах. Вы заводной человек?

- Ой, вы меня сейчас заведете и я не знаю, что сделаю. Вы абсолютно правы. Вот у меня всегда была страсть к эстраде. Я сама себе писала монологи и читала их. Причем от лица абсолютно разных людей. Это было очень интересно. Но если раньше таких концертов у нас было много, то сейчас и их нет. Так что, к сожалению, эстрадная работа моя приостановилась.

Я заводной человек во всех отношениях. Я очень люблю бывать на всяких вечерах. И частушки сочиняю, порой не очень приличные, и пою - ну люблю я это, люблю. Чего греха таить?

Плохо, что я состарилась. Мне, конечно, работать в полную силу надо именно сейчас начинать. Вот именно сейчас! Но уже подпирают со всех сторон, дорогу молодым.

- Ну не знаю, не знаю! Вам ли говорить "дорогу молодым"? В том же телешоу "Хамелеон" Юрия Мамина участвовали сплошь молодые артисты, и у вас бывали там далеко не последние роли. Во всяком случае, я как зритель никакой разницы в возрасте между вами не ощущал.

- Да, с Юрием Маминым было очень весело, и я тоже не чувствовала этой разницы. Все озорные, смешные, еще никому тогда неизвестные и безработные "менты": Селин, Лыков, Половцев. Хотя опять же мне приходилось делать роли из ничего. Как в театре. Получаешь роль - одна страница. И начинаешь сочинять. Ведь нельзя же просто так болтаться по сцене. В тех же "Ментах" я играла соседку. Ну приходит ко мне следователь, что-то спрашивает, я что-то отвечаю. Скучно. А вокруг моей героини кошки бегают. Ну я и взяла в руки "Китикэт": стою, разговариваю, по инерции отправляю руку в коробочку с кормом и кидаю в рот. Как хлопья кукурузные. А потом: "Тьфу ты, Господи!.." Смешно же.

- На съемках, небось, с вами тоже курьезы происходят?

- Конечно. Не знаю о судьбе фильма "Пирамида", но с ним связан один из таких курьезов.

Пригласили меня сыграть дочку Брежнева, Галину Леонидовну. За ночь пришлось выучить роль, благо она была небольшая. Вечером со спектакля привезли на съемку, надели халат, загримировали. Снималась сцена обыска. По сценарию я должна была выпить стакан водки, произнести монолог о своем горе-супруге, опьянеть и начать кокетничать с молоденьким милиционером. Снимали мы в какой-то богатой квартире, обставленной антиквариатом. Ее хозяйка, старая профессорша, была здесь же, наблюдала. Пленки было совсем немного, и режиссер предупредил - всего один дубль. Начали репетировать. Я беру хрустальный графин, наливаю из него воды в стакан и тихонько ворчу: "Хоть бы действительно водки налили..."

Отрепетировали, стали снимать: я вновь наливаю и чувствую, что в графине уже действительно водка! Сердобольная профессорша постаралась... Но останавливать съемку нельзя, пленка кончается, режиссер нервничает, и я опустошаю этот стакан. В голове одно - не забыть бы текст.

А когда алкоголь-то подействовал, настала пора кокетничать с милиционером. Кто видел потом фильм, говорят, сцена удалась...

- Кира Александровна, а у вас дети есть?

- Да, у меня дочь. Взрослая, конечно уже. И внуки. Не знаю пока, будут ли они артистами.

Не могу понять. Вы знаете, все артисты страшно боятся за своих детей, оттаскивают всеми силами их от этой профессии, кричат: "Только через мой труп!" А я была бы счастлива, если бы это случилось. Но вот дочь уже состоялась в другой профессии, а внуки... Девочка еще совсем маленькая, а у мальчика какие-то склонности есть. Когда он был поменьше, мы ездили с ним в метро, он надевал какую-то страшную маску вурдалака, вставлял себе в курточку кинжал и смешил тем самым весь вагон. При этом он был страшно счастлив. "Ну неужели тебе не совестно?

Что ты творишь?" - спрашивала я. "Ну люди же смеются. И мне приятно",- отвечал он. Мы с ним, конечно, много дурачимся.

- Как у бабушки, клоунские способности?

- Да-да-да, клоунские. Но он еще и очень хорошо рисует. Так что, может, перевесит это.

Раньше он рисовал животных, потом одних скелетов и вампиров. А однажды, после моих рассказов о блокаде, войне, нарисовал целую вереницу стариков-блокадников, вырезал их фигурки и наклеил на черный лист. Боже, как было трогательно! Убогие, несчастные, но в то же время прекрасные в своей гордости - так он увидел этих людей. Я была счастлива.

- Вы говорите, что Москву не любите. А что у вас самое дорогое в Санкт-Петербурге?

- Да все. Сейчас я, естественно, задумываюсь о смерти. Каждый человек иногда об этом задумывается. И вот сейчас, когда я хожу по Питеру, как-то не так боишься смерти. Настолько родное мне здесь все, что даже одно сознание того, что я буду покоиться в Санкт-Петербурге, меня успокаивает. Я ощущаю вечность. Это какое-то удивительное чувство. Меня влечет к нему, как к родному человеку.

Я вспоминаю эту жуткую блокаду, которую мы с мамой и сестрой пережили с первого до последнего дня. Это было страшно! Просто я тогда была ребенком, поэтому мне, конечно, было легче, чем маме, которая на своих плечах вытащила нас из лап смерти. У нас весь дом умер, кругом валялись одни трупы - это было ужасно! Поэтому у меня с этим городом связано все, буквально все. И я никогда отсюда не уеду. Мужа звали в Канаду, предлагали хорошую работу - у него там родственники. Но я категорически отказалась. Сейчас дочка с семьей находится в Америке, зять там работает и уже строит планы, чтобы остаться насовсем. Но дочь скучает. Она вся в меня. И тоже рвется домой.

Вот я была две недели в Париже на съемках "Окна в Париж". Это было, безусловно, счастье.

Вы можете представить - нашего человека пустить в Париж! Но я нисколько не лицемерю - когда я ехала домой, я была вдвое счастливее. Причем, изначально мы планировали провести там неделю. Помню, сидим мы с Ниночкой Усатовой в одном номере, я уже позвонила домой мужу, что завтра выезжаем, и вдруг входит Мамин и говорит: "Ребята, придется задержаться еще на неделю. Технические неполадки". И первое мое слово было произнесено с ужасом: "Ой!" Клянусь! Потом, конечно, я обрадовалась, с удовольствием провела там еще неделю, но жить нигде больше не хочу. Я была в Канаде у родственников мужа, они оставляли нас там насовсем.

Но я у сказала: "Если хочешь - уезжай. Я никуда не поеду. Я нигде не могу жить, кроме Ленинграда".- "Да что ты! Здесь погода плохая, без конца идет дождь..." - "Ну и прекрасно! Идет дождь, идет снег, солнышко - все равно все прекрасно в Петербурге. Только в Петербурге!" Глава ВСЯ ЖИЗНЬ - ТЕАТР В российском кинематографе, как нигде, задействованы мощные "театральные резервы". И хотя горячий спор о том, нужен ли киноартисту театр, продолжается до сих пор, наши любимые мастера продолжают разрываться между репетициями и съемками, спектаклями и киноэкспедициями. Вгиковцы, которых язвительно называли "шептунами", неожиданно для самих же себя вдруг вышли на сцену, в то время как театральные звезды и поныне не упускают возможности засветиться на экране.

Споры спорами, но кино и театр связаны прочнейшими узами. Стать знаменитым и узнаваемым без регулярных появлений на экране очень сложно. Зритель редко когда разделяет известных ему актеров на сугубо "киношных" и театральных, но критики и журналисты в большинстве своем знают, где "хранится" душа того или иного кумира.

Для Евгении Ханаевой тайником души всю жизнь оставался МХАТ. Зрители узнали эту блистательную актрису довольно поздно, она снималась в кино всего пятнадцать лет. МХАТ же, со всеми его праздниками и печалями, служил ей и домом, и храмом.

Николая Боярского помнят как Козлевича из "Золотого теленка" и как дядю Д'Артаньяна - Михаила Боярского. Но в Санкт-Петербурге эти два обстоятельства не имели никакого значения.

Боярский был там любимейшим актером, преданным единственной сцене, Театру имени Комиссаржевской.

Татьяна Панкова с юных лет выходит на сцену Малого театра. Почти всю жизнь она играет только возрастные роли, взяв "эстафетную палочку" у Рыжовой, Пашенной и Турчаниновой.

Алексей Миронов - это, прежде всего, старый водитель Копытин из сериала "Место встречи изменить нельзя". Мало кто знает, что он прошел всю войну, стал профессиональным военным, преподавал, но любовь к театру заставила его изменить всю жизнь. Однако вскоре Миронова ждало разочарование. Он бросил Театр Советской армии и посвятил себя только кинематографу.

Людмила Аринина сменила очень много сцен. Она блистала в провинции, объехала полстраны. Сегодня Аринина работает в молодежном театре Петра Фоменко. Знаменитая актриса появляется в крошечных ролях и признается, что у этого режиссера она готова играть даже неодушевленные предметы.

Евгения Ханаева ЛЮБОВЬ, ПЕЧАЛЬ И МХАТ...

- Добрый день! Это Владимир Анатольевич?

- Да, он самый.

- Рада вас слышать! Я знала вас еще как Вовочку.

- Очень приятно.

- Как мама? Она живет с вами? Вчера видела по телевизору "По семейным обстоятельствам" и решилась позвонить. Мы не общались очень давно... Как ее здоровье?

- Видите ли... Ее нет уже больше десяти лет.

До сих пор в квартире Евгении Никандровны Ханаевой случаются подобные телефонные разговоры. Звонят старые приятельницы, поклонники, давние знакомые, а раньше - журналисты или творческие работники, каким-то образом прозевавшие сообщение о смерти актрисы.

Ее образ возникает на экране так часто, что кажется, будто она по-прежнему рядом с нами.

Ведь не было недели, чтобы телевидение не показало такие картины, как "По семейным обстоятельствам", "Москва слезам не верит", "Старый Новый год", "Блондинка за углом", "Идеальный муж" или еще какой фильм с участием Евгении Никандровны. А героини Ханаевой женщины яркие, волевые, порой даже эксцентричные, в них столько жизни, что трудно поверить в несправедливо ранний уход их создательницы.

Евгения Ханаева снималась в кино всего пятнадцать лет. Это очень мало для актрисы, которая могла сыграть любую роль в любом жанре. Но даже в столь незначительный срок Ханаева стала одной из самых любимых актрис советского кино и остается ею по сей день.

* * * Ее отцом был знаменитейший оперный певец, ведущий солист Большого театра Никандр Ханаев. Он одинаково успешно играл и героические, и трагические, и характерные роли, а это в музыкальном театре большая редкость. Он пел в "Пиковой даме", "Руслане и Людмиле", "Борисе Годунове", "Хованщине", одновременно занимал пост заместителя директора Большого театра и возглавлял Государственную экзаменационную комиссию на вокальном факультете Московской консерватории. Никандра Ханаева в театре побаивались и уважали. Он был строг, принципиален и немногословен, в общении предпочитал народные поговорки и емкие, сочные характеристики - например, поверхностных певцов называл "звукодуями". Ханаева очень ценил Сталин, он часто посещал его спектакли и приглашал артиста на свои банкеты. А когда Никандр Сергеевич в годы войны одну из своих премий отдал на строительство танков, вождь направил ему трогательное письмо со словами благодарности.

Собственно, в биографии Евгении Ханаевой важно не это. Важна среда, в которой росла и воспитывалась будущая актриса. Высокодуховная, культурная среда, богема. Если у отца не было спектакля (а "звездам" тех лет больше пяти спектаклей в месяц не давали - на них и так театр собирал аншлаги), подъем в доме начинался не раньше одиннадцати часов. Потом следовал сытный завтрак, занятия музыкой, прогулка. К вечеру - гости. Это мог быть композитор Молчанов, или певец Лемешев, или художник Герасимов, или еще какая знаменитость. Если же вечером спектакль - все было иначе. Никандр Сергеевич поднимался в семь утра, час-полтора распевался, затем уединялся в туалете - пел в унитаз и прислушивался - как звучит голос. В одиннадцать он съедал полтарелки бульона и бутерброд. Больше ничего. Вечером приходила машина, и в половине девятого начинался спектакль, по окончании которого вся ватага коллег и поклонников направлялась к Ханаеву в Брюсов переулок кутить до утра.

Во всех биографических справочниках указано, что Никандр Сергеевич Ханаев родился в крестьянской семье. В селе Песочня Рязанской области его имя почитаемо до сих пор. Там даже существует музей Ханаева. Говорят, что в Песочне все местные жители издревле носили лишь две фамилии - Ханаевы и Сарычевы. Раз в месяц они устраивали между собой кулачные бои, и юный Никандр охотно принимал в них участие. Но те, кто его знал, утверждали, что он никогда не был похож на сына крестьянина - может, матушка согрешила с каким проезжим барином... Во всяком случае, про отца Никандр ничего не знал, а мать тайну его рождения унесла с собой в могилу.

В двенадцать лет Ханаев самостоятельно ушел в город. Работал пристяжным - с малых лет обожал и понимал лошадей. Одновременно, обладая прекрасным низким голосом, пел в церквях и зарабатывал немалые деньги. С возрастом голос сломался, однако Никандр осмелился показаться в консерваторию. "Ба, да перед нами превосходный драматический тенор!" услышал юноша, и с той минуты началась его бешеная карьера в искусстве.

После революции Никандр Ханаев женился на скромной, неказистой девушке из Ногинска Ираиде, а в 1921 году у них родилась единственная дочь. Назвали ее Евгенией.

Детство Евгении прошло в Большом театре. Она видела все спектакли с участием отца, несмотря на возраст, бывала на всех банкетах и домашних посиделках и, естественно ни о чем другом, кроме сцены, думать не могла. Родители были против того, чтобы Евгения стала актрисой, но к музыке ее приучали с малых лет. С девочкой занимался учитель-пианист, она с удовольствием играла и пела. Но когда настала пора делать выбор, Евгения осознала, что, кроме театра, ни о чем другом думать не может. Чтобы не огорчать родителей, Евгения поступает на юрфак в МГУ, однако тайно подает документы и в Щепкинское училище при Малом театре.

Спустя несколько дней к Никандру Сергеевичу подошел коллега из "Щепки" и сказал:

- Ника, поздравляю! Класс!

- Спасибо, тебя тоже. А что?

- Как - что? Твоя дочь стала нашей студенткой...

Евгения Ханаева мечтала о МХАТе, боготворила его мастеров, но мхатовцы тогда на актеров не учили. Евгения с удовольствием занималась и в Щепкинском, правда не так много, как следовало бы,- большую часть времени забирала учеба в МГУ. "Давно бы тебя отчислил,- ворчал на нее Константин Александрович Зубов,- если бы не твой талант, в который ты сама не веришь..." Великая Отечественная война оборвала занятия в обоих вузах. А в 1943 году Евгения узнает, что создана Школа-студия МХАТа. Теперь ее ничто не могло остановить. Даже тот факт, что в новом вузе пришлось начинать все с начала, с первого курса, и три года учебы в "Щепке" вылетели в трубу.

Первыми студийцами МХАТа также стали Владимир Трошин, Владлен Давыдов, Луиза Кошукова, Клементина Ростовцева, Игорь Дмитриев, Ирина Скобцева, Михаил Пуговкин, Константин Градополов, Маргарита Юрьева - все молодые, красивые, полные надежд и энтузиазма. Студийцев не учили, их воспитывали. Каждую неделю приходили великие мхатовские "старики" и беседовали, рассказывали о жизни, о театре, с удовольствием выслушивали мысли молодого поколения, приглашали участвовать в народных сценах и эпизодах. Евгению Ханаеву занимали во всех отрывках, что ставили педагоги, а на третьем курсе даже удостоили персональной стипендии имени Чехова. Ее дипломная работа Татьяна в "Мещанах" - имела шумный успех и восторженную прессу. Спектакль мхатовских студийцев перекочевал на основную сцену и был выдвинут (ни много ни мало) на Сталинскую премию.

"Старики" отнеслись к этому факту очень ревностно, и высокая награда "уплыла" в другие руки.

Молодые актеры не огорчились, ведь впереди еще много побед и счастливых мгновений! Ах, как они ошибались...

О Ханаевой в те дни писали: "Эта актриса большого диапазона и еще не вполне раскрытых возможностей. Вероятно, ей по плечу значительные характеры, вроде королевы Елизаветы в "Марии Стюарт" или Вассы Железновой". Прежде чем эти слова окажутся пророческими, пройдет более двадцати лет.

"Женя, помни одно: с твоей внешностью на героинь можешь не рассчитывать",- говорили педагоги Евгении Никандровне. А она и не рассчитывала. При этом все понимали, что ее внешние данные не соответствовали ее актерским качествам. Однако в жизни Евгении случилось нечто важное: к ней пришла любовь. Уже на первом курсе она полюбила Костю Градополова, сына знаменитого на всю страну спортсмена и киноартиста. Молодой человек ответил ей взаимностью, и все годы учебы они не расставались. Друзья уже считали их супругами, но на деле все оказалось намного сложнее: Костя и Женя не решались объясниться. Гуляли, учились, репетировали и...

молчали. Сегодня подобная ситуация выглядит смешной и нелепой, а тогда это была настоящая человеческая драма.

Закончив студию и став актрисой МХАТа, Евгения почувствовала, что ее любимый все больше отдаляется. Что она могла сделать? Но тут в ее жизни появился новый человек - начинающий экономист Толя Успенский, сын главного бухгалтера МХАТа Анатолия Ивановича Успенского.

Успенский-старший был личностью уникальной. Потомственный дворянин, до 1917 года он служил в царской армии, а после революции весь его корпус перешел на сторону красных. После гражданской войны Анатолий Иванович демобилизовался и, как образованный человек, решил освоить новую профессию. Он окончил курсы Красной профессуры и до 1936 года спокойно работал бухгалтером. А потом начались гонения. Больше двух месяцев его нигде не держали, а вскоре и вовсе стали отказываться от услуг бывшего дворянина. Тогда жена рекомендовала Анатолию Ивановичу написать письмо Калинину, что он и сделал. Изложил всю свою историю и стал ждать, когда его "заберут с вещами". Но вместо чекистов к Успенскому пришел вестовой с приглашением явиться к "всесоюзному старосте". Каково же было удивление Анатолия Ивановича, когда Калинин предложил ему занять место главбуха МХАТа. "Меня все равно уволят!" - лепетал Успенский. Но его не уволили. Больше того, во МХАТе он проработал всю оставшуюся жизнь. Его сын Толя тоже увлекся экономикой. Он поступил в Институт внешней торговли, который вскоре был преобразован в МГИМО. Его занимала наука, экономическая история, но никак не театр, и все же от судьбы не уйдешь.

Анатолий встретился с Евгенией на одном из мхатовских вечеров отдыха. Они танцевали, разговаривали, смеялись, договорились встречаться. Он стал посещать все ее спектакли, а потом сделал предложение. Евгения согласилась. Родители обеих сторон этот брак не одобрили. "Он не нашего круга. Это все несерьезно",- говорил Никандр Сергеевич. "Бог мой! Неужели не мог найти кого покрасивее?" - удивлялся Анатолий Иванович. Тем не менее свадьба состоялась, и в году у Евгении Ханаевой родился сын Владимир. Вскоре семейное счастье кончилось. Любовь была страстной, но недолгой.

В театре все шло своим чередом. Еще не совсем состарившиеся "старики" доигрывали свой репертуар, премьер почти не было, о молодых же никто не заботился. Однокурсница Ханаевой Луиза Кошукова вспоминает те времена так: "Наши амплуа все перепутали, назначения на роли были случайными, Чехова или Толстого играть не давали вообще. Старики нас любили, но совершенно не думали о нашем будущем. Надо было о себе напоминать, задабривать подарками, искать покровителей. Кто-то напирал темпераментом, кто-то пытался разжалобить. Женя никогда на это не шла. Старики очень хорошо относились к Никандру Сергеевичу, и достаточно было бы одного его звонка, чтобы дочь получила роль, но и он, и она были выше этого. А если в театре вдруг всем прибавляли зарплату, про Женю говорили: "Она обойдется, у нее богатая семья". Женя была всесторонне образованной и талантливой, прекрасно пела и танцевала, могла бы проявить себя и в музыкальном театре, но она любила только МХАТ. И здесь поначалу ей пришлось очень трудно..."

После блистательного дебюта Евгения Ханаева получила новую роль спустя пять лет.

Длительные паузы сменялись эпизодами, что-то достойное актрисе предлагали крайне редко. И вдруг однажды Ханаеву попросили заменить заболевшую Ангелину Степанову в одной из лучших ее работ - она сыграла королеву Елизавету в шиллеровской "Марии Стюарт", роль, которую ей пророчили критики много лет назад. Но потом - опять тишина. "Мы попали в щель",- любила говорить Евгения Никандровна о своем, послевоенном мхатовском поколении. Когда "старики" потеснились, в театр уже влился новый поток молодежи, и ровесникам Ханаевой вновь нечего было делать.

Ситуация изменилась с приходом в МХАТ Олега Ефремова. Новый руководитель театра дал Евгении Ханаевой "зеленую улицу", и только тогда она почувствовала полную свободу, полное раскрепощение. Играла все - и классику, и современность, и драму, и комедию, и гротеск.

Ефремов и раньше предлагал Ханаевой работать вместе, не раз приглашал ее в "Современник", но актриса на это отвечала: "Извините, но я не верю в эти самодеятельные начинания. Я предана только МХАТу..."

К тому времени семья Ханаевой распалась окончательно. В ее жизнь ворвалась последняя, поздняя любовь. Актер Лев Иванов был партнером Евгении Никандровны по нескольким спектаклям. Они много работали вместе, и постепенно их чувства возобладали над разумом. Тут же появились "доброжелатели", которые звонили в семьи и, смакуя, рассказывали пикантные подробности из жизни своих "оступившихся" коллег. Некоторые доброхоты додумались до того, что подзывали к телефону маленького Володю и, не стесняясь вульгарных выражений, поносили его мать на чем свет стоит. Евгения Никандровна посчитала, что оставаться в семье она больше не имеет права, поэтому вскоре оформила развод и сына оставила Анатолию Анатольевичу.

Наказывая саму себя, она понимала, что за все надо платить. Лгать и быть неискренней она не могла. В то же время Евгения Никандровна осознавала, что любимый человек не будет рядом с ней, не бросит больную жену, что это ненадолго. Да она и не требовала ничего, а просто с головой окунулась в пьянящую последнюю любовь...

1972 год стал для Евгении Ханаевой переломным. Она появилась на киноэкране. Илья Авербах пригласил ее на роль экономки Эльзы Ивановны в фильм "Монолог". Ханаева была удивлена и растеряна - столько лет киношники ее не замечали, и вдруг съемки. Но решилась, поехала в Ленинград. Авербах снимал "по-театральному" - с репетициями, и это было на руку начинающей киноактрисе. И все равно своими вопросами она порой ставили в тупик и режиссера, и партнеров: "Да где здесь зерно роли? Это же не по Станиславскому!" Помог Михаил Глузский, игравший профессора Сретенского: "Женечка, представь, что ты давно и тайно в меня влюблена и мечтаешь уйти на край света, потому что я твоих чувств не замечаю".

Сразу после "Монолога" появились "Странные взрослые", "Жизнь и смерть Фердинанда Люса", "...И другие официальные лица", потом более знаменитые фильмы и более интересные роли. В кино у Ханаевой сложилось амплуа резкой, эксцентричной особы, твердо верящей в свою правоту и не терпящей пререканий. Мать оператора Рачкова из фильма "Москва слезам не верит" убеждена, что прекрасно знает жизнь и может давать советы даже тем, кто ее об этом не просит.

Анна Романовна из комедии "Старый Новый год" называет себя "старым работником культуры" и считает, что посвящена в особые таинства, недоступные простым смертным. Изольда Тихоновна, героиня фильма "По семейным обстоятельствам", опекает своего престарелого сына, как наседка, но вскоре сама становится невесткой и преображается в хрупкую, нерешительную женщину. А сколько смеха вызывает бывшая школьная учительница Татьяна Васильевна из "Блондинки за углом", которая выработала командный голос и продолжает кричать во все горло даже дома. В жизни Евгения Никандровна была совсем другой, но она охотно эксплуатировала на экране найденный образ и с легкостью его совершенствовала. Героини Ханаевой стали прикрытием ее нежной, теплой души.

Однако, "визитной карточкой" киноактрисы Евгении Ханаевой стала роль учительницы Марии Васильевны Девятовой. Мудрая, справедливая женщина, всем сердцем преданная работе и воспринимающая беды учеников как свои личные,такой появилась она в картине "Розыгрыш".

Сотни, тысячи писем приходили на киностудию, в театр, опускались в ее почтовый ящик. Писали учителя, ученики и их родители. "Но я же не педагог! Я актриса!" - отбивалась она от всех, но уже началась активная персонификация суперучительницы: "Учительская газета" пригласила Ханаеву принять участие в какой-то дискуссии по системе народного образования, съезд учителей попросил актрису занять место в президиуме, от нее требовали интервью и мудрых статей. За эту роль Ханаева получила Государственную премию и главный приз на очередном всесоюзном кинофестивале.

Что любопытно, поначалу она отказывалась от съемок в "Розыгрыше". На тот момент за плечами актрисы была лишь роль в "Монологе", и она не была готова к такой большой работе.

"Походите по театрам, посмотрите других актрис",- сказала она режиссеру Меньшову при встрече. Но он не отступал. "Дело в том, что я давно обратил внимание на Ханаеву,- поделился воспоминаниями Владимир Валентинович.- Я ее увидел на сцене МХАТа еще в "Мещанах" и отметил для себя как очень интересную актрису. Поэтому, когда я приступал к "Розыгрышу", сразу подумал о ней".

Положение осложнялось одним - на эту роль претендовала еще одна актриса, причем народная артистка СССР. Она очень хотела сыграть Девятову, поэтому выцарапывала утверждения всеми правдами и неправдами. Тогда Меньшов сделал две кинопробы, снял обеих актрис и представил руководству. Вскоре ему позвонил главный редактор Госкино и спросил:

"Это ты специально так облажал народную артистку?" Преимущество Ханаевой было очевидно.

Владимир Меньшов: "Кино много потеряло, что не открыло ее раньше. Я счастлив, что эта честь принадлежит мне, и последние пятнадцать лет Евгения Никандровна не сходила с экрана. Я ее снимал и потом - в фильме "Москва слезам не верит", правда, там у нее небольшая роль, но блестящая. Мы с ней дважды встретились и как партнеры. Она была скромнейшим, тишайшим человеком, чем все бессовестно злоупотребляли. Актеры приходили на площадку и сразу начинали ставить свои условия - кого снимать первым, сколько времени они вообще сегодня могут уделить и т.д. На том же "Розыгрыше" Ханаева уже сидела загримированной в 9 утра, а работать начинала только к обеду. И лишь однажды она не на шутку взвилась. Устроила такой разнос, что мне стало очень стыдно. Я ведь думал - ну сидит человек, никуда не торопится, и даже не сообразил, что передо мной просто очень интеллигентная, хорошо воспитанная женщина..."

Евгения Никандровна снималась теперь в трех-четырех фильмах за год, много зарабатывала.

В ее квартире появились картины Шишкина, Поленова, Жуковского, она стала коллекционировать фарфор и старинные часы. Ее часто приглашали на творческие встречи.

Конечно, ей льстила слава, были приятны зрительская любовь и особенно признание женской половины населения. Ведь все это пришло так поздно.

Уйдя из семьи, Евгения Никандровна так и прожила одна. Если ее не отвлекали съемки или репетиции, она с удовольствием занималась хозяйством. Все делала сама, причем безупречно,- шила, вязала, великолепно готовила, следила за чистотой и порядком в квартире. Любила дачу, и копошилась там тоже сама. Она знала каждую травинку, каждое деревце и гриб - ничто не ускользало от ее любознательности. Еще одной страстью Ханаевой был автомобиль. Отец подарил ей когда-то "Жигули", и Евгения Никандровна прекрасно освоила премудрости езды. Эта страсть и стала для актрисы роковой.

На одном из перекрестков ей пришлось резко затормозить. Голова актрисы так же резко откинулась назад, и острая боль пронзила все тело. Казалось, что ей просверлили шею. Через несколько дней боль прошла, а спустя полтора года возобновилась и больше не утихала. Не помогали ни мази, ни массаж. Евгения Никандровна стала ходить к экстрасенсам, которые заглушали боль на день-два, и все же последний год своей жизни она по-настоящему не спала. Но работала. Выходила на сцену и снималась, превозмогая дикие боли.

На дворе был уже 1987 год: "перестройка", открытые заседания правительства, рассекречивание архивов, первые в СССР бизнесмены, наконец раскол МХАТа. Евгении Ханаевой все было интересно, важно, но она уже чувствовала, что близится финал.

В январе Евгения Никандровна впервые позвонила сыну.

- Здравствуй, это мама. Как живешь?

- Спасибо, хорошо. Как ты?

- Более-менее... Чем занимаешься? Где работаешь?

- Пошел по папиным стопам - занимаюсь экономикой, преподаю.

- Хорошо. На жизнь хватает?

- Да. У меня свое дело...

Первый разговор - сумбур. Через день она позвонила снова. А еще через день Владимир приехал к матери. Они ни разу не обсудили темы развода, всех тех далеких "скользких" проблем, не разговаривали о личных делах друг друга. Ездили вместе на Введенское кладбище на могилу деда, Никандра Сергеевича. Владимир приходил на ее спектакли в "ефремовский" МХАТ. Отец одобрял его встречи с матерью, интересовался ее здоровьем. А здоровье Евгении Никандровны все ухудшалось. Наконец она решилась на операцию, обратилась к знаменитому хирургу Канделю. Тот вынес вердикт: "Операция будет сложная и, к сожалению, небезопасная.

Поврежденный позвонок входит в ствол черепа. На сегодняшний день я могу дать только пятьдесят процентов за успех. Или - или".

В конце октября операция была проведена. Через десять дней Евгения Никандровна, не приходя в сознание, скончалась. В те дни вышел указ правительства о присвоении Ханаевой звания народной артистки СССР. Она ждала этого. Все в театре получали звания, а ей давали только ордена, которые Ханаева не любила. Коллеги из театра принесли эту весть в больницу через два дня после операции. Доктор попросил подождать их у дверей реанимации, а сам подошел к больной. "Евгения Никандровна, вы получили звание народной артистки Советского Союза. Если вы меня слышите, пожмите мне руку...- Он немного постоял у кровати, держа ее ладонь в своей, а потом повернулся к актерам.- Она слышит..." Но друзьям показалось, что доктор их только успокаивает.

Николай Боярский АДАМ КОЗЛЕВИЧ - ДЯДЯ Д'АРТАНЬЯНА "В спектакле принимает участие народный артист РСФСР Николай Боярский - дядя МИХАИЛА БОЯРСКОГО!" - в восьмидесятые годы нередко можно было увидеть подобную надпись на афише какого-либо провинциального городка, куда приезжала группа ленинградских артистов "подхалтурить". Местные жители сбегались посмотреть на родственника всеобщего усатого любимца, и некоторые из них неожиданно узнавали в нем трогательного Козлевича из "Золотого теленка" или глупого адъютанта из популярной некогда картины "Музыканты одного полка". Но по-настоящему знали и любили Николая Александровича в его родном Ленинграде, где он сыграл свои лучшие роли на сцене Театра имени Комиссаржевской и на городском телевидении, в городе, где трудились его братья, где до сих пор чтят память его мудрой матери.

Родители Николая Боярского встретились случайно: он был из крестьян, учился в семинарии, затем в духовной академии, она происходила из дворян, была очень образованной, знала шесть языков и мечтала стать актрисой, но поскольку ее семья была достаточно консервативной, с мечтой пришлось расстаться. В дальнейшем Александр Боярский стал митрополитом и в двадцатые годы примкнул к новому религиозному течению - обновленчеству, которое пыталось адаптировать религию к социализму. В результате церковь его отвергла, и до сих пор имя А. Боярского в списках митрополитов не значится. Не обошли стороной его и репрессии - в 36-м Боярского арестовали и посадили якобы на пять лет, но уже через год расстреляли. Семье судьба отца была неизвестна аж до середины восьмидесятых. Мать ждала его до конца жизни каждый вечер для супруга были готовы ужин и чистая постель. Конечно, он предчувствовал беду, поэтому уговорил жену в начале 30-х официально развестись. Это обстоятельство позволило ей работать: в духовной академии Александро-Невской лавры она преподавала языки, а в Петербургской семинарии среди портретов лучших ее педагогов до сих пор висит портрет Екатерины Николаевны Боярской-Бояновской.

У Боярских было четверо сыновей - трое из них стали актерами. Видимо, мать свою тягу к сцене реализовала через них, а потом эта тяга передалась и сыну Сергея Александровича - Михаилу. Младший из братьев, Николай, собирался быть журналистом или филологом, но в университет вход детям врагов народа был закрыт. Всех подряд брали только в театральный. Его это устроило - профессия творческая. Но тут началась война, и институт он смог закончить только в 48-м.

Уходя в июне 1941 года на фронт, Николай думал, что к осени уже вернется и продолжит учебу. Он даже не успел признаться в любви своей однокурснице Лиде Штыкан, в которую были влюблены процентов девяносто всей мужской половины института. С ее фотографией в кармане гимнастерки многие уходили на войну. Николай в письмах к матери между строк интересовался, как там Лида, чем занимается. Победу он встретил в Кенигсберге - всю Европу отшагал с пехотой.

"Хороший ты солдат, Боярский,- говорили его командиры,да жаль, что сын врага народа. И в звании тебя не повысить, и лишний раз к награде не представить". Смерть не раз смотрела ему в глаза, а однажды была совсем близко: пуля прошла в пяти сантиметрах от сердца. В Ростове попал в плен. Спасла его простая русская женщина - когда колонну военнопленных гнали по улице, по бокам которой стояли местные жители, один из конвоиров отвлекся, и эта женщина выдернула из толпы первого попавшегося пленного. Им оказался Николай Боярский. На него тут же накинули гражданское пальто, а потом несколько месяцев прятали в доме матери этой женщины. С приходом наших войск все остальные военнопленные были расстреляны на городской площади.

"Я сражался за Родину и за Лиду",- скажет потом Николай Александрович. Сохранилось много стихотворений, написанных им в блокнотах и тетрадках в те грозовые годы:

...Зажигая ненависти жало, В смертный бой ведет меня любовь, Чтоб горела в пламени кинжала Бешеная вражеская кровь...

Но не только эти чувства помогли ему вернуться домой. Спасали письма и молитвы матери.

Екатерина Николаевна перекрестила его перед уходом на фронт, благословила и не дала этой ниточке порваться. Ежедневно молилась она и за него, и за другого своего сына, Павла, который тоже был на войне. А вернувшись в Ленинград, Николай первым делом бросился в институт с вопросом "где Лида?". Лида же, пережив начало блокады, ушла на фронт медсестрой. Потом, в 45-м, родила сына, замуж не вышла. Успела поработать в БДТ.

Николай Боярский и Лидия Штыкан поженились в 45-м и всю жизнь были вместе. Она служила в Александринке по приглашению самого Вивьена. Молодая красивая героиня была бесконечно популярна у зрителей. Кинематограф запечатлел ее лик всего лишь в десятке фильмов: "Жила-была девочка", "Константин Заслонов", "Мусоргский", "Дорогой мой человек", "В городе С.", "Зеленая карета", "Живой труп"... С возрастом она не сразу смогла перейти на характерные роли и выпала из репертуара на несколько лет. Но скучать Лидии Петровне в этот период не пришлось - в 57-м у Боярских родилась дочь Катя.

У Николая Александровича было все наоборот. Работал в не очень-то знаменитом, но все же любимом зрителями Театре Комиссаржевской, поначалу играл роли второго плана, был неизвестным широкой аудитории актером, пока не сыграл Козлевича в "Золотом теленке". Но тут же надо оговориться: в театре Боярского ценили всегда. Он постоянно был занят в репертуаре и играл премьеру за премьерой. Коллектив "Комиссаржевки" был единой дружной семьей. Лишь однажды Николай Александрович ушел в Театр Ленсовета в спектакль "Жили-были старик со старухой", но через год, пожертвовав хорошей ролью, вернулся. На сцене Николаем Боярским были созданы разноплановые и весьма интересные образы: Миша Бальзаминов в "Женитьбе Бальзаминова", Захар в "Обломове", Голицын в спектакле "Иду на грозу", Харитонов в "Старике", Курюков в постановке "Царь Федор Иоаннович", фельдкурат Кац в комедии о Швейке, Жевакин в "Женитьбе". Одной из самых любимых актером ролью стал военрук Леван Гуриеладзе в спектакле "Если бы небо было зеркалом" - старый, надломленный фронтовик, несущий детям доброту и мудрость. А самой трудной стала роль Сарпиона в "Метели" - горожанину Боярскому предстояло сыграть деревенского вдовца, отца восьмерых детей, занятого поисками невесты.

Но был у Николая Александровича и образ, давно сложившийся в голове и потому знакомый до мельчайших черточек. Это неунывающий храбрый солдат Василий Теркин, прошедший всю войну и в конце концов одержавший верх над самой смертью. Образ, особенно близкий артисту. О нем Николай Александрович мог рассказывать часами. Он по-прежнему оставался солдатом, верно служившим своему делу.

С кино у Боярского взаимная любовь сложилась не сразу. Еще будучи ребенком он мечтал о шапке-невидимке, чтобы беспрепятственно проходить на взрослые киносеансы. Иначе не получалось - и на "цыпочки" перед контролерами вставал, и карликом притворялся... Помогли рассказы Зощенко. Юный Коля читал их перед родственниками и знакомыми, и однажды среди его слушателей оказался директор кинотеатра "Пикадилли". С тех пор мальчик ходил бесплатно на любую картину в любое время. Зато появилась другая мечта - увидеть себя на экране. И в году она осуществилась. На Волге в Кинешме Яков Протазанов снимал "Бесприданницу". Весь городок жил киносъемками, и вокруг съемочных площадок, естественно, без конца слонялись мальчишки. Там-то и приглянулся "киношникам" будущий народный артист. Снимали сцену, в которой пьяные купцы на палубе парохода играют в кегли арбузами и бутылками. Боярский "играл" десятилетнего мальчишку - пугался дебоширов и убегал за ручку с мамой в трюм парохода... Вот и вся роль. Но мальчик так старался, что заслужил похвалу великого режиссера.

Следующее появление Николая Боярского на экране состоялось лишь через 20 лет. Все эти годы он безуспешно пытался пробиться в кино, но его не брали категорически - и лицо-де у него не киногеничное, и нос-то кривой, и глаза невыразительные, и улыбка неестественная. Когда в 57 м году "Ленфильм" решил снять на пленку спектакль Театра Комиссаржевской "Дон Сезар де Базан", режиссер решил заменить исполнителя роли короля Испании Карла II Николая Боярского на какого-нибудь другого артиста, но театр на это не пошел. Так актер дебютировал в кино уже профессионально. Вновь наступил "мертвый сезон". Боярский поставил на своей кинокарьере крест и на все вызовы киношников для знакомства не откликался. И вот лет через восемь его буквально за уши вытащил на киноэкран Павел Кадочников. Он снимал фильм "Музыканты одного полка" и пригласил Николая Александровича без проб на одну из центральных ролей - адъютанта этого самого полка. Роль удалась. Хвалил режиссер, аплодировали на премьере коллеги, зрители до сих пор вспоминают сцену, когда напрочь лишенный слуха адъютант дирижирует непослушным оркестром. С выходом "Музыкантов одного полка" неожиданно открыли, что Боярский - на редкость артистичен, фото- и киногеничен, и нос как нос, и вообще он просто создан для кинематографа. Началась целая серия киноролей: советник в "Снежной королеве", Зиновий Борисович в "Катерине Измайловой", Петушков в "Живом трупе", администратор в "Пяти днях отдыха", Кощей в "Новогодних приключениях Маши и Вити", эпизоды, телеспектакли, среди которых "12 стульев", где он великолепно сыграл Кису Воробьянинова. Но, безусловно, наибольшую популярность принес Николаю Боярскому, да и всем исполнителям главных ролей, фильм Михаила Швейцера "Золотой теленок". Творчество Ильфа и Петрова будто не хотело отпускать "своего" актера: в театре им был сыгран Васисуалий Лоханкин, на телевидении - Воробьянинов, а в кино - вот, Адам Козлевич. Хозяин "Антилопы" в исполнении Боярского был смешным и несчастным, нелепым и добрым одновременно. Сцена встречи Козлевича с Остапом-миллионером чрезвычайно трогательна. В ней Николай Александрович продемонстрировал мастерство не только комедийного актера, ему были подвластны очень многие краски. "Лирический комик" - так окрестили его творческую суть ленинградские театральные критики.

Он и человеком был "с двойным дном". На поверку - все легко, весело, с юмором. Даже когда был уже тяжело болен. Рак горла и легких, потеря голоса не позволили ему работать в театре. Когда друзья приходили его навещать (а навещать ракового больного очень тяжело), то сами уходили веселые и окрыленные - он вкладывал в них заряд надежды и радости, и в итоге они жаловались ему на свои проблемы и беды. Люди любили Николая Александровича за его мягкость, доброту, юмор. В глубине же он размышлял о жизни, о бытие, со временем стал религиозным человеком - в молодости это не так проявлялось, а под конец жизни он часто начал ходить в церковь. Об этом знала только дочь. Он вообще не афишировал свои поступки, свою жизнь. Никогда от него нельзя было услышать что-то типа: "Ну давайте я вам расскажу о войне..."

Мало кому удавалось разговорить его на эту тему, а если и удавалось, то рассказы эти носили легкий, "юморной" характер. И ордена он не носил, хотя было чем похвастать: два ордена Славы и орден Красной Звезды, не говоря о медалях. Надевалось это все только в День Победы - святой для всех фронтовиков праздник. У Боярского был один выходной костюм и один старенький пиджак - на нем не жалко было просверлить дырочки для наград, вот его-то и надевал раз в году Николай Александрович.

У Лидии Петровны тоже были военные награды, но уж если муж мало говорил о своем военном прошлом, то она и подавно. У них и без того было немало тем для разговоров - по вечерам, вернувшись со спектаклей каждый из своего театра, они часами, а иногда и до утра, говорили на кухне. Когда выяснилось, что Николай Александрович неизлечимо болен, Лидия Петровна сказала: "Если Коля умрет, я жить не буду". Судьба распорядилась иначе. Она умерла раньше...

В воспоминаниях о родителях Екатерина Боярская писала: "Я не помню, чтобы папа хоть раз повысил голос или нахмурил брови. Мама повышала, но говорила потом, что это он у нее такой "поставленный". Еще вспоминается их абсолютная непрактичность, неприспособленность к жизни. Уже став народными артистами, они несколько раз пытались улучшить наши, как говорится, жилищные условия. Мы честно три раза переезжали с квартиры на квартиру, каждый раз умудряясь оказаться в более худшей. Иногда могли махнуть на дачу на такси, и в то же время мама часами поднимала крючком стрелки на капроновых чулках. Никто, наверное, так не радовался гостям, как они. Иногда замерзший постовой сидел на кухне рядом с великими артистами, даже не подозревая об этом. Всегда в доме было весело и многолюдно..."

Подтверждают эти слова замечательные пригласительные билеты, которые семья старательно готовила к большим торжествам в своем доме. В частности, в декабре 1952 года Николай Александрович отмечал свое тридцатилетие и назвал сей праздничный вечер - "Прощай, молодость!". Всем приглашенным были разосланы остроумнейшие программки:

ПОРЯДОК ПРОВЕДЕНИЯ ВЕЧЕРА I. Официальная часть:

а) лекция о жизни, деятельности и эстетических взглядах юбиляра (лектор - тов. Л.

Штыкан);

б) панихида над ушедшей молодостью юбиляра при участии хора мальчиков Гос. ак.

капеллы.

II. Неофициальная часть:

а) легкий ужин;

б) торжественное открытие выставки личных и случайных вещей юбиляра (входн. плата р.);

в) легкий ужин;

г) чествование юбиляра;

д) легкий ужин;

е) олимпийские и икарийские игры;

ж) вынос тел.

ТАНЦЫ!!!

Концерт самодеятельности, затейничество, фотовитрины, шутки, загадки, телефон-автомат, шарады, артисты в публике, конфетти, серпантин, травматологический пункт, предсказание судьбы, водопровод, массовые песни и т.д. и т.п.

В паузах выступает Ковель (Ак. драма).

Юбилейный комитет:

1. А. Вертинский 2. Карандаш 3. В. Бароник 4. Дон Сезар де Базан Ответственные распорядители:

1. Л. Штыкан 2. Е. Горюнов 3. Иг. Дмитриев Ответственный за порядок - И. Р. Домбек Ответственный за посуду - О. С. Сугак Ответственный за пальто и галоши - К. А. Сулимов Ответственный за моральный облик - Б. А. Виноградова Ответственный за юбиляра - Л. П. Штыкан Ответственный за пожарную безопасность - И. И. Сергеева Ответственный за тишину - В. П. Ковель Понятно, что данный список составлялся по принципу "наоборот" - то есть Сулимов постоянно терял одежду, Сугак била посуду, а Валентина Павловна Ковель была известна как самый шумный человек Ленинграда.

Весело жили люди. Несмотря на бедность, тяготы, страхи. Были мечты, надежды, была любовь друг к другу, уважение к делу.

По-разному сложилась судьба братьев Боярских. Павел Александрович актерскую профессию не выбрал. Алексей Александрович ушел на эстраду, работал в Ленконцерте. Сергей Александрович, говорят, был самым талантливым из них. Но его неординарный характер подчас не вписывался в рамки напряженной театральной жизни. Работать с ним было нелегко, как со многими действительно творческими людьми. В итоге ему так и не дали никакого звания, но что самое обидное - его талант остался нереализованным. С Николаем они удивительно смотрелись на сцене вдвоем - оба худые, длинные, носатые и уморительно смешные в своей серьезности. Но если юмор Николая Боярского был лирическим, тонким, где-то даже нелепым, то Сергей Боярский был мастером иронии и сарказма. Он все доводил до крайнего предела - если это смешная роль, значит зрители должны "умирать со смеху", если это трагедия, должны литься слезы.

К концу жизни Сергей Боярский получил роль, для которой был создан Ивана Грозного в трилогии "Царь Федор Иоаннович". Он отрепетировал ее и сыграл комнатный прогон. Свидетели до сих пор не могут забыть того дня и называют эту актерскую работу выдающейся - даже внешние данные соответствовали нашим представлениям о царе. Но актер неожиданно умер незадолго до премьеры.

Женой Сергея Александровича была актриса Екатерина Михайловна Мелентьева. Она работала на сцене довольно успешно, но в 1949 году после рождения сына Михаила решила оставить профессию и заниматься только ребенком. Старший сын Сергея Боярского, Александр, тоже был актером. Он играл на сцене Русского драмтеатра в Риге и стал очень популярным после мастерски сыгранной роли Официанта в "Утиной охоте" Вампилова. Об этой работе писали многие именитые критики и сулили молодому актеру блестящее будущее. Но Александр трагически погиб на самом взлете и жизненном и творческом.

Его второй сын, Михаил, стал самым известным из этой актерской династии благодаря кино, телевидению, эстраде. Николай Александрович очень любил племянника и радовался его успехам. Никакой актерской зависти к нему он не испытывал, несмотря на то, что не только на афише, но и в рецензии можно было иногда прочесть: "Николай Боярский - дядя Михаила Боярского". "Оказывается, я просто дядя",- в шутку выговаривал Николай Александрович Михаилу. У них было полное взаимопонимание и несомненное духовное родство.

Николай Александрович и Лидия Петровна не хотели, чтобы их дочь Катя стала актрисой.

Она и сама оказалась человеком другого склада, и в итоге театроведческий факультет устроил всех. Сейчас Екатерина читает лекции в детской филармонии Ленконцерта. Но не только. В ней более чем сполна реализовались мечты отца. Николай Александрович много писал, большей частью для себя, "в стол". Некоторые его рассказы были опубликованы. В основном они были посвящены войне, но совершенно негероического характера, смешные. У его дочери вышел сборник своих рассказов в одном из известных питерских издательств. Николай Александрович самостоятельно пытался изучить английский, знал немного немецкий, что помогало ему на фронте. Катя же много лет работала гидом-переводчиком, а также переводила с английского романы и пьесы. Теперь, помимо прочих своих занятий, является представителем в Санкт Петербурге крупной американской туристической корпорации.

Татьяна Панкова С БЛАГОСЛОВЕНИЯ ПАШЕННОЙ Татьяна Петровна Панкова - человек удивительной преданности театру. Причем одному - Малому театру, со всеми его многолетними традициями и устоями. Получив благословение от выдающихся актрис Пашенной, Рыжовой, Турчаниновой, она тянет в наше время невидимую нить их отношения к искусству, их благоговения перед сценой, нить таинства актерского мастерства. При всем при том Татьяна Панкова остается молодой и азартной. Она не занимается нравоучениями, не читает нотаций. Она выходит на сцену, снимается в кино и с удовольствием рассказывает о мастерах своего театра прошлых лет. Но во всем, что бы она ни делала, чувствуется огромный опыт, вековое мастерство ее великих предшественников, высокая русская культура.

- Я должна просто благодарить судьбу,- начинает разговор Татьяна Петровна.- Потому что, придя в 1943 году из школы Малого театра в сам театр, я была тут же принята и никогда не оставалась без ролей. Как бы ни менялись режиссеры, как бы ни менялись директора, слава Богу, я всегда была в работе. И остаюсь в работе по сей день. У меня достаточное количество спектаклей, хотя актерам всегда все мало. И выпускаю премьеры. Недавно впервые сыграла в мюзикле "Свадьба Кречинского" - для меня это новое дело, особенно учитывая, что греха таить, проблемы с моим слухом. Но, во всяком случае, мы на сцене и танцуем, и поем.

- Школа при Малом театре была выбрана не случайно?

- Не случайно. Я всегда стремилась к театру, но как только решилась пойти учиться на актрису, отец сказал: "Сначала положи диплом на стол, а потом иди куда хочешь". Собственно, так я и сделала - закончила Ленинградский университет. А в Ленинград всегда приезжал на гастроли Малый театр. И однажды увидев его спектакли, я, как дитя за цыганской скрипкой, поехала в Москву поступать именно сюда.

- А что из себя представляла ваша семья?

- Мой отец был очень крупным инженером, мать преподавала математику в институте, у нее даже свой задачник был. По линии отца мы были уже четвертым или пятым поколением, жившим в Петербурге. Причем отец являлся инженером потомственным - еще его дед был главным инженером Металлического завода. Это была целая династия, которую мы, дети, нарушили. Нас было в семье четверо, и все четверо стали актерами.

- Честно говоря, я знаю только Павла Панкова...

- Дело в том, что наш старший брат Василий погиб на войне. Он был призван на службу в Театр Балтийского флота, они обслуживали порты Балтийского моря. И однажды, возвращаясь обратно, корабль налетел на мину. Из артистов их осталось двое в живых - актер Деранков и мой брат. Десять часов они держались на воде, спасая детей и женщин, сажали их в лодки и отправляли на берег. А когда сами сели в последнюю лодку, их смяли бреющим полетом немецкие самолеты. Деранков чудом остался жив и впоследствии все это нам рассказал. Это произошло 28 августа 1941 года, и Гитлер тогда написал, что он разделался с Балтийским флотом.

Моя младшая сестра Нина тоже оставалась в Ленинграде. У нее было очень тяжелое ранение, она почти год пролежала в госпитале, а потом поступила на один курс вместе с Павлом.

Они учились при БДТ, и оба были приняты в этот театр. Сестра довольно долго там играла - и Татьяну в "Разломе", и Антонину в "Достигаеве",- а потом увлеклась педагогической работой, ушла и почти тридцать лет работала в ГИТИСе. Ее очень любили. Сейчас Нина Петровна Панкова преподает актерское мастерство в школе для одаренных детей "Родничок".

- А все-таки почему так получилось, что вы все увлеклись театром? Сейчас, спустя годы, вы можете все оценить и объяснить?

- Дело в том, что наш старший брат был очень талантливым человеком, и его стремление к сцене было непобедимо. Отец горячо протестовал. Но тем не менее Василий пошел в театр и заразил нас всех. А задатки, по-моему, лежали в центре сопротивления - в отце. Он изумительно читал стихи, и писал кстати. Все книжечки сказок, которые нам покупали, отец перекладывал на стихи. Он любил что-то изображать в лицах, всех разыгрывать и мог бы, на мой взгляд, стать неплохим актером. Так что он в какой-то степени и был виновником нашего увлечения.

Но на нас все и закончилось, потому что мои племянники все пошли в науку. Будут ли их дети продолжать традиции нашей четверки - не знаю.

- Татьяна Петровна, а какую специальность вы получали в университете? Кем бы могли стать?

- Я окончила физико-математический факультет.

- Не может быть!

- Да-да, это было серьезно. В 39-м я уехала в Москву, никому не сказав зачем. И только когда поступила в Малый театр и собиралась об этом написать родным или даже поехать в Ленинград и все рассказать дома, уже получила гневное письмо от отца. Дело в том, что в это время в "Советской культуре" была напечатана фотография: четыре человека, в числе которых и я, рапортовали об успешном поступлении в школу Малого театра.

- В студенческие годы не было намеков на ваше будущее амплуа?

- Как же! Амплуа сразу определилось. Я с самого начала стала играть старух. И первая моя работа - Семеновна, мать двоих детей, в "Сотворении мира" Погодина. А вторая роль - семидесятилетняя Ефросинья Старицкая в "Иване Грозном". Я играла в очередь с Верой Николаевной Пашенной. Так что свой возраст я только сейчас играю, да и то мне уже немного больше, чем надо...

- Как же вас, совсем молодую, неопытную, могли пригласить на роль Ефросиньи Старицкой? Это же мощнейший образ!

- Мой учитель Константин Александрович Зубов был художественным руководителем театра. Он поддерживал многолетнюю установку Малого театра: в пьесе должны быть задействованы все три поколения - и старики, и средний возраст, и молодежь. После этого меня стали сравнивать с великой, как теперь говорят, Блюменталь-Тамариной, которая вообще с девятнадцати лет играла старух. Это, видимо, человеческое свойство такое, амплуа, что ли.

- Вы вошли в театр с многолетними традициями, в котором еще блистали прославленные имена. Как вы влились в этот коллектив? Как вас приняли "великие старики"?

- Это, видимо, традиции театра - они великолепно принимали молодежь, они помогали.

Помню, когда ввелась на Ефросинью Старицкую - ввелась спешно, дня за два, потому что Вера Николаевна сломала ногу,- на премьеру я получила от нее сережки и письмо с благословением.

- Потрясающе!

- Боже мой! А когда мне пришлось срочно, за несколько часов, вводиться на роль няньки в спектакль "Правда хорошо, а счастье лучше" за Рыжову, так я просто чувствовала, что Евдокия Дмитриевна Турчанинова была моей матерью на сцене и волновалась больше, чем я сама, хотя ситуация у няньки с хозяйкой в пьесе конфликтная.

Помню, как вошла в очень плохую пьесу "Самолет опаздывает на сутки", и партнершей моей была Рыжова. Стою за кулисами, волнуюсь и говорю ей: "Варвара Николаевна, давайте повторим текст, я немного волнуюсь". Она отвечает: "Душка моя, выйдем на сцену - там светло, ты посмотришь мне в глаза и все скажешь!" И действительно, при выходе на сцену более благожелательных глаз не существовало. Как будто они тебе что-то подсказывали. Я сразу успокаивалась и играла.

- А за сценой общение с этими людьми продолжалось?

- Да. Я очень часто бывала у Рыжовой, у Пашенной. Вера Николаевна была строже. А Рыжова была очень хлебосольной, у нее всегда был накрыт стол. Ее сын как бы продолжал эту традицию. И сейчас я в очень добрых душевных отношениях с ее внучкой Танечкой.

- Актеры зачастую находят себе спутников жизни в своей же среде, создавая так называемые актерские браки. Вы не исключение?

- Нет. Мой первый супруг Борис Шляпников был актером БДТ. Я вышла замуж чуть ли не в десятом классе. Но он оказался на том же самом корабле, что и мой старший брат, и погиб вместе с ним.

Второй муж Костя Назаров великолепно начинал в Малом театре, но он, к сожалению, спился. Его уволили из театра, но он уже никак не мог остановиться. Я ушла от него. Может быть, зря. Может быть, надо было ему помочь, но тогда пришлось бы выбирать между ним и театром, а я очень устала и уж никак не хотела оставлять сцену. И впоследствии я часто думала, что все мои жизненные несчастья и огорчения связаны с тем, что я так поступила. Не знаю.

А в третий раз я вышла за аспиранта консерватории Олега Агаркова. Он стал известным дирижером, педагогом, профессором. Много ездил с гастролями, руководил камерным оркестром института. Взять к себе его студентов считали за счастье многие музыкальные коллективы страны. Так что в нашем доме всегда звучала музыка и собиралась молодежь.

- Татьяна Петровна, как вам работалось в кино?

- Я очень люблю кино. Помню, впервые меня пригласили сниматься в "Анне на шее", я играла портниху - просто выносила коробку с платьем и говорила одну фразу. Почему меня пригласили, я даже и не знаю. Кто посоветовал тоже не знаю. И, кроме головной боли, я ничего не чувствовала. Но вдруг режиссер Анненский остановил съемку. Ну, думаю, сейчас он скажет:

"Уезжайте". Тем не менее он взял и написал маленькую сцену примерки, которую я заканчиваю словами: "Не женщина - фея!" А потом сочинил и второй мой приход - к Владиславскому. Так что сделал какую-то малюсенькую рольку из эпизода. После этого Анненский стал меня всегда приглашать: "Княжна Мэри", "День рождения", "Екатерина Воронина". Он почему-то меня очень любил и называл "своим автографом".

- Для вас существенна разница между театром и кино?

- Кино я люблю прежде всего за то, что каждый день что-то обязательно идет в пленку. Что то в корзину, но что-то и в пленку. То есть это премьера, и вы уже ничего не сможете исправить.

А так, как подтягивает премьера, ничто не подтягивает. И вы знаете, после каждой роли в кино я лучше играю свои роли на сцене. Потому что собранность, которую требует кинематограф, огромна. Она не дает расслабиться. Хотя я считаю, что кино в основном использует то, что сделал актер в театре. Есть, конечно, и такие природные киноактеры, как Тихонов, но это, наверное, тоже особый дар.

Помню свое первое страшное расстройство из-за кино. После премьеры "Анны на шее" я отдыхала в Алупке в нашем Доме творчества, лежала на пляже. За плечами были уже большие роли на сцене, Ефросинья Старицкая... Так что вы думаете? Все на пляже приподнимались и перешептывались, показывая на меня: они вспоминали этот малюсенький эпизод из "Анны на шее"! Этот пустячок! Я так плакала, помню,- ну как же так? Никакие другие заслуги не в счет?

- Но все-таки приятно, когда начинают узнавать и делать комплименты?

- Естественно. Но если это комплименты, а то бывает, и обратное. Например, вспоминаю такой смешной и в то же время позорный случай. После выхода фильма "Твой современник", где я сыграла вахтершу, которая давала студентам деньги под проценты, пришла я на Тишинский рынок. Задержалась у одного прилавка, и продавец-грузин узнал меня. Спрашивает: "Ты играла?" Я отвечаю: "Да". Вдруг как он начал кричать: "Вот такая же сволочь попалась моему сыну! Так она его еще и заразила, стерва!" И так он кричал на весь рынок, что я забыла, зачем туда пришла.

Я уходила как по раскаленным углям. Так что было и такое.

- А теперь вас узнают, главным образом, по фильму "Звезда пленительного счастья", по великолепной роли княгини Анненковой?

- Сейчас уже меня знают и как театральную актрису. Все-таки столько лет на сцене. Но наибольшую известность мне принесла, конечно, "Звезда пленительного счастья". Чем мне запомнилась картина? Во-первых, я влюбилась в эту страницу истории России, связанную с героями-декабристами. Это одна из лучших наших страниц. Какие были люди! Вы подумайте - крепостники требовали отмены крепостного права. Какое благородство души, какая бескорыстность и чистота! Эта тема, конечно, покоряла необыкновенно. Мы были допущены к определенным материалам в Ленинградскую публичную библиотеку и просиживали там целыми днями, изучая даже те документы, письма и книги, которые до сих пор недоступны для массового пользования.

- Не менее знаменита ваша кинороль и в фильме "Медовый месяц".

- На съемках "Медового месяца" у Кошеверовой я чувствовала братство. Отношение друг к другу было великолепное - в какие бы трудные условия мы не попадали, все друг другу помогали.

Как, например, на Волховстрое, когда после войны все было разбито, хозяйство еще не поднято, дом крестьянина был в жутком состоянии - и то находили выход. Кто-то что-то купил, что-то принес, стучится в дверь, зовет. Атмосфера у Кошеверовой была великолепна, как и у Анненского.

- Интересно, а когда вы читаете книгу, проигрываете мысленно сцены, персонажей?

- Ну конечно! Поэтому я читаю крайне медленно. Тут же возникает желание это все проиграть и даже дать свой вариант.

- А это уже режиссерские задатки...

- Нет! У меня их нет! Ни режиссерских, ни педагогических. Однажды я была председателем экзаменационной комиссии в нашей школе и, когда наблюдала за педагогами и студентами, поняла, что правильно сделала, отказавшись от преподавательской работы. Несмотря на то, что Зубов всегда меня приглашал ассистировать ему, это не мое дело. И вообще я считаю, что врач, педагог и актер - это миссия. Кто к какой способен. Удача зависит от соединения личности с профессией, характера с профессией. Потому что даже очень талантливые личности, приходя в театр, увядали - они, не обладая жаждой выйти на сцену, мирились с той обстановкой, в которую попадали. И только когда оказывались в хороших руках, все заново начинали ими восхищаться.

- Вас никогда не тянуло в Ленинград в смысле работы? Не хотелось выйти на ленинградскую сцену?

- Когда училась в школе, я собиралась вернуться в Ленинград. Меня звал Николай Павлович Акимов. Он меня ждал. А я тянула с ответом, так как не была уверена, примут ли меня в Малый театр. Никто из нас этого не знал. О своем зачислении в труппу я узнала только после спектакля "Гроза". И Николай Павлович был на меня обижен, поэтому я чувствую себя виноватой.

- Зато в его театр пришел ваш брат Павел Петрович.

- Да, и Акимов его безумно любил. И очень помог ему встать на ноги.

Мой брат после 10 класса попал на фронт. Их, ребят, погрузили на баржу и отправили в неизвестном направлении. Мы с мамой стояли и плакали. Я в это время как раз прорвалась в Ленинград, приехала буквально "зайцем" на поезде. И мы долго не имели от Павла никаких известий. Как потом выяснилось, ребят направили в какую-то школу, затем на фронт, там у брата были отморожены ноги. Их оттирали спиртом и давали спирт пить. Естественно, у мальчишки сложилось впечатление, что спирт - это спасение. И так он понемногу пристрастился, а потом стал пить ужасно. Ужасно пил! Единственная его колоссальная заслуга - а вы знаете, что когда человек пьет, он не владеет собой, он амортизирует какие-то свои моральные принципы,- вот этого у него не было. Он оставался на высоте, трезвый ли, пьяный ли. Причем Павел нашел в себе силы сделать перерыв - он не пил два года до рождения детей, чтобы у них не было никаких последствий. А под конец беременности жены вторым ребенком он опять сорвался.

И вдруг однажды Павел решил бросить. Его приятель, правда, помог устроиться в больницу, делал какие-то уколы, после которых брат целые подушки кислорода выдыхал. И я спросила:

"Павел, а что тебя на это натолкнуло?" Он ответил: "Я пришел домой так пьян, что ничего не понимал. И вдруг увидел безумные глаза жены..." И это ему так запало, что он обратился к своему товарищу-врачу Лене Семенову за помощью. Последние 23 года, до самой смерти, он не пил. У него был короткий, но безумно тяжелый период питья. И к чему я веду - здесь большая заслуга и Николая Павловича Акимова, который в этот период его взял к себе и стал давать роль за ролью, роль за ролью... Это ведь великое дело, когда семья поддерживает, и театр поддерживает.

- Татьяна Петровна, должны ли быть у актера авторитеты, к которым хочется тянуться? Или все-таки человек сам по себе творческая личность и должен сам себя развивать?

- Нет, ну безусловно актер должен знать свои возможности и стремиться развивать себя, это само собой. Но я вспоминаю моего педагога Зубова, который после смерти Прова Садовского был художественным руководителем Малого театра. Он мне говорил: "Татьяна, я всегда могу своей властью дать вам роль в первом составе. Но я предпочитаю, чтобы вы шли за нашими стариками.

Со мной вы прошли школу, с ними вы пройдете университеты". Так я и шла все время за Пашенной, Турчаниновой, Рыжовой. И это действительно было так. Подражать нельзя - и у меня не было таких способностей, я даже акцент не могу изобразить, не умею передразнить, я должна все делать по-своему. И, идя за нашими старухами, я понимала, что они такую дырку просверлили в спектакле своей ролью, своим пониманием роли, действием в спектакле, что надо ее достойно заполнять. Иногда это удается, а иногда и нет. А уж когда дотягиваешься до них в своих возможностях и не вредишь спектаклю - это уже праздник.

- Вы всегда влюбляетесь в новую роль?

- Да. Даже если это эпизод. Я не поклонник фразы "нет маленьких ролей, есть маленькие актеры", но я очень люблю и ценю маленькие роли. Они для меня все равно большие. Ведь я все равно должна прожить целую жизнь от младенчества моей героини до конца. Я знаю, чем ее кормили родители и чем она кончит. И этот процесс рассуждений, эта мыслительная работа насыщает пребывание на сцене и в кадре.

Я благодарю судьбу, потому что когда нет работы - это самое мучительное для актера. Что может быть хуже? Разве что плохо играть. Тогда очень трудно пребывать на сцене. Когда вы играете, освоив роль,- это счастье. И вы приходите в хорошем настроении, и вы можете делать все что угодно. Но играть плохо - а это бывает, ведь нет такого актера, который играет все хорошо, это уже ремесленник - очень трудно. Это такая мука, что не спишь ночами, и настроения нет, и кажется, что чуть ли не конец света.

Алексей Миронов МАЭСТРО С НИТОЧКОЙ Есть актеры, которые одним своим появлением вызывают смех. Есть актеры, обладающие фантастической способностью выдавливать из зрителей слезы. Есть всеобщие любимцы, а есть актеры настолько вездесущие и неразборчивые, что даже начинают раздражать. Но есть и такие, благодаря которым на душе становится как-то теплее. Они привносят в атмосферу фильма достоверность и уют. Порой мы не знаем их фамилий, но без них было бы скучно и тускло.

Не смогли бы Жеглов и Шарапов обезвредить "Черную кошку", не сиди за рулем их старенького автомобиля добрый водила Копытин. Не смогла бы поднять колхозное хозяйство Саша Потапова, не болтайся у нее под ногами пьянчужка и тунеядец Гуськов. И мы в это верим, мы это чувствуем.

Не были бы столь интересны фильмы "Командировка", "Клятва Гиппократа", "Горожане", "Собачье сердце", "Мелкий бес", не участвуй в них Алексей Миронов.

- А надо просто попадать в яблочко,- делился секретами Алексей Иванович.

- Сказать-то легко. А как это сделать? Артистов тысячи, а в яблочко попадают немногие.

- Для этого нужно помнить основные принципы работы над ролью: знать предмет, найти, что играть, и чувствовать драматургический конфликт.

- Что-то уж больно замысловато...

- Ничего подобного. Вот смотри: если поставить в строй летчиков-испытателей трех актеров, я их сразу обнаружу. Потому что они ни разу не сидели за штурвалом и их лица не имеют ничего общего с остальными, одинаковыми. Надо понимать, чувствовать, что твои герои испытали. Это что касается предмета.

А теперь о том, ЧТО играть. Помню, снимался я в фильме "Юность Петра" в сцене, где мы, члены царского правительства, читаем письмо государя из Голландии. Просто читать - неинтересно, тем более что пишет он о каких-то невероятных чудесах. Нужно какое-то действие.

Режиссер, Герасимов, молчит. Артисты нервничают. Тут меня осенило: Петр-то наш выдумщик, бабник, выпивоха! Что он еще может написать? Надо играть Петра! И вот во время чтения я хихикнул, Роман Филиппов захохотал, остальные подхватили и стали смеяться над каждой строчкой. Сергей Герасимов такого не ожидал и очень хвалил нас потом.

Режиссеры ведь, в большинстве своем, в нашей профессии "не чешут". Они ничего не понимают в актере, а только делают вид ну и иногда вмешиваются. А нельзя играть только то, что написано.

- Что ж вы так режиссеров-то?.. Получается, что они только мешают.

- Видишь ли, в чем дело... Когда у актера отсутствует личностное отношение к герою, к его поступкам, когда нет душевного и духовного слития с ним, начинается обыкновенное внешничание. То, чем сейчас грешат почти все театры: кривлянье, танцы, раздевание, яркие костюмы и декорации. Я же должен обнаружить готовый материал у себя, покопаться в памяти, вспомнить эмоции и переживания, схожие с сюжетом. Тогда я наигрывать уже физически не смогу. Так вот - за меня личное восприятие жизни не создаст ни один режиссер.

Вспоминаю историю, как Мария Осиповна Кнебель репетировала в Стокгольме с местными актерами. Она долго им рассказывала о своем видении спектакля, поясняла все тонкости и нюансы, объясняла задачи исполнителям главных ролей. В конце разговора один из них встал и спросил: "Ну а я-то вам зачем нужен?" Мария Осиповна удивилась: "Вы великолепный актер, я вас видела в трех пьесах, и вы подходите на эту роль..." И он ответил: "Ну тогда я сам ее и сыграю!" У каждого актера, помимо всего прочего, обязательно должен быть и свой собственный монолог, который может и не звучать с экрана. Он должен быть внутри исполнителя. Великий Феллини требовал от актеров "как из тюбика, выдавливать жизнь". Необходимо личностное участие исполнителя как человека, необходимо проявление его чувств. Любовь ведь одними поцелуями не сыграешь.

- А о каком конфликте вы говорили, без которого никак нельзя?

- Вот взять американские картины. Их конфликты ярко выражены: полицейские и бандиты, хорошие и плохие. Но их фильмы бездуховны, все действия плавно текут по сюжету. А тот же Чехов создавал не только персонажей. У него обнаруживалась человеческая душа, которая менялась в зависимости от времени года, времени суток, по отношению к природе, людям... А это уже третье измерение! Об этом еще писал Сименон, которого я очень люблю. И если у актера есть это третье измерение, если он остро ощущает драматургическую конфликтность - он способен на многое. Вот взять того же Чаплина - в его фильмах всегда было содержание, несмотря на эксцентрику. И у него хватило гениальности это содержание передать, донести до зрителя.

Конфликт надо обнаружить там, где его не видно, а не там, где просто шпарят друг друга по морде. Без конфликта никакого произведения быть не может.

- Долго вы к этому шли? Это же целая наука!

- Эти принципы - не мое изобретение. Я их просто использую, причем больше к кино, нежели к театру. К сожалению, актеры работают в основном халтурно. Прибегают на съемку:

"Давайте текст!" Сели в павильоне, пробежались глазами - и поехали. Нельзя так. Роль рождается постепенно.

Кроме всего перечисленного, у меня должна быть обязательно интуиция, подсознание. Я держу у себя дома сценарий неделю-две, прежде чем выйти на площадку. Думаю, анализирую, вспоминаю. Вообще роль - это самый страшный враг. Она цепляется за меня, выхватывает суть моей жизни, прежние ощущения, чувства. Пока она не насытится, я не успокаиваюсь.

- Ну вот тебе и раз! Может, зря вы выбрали эту профессию?

- Ну что ты! Я помню, как пришел на танцы, пригласил барышню, она меня спрашивает: "А чем вы занимаетесь?" Я отвечаю: "Поступил на первый курс Московского городского театрального училища, учусь". Она воскликнула: "Ох, как я вам завидую!" А я говорю: "Да что вы! Как я сам себе завидую!" Вот такое рвение у меня было. И до сих пор я считаю себя счастливым человеком. Не в материальном смысле. Вся духовная сторона моей жизни заполнена профессией, даже если я не снимаюсь. Я всегда готов к предложениям, если они стоящие.

- А легко вам далась сама профессия?

- Конечно нет. К ее пониманию я шел очень долго. С третьего курса уже приходилось участвовать в спектаклях Театра Революции и набивать шишки (причем буквально) прямо на сцене. Однажды во время какой-то военной пьесы необходимо было пробежать по сцене, как бы по льду, и прыгнуть за кулисы на задники, вниз. Я с таким рвением проделывал эти незамысловатые упражнения, что как-то раз прыгнул на люк, закрытый фанеркой, пробил ее и полетел вниз. Чуть не попал на леса под сценой. Прошло много лет, и на встрече в ВТО кто-то из ветеранов "Маяковки" меня спросил: "Это не ты тогда провалился под сцену?" До сих пор помнят!

А потом увлекся режиссурой и ходил на лекции Андрея Александровича Гончарова. Слушал его, глотая каждое слово, без конца задавал вопросы, пытаясь понять и постичь этого человека.

И так всю жизнь. Каждая роль, каждый фильм, каждая встреча накапливался опыт, знания.

Только сейчас я могу сказать, что профессию действительно познал.

- А когда у вас возникла тяга к актерскому ремеслу?

- Наверное, в детстве. Жил я на Маломосковской улице. Это между лесом Сокольники и Ярославским рынком. Вот на Ярославском рынке до войны был маленький зверинец, и там выступал клоун. Народу на этом рынке всегда было страшно много. Там даже китайцы гвоздями торговали. И вот в определенное время выходил этот клоун и начинал кричать: "Жи-и-и-ивы живы-живы-живы!!!" И толпа - сотни людей - со всех концов этого рынка бежала занять поближе места. Разыгрывались всевозможные призы, было очень весело и интересно.

Меня это страшно волновало. И однажды мой школьный друг предложил сделать с ним какую-нибудь клоунаду. Мы выступили, и нас тепло приняли. С тех пор в школе я переиграл всего Чехова: и "Медведя", и "Толстого и тонкого", и "Хирургию". А потом я попал в театральную студию дома пионеров, что возле Малого театра. Мы поставили "Любовь Яровую" и показали этот спектакль в Доме милиции. Я пригласил отца с матерью и шестилетнего брата.

Играл Грозного, и когда в меня выстрелили, братишка закричал на весь зал: "Леньку убили!" Вот так у меня зародилось желание стать артистом. Но тут началась война.

- Вы родились в 23-м, значит, должны были идти на фронт...

- В 23-м я родился по паспорту, но на самом деле я 24-го года рождения. Так что я пришел в армию, когда мне не было и семнадцати. Совершенный мальчишка. Это был самый критический момент для Москвы октябрь. Вызвали в военкомат, собралось нас много народу. Стояли в очереди. Человек в форме сказал: "В эту дверь входите, в ту выходите, а сюда бросайте паспорта!" - и открыл ящик стола. Мы бросали паспорта и выходили.

Переночевали в школе и рано утречком нас выстроили. Вижу - стоит моя матушка, плачет, отец суровый. А я почему-то смеялся. По глупости, ничего же не понимал. Показали нам на восток, и мы до Мурома шли пешком. Пока добрались - наступила зима, выпал снег. И, знаете, меня поразил такой момент: по пути нам навстречу тоже шли войска, на Москву. Но они были такие обреченные - головы опущены, на лицах полная безнадега, смотреть на них было страшно.

Я этого не понимал, а понял позже, когда попал на фронт. Помню, когда нас ночью подвезли к переднему краю, все было в огне светящиеся бомбы с той и другой стороны, ракеты, трассирующие пули. Нас охватила дрожь, с которой было справиться очень трудно. Но постепенно ведь четыре года пришлось осваивать эту профессию - мы стали воевать уже профессионально.

- То есть, можно сказать, что профессия военного стала для вас первой?

- Именно так. Я ведь дошел до Берлина, брал Берлин. А для того, чтобы это произошло, надо было освоить военное дело профессионально. То, что показывают в фильмах, в большинстве случаев неверно. Вот такой пример. Когда мы ехали на машине, никто из солдат не разговаривал, не рассказывал анекдоты, а все смотрели на небо, вертели головами. Все! Потому что нужно было обязательно увидеть самолет - услышать его было нельзя из-за шума машины. Увидеть! Ведь вопрос в том, КТО первый увидит: немецкий летчик или мы. Если мы - звучала команда "тревога!", все рассредоточивались и открывали огонь. В этом случае летчик терялся, и тогда он обязательно либо удирал, либо сбрасывал раньше времени бомбы. Таким образом выполнялась задача - он не бомбил наши танки. А когда у нас на батарее появилось шесть пушек и я стал офицером - командиром взвода, тут мы почти всегда опережали появление самолета. Со временем каждый солдат по шуму мотора определял марку самолета или его принадлежность, "наш - не наш", и кричал страшным голосом: "Тревога!" Так что я считаю это своей первой настоящей профессией.

И вот здесь я хотел бы заметить, что у кино впереди стоит еще большая задача. Необходимо понять, что война - это был образ жизни. На экране ведь что происходит: мы бьем, нас бьют - и все. А ведь это настоящий образ жизни! Вы только подумайте: с 41-го по 45-й год я был там! Моя жизнь была там! Причем самые замечательные годы! От этого нельзя отказаться.

- Выступать на фронте не приходилось?

- Конечно, во время боевых действий было не до выступлений, а вот когда кончилась война, мы уже стояли в Вене, в резервной дивизии, вот там я читал "деда Щукаря". Все тогда, почему-то, потянулись к искусству, хотели отвлечься от войны, послушать выступления. И вот, помню, собралось много-много солдат, впереди сидел командир дивизии Любимов, его жена и двое детей.

Когда я дошел до места, где Щукарь кашу варил и вместо крылышка положил лягушку, меня начал разбирать дикий смех. Я скажу фразу - сам смеюсь, весь зал хохочет, и такой взаимный был посыл! Я попал в самую струю шолоховского юмора и их заразил. И была замечательная взаимность. Правда, став актером, я старался не повторить именно такого успеха.

- Как же вы сбежали от казарменной жизни?

- После войны я был в школе сержантского состава как преподаватель. Пушку знал прекрасно, знал все военные дела. Я умел воевать! И умел общаться с людьми, умел их воспитывать, умел с ними жить, понимаете? Это очень тонкое и необходимое дело. Но где-то в конце 46-го года такая тоска меня обуяла, что я уже не мог там находиться. Хотелось домой, в Москву. И однажды в газете, которая вывешивалась у нас на стене, я прочитал, что театральные институты объявляют набор молодых людей учиться на актеров. Все. Больше я ждать не мог.

Стал подавать рапорт за рапортом, стал нарушать дисциплину, конфликтовать с командиром полка. И меня демобилизовали.

Время было трудное, денег я не получал, стал продавать все свои вещи: сапоги хромовые, пальто кожаное - все это полетело. Матушка плачет. Но я поступил-таки в институт, стал учиться.

Стипендию мне немножко прибавили, потому что отец погиб в стройбате - я подходил под какую-то статью.

- Я знаю, что в театре вы увлеклись режиссурой и ставили пьесы, что называется, не для сцены. Вам не хватало того, что давали другие режиссеры?

- Совершенно верно. Ведь с такими мастерами режиссуры, как Алексей Попов и Ворошилов, я встречался всего один раз. Потом их обоих уволили. После этого Театр Советской армии стал падать, падать, падать... И к чему он сейчас пришел? Все же видно и понятно.

А я стал заниматься режиссурой. Несколько спектаклей поставил. Сначала - "Воскресение" Фишера с Богдановой в главной роли. Спектакль был очень тепло принят труппой. Актер Благобразов ходил тогда к Андрею Попову, который стал руководителем театра, и говорил: "Ты пускай эту пьесу! Ты что не видишь, что это настоящее?! Дай ему работать!" Мои актеры на меня, конечно, обижались. Им хотелось, чтобы их работу увидел зритель. А для этого надо было много-много пробивной силы, которой я не обладал абсолютно. А вот искать суть в материале, копаться в нем, что-то находить самому и подсказывать - для меня это было необходимо. Конечно, хотелось дать жизнь своим постановкам. Я все заготовил, сделал, отшлифовал - бери, худрук! Бери! Делай из этого дальше! Я же не профессионал в режиссуре, я не мог полностью все продумать и довести до идеала, да и не хотел. Я просто постигал свою профессию. Она это требует.

- Вы меня удивляете, Алексей Иванович. Сейчас молодые актеры, вчера только выпущенные из училища, объявляют себя кумирами, "делятся" тайнами мастерства, справляют двадцатипятилетние юбилеи... А вы до седых волос считали себя учеником!

- А как же иначе? До конца жизни необходимо что-то постигать и открывать для себя. Без этого совершенно неинтересно работать. Я ушел из театра в 87-м году только потому... Ну, конечно, причин было очень много... Но основная причина - нет настоящего процесса. Скучно стало работать в театре. Режиссуры не было никакой. Вот взять Алексея Дмитриевича Попова и его учеников, Львова-Анохина, Шатрина, Хейфеца,- ничего общего! Ну ничего общего! Как такое возможно? Я около Попова ходил - ни шага в сторону, даже не обедал. Мне надо было поймать каждое его слово! Мы, молодежь, играли поначалу маленькие роли, но всегда помнили слова Канцеля, постановщика "Учителя танцев": "Делайте заготовки для больших ролей". Поэтому, когда я дожил до главной роли в фильме "Маэстро с ниточкой", для меня она не составляла никаких трудностей. К тому времени у меня ведь накопилось страшно много работ в кино. Давно было за 70. И в каждой маленькой роли я знал, что предо мной человек со своей судьбой, со своей индивидуальностью, характером.

- А ваш Гусек из "Простой истории" как родился?

- Вот, пожалуйста - Гусек! Этот персонаж мог стать маской. Я с ней мог ехать из фильма в фильм - будь здоров! Но ни разу не повторил. Трегубович, когда снимал "Трижды о любви", говорил мне: "Леша, ну ты мне сделай Гуська из "Простой истории"! Я ведь на ней учился, я ее монтировал раз десять". Я отвечаю: "Виктор Иваныч, как я могу играть Федора в русле Гуська, если это разные люди? Гуська все давят, он незащищенный человечек. Единственная его сила в том, что он не хочет работать. Тогда же за трудодень ничего не давали, он только пил и рыбу ловил. А тут Федор сам всех давит, жену, детей. Как это может смыкаться-то?" А мой Гусек очень типичен. Кепочка, сигаретка прилипла к губе, глаза пьяные - я почти не гримировался. "Где ты нашел такого пьянчугу? - спросил меня как-то режиссер Егоров.- Он у тебя не просыхает!" Но я не делал из Гуськова простого пьяницу. У него, если присмотреться, в глазах мелькают разные мысли: он ведь может и умеет работать, но не видит в этом смысла он ничего за это не получает. Отсюда его ирония. Ну а так как мой персонаж все-таки комичный, я придумал ему несколько деталей - походку, сигаретку и даже целый эпизод. Помните, как он за купающимися бабами подглядывал? В этой роли я много от Чаплина брал.

- То есть, получая приглашение на роль персонажа другой эпохи, другой страны или веры, вы стараетесь изучить как можно больше и атмосферу, в которой он живет?

- А как же? Вот снимался я в прелестной роли Сида в сериале "На ножах". Удивительная роль - добрый раб, крепостной слуга, как он сам себя называет. И сцена происходит у гроба барина. Они вместе росли, мой герой на несколько лет старше своего барина. И этот образ заставил меня углубиться в христианство и даже в дохристианскую религию - славянскую религию русичей. Я влез в это. У меня уже есть свое, человеческое отношение к Богу. Я уже не Сид - образ, а человек, я, Миронов Алексей - и тогда это смыкается с образом. Мне становится легче понять его: Сид своего барина оберегал, готовил его к "той" жизни, а он все равно мерзавец.

Так ему и говорил. И над гробом повторяет, что он мерзавец. Когда это познаешь, поймешь, это становится твоим, и роль идет. Тогда все возможные действия легко даются. Так "рождается" живой человек.

- Надо сказать, что это чувствуется во всех ваших героях. Взять хотя бы "Место встречи изменить нельзя", где заняты около сорока актеров. Там, конечно, каждый персонаж - человек. Но не затерялся среди других Копытин. Он проходит через весь фильм как бы на заднем плане, и все равно ясно виден его характер, его взгляды на жизнь.

- Да. Это надо было тоже передать. Шофер - это особая статья. Шофер он хоть в опергруппе, но у него ответственность другая. Ему надо везти, машина должна быть готова, он должен и сам быть в постоянной готовности. И он свою обязанность, как вы помните, в погоне выполнил.

Вот все обсуждают операцию - он читает газету. Когда они танцуют - он опять читает газету. Он не с ними. Это уже шоферские дела - и это тоже понять надо. Вот в этом человек. И я все готовил к погоне. Это кульминация, все в напряжении, поэтому столь важен был и накал в моем голосе: "У себя в кабинете командуй, Глеб Егорыч!.." Меня даже спросили: "Алексей Иванович, зачем же вы с таким напором отвечаете Жеглову?" А я-то понимал, что Копытин не должен быть рафинированным, поясняющим, он должен УЧАСТВОВАТЬ в этой жизни! С самого начала я готовился к этому по-настоящему ключевому моменту. Шум, стрельба, грохот - и что ж, я шептать должен? "Сниматься надо монтажно даже в эпизодах",- сказал кто-то умный. И я знал, что, когда картина склеится, это будет очень хорошо смотреться.

- И я думаю, не зря Жеглов называет Копытина отцом...

- Да он и есть им отец. И по возрасту, и по отношению. Он раздосадован тем, что Шарапов был слишком строг к Варе и упустил девушку. "Рапорт она тебе подай!.. - ворчит он.- Да я бы на твоем месте сам каждый день ей рапорты отдавал!" И в финале картины Шарапов едет в роддом за малышом именно с Копытиным.

Съемки были очень интересными. Но у меня на них случилась трагедия. Я ослеп. Катаракта на обоих глазах была. Володя Высоцкий спросил: "Что с тобой?" Я рассказал. "Я тебе дам телефон офтальмолога Федорова, он мой друг. Он поможет, все, что нужно, для тебя сделает". В этом центре меня очень хорошо приняли, внимательно осмотрели. Операцию сделала Нелли Тимофеевна Тимошкина, по высшему классу. А потом, спустя несколько лет, я упал с декораций во время репетиции. Упал вниз головой, произошла отслойка сетчатки. И снова - больница Федорова, операция и хорошие врачи. Слава Богу, вижу обоими глазами до сих пор.

- Алексей Иванович, ваша супруга не из театральной среды?

- Нет. Галина Анисимовна закончила Московскую консерваторию и педагогический институт, плюс Институт марксизма-ленинизма. Так что она у меня в политике разбирается, а я, по ее мнению,- нет.

- Вы давно женаты?

- Больше сорока лет. Дело в том, что в 1948 году я женился в первый раз. Прожили мы шесть лет, вместе работали в Калининграде - первом моем театре, а в мурманский театр моя жена со мной не поехала. И этот перерыв оказался для нас роковым - она встретила другого и вышла замуж. Я погулял до 1958 года и женился на Галине Анисимовне. Лет через десять получил квартиру от театра. К тому моменту у нас уже были двое детей, Володя и Лена. Сын закончил МИИТ, дочь - Художественное училище имени 1905 года, работала в рекламе. У меня трое внуков.

- Никто, значит, по вашим стопам не пошел. А внуки как на это дело смотрят?

- Я считаю, что в нашей профессии должен работать только тот, кто не может без нее жить, кто относится к ней с фанатичной любовью. Этого я в своих детях не обнаружил и не делал никаких усилий. Хотя водил их в театр, за кулисы, показывал фильмы. Им это все нравилось, но по большому счету не интересовало. Про внуков пока говорить рано, они еще маленькие.

А вообще-то есть много примеров: актерские дети редко становятся хорошими артистами.

- Алексей Иванович, недавно вновь пересмотрел "Маэстро с ниточкой" и, вы знаете, вновь с удовольствием. Но подумал я о другом - впервые в главной роли вы снялись практически в лет!

- Нет. У меня была еще одна главная роль - в картине "Пустыня" Туркменской киностудии.

Там я играл доктора Ляхова. Так вот, приехал я в Туркмению и открыл для себя нечто новое. Дело в том, что в советских картинах всегда воспевалась дружба народов. Русский - старший брат, остальные - младшие. Никакой дружбы народов там не было! Я походил по городу, поездил, посмотрел, как живут русские, как к ним относятся, и пришел даже в отчаяние. Однажды увидел, как туркмены лупили одного русского. Еще и милицию звали. Я в окно заорал: "Что же вы делаете?! На вас самих милиция нужна!" Разбежались. И, отталкиваясь от этого, я и играл свою роль. Алты Карлиев, который тогда возглавлял студию, возмущался: "Почему у него такое отношение? Что это такое?" Хотели даже снять меня с роли раза три. Но тогда Восток курировал от Госкино Алексей Каплер. Он посмотрит материал и говорит: "Нет, почему же, этот артист очень органичный. Пусть работает". Картина так в Россию и не попала, там осталась.

А в "Маэстро с ниточкой" - вообще глобальный конфликт, конфликт с системой. Мой герой, Иван Федорович Макаров, пытается бороться, он ни с чем не согласен. И главный эпизод фильма - когда он вышел на эстраду, на сцену, где должен был петь частушки, а вместо этого обратился к народу: "Я вырос в семье, где мы, дети, старшим не имели права поперечить. Так воспитывались все поколения до нас. И факты подтверждают, что не було у нас в деревне поганых людей. И все блюли совесть, порядок. А теперь?.. Ну хорошо, построю я дом, даст Бог - вернется сын. Но ниточка-то порвалась". Порвалась ниточка, которая связывает людей, которую надо беречь, которую государство должно беречь, которую общество должно беречь. А она у нас порвалась.

Беда!

Когда я вспоминаю войну, думаю о том, что каждый человек был нацелен на определенность. Он знал: если первым увидит самолет - мы выиграем. Если он его прозевает - мы проиграем. Если бы сейчас каждый человек вот так был нацелен - о!.. Мы были бы первой страной в мире во всех отношениях.

P.S. Алексей Миронов снимался в кино до последнего дня. В 90-е годы, когда забылось множество замечательных имен, в квартире Мироновых постоянно раздавались звонки со студий.

На старости лет актер даже поработал у мексиканцев.

В 1997 году его приняли в Союз кинематографистов и в Гильдию актеров кино России.

Любовь Алексея Ивановича к кинематографу наконец-то материализовалась и в официальное признание. А в ноябре 1999-го его не стало. За неделю до кончины Миронов поздравлял милиционеров с их профессиональным праздником, пел, плясал. На похороны любимого артиста столичная милиция выделила транспорт, венки и целый эскорт своих сотрудников. "Старика Копытина" проводили со всеми должными почестями.

Людмила Аринина С ФОМЕНКО... НА ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ Случилось так, что большинство экранных героинь Людмилы Арининой женщины несчастные, обиженные судьбой и мужчинами. Они настолько достоверны, что иной раз сентиментальная кинозрительница, встретив актрису на улице, выливает на нее поток сочувствий и утешений по поводу несложившейся судьбы такого хорошего человека, как она. И приходится объяснять, что между несчастной женщиной на экране и актрисой Арининой иногда бывает дистанция огромных размеров, что Людмила Михайловна счастливый и жизнерадостный человек.

Но душа-то... Душа у них одна.

- А виной всему - моя первая удавшаяся роль в телефильме "На всю оставшуюся жизнь", моя Юлия Дмитриевна. Она-то и определила мое амплуа в кино в дальнейшем. Да, "одинокая женщина со сложной судьбой". И режиссеры видят меня только так. Читаю очередной сценарий:

конечно, опять забытая, покинутая или вообще дева. Ладно, думаю, поверну-ка я эту роль вот так.

А здесь проживу вот этак. "Нет, Людмила Михайловна, давайте без выдумок. Помните, как у вас было в "На всю оставшуюся..."?" Ужасно! Внутренне сопротивляюсь штампу, стараюсь обмануть, провести режиссера, но интерес к роли уже потерян. Отказаться? Грешна. Чаще всего не могу.

Вот и краснею потом, глядя на экран.

- Ну а за какие роли в кино не краснеете ?

- Не хочу обидеть всех режиссеров, у кого я работала, но, пожалуй, наиболее полно я раскрылась у Петра Наумовича Фоменко. Я даже и не предполагала сама, что могу сыграть роль ТАК. Замечательный режиссер! Мне посчастливилось сниматься у него в фильмах "Почти смешная история", "На всю оставшуюся жизнь", "Поездки на старом автомобиле". Это талант, а значит секрет. Знаю точно, что я, как и многие другие актеры, кому он повстречался, готовы пойти за ним на край света. К роли он готовит тебя, ну буквально, как экстрасенс. Просто завораживает показом сцен. Человек кристальной художественной чистоты и веры в свое дело.

- Людмила Михайловна, поделитесь опытом, как попасть к нему на глаза?

- Странно, но ему обо мне рассказала его супруга. Странно потому, что она сама актриса, работавшая тогда в Театре комедии, и Майю Тупикову Ленинград уже хорошо знал. И Майя, я абсолютно уверена, могла бы не хуже меня одолеть роль Юлии Дмитриевны (конечно, с таким поводырем, как Петр Наумович). Но! Спасибо ей за такой мужественный подарок мне "на всю оставшуюся"...

Я пришла на встречу с Фоменко. Он проиграл мне последнюю сцену в поезде - "деление продуктов". Да так!.. Он плачет, я плачу... "Я вас беру, Люда",- сказал он мне. И вот под Ленинградом, недалеко от Луги, началась моя фронтовая жизнь. Да-да, подлинно фронтовая! К этому времени уже был приличный стаж работы в театре. Было много сыграно ролей, но в истинно художественном мире я оказалась, наверное, впервые. Как Фоменко создал такую атмосферу в группе, такой климат на площадке - не знаю, но моя жизнь наяву срослась с этим миром настолько, что и сейчас я не могу поверить в то, что Леша Эйбоженко (наш начальник поезда) умер. Нет, он остался там, в поезде, просто он проводил нас в отпуск, и мы увидимся...

Вот теперь уже нет и Миши Данилова (моего доктора Супругова, в которого я была так влюблена!). Да нет же, мы просто расстались, а после отпуска мы обязательно встретимся.

Спросите меня, была ли я на фронте - не соврав, отвечу: "Да". Потому что все мои спутники в том поезде со всеми нашими надеждами и разочарованиями, встречами и расставаниями, радостями и горем останутся во мне на всю оставшуюся жизнь! И это все, конечно, режиссер Петр Наумович Фоменко.

- Людмила Михайловна, могли бы вы быть кем-нибудь другим, а не актрисой?

- Я сразу вспомнила слова одной бабушки: "Людочка, вот ты актриса, хорошая актриса. Но надо бы и настоящим делом заняться".

А на вопрос отвечу, что смогла бы. Я как-то умею находить интерес и даже увлечься всем, чем бы не занималась. Даже в малоприятных каждодневных домашних обязанностях. Я ведь не думаю о белье, когда стираю, или о картошке, когда ее чищу. А в магазинах, метро, троллейбусах столько лиц, столько глаз - и разных, и похожих, и веселых, и печальных, столько суеты и раздражения.... И вдруг - неожиданное доброе участие кого-то к кому-то! Вот понаблюдайте за всем этим! Это так увлекательно! А может быть, это моя профессия будоражит во мне интерес ко всему вокруг?

Думаю, что я угадала профессию. От этого я так счастливо прожила свою творческую, да и нетворческую жизнь. У меня нет громкой славы, я не Гурченко, не Мордюкова. У меня свое скромное место, которым я довольствуюсь вполне. Когда я проводила встречи с молодежью в университетах, школах, ПТУ и т.д., единственное, чего я им желала всегда,- это услышать самих себя, учуять свое увлечение, каким бы оно ни было. И тогда - жизнь удалась!

- А когда вы сами поняли, что должны связать свою жизнь с актерской профессией?

- Я думаю, что началось у меня ЧТО-ТО, когда я первый раз в городе Ташкенте попала в театр и увидела спектакль "Машенька" по Афиногенову. Я не понимала, что конкретно со мной произошло. Но это беспокойство разжигалось во мне каждый раз, когда я вновь была на спектакле, на концерте или в кино. И "утолила" я свою жажду, когда поступила в театральный институт. Когда я увидела, что там есть мастерство актера, там есть движение, танец, техника речи, то сразу поняла: вот этим-то я и должна была заниматься! А когда пошли отрывки, спектакли, я окончательно убедилась - только это, и ничто другое!

- У вас были кумиры, авторитеты?

- Тогда была война, ведь поступила я в институт в 44-м. Хотя я сейчас смеюсь, что это был 1615 год. В середине войны много театров находилось в эвакуации в Ташкенте, где я жила. Там же был и Театр киноактера, в котором работало много замечательных актеров и режиссеров. И я тогда уже болталась в массовке, зарабатывая какие-то копейки. Но не за этим я туда ходила, а просто уже держала, что называется, "ушки на макушке". Так что отдельных каких-то кумиров у меня не было, а впечатляло все вместе, этот мир.

В 1944-м я окончила школу. Причем на "отлично". Это было необходимо, потому что я уже твердо решила ехать в Москву поступать в институт. Послала аттестат в ГИТИС и получила ответ. Но случилось это на месяц позже. В столицу я приехала впервые. Москва меня ошарашила.

Я пришла в институт с чемоданом. Ныне известный критик Зоркая привела меня к Макульскому, и тот мне сказал: "Вы опоздали на месяц, и мы не можем иметь с вами дело". Естественно, я - в слезы. Понимаете: Ташкент, собирали по крохам! Из одеяла было сшито пальто, какие-то немыслимые американские ботинки за 900 рублей были куплены мне на рынке - вот такой памятник приехал в Москву. Ну, видимо, Макульский меня пожалел, и на следующий день меня слушал Белокуров, набиравший в тот год свой курс. Он меня взял, и таким образом я начала учиться в ГИТИСе.

- Что представлял из себя ГИТИС тех лет?

- Я еще ничего и никого не знала. Кто такой Макульский? Кто такие Джевелегов, Алперс, Толбухин, который преподавал у нас западный театр? Это же все мировые имена! Только потом мне про них все рассказали и все разъяснили. Я видела лишь необыкновенных гордых мужчин.

Очень красивые были театроведки. Почему-то актерский факультет выглядел очень бедно, собран был чуть ли не со всего Советского Союза, как тогда я понимала. А это были москвички, очень обеспеченные, красивые, с бриллиантами, необыкновенными сережками. Сам институт был настоящим муравейником: здесь поют, здесь танцуют, здесь говорят: "Тише-тише, идут занятия по мастерству!" Как пчелиный рой!

- Как в фильме "Приходите завтра"! Когда героиня Екатерины Савиновой взирает на все это с неописуемым восторгом и воспринимает всех местных "обитателей", как богов.

- Очевидно, это замечательно подсмотрено. Потому что для человека из провинции, такого как я, здесь было все необычно. И мы наблюдали, кто как ходит, разговаривает, как держит себя наш профессор Валентина Ивановна какая она была красивая и элегантная в свои немолодые годы! Меня восхищало все, несмотря на то, что мой папа был художником и я была знакома с работами и альбомами великих художников. Но здесь перед тобой было все живое, естественное!

Сейчас, когда я вхожу в институт, я в ужасе. Просто - казарма! Причем казарма, которая все время ремонтируется. А тогда было очень чисто, хоть и бедно. Внизу у нас находился буфет.

Кормили нас картофельной затирухой это было так вкусно! И вообще надо сказать, что и в институте, и потом всю жизнь, которую я прожила в театре, мне было совершенно безразлично, что я ем, во что я одета. Этого всего не существовало. Начиная с института, я не жила ни в каком Советском Союзе - я жила то в Испании, то во Франции, то во времена Островского, поэтому абсолютно безмозгло воспринимала все то, что происходило вокруг.

- То есть вы жили в некой своей ауре, немножко загородившись от мира невидимой пленкой?

- Не немножко, а множко! Целиком! Днем - занятия, вечером - где-нибудь во МХАТе, на ступенечках или на галерке, сидела и умирала от этих спектаклей. Потом добиралась до общежития, где делила угол с еще сорока такими же студентками. Жизнь была прекрасна!

- А вы легко заводитесь на какую-нибудь поездку, на новое дело, на новую роль?

- Очень легко, но тут же начинаю сомневаться. Я - Весы, человек сомнений. А что касается ролей - не было ни одной, чтобы я была уверена в своих силах. Никогда этого со мной не было.

Где-то внутри подсасывает: как я хочу сыграть вот это! И вдруг на доске распределения, обнаружив свою фамилию, начинаю: "А вдруг не получится? Как же я буду выглядеть?.."

Мучения!

- Вы сменили очень много театров, работали в разных городах. Чем это было вызвано?

- Провинциальные актеры часто меняют сцены. Для провинции это нормально. Хотя есть люди, которые задерживаются на одном месте надолго. Я после института попала в Могилев, разбитый после войны городок. Деревянный купеческий театр. Это не описать! Это красиво и необыкновенно! А потом это же первый мой театр! Я жила в гостинице и когда шла по улочкам, заходила в местные лавки, и мне очень хотелось, чтобы знали, что я актриса и работаю в театре.

Но местные жители, видя во мне приезжую, начинали расспрашивать: кто я, откуда. Я начинала объяснять, что я актриса, выступаю в театре, приглашала их на спектакли. И однажды получила первую роль, но очень переживала: по городу были развешаны огромные старые афиши, где указывались первые исполнители, а моей фамилии не было.

Потом Могилевский театр перевезли в Брест и объединили с Брестским театром. Полгода я проработала там, а когда заболела бронхиальной астмой, переехала в Кемерово. Там проработала год, и уехала в Ташкент, потому что заболели родители. Затем был Омск, где появились первые московские критики. И я задумалась, что не везде работать нужно, а можно было бы выбираться на более высокий уровень, где посильнее партнеры и получше театр.

И вот я попала в первый свой серьезный театр - челябинский, где проработала семь лет. Я бы назвала этот период "крепкой творческой юностью".

- Тогда же вы ощутили и любовь зрителей, и внимание критики?

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.