WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«УДК 930 ББК 63 Д 75 Редакционная коллегия серии «HISTORICA» В. П. Сальников (председатель), П. В. Анохин, С. Б. Глушаченко, И. И. Мушкет, Р. А. Ромашов, П. П. Сальников, C. В. Степашин ФЕДЕРАЛЬНАЯ ...»

-- [ Страница 7 ] --

вместе с Credit mobilier. Такое повествовательное изло жение истории кредита привлекло бы в качестве вто ричных моментов только последовательность ступеней развития материальной жизни, приток массы благо родного металла с начала XVI в., быстрый подъем тор говли и промышленности в XVIII в., растущие потреб ности государств и т. д., чтобы показать, как последо вательно развивалось достигнутое ныне возвышение кредита, содержащееся уже в зародыше в тех первых формах.

Как видим, в этой форме восприятия кроется со блазн, по крайней мере граница, которую необходимо хотя бы осознать. Конечно, можно воспринимать и прагматически излагать войны Александра, начиная с битвы при Гранике, даже с похода на Дунай, как логи ческое осуществление идеи, плана, которые возникли у него как задача всего греческого мира сломить власть персов. Без сомнения, это ему удалось полностью. Но и идея, возникшая в его голове, захватила его не в мень шей степени и влекла его, принуждая двигаться все дальше, выходить за пределы его первоначального же лания. Но он был вынужден поступать так, в итоге его собственная идея увлекала и гнала его сверх всякой меры. Уже его возвращение из Индии показало, что зе нит его славы позади;

в Онисе вспыхнул мятеж его ма кедонцев;

только ранняя смерть уберегла его от судьбы, каковую испытал Наполеон после достохвального по хода на Москву. Простое прагматическое повествова ние войн Александра, Наполеона далеко не исчерпыва ет их историю.

И так повсюду. Пожалуй, можно прагматически рас сказать и римскую историю в развитии, в конце которо го появится фигура Цезаря, показывающая, чт есть подлинное содержание истории этой республики. Но станет ясно и то, что таким образом мы все же будем не справедливы к истории Рима, ибо создается впечатле ние, будто она без передышки и остановки двигалась, не имея эпох покоя и институциональности, без широ ты и непрерывности, каковые имели место в ней в лю бом настоящем.

Как видим, прагматизм уместен только до некоторой степени, только при решении определенных задач. Он становится ложным, если его употребляют за предела ми подобающей ему сферы. Он становится невыноси мым, если претендует слыть всеобщим законом исто рии и подмять под себя все. Он тогда превращается в фа тализм, т. е. в предопределенность, что по прихоти рока возникает идея исторической жизни, которую, пожа луй, можно вычислить, но нельзя понять, т. е. нельзя постичь ее связь с более высокими и высшими целями наличного бытия человека. В такой фатализм впадает Тацит. Это — отчаяние и разочарование в нравственной природе человека, в праве и энергии свободы. Тогда на ходят болезненное и пессимистическое удовлетворение в том, чтобы доказать, как слепой прагматизм превра щает в ничто всякое человеческое воление и всякие воз можности.

2. Второй формой повествовательного изложения мы можем назвать ту, которая определеннее всего вы ражает себя в биографии. В качестве отправного пункта она берет не движение и его стадии, а волящую энергию и страсти, благодаря которым совершается движение.

Историческая идея не может когда либо стать реально стью без движущей силы, объединяющей материю и форму. Излагая историческую идею в ее становлении, мы выбираем эту форму, чтобы проследить ее как бы в ее действующем субъекте.

Биографию Моцарта или Гёте пишут не для того, что бы доказать, как человек мог создать такие удивитель ные вещи. Ибо то обстоятельство, что они были созда ны, потребовало от прежнего развития еще других предпосылок, подготовленных форм и т. д. Но биогра фия покажет, что Моцарт или Гёте смогли создать та кие вещи. Понятно, что причинно следственная связь приведет к таланту, т. е. непредсказуемости, которую можно принять только как факт, а не констатировать как воздействие доказуемых обстоятельств. Тем увле кательнее излагать, как такая одаренная натура в лю бом проявлении и деятельности представляет самое себя и, представляя самое себя, тем сильнее сознает свой собственный стиль и одаренность.

Биография вынуждена как бы вживаться в изобра жаемую личность, чтобы познать ее мироощущение, ее духовный кругозор, изображая ее, говорить в некото ром смысле как бы от ее имени. Читатель, знакомясь с процессами внутренней жизни героя, получит удоволь ствие в понимании его любых деяний и творений, исхо дя из его личности, поскольку любое его слово и произ ведение свидетельствуют об этом.

То, что придает величайшую прелесть этой форме из ложения, таит в себе и опасность, каковую надо знать, дабы избежать ее. Эта опасность заключается в том, что гению часто приписывают все и вся, прощая ему мно гое, восхищаясь всем, что он делает и чего не делает, что, создавая культ гения, каковой расцвел пышным цветом в последнее время, забывают о других важных факторах нравственного мира.

Другой ошибкой является мнение, что можно писать биографию любого человека. Разумеется, можно, как было принято в XVII—XVIII вв., в надгробном слове пе речислить ряд дат, жизненных обстоятельств умерше го, его личных качеств, его должностей и достижений.

Но биография есть больше, чем такой ряд тривиально стей. И снова необходимо напомнить, что далеко не вся кий исторически значительный деятель может быть выражен в его жизнеописании. Не только потому, что самые выдающиеся личности не укладываются в рамки биографии,— было бы прямо таки нелепо писать био графию Фридриха Великого или Цезаря. Ибо то, что Фридрих играл на флейте, или Цезарь написал не сколько сочинений по грамматике, хотя и весьма инте ресно само по себе, но для великих исторических дея ний того и другого совершенно безразлично. Точно так же, как если бы захотели написать биографию Шарн горста;

военная реформа Пруссии 1796–1813 гг.— вот его биографический памятник. Но Алкивиад, Цезарь Борджиа,14 Мирабо15 — вот исключительно биографи ческие фигуры. Гениальный произвол, каковой харак теризует их историческую деятельность и который, по добно комете, нарушает установленные орбиты и сфе ры, заставляет исследователя учитывать их личност ную сущность и делает их биографии единственным ключом к пониманию значения, каковое они приобре ли в свое время.

Но эта форма изложения подходит не только для вы дающихся деятелей вышеупомянутого типа. Имеются еще и другие исторические феномены, в которых так ярко и четко проявляется своеобразие, импульсивный тип их бытия и деяний, что для их изображения нет бо лее подходящей формы, чем та, которая во всей после довательности их исторических действий, в любом проявлении их существа показывает характер их ин дивидуальности и их таланта, их гения. Например, только биографически можно рассказать о таком четко определенном феномене, каковым является старин ный город Любек благодаря своим политическим и торговым отношениям, или историю ордена Иезуитов, о котором его генерал Лоренцо Риччи в 1764 г., когда надо было спасать орден путем некоторых изменений его правил, сказал: «Sint ut sunt aut non sint».16 Весьма примечательно, что Дикеарх написал boV }ElldoV, как видно из ее сохранившихся фрагментов, в ней он изобразил помимо политической истории своеобраз ную форму жизни греческого народа. Можно было бы написать на основе «Германии» Тацита биографию не мецкого народа, на основе данных Цезаря биографию кельтского народа, и таким путем, быть может, про двинуться дальше вперед, чем при помощи популяр ной психологии народов.

Как раз при этом перечислении становится понятно, в чем слабость, или, лучше сказать, где пролегает гра ница биографической формы. Она, как и любая другая, только относительно хороша, только при определен ных условиях удовлетворяет лучше всего. Она, как и любая другая, проходит мимо многих реальностей, она обязательно будет односторонней, поскольку она изо бражает ранее бывшие вещи, исходя из нашего пред ставления о реальностях, из нашей идеи.

3. Третья форма повествования, к которой мы обра щаемся, есть как бы обратная сторона биографической, ее прямая противоположность. Она исходит не от гения как данности, который свободно формировался, а учи тывает условия и факторы, все новые обстоятельства, чтобы показать, как из них постепенно возникла, вы росла, вырабатывалась сущность и своеобразие, идея, как она углублялась и обострялась до тех пор, пока она полностью не созрела, и теперь присутствует в настоя щем или в завершающем моменте прошлого, от которо го мы можем ее проследить.

Этот вид изложения будет применяться всегда, когда речь идет об описаниях, если можно так выразиться, спонтанных развитий нравственных общностей: разви тии государства, церкви, городской общины, экономи ческого роста, права и конституции и т. д. Начальный период римской государственности представляется на шему взору таким маленьким по сравнению с ее буду щим величием, что можно было бы сказать, что по желудю не угадать, какое могучее дерево из него вырас тет. А какой огромный путь прошло судостроение от выдолбленных из больших дубовых стволов челнов дат ских завоевателей, которые около 850 г. высадились в Англии, до стальных, бронированных современных па ровых колоссов! Начавшееся так техническое развитие приобретает более высокую форму лишь в ходе всесто роннего прогресса материальных средств;

изобретений, наблюдений и вычисления созвездий и т. д. Начавшая ся так государственность, становясь, приступая к все новым задачам и факторам, развивает только те момен ты, в которых нам представляется ее подлинная сущ ность. Идея римского государства возникает, все снова и снова преобразуясь, и, только достигнув полного рос та, обнаруживает все те моменты, которые в действи тельности нельзя увидеть в начальной структуре.

Итак, изложение в этом случае будет искать свой ин терес не в том, чтобы показать в разнообразии фактов, которые у него есть в наличии, ту же одаренность и ти пическую преформацию, а в том, как развивается и ста новится все богаче и многостороннее идея, которая об ретает свою форму, свое тело в тех фактах, вместе с ними и вопреки им. Это то, что описательные науки не совсем удачно называют историей развития. Повество вание прослеживает монографически одну становя щуюся форму, проходящую через исторические стадии окукливания и метаморфоз.

Как мы видим, между монографическим и биографи ческим изложением существует значительное разли чие. В основе биографического изложения лежит ода ренность, это главный момент, учитываемый рассказ чиком;

она действительно присутствует здесь, это не что, причину появления которого нельзя объяснить, в то время как в монографическом изложении нельзя до казать причины внешних обстоятельств и условий, ибо эти факторы и их перемена фактически были когда то такими. Мы бы пошли по неверному пути, если бы уви дели причину могучего хода римской истории изна чально заложенной в местоположении Древнего Рима.

Этот естественный момент лишь одно из условий, кото рое вместе со многими другими участвовало в становле нии Рима, и оно, как и все прочие, получает такую фор му своей энергии и объяснение лишь в прогрессивном становлении. И наоборот, в биографическом изложе нии первоначальная одаренность подтверждается все снова и снова и все более полно.

Мы видим, что монографическое изложение, как и все прочие, имеет свою односторонность и свои границы, что оно рассматривает и желает рассматривать разноли кость некогда живого и подвижного, исполненного на стоящего лишь с одной стороны, под определенным уг лом зрения. А именно идея, на основании которой оно его воспринимает, такова, что надо отказаться от много го, что, возможно, уместно при других формах повество вания;

что перед ним стоит особенно трудная задача вы брать такой тон изложения, благодаря которому можно понять как раннее и еще не развитое, так и полностью за вершенное. Было бы очень жаль, если бы оно, например, рассказывая историю Англии, начиная от Цезаря, вся кий раз описывало костюм того времени, меняющийся тип ландшафта, как ели и одевались люди того времени.

Что касается форм, то, по моему, Ливий является об разцом этого вида изложения, хотя его исследование неглубоко, а его риторика часто уводит его в сторону.

Среди более или менее новых историков выше всех Юм18 в своей английской истории. Во все времена те ли тературы, в которых сильно выраженное национальное чувство обращается к отечественной истории, дают ве ликие образцы этой формы изложения. И наоборот, если надо будить национальное самосознание, то имен но в этой форме, как мы уже говорили, следует пока зать государству, народу, армии и т. д. образ самих себя. Ибо только так расплывчатое чувство, колеблю щееся под безмерным гнетом и треволнениями настоя щего, обретя идею, может прийти к четкой и необходи мой ясности своей сущности и задачи. Сильнее всего и, конечно, наиболее односторонне преимущество этой формы проявляется там, где она выступает впервые в истории — в изложении Ветхого завета.

4. Весьма иного типа четвертая форма повествова тельного изложения. И здесь мы затрудняемся подыс кать для нее название, в чем проявляется неразвитость нашей дисциплины, ибо она даже еще не распознала и не обозначила глубоко различные жанры изложения, называя все историей.

Для этой четвертой формы является существенным, что она изображает какое либо катастрофическое раз витие;

вернее, она понимает рассматриваемые ею про цессы с точки зрения их катастрофического развития, будь то великая война, революция, парламентская и дипломатическая борьба, или другие, менее броские со бытия;

как почти повсюду, где речь идет о столкнове нии интересов, целей, страстей энергии, оказывается уместен именно этот катастрофический подход. Всякая любовная история имеет катастрофический характер, и в том, что оба ее участника очень скоро понимают, что, объединившись, каждый из них становится немно го иным, чем до сих пор: новая идея овладевает ими, и каждый, отказавшись от многого из своего своеобразия и эгоизма, становится богаче и лучше.

Сущность этой формы изложения с самого начала ясна. Это борьба относительно оправданных форм, от носительно истинных идей, борьба, над ходом которой витает более высокая идея, еще скрытая и становящая ся лишь в борьбе, ее сторонами и вариантами оказыва ются борющиеся принципы, в которых они, наконец, растворяются и примиряются.

Как изначально понятно, основа, а также ход повест вования здесь должны быть совершенно иные, чем в мо нографическом и биографическом вариантах, и это из ложение, собственно говоря, противоположность праг матического. Ибо в последнем господствует одна идея, одно воление над логической последовательностью всех других моментов, и результат подтверждает правиль ность предыдущего расчета, энергии воли. В катастро фическом же описании все моменты, все интересы и тенденции выявляются, чтобы в борьбе друг с другом породить такой результат, который как раз и выскажет более высокую идею. Здесь следует указать моменты, из которых могла и должна была развиться борьба, сде лать наглядным относительную правоту их, а также од носторонность и тем самым их неправоту, проследить саму борьбу, пока не наступит преображенный мир, в котором осуществится такое подготовляемое более вы сокое. Здесь следует показать, как из борьбы титанов рождаются новый мир и новые боги. Точно так, как в трагедии;

ибо так Эсхил завершает «Орестею» и «Про метея», Шекспир — «Макбета» и «Гамлета».

Для этой формы изложения всегда как бы само собой существует одна и та же схема.

Институциональность, каковая еще есть, будет вос приниматься живо или тягостно в зависимости от ее не достаточных или пагубных моментов. По отношению к ней оживут и возникнут представления, что кое что должно стать иным, чтобы быть хорошим. Эти отдель ные представления объединяются, комбинируясь, ста новятся системой, которая воспринимается по отноше нию к существующему как лучшее, как идеалы, кото рые претендуют быть признанными вместо сущего пло хого. Этот мир идей растет, постепенно поднимаясь и накаляясь, пока он, наконец, не отольется в характе ры, жизненным содержанием которых становится их жизненный пафос. Тем самым разгорается открытая борьба. Но в подвергающихся угрозе порядках и у тех, кто имеет выгоду от них, зреет сопротивление превос ходящей силе нового;

оказывается, что и здесь есть большой интерес, относительная оправданность, право бытия. Борьба идет с переменным успехом, приобрета ет все большее протяжение, все более высокий накал энергии. Как старое, так и новое преобразуются в этом ужасном процессе;

разлагаются партии, порядки, идеи;

наступает своего рода обмен и переворот;

возрас тающее истощение показывает, что уровень начинает сглаживаться, что вырабатывается новый мир;

нако нец, он наступает, и теперь борющиеся как либо заклю чают мир.

Подлинными образцами этой формы повествования являются два старейших греческих историка, которых мы знаем. Геродот много расспрашивал и исследовал и, как он полагает, нашел одну идею, в которой можно обобщить все эти удивительные и интересные вещи, а именно идею борьбы между греками и персами. Но у него нет четкости суждения и твердости характера, что бы осуществить эту идею и постичь ее в ее существен ных моментах. Он разбирает ее совершенно поверхност но и внешне. Он даже не понимает, кто суть греки, а кто варвары, и нет ли какой либо иной формы, в которой этот эллинский мир, раздробленный на тысячу авто номных государств, действовал и мог действовать как единство. Он все больше вплетает в свое повествование чужеродные элементы, описания стран, народов, нра вов, отступления, которые уводят его на все новые окольные пути, и полное отсутствие критики и его мне ние, что он должен рассказывать все, что он узнал, даже если этому сам не верит — все это превращает его девать книг в скучное, бесформенное произведение, в котором связь катастрофических мыслей едва ли чувствуется, и то, собственно говоря, лишь в последних книгах.

По сравнению с Геродотом Фукидид ушел далеко вперед. С величайшей строгостью и четкостью проводя сопоставления и критикуя Геродота, хотя он его и не называет по имени, приступает он к своей задаче и при нимается за нее, имея перед собой не расплывчатую идею типа борьбы греков с варварами. Он признает, что и многие греки были и являются подобными варварам.

Он видит великую реальность борьбы обеих главных держав Греции. Он раскрывает властные структуры на той и другой стороне. Он показывает, что они, будучи уже давно соперниками, ныне неизбежно придут к большому, решающему столкновению, и поскольку он понял значение борьбы в ее истоках, он с величайшей тщательностью исследовал, собирая все, что случается в ходе этой войны. Хотя его труд остался незакончен ным, и те восемь книг, что имеются в наличии, далеки от завершения, однако то, что написано, по уровню и силе формулировок, по продуманности исследования, прежде всего по построению катастрофического разви тия является образцовым. Римская историография, насколько нам известно, не пришла к изложению тако го типа. Даже Полибий, который приблизился к нему, теряет эту идею;

даже описывая войну с Ганнибалом, он, можно сказать, не справился с задачей. Для него история, которую он пишет, как бы монолог Рима.

Скорее можно было бы причислить к этому направле нию некоторых итальянцев: Виллани, Гвиччардини, Макиавелли, да и то с большими оговорками. Однако Ранке надо назвать;

может быть, величайшее из того, что он сделал в историографии, есть то, что он смело и энергично сумел изобразить как катастрофу историю эпохи Реформации.

Но как раз в его достойном восхищения изложении борющихся идей того столетия и исхода борьбы в рели гиозном мире19 обнаруживается своего рода граница, или слабость, каковую имеет и это изложение. Драма тург может себе позволить такое, что у него за Гамлетом является Фортинбрас, и после дикой борьбы должны наступить лучшие времена. В действительной истории события завершаются не так, и вновь возникшее несет в себе элементы нового мятежа. Чтобы добиться соответ ствующего его идее завершения, Ранке пришлось при дать религиозному миру такое значение, такую благо дать, такую исцеляющую силу, каковых у этого мира не было. И можно предположить, что даже если бы Фу кидид продолжил свой труд, доведя повествование до плачевной гибели власти Аттики, ему стоило бы боль ших усилий изобразить действительный конец чудо вищной борьбы как ее оправдательный и справедливый результат.

Действительная история протекает не по стадиям и завершениям, которые приносят покой и успокоение, а как неустанная непрерывность все новой борьбы, все новых катастроф.

Только эти четыре формы, как мне кажется, вообще возможны согласно природе повествования;

постольку возможны, поскольку речь идет об определенной и обусловливающей форме. Ибо еще имеются различные манеры повествования, только они не отличаются по существу.

Нельзя же считать за таковые хроники или анналы, или мемуары;

или даже находить глубокомысленным, если Петрус Мартир20 употреблял форму писем для на писания истории своего времени, или если Ламартин излагает историю жирондистов в форме бульварного романа, и как еще там называются повествовательные формы незрелого или перезрелого образования.

Хотя эти четыре формы являются принципиально возможными материалами повествовательного изло жения, однако понятно, что ни одна из них не беспре дельна;

и вряд ли бы мы получили самую совершенную форму повествования, обобщив и перемешав их все.

Главным образом не достигли бы того, что более всего не хватает каждой из них. И это позволяет нам перейти к третьему типу исторического изложения.

Четвертая, катастрофическая форма до некоторой степени указывает за пределы своих возможностей.

Ибо здесь над борющимися партиями, интересами, людьми, над борющимися друг с другом идеями стоит более высокая идея, в которой примиряются в конце концов борющиеся стороны. И мы можем сказать, что люди все вместе делают и переживают таким же обра зом катастрофически почти все, что происходит или что можно увидеть.

Катастрофическая форма повествования, как и все другие, обусловливает то, что всякий раз можно проде монстрировать только такое катастрофическое или прагматическое развитие, такую биографическую или монографическую форму и изложить вплоть до мело чей. Неужели мы должны представлять историю всегда лишь по схемам, смотреть на нее и воспринимать ее в таких образцовых формах? Разве история в такой фор ме будет отвечать тем требованиям, которые ей можно предъявить? И если, как мы видели, быть образован ным, значит пропустить через свой внутренний мир и пережить сумму различных жизней, множество момен тов «Здесь и Теперь», то разве достаточно, чтобы ис пользовали только катастрофическую или биографиче скую и т. д. парадигму? Как мы видели, нам нужна та кая форма изложения, которая дает нам больше и иные возможности, чем рассказ. Такую форму мы найдем в дидактическом изложении.

в) Дидактическое изложение § 92 (47) Мы назвали Фукидида одним из образцов повество вательного изложения. Сам же он ставил перед собой иную цель, чем только рассказывать. В противополож ность Геродоту и другим, которые хотят лишь расска зывать !gnisma ©V t paracr»ma !koein,21 Фукидид го ворит: «Мое изложение сочтут достаточно полезным все те, которые пожелают иметь ясное представление о минувшем, могущем по свойству человеческой приро ды повторяться когда либо в будущем в том же самом и подобном виде» (I, 22). И в этом смысле он обозначает свой труд как kt“ma eV !e. Но если извлекать уроки из прошлого важно, то как же ими воспользоваться в подобных ситуациях в буду щем? Ибо то, что это так, пожалуй, чувствовали, но вы сказывали весьма различные мнения, почему и каким образом это так.

Так называемая прагматическая история XVIII в.

действительно считала, что на примерах истории нуж но учиться, как следует себя вести в подобных случаях.

В таком же смысле и Петер Эшенлоер («История города Бреслау. 1437–1471») приводил сведения о том, как этот город принимал чужеземных государей и послов, чтобы в будущем в аналогичных случаях могли руко водствоваться этими записями;

или герцог де Линь, будучи обергофмейстером при дворе Людовика XIV, точно записывал последовательность этикета и церемо ний, чтобы он или его преемник на этой должности мог поступать согласно записям, дабы не нарушать благо пристойности. Но как раз великие и важные события, значительные кризисы и катастрофы, каковые историк предпочитает исследовать, не повторяются, повторя ются одни банальные и внешние. Даже если кто либо прочел бесчисленное множество описаний битв — вся кая новая битва будет совсем иной, особенно для того, кому ее надо выиграть,— то он поступил бы крайне не разумно, если бы в решающий момент стал припоми нать примеры из прошлых времен, пытаясь применить их к данной ситуации.

Или говорят: история дает образцы великих челове ческих типов, характеров, деяний;

таким образцам сле дует подражать. Но Александр, вероятно, предпочел бы подражать Ахиллу Гомера, чем какому нибудь Мильтиаду или Агесилаю. Ибо поэзия, говорит его учи тель Аристотель, философичнее и идеальнее, чем исто рия. И разве всякому школьнику захочется подражать Цезарю или Карлу Великому?

Давать образцы для подражания или правила их но вого применения не может быть целью истории. Очень примечательно и характерно, как Фридрих II выска зался об этом во введении к «Histоire de mon temps»24 и «Histoire de la gerre de sept ans».25 Сначала он пишет для своего преемника, наследника прусского престола.

Он подробно разбирает все превратности и трудности, среди которых он вел войны, все ошибки, которые он совершал. Он говорит: «Les faits passs sont bons pour nourir l’imagination et meubler la mmoire;

c’est un rpertoire d’ides qui fournit de la matire, que jugement doit passer au creuset pour l’purer».26 Следовательно, история дает массу идей, и они для того, кто должен действовать, являются материалом, который ему надо переплавить в тигле своего собственного суждения, чтобы очистить его. Будущий офицер, вероятно, не без пользы для себя прочтет эти записки короля. Просле живая в них возможности момента, когда действовал король, средства боя и победы и т. д., он почувствует себя среди тех великих событий, мысленно проживая их;

его выигрышем будет понимание этого пережитого опыта, масса идей и представлений, которые всплывут перед его мысленным взором, когда ему самому надо будет решать подобные задачи;

не как наставление, чему он должен подражать, а как запас идей, представ лений, как бы форм мышления, из которых для него возникает то, что ему в данный момент нужно.

Такое упражнение ума и сердца есть образование, военное, юридическое, дипломатическое, если оно на правлено на такие определенные цели;

всеобщее обра зование, если целью его является упражнение и разви тие в нас не того или иного единичного, а всеобще чело веческого, охватывающего все сферы нравственного наличного бытия, каковые в любом Я обобщаются и объединяются. И даже самый маленький и бедный че ловек должен быть по возможности вовлечен в эту все общую взаимосвязь и тем самым возвышен и облагоро жен. И то обстоятельство, что у него есть совесть, он растет уже в естественных общностях, среди своих братьев и сестер при неусыпной заботе своих родите лей, в своей религии, своей общине, своем народе, ве дет его к этому.

Всеобще человеческое — это не значит быть только слепо и пассивно причастным к различным сферам нравственного мира, каковой сложился в данный мо мент. В полной мере причастен к ним лишь тот, кто осознал, что они стали таковыми, как они есть, и в чьем представлении они являются ставшими и предназна ченными дальше развиваться через него. Не только как мертвый итог и результат он должен иметь и использо вать исторически прожитые ступени, каковые охваты вает в обобщенном виде настоящее и каковые должны в нем обобщиться, но:

«Что дал тебе отец в наследное владенье, Приобрети, чтоб им владеть полно».

Он сам должен, принимая эстафету, осуществлять их, продвигать вперед;

он должен, пропуская их через свой внутренний мир и работая над ними, очищать свой дух, напрягать, возвышать, окрылять его под мощным натиском поступательного движения, которое напол няет историю, и наполнять самого себя, чтобы возвы сить свой дух над убогим, эгоистичным, эфемерным Я и облагородить его.

Нас должны пронизать и наполнить не отдельные об разцы, а весь высокий этический ход истории, то суще ственное, мощное, возвышающее, та сила великих воз зрений, великих мотивов и энергии, дух величия.

Именно это дает духу человека история. Он тем са мым возвышается над своей малой и потерянной особо стью до великой непрерывности, в которой он сам лишь одна точка, но должен быть деятельным, энергичным, продолжая трудиться. Он учится чувствовать крупно, познавать то, что живет в его совести, как свое драго ценнейшее сокровище, как свою долю капитала в нрав ственных силах, и думать и действовать, сознавая их великую взаимосвязь.

Но мне могли бы возразить, не является ли такой взгляд на историю проблематичным, не есть ли он иллю зия, гипотеза? Не лежат ли в его основании предпосыл ки, которым хотя и учат религии, но философия так час то отрицала? И что же вынуждает нас принять такую ги потезу? Разве естественные науки не могут доказать, что все также в мире и жизни человека является лишь мате риальной природы и определено механикой атомов?

Если естественнонаучное мышление дойдет до того, чтобы переносить душевную и умственную жизнь в об ласть механики атомов, то оно тем самым все же только откроет и будет исследовать эту область, покажет, что оно может познать некоторые категории в природе на шего мышления, которые направлены на измеримое, взвешиваемое, вычисляемое, или, скорее, может по стичь и понять природу только по этим категориям.

Cogito ergo sum есть факт, надежность которого со ставляет сущность нашего человеческого бытия, и наше духовное и нравственное бытие подтверждает его для нас в любой момент;

исходя из него, мы развиваем представление о природе и истории, и та и другая пред ставляемы только в нашем уме.

Та же способность, которая позволяет нашему мыс лящему духу понимать природу по таким категориям, дает ему для иных конгениальных форм еще другое внутреннее понимание и с пониманием ту общность мышления и речи, воления и созидания, которая обра зуется в любой сфере человеческого наличного бытия, и в любом отдельном мыслящем духе, в его совести дает безошибочную меру и доминирующий центр тяжести.

Так, для нас несомненно, что природой управляют за коны тяготения, химические, физические, математи ческие законы — ибо так мы выражаем наше понима ние вещей природы — точно так же несомненно в чело веческой душе и человеческом мире правят нравствен ные силы, в каком бы высоком или низком варианте они ни были — тем более несомненно, что чем в боль шей степени они являются выражением свободы, в ко торой нередко отдельное Я противится и становится на дыбы против них. «Они идут своим путем, невзирая на добрую или злую волю тех, благодаря которым они про исходят» (ср. выше, с. 267);

они всегда одерживают по беду, и если кое где в опустившихся индивидах, госу дарствах, народах кажется, они отмирают, то они появ ляются вновь на переднем плане в других местах — в новых, более высоких формах и дают истории новые лица, народы, государства, новых носителей ее труда.

Масса труда и усилий, затраченных на исследование всего этого, необходима точно так же, как исследование природы, звездного мира. И последний представлялся бы нам бездонной пустыней с мириадами беспорядочно разбросанных звезд, если бы мы не обобщили его по за конам их движения. И минувшие времена человеческо го бытия были бы для нас путанным и мертвым ничто, если бы мы не увидели в них непрерывности и выраже ния тех сил, которые наполняют нашу собственную жизнь и бытие, нашу совесть и в которых, всякий день снова, наше человеческое бытие предстает обусловлен ным. Что было бы с новорожденным без ухода за ним матери, а затем ее наставлений, без поучений отца, ко торый является для него образцом, без навыков труда и без общения с братьями и сестрами? И так далее, на ка ждой ступени — общение с другими детьми, вступле ние в общность взрослых, их обязанностей, их деятель ности, их воспоминаний.

И там, где находили племена и народы, стоящие на низшей ступени культуры, нравственные силы хотя бы в самых простых формах присутствуют в них, и они, как правило, тем энергичнее, чем меньше и сплоченнее круг общности, которая чувствует себя одинаково свя занной и сдерживаемой. Как бы высоко ни поднима лись государственные образования античности, они не выходили за пределы эгоизма и исключительности на родной общности, они двигались в рамках противопос тавления греков и варваров, евреев и язычников, рим лян и прочих подданных империи. Они не пришли к представлению общечеловеческого, humanitas.

Что же является сущностью этой humanitas? Как пришли к этому понятию о бытии рода человеческого и обосновали его? По какому праву мы говорим, что толь ко у народов, которые имеют это представление, есть образование, и что образование — результат историче ского труда?

На последний вопрос было отвечено уже ранее. А то, что там говорилось, исключает мнение, что какая либо эпоха, какой либо народ может называться образован ным уже потому, что у него есть разнообразные способ ности, высокоразвитые потребности, благополучие и уйма удовольствий.

Что касается этих аспектов, в Древнем мире вавило няне, финикийцы, египтяне были далеко впереди элли нов, в средние века мир ислама — впереди христиан ского западноевропейского мира. Они обладали бога той культурой, но в отношении образования они были бедны, т. е. для них мало значил великий этический ка питал прожитых минувших времен;

стереотипы про шлых нравственных сфер не наполняли их и не господ ствовали над ними.

Сущность образования не исчерпывается только ин теллектуальными результатами, которые делают лю дей умнее, но не лучше. Вавилоняне были в высшей сте пени сведущими, что касается звездного неба и звезд ных процессов, а их мастерство во всем, относящемся к измеримым, взвешиваемым, вычислимым вещам, по казывает, какие глубокомыслие и наблюдательность они развили. То же можно сказать и о Египте. Но их ре лигия, их мифы и сказания свидетельствуют о том, как низка и эгоистична была их душевная жизнь. И по крайней мере до сих пор не нашли еще, что в ней можно было бы распознать развитие, ©pdosiV eV at.

Хотя греки с Гомером во главе в своих исторических описаниях создали сокровищницу мусического искусст ва, а в нем выдвинули ряд больших этических идеалов, но последние были для них результатами их историче ской жизни, их преимуществом по сравнению с варвара ми. И они приходят в ужас от мысли, что, по словам Александра, плохими бывают только варвары, всем хо роши — греки. Они не пришли к тому, чтобы рассматри вать историю, которая дала или принесла им эти резуль таты, под углом зрения, что целью и задачей их истори ческой жизни есть и были разработка этих нравствен ных идеалов и заложенных в них форм нравственной жизни. Их своеобразная для них вытекала из ис тории, но они не понимали, что определяющий импульс и мощь их истории есть, воспитание.

Первый подход к этому предпринял народ Израиля.

Он развил великую историографию. Все его мысли и по мыслы были наполнены идеей Бога, который карает или награждает, наказует или защищает свой народ для его же пользы, назидания, покаяния и самосовер шенствования. Но в неподвижном и абстрактном дуа лизме Бога и мира, в страхе Божьем, в рабском духе это го страха избранный народ не пришел к тому, чтобы развернуть человеческую жизнь в свободный, этиче ский мир, который движется в себе и оправдывает себя.

Все снова и снова они ожесточали свое сердце, и с ожес точенным сердцем они, все снова отпадая от Бога, все же оставались быть избранным народом, как будто вос питание Бога относится только к ним, даже если они не исправляются.

Затем христианство. Оно вызревает в то время, когда греческий мир, одолев Восток, смешивается с культу рами Востока, разлагается в себе самом и в таком сме шении подчиняется власти Рима. Христианство появ ляется, как только в этой мировой империи кесарей со средоточиваются и перемешиваются всевозможные боги, умонастроения, элементы вырождения всех пере житых эпох. Разве такой результат не есть деградация, запустение и безнадежность? Неужели нет никакого спасения от этого ужасного душевного умирания?

Вместе с Евангелием к человечеству приходят утеше ние и надежда, и новая энергия. Именно глубочайшие моменты иудейской и греческой сущности примиряют ся здесь и, сливаясь, становятся новым началом. Уже не суровый, внеземной Бог иудеев, не бесконечная не связанная между собой многоликость греческого ан тропоморфизма.

С радостной вестью о Мессии, которая обращается ко всем людям: иудеям и язычникам, бедным и богатым, свободным и рабам, ко всем труждающимся и обременен ным, к каждому лично — впервые становится очевидной вся и истинная сущность человека и до его сознания до ходит, что он, живя на земле, принадлежит небу и что в Боге он имеет сам в себе свой мир. Это внутреннее спасе ние и оправдание, бесконечное углубление личности в сыновстве Бога, оправдание и освящение в вере в него.

Теперь воспринимают и познают, что всякие преж ние поиски пути и заблуждения, поиски Бога были на правлены на это откровение и спасение, что прожитая история народов была воспитанием и ожиданием Хри ста, что он пришел, когда исполнилось время, что вся дальнейшая история имеет в нем свою исходную точку.

Эта идея воспитания рода человеческого отныне была более или менее понятной и действенной в церкви и хри стианском мире. Она в труде Августина «De civitate Dei»27 уже получила глубокомысленную трактовку, ко торая продолжала жить в течение всего Средневековья, особенно в великолепной концепции епископа Оттона Фрейзингенского, ибо его хроника, или, скорее, книга «De duabus civitatibus»,28 как он ее называет сам, полно стью примыкает к Августину. И когда христианский мир был на краю гибели вследствие вырождения иерар хии и восстановления языческого мировоззрения клас сической античности, немецкий дух во время Реформа ции обратился к основным учениям христианства, или, как говорит Лютер: «Что пользы тебе, что тебе пропове дуют пророки и апостолы, ты сам должен принимать ре шение». Тем самым была спасена и восстановлена бес конечная ценность и бесконечная глубина свободы лич ности. И историк Себастиан Франк29 в унисон ему ска зал глубокомысленное слово, что «и история есть Биб лия», и он учил рассматривать историю в том же духе.

Собственно говоря, прогрессивное образование, ко торое уже почти четыре столетия, как ни в какое иное время прежде, движет и несет особенно христианский мир, но которое одновременно уже перешагнуло его границы и дает новые импульсы отсталым и опускаю щимся народам, основывается на духе Реформации.

Лишь в таком большом, обобщающем контексте, во всемирноисторической идее воспитания рода человече ского познают, как я полагаю, сущность дидактическо го значения нашей науки. В нем прожитые человече ские стадии получают свое место и свое значение, в нем исполняется претензия настоящего познавать свою предыдущую историю, чтобы сознательно продолжить то, что стало.

И наоборот, исходя из дидактической потребности, всемирно исторический взгляд на прошлое получает свой смысл, и историческое рассмотрение в попытке по стичь таким образом целое достигает своей настоящей вершины.

Но сам собой напрашивается вопрос: возможно ли та кое дидактическое изложение истории?

Сущность этого изложения заключалась бы в том, что оно имеет в виду не частности, а целое, что оно по стигает это целое в аспекте воспитания рода человече ского.

Смысл такого подхода в том, что дидактическое изло жение в отличие от повествовательного, которое, пока зывая то или иное из прошлого, может забыть настоя щее, воспринимает самое главное и сумму настоящего с точки зрения достигнутого в данный момент и углубля ет наше знание настоящего, объясняя ныне достигну тое как результат прошлых прожитых этапов, сущее и достигнутое в настоящем — историей его становления.

Не потому, что оно полагает, что теперь достигнута цель развития;

не потому, что оно считает возможной такую форму, которая могла бы полностью воспринять полученные результаты, которые оно раз и навсегда вы разило и зафиксировало. Там, где появились такие взгляды, где пытались их реализовать, будь то по поли тическим соображениям или, исходя из церковных притязаний, это был ясный признак отмирания образо вания. И одновременно нет вернейшего средства спо собствовать стагнации и духовному умиранию, чем та ким образом зафиксировать историческое познание и тем самым образование. Ибо образование, т. е. дидакти ческая сила истории, бессмысленно без непрерывного дальнейшего труда и продвижения познания.

Но где же форма для такого исторического воспри ятия? Я оставляю в стороне вопрос, были ли до сих пор и в каком виде взгляды на всемирную историю или нет?

Разве они должны быть представлены в виде напеча танных произведений? Можно ли измерить ценность проповеди в наших евангелических церквах, если она прочтена по напечатанным проповедям? Потребуют ли, или хотя бы пожелают, чтобы, наконец, появился ка нон проповедей, на основании которого можно было бы ликвидировать церковную кафедру? Нет, любая пропо ведь должна быть новым свидетельством живого еван гелического духа нашей церкви, и пока община нахо дит в ней утешение, она пребудет таковой.

Не имеет никакого значения, кто дал образец изло жения всемирной истории, Гердер или Иоганнес фон Мюллер, Лео30 или Ранке. Главное то, что прошлые вре мена все снова и снова рассматриваются на основе этой идеи всемирно исторического единства и духа неустан но деятельного нравственного мирового порядка, при таком рассмотрении объясняется настоящее, и подрас тающие поколения, вступая в сферу глубоко разрабо танного образования, поднимаются на его уровень.

Тем самым намечена форма, которую мы ищем. Для Сократа и его школы было больше, чем замк нутый догматизм специального знания;

они называли себя не мудрецами (софистами), а философами, и любая беседа Платона есть свидетельство того, что для него труд овладения мудростью был истинной мудростью.

Настоящая форма дидактического изложения, как мне кажется, есть преподавание истории юношеству, а именно преподавание учителем, который, свободно и мудро ориентируясь в исторических сферах, владея ими, подавая историю во все новых вариантах и по но вому ее излагая, свидетельствует о ее всемирноистори ческом значении. Ибо не стоит труда занимать подолгу ум юношества сухой схемой имен и дат, каковую совер шенно не оправданно считают на экзаменах суммой ис торического знания и образования, и уж тем более слу чайным набором внешних политических дат, знание которых документирует историческое образование.

Напротив, большая и значительная часть преподава ния носит исторический характер, и преподавание древней и новой литературы, и религии, даже грамма тики и математических дисциплин. Или, точнее, мы говорили о трех больших сферах научного метода: спе кулятивной, физико математической и исторической.

Всякое преподавание основывается на том, что, как в хорошо приготовленных яствах перемешаны все или многие питательные компоненты, так и школа одно временно следует этим трем направлениям, по любому совмещая их;

пусть в грамматике и математике прева лирует логический элемент, в преподавании естествен ных наук и физики моменты наблюдения и экспери мента: и в них имеются исторические элементы и, мо жет быть, как раз эти предметы будут сначала понятны юношеству только в их историческом аспекте. Пони мание их всех как отдельных и самостоятельных наук относится только к позднему, более зрелому периоду жизни, и ничего нет более неразумного, чем заставлять юные умы перенапрягаться в предвкушении удоволь ствия, каковое доступно лишь духовной зрелости, ка ковой у них еще нет.

Я должен еще немного задержаться на этом трудном и важном вопросе дидактического изложения. На сколько оно отлично от повествовательной формы, оче видно. И хотя каждая из четырех форм повествователь ного изложения описывает становление структур, и, чтобы изложить его, старается, возведя это в правило, сделать выбор исследуемого материала, то все же для нее всегда была важна только одна идея, которая слу жила ей средством и связью изложения. При дидакти ческом изложении у нас совсем иная цель: цель образо вания, духовного переживания ступеней развития, ко торое проделал род человеческий;

в зависимости от меры образования, которое должно быть достигнуто, в большем или меньшем объеме.

Уже народная школа имеет добрую и большую долю в этом, по крайней мере самые важные и большие пе риоды истории она может и должна дать на уроках.

Чтение Библии и тем самым иудейская и раннехристи анская история представляют собой один из главных периодов. В самой Библии достаточно много говорится о греках и римлянах, чтобы попутно сообщить о них са мое важное. И если деревенским детям, как это, естест венно, и бывает, рассказывают кое что о Гомере и Пер сидских войнах, некоторые истории сурового раннего римского времени, то тем самым они узнают не только кое что об этих великих событиях, но и у них складыва ются своего рода синхронные представления о времени до Христа и взгляды на историческое наполнение про странства и временне деление. То, что им затем рас скажут самое главное об отечественной истории: о Кар ле Великом, крестовых походах, о Реформации, об ис тории нового германского государства со времени Вели кого курфюрста — все это вместе даст им определенный душевный опыт и представления, которые соответству ют их простым условиям.

Я не буду излагать, как повышается и расширяется преподавание истории в средних школах, гимназиях, как оно завершается в университете. Ибо большое заблу ждение полагать, что с окончанием школы историческое образование завершено и в университете история имеет значение только как специальный предмет. Существует масса важных вещей, которые обязательны для высшего общего образования, например, познание администра тивного управления, экономики и государственного уст ройства, борьбы между церковью и государством, науч ного и художественного развития абсолютно не соответ ствует духовной зрелости даже старшеклассников, и если эти предметы преподают в школе, то этим наносят лишь вред учащимся, заставляя их думать, что они про шли такие предметы, хотя они их еще не понимают, как любое удовольствие мужского возраста.

Этого довольно для разъяснения моего мнения по этому вопросу.

Здесь мы подошли к тому пункту, где можем перейти к нашей четвертой форме изложения.

Если сущностью образования является сознательное отношение к большим интересам настоящего, то пони мание образованного человека будет тем основательнее и достовернее, чем глубже он узнает предысторию настоя щего.Он поймет ее тем живее и глубже, если он будет знать и понимать не только ту или иную сферу нравст венной жизни, но и все сферы в их взаимосвязи, взаимо действии, в их взаимообусловленном движении вперед.

Впрочем, настоящее движется неустанно вперед.

И если теоретическая жизнь может удовлетворяться наблюдением и констатацией этого движения, в прак тической жизни все настроено на то, чтобы, действуя, вступать в это движение и участвовать в нем, и чтобы познать правильно это движение и предвидеть его по следствия, вычислить и использовать его. Познанная природа образования дает нам возможность обдумать, каким образом, в каком направлении нужно идти даль ше, как в случае сомнений делать выбор и решать. Та ким образом для нас складывается четвертая форма — дискуссионное изложение.

г) Дискуссионное изложение § 93 (48) Основой этого вида изложения является исследова ние исторического материала, относящегося к соответ ствующей задаче, и его подготовка к этому изложению методически не в чем не отличается от трех других форм: исследования, повествования, преподавания;

и эта форма изложения не менее значительная, чем три другие;

она имеет практическое применение отнюдь не только в исторических исследованиях, как, например, межевание поля и торговые счета являются практиче ским применением математики. Математика сохраня ет свое достоинство независимо от того, применят или нет ее методы на практике. Историческое исследование лишилось бы одного из самых эффективных рычагов своей энергии, одного из самых плодородных полей сво ей деятельности, если бы отказалось от того материала, который оно может излагать только в форме дискуссии.

Давайте, по возможности, разберемся в обсуждаемом вопросе! Разумеется, вся человеческая деятельность движется в настоящем, а прошлое и будущее существу ют только в наших мыслях. Но тем, что мысли, огляды ваясь назад и смотря вперед, проверяют себя, приводя в действие в исполненном настоящем этот рычаг, расши ряется значение настоящего момента и решения, кото рое нужно принять здесь и теперь, по мере того, как ощущают весомость данного момента, падающего на чашу весов со всем тем, что он с собой приносит или не приносит, что он упускает или постигает. Тогда данный момент может уличить во лжи многие предуготовле ния, которые содержали прошлые времена и деятель ности, плохо поняв и применив их;

он может вследст вие ошибочного решения парализовать, даже убить в зародыше то будущее, которое уже было в становлении.

Конечно, можно найти утешение и надежду в том, что, несмотря ни на что, история пойдет своим путем, найдет свой путь. Но такое всеобщее утешение не сни мает вины с того, кто несет ответственность за правиль ное решение, за решающий поступок. И как не вызыва ет никаких сомнений, что великие нравственные сферы не погибнут от того, что не всякий в любой момент со вершает в них то, что должен был бы, так несомненно и другое, что сотни и тысячи живут только одним днем, не подозревая, что и в их волении присутствуют задачи и ответственность за целое, довольные уж тем, что мо гут пользоваться промежутком времени, отпущенным им судьбой,— но точно так же несомненно, что нравст венные силы могут проявиться и идти дальше и выше только в индивидах и через них, реализовываться через их волевые акты, через них и только через них.

Поэтому можно было бы сказать, что каждый дол жен делать выбор согласно своей совести, каковая со держит непосредственно в себе нравственный закон. Ни в коем случае речь не идет только о тех вещах, которые находятся внутри сферы совести и о которых уведомля ет нравственный закон. Королю, государственному деятелю, полководцу, управляющему большим торго вым домом или крупным промышленным предприяти ем его совесть подсказывает не то, что ему делать при данном стечении обстоятельств, а только то, что его ре шение будет решающим для многих других, для судьбы войска, государства, народа, что он должен решать и за них, следовательно, принимать решение, учитывая этот момент, он должен уметь думать, действовать, ис ходя из более высокой или даже всеобщей точки зре ния, не учитывая личные настроения, склонности, пристрастия, а руководствуясь только своим высоким призванием, великими интересами, которые ему дове рены, теми средствами, которые имеются у него в рас поряжении.

Но как ему в таком случае оценить и понять ситуа цию, как соответствовать тому более высокому Я, кото рое он представляет, и принимать решение, учитывая условия, которые в этот момент действуют, предвидя все последствия, каковые могут возникнуть?

Вне всякого сомнения, гениальность государствен ного деятеля, полководца, правителя и т. д. просто и точно подскажет ему правильное решение, и он посту пит так, как надо. Но в чем заключается эта гениаль ность? Почему в ней рождается верное решение интуи тивно, как бы не аргументировано? Не потому ли, что гениальный человек реалистически, моментально, не долго думая и рассчитывая, окидывает взором как пре дыдущее, так и последующее, все вытекающие из про шлого условия и последствия решения? Но далеко не всегда в данной ситуации оказывается такая редкая ге ниальность. И менее одаренные натуры попадают в та кое положение. Должны ли они тогда беспомощно раз водить руками? Или как либо искать выход?

Есть два пути, чтобы обдумать ситуацию и найти пра вильное решение, или по крайней мере искать его: тео ретический и исторический.

Теоретическим путем можно решать возникший трудный вопрос, исходя из сути и понимания того, о чем идет речь, из полученного научного познания, из найденных соответственно этому действующих прин ципов, и поэтому отдать предпочтение принципиально му и идеальному перед реальным и несовершенным.

Тогда заявляют, что государство, право, хозяйственная жизнь должны быть так устроены, ибо из их принципов вытекает вот это, а то постоянно и неизменно. Какими бы ни были данные условия, нечто традиционное, сила затронутых интересов, они не являются важными, они не могут решать;

лишь оправданное перед судом разу ма, соответствующее ему, только познанная истина должны служить нам мерилом;

реальность должна по кориться этому.

Было бы прекрасно, если бы ситуации были такими простыми, и их можно было бы так уверенно обосно вать. Но, во первых, в таких вопросах часто, или все гда, конкурируют сферы очень различного вида, кото рые, быть может, по своим теориям стоят на пути друг друга, даже исключают друг друга. Предположим, ка толики в каком либо государстве требуют свободы и ав тономии в церковных делах, признанных церковью своей сущностью и возведенных ею в догму, но и сущ ность государства состоит в том, что в его сфере и для его подданных нет никакого другого высшего авторите та, кроме государственного;

и государство должно тем тверже придерживаться этого принципа, что католиче ская церковь абсолютно нетерпима к инаковерующим, и, следовательно, если государство уступит ей, то еван гелические церкви моментально оказались бы в вели чайшей опасности. Если в народе, входящем в состав государства, встречаются самые различные экономиче ские интересы — одни требуют для своего производст ва, по возможности, свободной торговли, другие пола гают, что не могут существовать без защиты со стороны государства от более дешевой заграничной продукции, третьи неистовствуют против эксплуатации рабочих капиталистами и фабрикантами и требуют социалисти ческих преобразований,— то совершенно понятно, что любое из этих направлений само по себе можно теорети чески хорошо обосновать, но все они говорят и требуют так, как будто государство существует только ради них, должно ориентироваться только на них, в то время как каждое направление все же в сфере права и власти госу дарства имеет свою защиту и ведет свою жизнь, следо вательно, надо было бы в первую очередь работать ради его сохранения, поддерживать его. И так повсюду.

Во вторых, идеальное и принципиальное, каковое мы понимаем по свойству, присущему человеку, есть не истинное в себе, а истина, каковую мы познали, до сих пор познали, и в этом «до сих пор» заключается глав ное. Сущность теории состоит в том, что она придает форму постулата результату совокупного прежнего опыта, выводам, развитым из этого опыта, постулата, в котором всегда подчеркиваются наиболее ясно, а часто гипертрофированно, альтернативы ощущаемым под конец беспорядкам и ущербу. Чем меньше моментов, в том числе относительно незаметных и скрытых, вклю чает такой постулат в свой итог, тем одностороннее он выделяет единичные моменты, тем более доктринер ским он становится и тем опаснее желание решать воз никший вопрос, исходя из теории.

Таким образом намечен уже другой, более надежный путь. Это — исторический, который определяет сле дующий шаг, исходя из ставшего до сих пор и из взаи мосвязи становления. Ибо какой бы свободной ни была воля поставленного перед выбором человека, в тот мо мент, когда надо принимать решение и совершать по ступок,— она связана и обусловлена совокупностью того, что предшествовало. И так же, как воля есть нечто новое, только становящееся, так и мысль, которая должна осуществиться, улучшая, исправляя, продол жая то, что до сих пор было, продолжает лишь то, что последует сразу же за данным моментом, постигает и осуществляет то, что созревает в нем и уже созрело. Та кой шаг вперед всегда проблематичен, содержит опас ность, представляет собой ту операцию, которая может стать роковой без точного диагноза оперируемой точки, без полного знания артерий, нервов, мускулов, связок всего страдающего тела. Тот, кому предстоит принятие правильного решения, может это сделать, только точно зная все обусловливающие и участвующие моменты, только ясно понимая то, что в этом до сих пор ставшем есть здорового, что уже созрело, совершенно представ ляя это ставшее, которое он должен продвинуть еще на один шаг вперед.

Таким образом, мы нашли опосредованную связь с нашей наукой. Наши исторические исследования, как мы знаем, работают, всегда отталкиваясь от настояще го, с историческими материалами, которые имеются в нем или их можно еще найти. Здесь нам предоставляет ся возможность приложить добытые в исследовании ре зультаты к настоящему. Как в вогнутом зеркале ловят луч света, чтобы ярче осветить отдельную точку, по ставленную в его фокус, и сделать ее тем самым более ясной, так и мы сосредоточиваем найденные в истори ческом исследовании открытия, концентрируя их свет на эту одну точку, на обсуждаемый вопрос. То есть так мы констатируем наше понимание исторической взаи мосвязи этого вопроса, его место в непрерывности ста новления.

Следовательно, мы получаем сущность данной фор мы изложения. В ней исторически исследованное будет использовано так, что в вопрос, на который надо отве тить, альтернативу, где нужно сделать выбор, вводят как Х, как неизвестное и неопределенное, которое нуж но найти на основе исторически данного и определенно го. Итак, форма, внешне аналогичная исследователь скому изложению, только с одной оговоркой, что в по следнем нужно реконструировать, определить прошлое и фактическое из материалов, имеющихся в наличии в настоящем, в дискуссионном же изложении до сих пор ставшее и происшедшее должно мотивировать наше ре шение, что дальше должно произойти. Здесь новое, ка ковое требуется настоящему, является проблематич ным, а там прошлое и происшедшее подвергается со мнению.

Используемые в дискуссии моменты заключены час тично в субъекте, который должен действовать, частич но в объекте действия.

1. В субъекте. Итак, эта нация, это государство, эта церковь и т. д. обусловлены и определены таким обра зом в их предыдущей истории, имеют такие задачи, та кие границы, такие средства и т. д. Это субъективное положение дел охватывает одну сторону определяю щих моментов. Если в 1866 г. для Пруссии после закон чившейся удачно для нее войны с Австрией и ее союзни ками речь шла о том, должна ли она вместо старого не мецкого союза государств и его федеративного устрой ства приступить к основанию германского федератив ного государства без Австрии, но присоединив к нему самые враждебные и опасные центральногерманские государства, такие как Ганновер, Гессен, Нассау, то один вариант ответа вытекал из констатации субъек тивного положения дел: соответствует ли это характеру и задаче прусского государства, может ли оно пожерт вовать столь многим от своей свободы действий, имеет ли оно и найдет ли материальные и моральные средст ва, чтобы удовлетворять обязанностям по защите и т. д., которые возникнут для него вместе с основанием федеративного государства. Прусское государственное руководство должно было особо обдумать, сможет ли увеличение территории и власти компенсировать госу дарству большие вложения, которые ему придется сде лать, сможет ли оно по своей природе и своим средствам выдержать значительные изменения своей индивиду альности.

2. Второй момент заключен в объективных отноше ниях, которые необходимо учитывать как одинаково обусловливающие и определяющие, т. е. в объективном положении дел. Итак, в приведенном примере государ ственное руководство должно было обдумать, что для него вместе с этими аннексиями возникнет то или иное недовольство, то или иное сопротивление, что вследст вие устранения гнилого государственного устройства, исключения Австрии, увеличения территории Прус сии равновесие сил в Европе претерпит значительные преобразования, что особенно Франция, которая с 1648 г. основывала свое европейское значение на бесси лии центральной Европы, не будет спокойно взирать на возвышение власти Германии под прусской эгидой, и всякие прочие соображения. Нельзя было бы прийти к окончательному решению, опираясь на теорию, напри мер, национального государства, парламентаризма, права легитимности и т. д. Речь шла совершенно реали стично об исторически возникшем состоянии, насколь ко его нужно сохранять и признавать, в какой мере его можно реформировать.

Если сущность дискуссионного изложения такова, что оно, полностью познав ставшее, судит об его продол жении и прослеживает дальнейшее движение историче ского труда, то хорошо понятно, что его компетенция не ограничивается политическими материями. Оно умест но не только тогда, когда нужно решить de lege ferenda, об экономических, социальных, церковных вопросах;

но и в некотором смысле сюда относится труд по созда нию новых научных, художественных достижений, хотя само собой разумеется, в этом случае наряду с исто рическим рассмотрением имеет свое законное место тео ретическое. Новые музыкальные средства выражения, например у Рихарда Вагнера,32 требуют оценки в зависи мости от того, соответствуют ли они сути и задаче музы кального искусства и, следовательно, ведут ли они преж нее развитие музыки дальше и в каком направлении.

Но всегда главной областью применения дискуссион ного изложения будут сферы, которые мы обозначили как сферы практических общностей, спорных и кон фликтующих интересов: государство, экономическая, социальная, правовая сферы.

[Конспект лекций, записанных Фридрихом Майни ке33 в зимний семестр 1882/83 гг., содержит еще сле дующие заключительные слова, произнесенные Дрой зеном:] Мы довели изложение до этого пункта, и теперь легче сделать обзор наших лекций по разделам: методика, систематика и топика. Два момента нашего обзора обо значаются особенно ясно. Во первых, что мы, в отличие от естественных наук не имеем в арсенале наших средств эксперимента, что мы можем только исследо вать и ничего иного. Второе, что даже самое основатель ное исследование может получить только фрагмент, от блеск прошлого, что история и наше знание о ней, как небо и земля, отличны. Обращение к фантазии здесь не поможет. Греки нарисовали себе чудесную, гармонич ную картину своего прошлого — с тем, что от нее сохра нилось действительно подлинного, она, к великому со жалению, совпадает мало. Это могло бы привести нас в уныние, если бы не было одного момента: развитие идеи в истории мы все таки можем проследить, даже имея фрагментарный материал. Таким образом, мы получа ем не образ происшедшего самого по себе, а образ наше го восприятия и мысленной переработки его. Это наш суррогат.

Получить его не так легко, и изучение истории не столь отрадно, как это кажется на первый взгляд.

Примечания Гервинус (Gervinus) Георг Готфрид (1805–1871), немецкий ис торик, историк литературы, либеральный политик.

Птолемей VII (181 до н. э.–145 до н. э.), египетский царь.

Privilegium minus: грамота Фридриха I Барбароссы от 17.09.1156, по которой маркграфство Австрия было объявлено са мостоятельным, отделенным от Баварии герцогством.

Privilegium majus: фальшивая грамота, составленная по при казу герцога Рудольфа IV в 1358–1359 гг., как продолжение грамо ты Фридриха I, по ней провозглашалась неделимость Австрии и т. д.;

в 1453 г. была утверждена императором Фридрихом III.

Фридрих I Барбаросса (1125/26–1190), немецкий король, с 1155 г. император.

Союз немецких князей — союз немецких мелких княжеств, ос нованный в 1785 г. прусским королем Фридрихом II, просущество вал до 1790 г., был направлен против австрийского императора Ио сифа II из династии Габсбургов.

Леопольд III, герцог Австрийский (1351–1386).

Дионисий Галикарнасский, греческий ритор и историограф (I в. до н. э.).

Лукиан (ок. 120 г.— после 180 г.), римский писатель, писав ший на греческом языке.

Мюллер (Mller) Иоганнес фон (1752–1809), немецкий исто рик.

Чуди (Tschudi) Эгидиус (1505–1572), историограф и хронист.

Без гнева и пристрастия (лат.).

Клаузевиц (Clausewitz) Карл фон (1780–1831), прусский гене рал, выдающийся военный деятель и писатель.

Цезарь Борджиа (Cesare Borgiа), 1478–1507.

Мирабо (Mirabeau) Оноре Габриель Виктор (1749–1791).

«Они должны быть, каковы они есть, или не быть вообще».

Эти слова, которые якобы сказал глава ордена Лоренцо Риччи, ко гда папа Климент XIV упразднил орден Иезуитов (21.07.1773), не согласившийся вносить изменения в свой устав;

на самом деле эти слова принадлежат папе Клементу XIII (1758–1769), который в 1764 г. отклонил предложение об изменении устава ордена.

Биография Эллады (др. греч.) Юм (Hume) Давид (1711–1776), английский историк и фило соф.

Аугсбургский религиозный мир 1555 г.

Петрус Мартир (Petrus Martyr Anglerius) из Англерии (1459–1525), историк и теолог;

Дройзен имеет в виду его книгу «Opus epistolarium», 1530.

Великое деяние, услышанное от первого встречного (др.

греч.);

все цитаты из Фукидида даны в переводе С. Я. Лурье.

Достояние на века (др. греч).

Герцог де Линь (Luynes) Шарль Филипп (1679–1758), фран цузский придворный.

История моего времени (франц.).

История Семилетней войны (франц.).

Прошлые деяния хороши, чтобы питать воображение и обога щать память;

это набор идей, являющихся рудой, которую сужде ние должно пропустить через горнило, дабы очистить ее (франц.).

О граде Божьем (лат.).

О двух градах (лат.);

Оттон Фрейзингенский. Хроника, или история двух градов.

Франк (Frank) Себастиан (1499–1542/43), немецкий мысли тель и ученый.

Лео (Leo) Генрих (1799–1878), немецкий историк.

О внесении законопроекта;

о принятии закона.

Вагнер (Wagner) Рихард (1813–1883), немецкий композитор.

Майнике (Meinicke) Фридрих (1862–1954), немецкий историк и теоретик истории.

ОЧЕРК ИСТОРИКИ ПРЕДИСЛОВИЕ Лекции об энциклопедии и методологии истории, ко торые я читал много раз, начиная с 1857 г., побудили меня записать их тезисно, чтобы дать слушателям под спорье для их усвоения. Так, «Очерк» был напечатан на правах рукописи в 1858 г., а затем снова в 1862 г. Боль шой спрос, в том числе и из за границы, натолкнул меня на мысль, что если брошюру будут перепечаты вать, опубликовать ее. Задержки и сомнения всякого рода затянули издание до сегодняшнего дня, хотя, как мне казалось, работа была, наконец, доведена до неко торого завершения.

Введение, которое я предпослал первому оттиску, на метив в нем все обсуждаемые вопросы, я и сейчас оста вил без изменений. Кроме того, в качестве приложения я добавил несколько статей, которые, как я полагаю, послужат комментарием некоторых положений. Пер вая, «Возведение истории в ранг науки», написана как рецензия на известную книгу Бокля и напечатана в журнале Зибеля за 1863 г. (с. 1–22). Вторая, «Природа и история», была написана по поводу одной дискуссии, в которой все преимущества метафизической точки зрения были на стороне моего оппонента. В третьей ста тье «Искусство и метод» я сопоставил ни много, ни мало, как ряд афористических замечаний, чтобы на помнить о несколько подзабытых границах между ди летантизмом и наукой, замечаний, часть которых была использована в академическом докладе («Ежемесяч ные доклады Королевской Академии наук», 4 июля 1867 [с. 398–403]). Я колебался, нужно ли мне вклю чать четвертую статью, которую я напечатал в 1843 г.

всего в нескольких экземплярах в качестве введения ко второй части «Истории эллинизма», чтобы обсудить с друзьями коллегами именно этот вопрос «Историки», на основании которого, мне казалось, можно подтвер дить мою точку зрения, лежащую между теологией и филологией,— дисциплинами, принимавшими непо средственное участие в написании «Истории эллиниз ма»;

я предпочел пока отложить это сочинение, по скольку, как мне казалось, читателя этот вопрос не мо жет заинтересовать так, как меня, а именно какими пу тями, из какой отправной точки я пришел к тем резуль татам, которые теперь представлены ему на суд.

Цель этой публикации будет достигнута, если она вызовет интерес и побудит к дальнейшему обсуждению исследуемых ею вопросов: о природе и задаче, методе и компетенции нашей науки.

Берлин, ноябрь 1867 Иоганн Густав Дройзен ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ При новом издании «Очерка» в некоторые парагра фы [69, 71, 75] были внесены изменения, но только ради более точной формулировки.

От мысли продолжить «Очерк» и переработать его в настоящий справочник, каковое пожелание мне было высказано, в данный момент пришлось отказаться, по скольку «Очерк» был написан для другой цели.

Что данный «Очерк» не претендует быть «философи ей истории» и не ищет сущности нашей науки в том, что естественные науки привело к столь блестящим успе хам, т. е. в разгадке исторических процессов при помо щи «механики атомов», будет рассказано в самом «Очерке».

Берлин, 19 го марта 1875 г. Иоганн Густав Дройзен ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ В этом новом издании «Очерка» были внесены неко торые изменения в расположение материала, что при неоднократном чтении лекций оказалось более целесо образным. Что касается двойных цифр перед некоторы ми параграфами, то вторая, заключенная в скобки, указывает на последовательность пунктов в изданиях 1867 и 1875 гг.

То, что данный «Очерк» не претендует быть «филосо фией истории», и почему он не ищет сущности нашей науки в том, что привело естественные науки к столь блестящим успехам, т. е. в разгадке исторических про цессов при помощи «механики атомов», будет расска зано в самом «Очерке».

Берлин, 18 го июля 1881 г. Иоганн Густав Дройзен ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ Нельзя не признать, что исторические исследования имеют свое место в живом научном движении нашего века, что они работают, открывая новое, по новому ис следуя старое, излагают подобающим образом найден ные результаты.

Но если поставить вопрос об их научном смысле и их отношении к другим формам человеческого познания, обосновании их метода и внутренней связи их задач, то в них не найдешь удовлетворительного ответа.

Не то чтобы они полагали, что им в принципе не нуж ны подобные вопросы, или они не справляются с ними;

время от времени предпринимались попытки решить их, частично внутри самих исторических штудий, час тично при помощи других дисциплин.

Всемирной истории было отведено место в энцикло педической философии. Кто то рекомендовал вопреки логической необходимости развивать ее на основе дан ных статистики, материальных условий. Другой же, и он высказывает теоретически лишь то, что очень мно гие полагают или полагали, подвергает сомнению «так называемую историю» вообще: «Народы ведь сущест вуют in abstracto, реальны индивиды, а всеобщая исто рия, собственно говоря, есть только случайная конфи гурация и не имеет никакого метафизического значе ния». С другой стороны, наблюдается благочестивое усердие — правда, скорее мнимое, чем благочести вое,— находить для прагматических вещей человече ского мира все новые чудеса Всевышнего и его неиспо ведимые определения, учение, которое, по крайней мере, имеет то преимущество, что оно «ничем не обяза но рассудку».

В рамках наших исследований уже геттингенгская школа конца XVIII в. занималась всеобщими вопроса ми;

и они с тех пор время от времени обсуждались вновь. Пытались доказать, что история есть «в основ ном политическая история» и что вокруг этого ядра группируются многие элементарные, вспомогательные и прочие науки, относящиеся к нашему предмету. За тем стали понимать сущность истории в ее методе и обо значать его как «критику источников», как восстанов ление «чистого факта». Считали главной задачей науки художественное изложение и создание «исторического художественного произведения», и ныне восхваляют как величайшего историка нашего времени того, кто в своем изложении ближе всего подошел к роману Валь тера Скотта.

Чувство истории, заложенное в природе человека, слишком живое, чтобы оно не выразилось в соответст вующих формах уже на заре человечества и при удачно сложившихся условиях;

и как раз этот естественный такт еще и теперь указует нашим исследованиям путь и дает им форму. Но претензия науки не может, пожа луй, удовлетвориться этим. Ей надлежит разобраться в своих целях, средствах и основах;

только так она мо жет, употребляя выражение Бэкона,1 устранить анти ципации, представления, которые еще господствуют над ее методом, idola theatri tribus fori specus,2 на со хранение которых направлены не менее значительные интересы, чем те, которые некогда выступали за астро логию и процессы над ведьмами, за веру в благочести вые и нечестивые чудеса,— только так она сможет обо сновать свое право на несравненно бльшую область че ловеческих интересов, чем она до сих имела и может иметь.

Потребность разобраться в нашей науке и нашей за даче всякий, кому положено учить истории и вводить юношество в ее царство, вероятно, воспринял так же, как и я, другие сумели удовлетворить эту потребность иначе. Меня влекло к исследованиям особенно таких во просов, мимо которых обычно проходят, поскольку они кажутся в повседневных занятиях уже решенными.

То, что сегодня является политикой, завтра будет при надлежать истории;

то, что сегодня есть сделка, если она достаточно важна, будет считаться у следующего поко ления куском истории. Как же из юридических и торго вых сделок становится история? Где мера того, что они станут историей? Разве какие то тысяча лет превраща ют контракт о купле продаже, заключенный сегодня ме жду частными лицами, в исторический документ?

Любой скажет, что история является важным сред ством в деле образования;

она является важной состав ной частью сегодняшнего преподавания. Но почему она является таковой? В какой форме? Разве она не была таковой для греков эпохи Перикла? или в иной форме?

скажем, в Гомеровских поэмах? И возможно, нацио нальные поэмы для греков, для Германии поры Штау фенов имели значение исторического преподавания?

Наблюдение за настоящим учит нас, как по разному, в зависимости от точки зрения, воспринимается, рас сказывается, сопоставляется любой факт, как любое действие — в частной жизни не реже, чем в обществен ной — истолковывается всякий раз по другому. Чело век, осторожный в своих суждениях, будет стараться получить из массы таких различных данных картину происшедшего, желаемого, лишь до некоторой степени точную и достоверную. Разве можно найти более досто верное суждение через сто лет из меньшей массы мате риалов? Ведет ли критика источников к чему то боль шему, чем констатации бывших мнений? Приводит ли она к «чистому факту»?

И если дело обстоит так с «объективным» содержа нием истории, что же будет тогда с исторической исти ной? Есть ли истина без достоверности? Правы ли те, кто вообще обозначает историю как fable convenue?

Некое естественное чувство и несомненное единоду шие всех времен говорит нам, что это не так, что в ве щах человеческого мира есть внутренняя связь, некая истина, некая сила, которая, чем она больше и таинст веннее, тем сильнее провоцирует мыслящий дух позна комиться с ней и обосновать ее.

Здесь сразу же возникает второй ряд вопросов;

во просов об отношении индивида к этой силе истории, об его месте между ней и нравственными силами, которые наполняют его и влекут, об его обязанностях и его выс шем долге;

соображения, которые выходят далеко за пределы непосредственной сферы наших исследова ний, и должны породить уверенность, что их задачи следует обсудить не иначе, как на фоне самого широко го контекста. Не стоит ли рискнуть и предпринять та кие дискуссии, исходя из совокупности знаний и выво дов, каковые для ревнителя истории возникают на ос нове его занятий? Неужели историки не могут отва житься по примеру исследователей природы, сделав ших такие блестящие открытия, встать на собственные ноги? Если историк, приняв к сведению со своей исто рической точки зрения то, что разработали философия, теология, природоведение и т. д., взялся за такие труд ные проблемы, то он должен ясно отдавать себе отчет, что он не имеет права заниматься спекуляциями, а дол жен на основе своего исторического метода продвигать ся вперед, отталкиваясь от простого и достоверного ба зиса, ставшего и познанного.

В исследованиях Вильгельма фон Гумбольдта я на шел те мысли, которые, как мне казалось, открывали новый путь;

Гумбольдт казался мне Бэконом историче ских наук. О его философской системе мы не будем го ворить;

но теми качествами, которые античность при писывает величайшему историку snesiV politik ka] dnamiV rmhneutik,3 он обладал в высшей степени в удивительном гармоническом сочетании;

в его мышле нии и исследовании, а также в великолепном знании света и деятельной жизни сложилось у него мировоз зрение, в центре которого находится сильное и идеаль ное чувство этического. Исследуя практические и иде альные образования рода человеческого, главным обра зом, языки, он понял «духовно чувственную природу» человека и силу ее выражения, продолжающую порож дать, отдавая и получая,— оба момента, в которых дви жется нравственный мир, преобразуя, и, двигаясь, пре образует, все снова поляризуя эти моменты, порождает все новые электрические токи.

Отталкиваясь от этой мысли, можно, как мне кажет ся, глубже проникнуть в суть вопроса нашей науки, обосновать ее метод, ее задачу и в общих чертах развить из познанной ее природы ее форму.

Я попытался сделать это в нижеследующих парагра фах. Они родились из лекций, которые я читал об эн циклопедии и методологии истории. Для меня было важно дать в этом «Очерке» обзор целого и наметить ча стное лишь постольку, поскольку это казалось необхо димым для понимания и логической связи.

ВВЕДЕНИЕ I. История § Природа и история являются самыми общими поня тиями, в которых человеческий ум постигает мир явле ний. И он постигает его согласно таким понятиям, как пространство и время, которые он получает, по своему разлагая неустанное движение чередующихся явле ний, чтобы понять их.

Явления разделяются на две группы по пространству и времени необъективно, их так различает наше вос приятие в зависимости от того, что нам кажется глав ным в поведении явлений;

пространство или время.

Понятия пространство и время получают определен ность и содержание в той мере, как воспринимается, познается, исследуется рядоположенность сущего, вре мення последовательность ставшего.

§ Неустанное движение в мире явлений позволяет нам воспринимать вещи как находящиеся в стадии непре рывного становления, даже если становление одних, по видимому, периодически повторяется, а становле ние других, повторяясь, неустанно растет, возвышаясь и увеличиваясь (©pdosiV eV at).

В тех явлениях, в которых мы видим такое движение вперед, мы считаем главным следование друг за дру гом, т. е. момент времени.

Мы воспринимаем и обобщаем эти явления как ис торию.

§ Человеческому глазу кажется только человеческое в непрерывном движении вперед и выше, и такое непре рывное восхождение он воспринимает как его сущ ность и задачу. Общий итог этого неустанного восхож дения есть нравственный мир. Только к нему полно стью приложимо понятие истории.

§ Наука истории есть результат эмпирического вос приятия, опыта и исследования ().

Всякий эмпиризм основывается на «специфической энергии» органов чувств, через возбуждение которых мыслящий дух получает не «отображения», а знаки внешних вещей, которые породили это возбуждение.

Он развивает для себя такие системы знаков, в которых внешние вещи представляются ему соответствующим образом — мир представлений, в котором он, непрерыв но корригируя его в новых ощущениях, расширяя, уве личивая, имеет внешний мир, насколько он может, должен иметь его, чтобы постичь его и властвовать над ним, зная, желая, моделируя.

§ Всякое эмпирическое исследование регулируется по данностям, на которые оно направлено. И оно может быть направлено только на то, что непосредственно при сутствует в настоящем для чувственного восприятия.

Данное исторического исследования есть не про шлые времена, ибо они прошли, а еще непреходящее, оставшееся от них в нашем Теперь и Здесь, пусть это бу дут воспоминания о том, что было и прошло, или остат ки бывшего и происшедшего.

§ Любая точка в нашем настоящем есть результат ста новления. То, чем она была и как она становилась, про шло;

но ее прошлое идеально заключено в ней.

Но только идеально, потухшие черты, скрытые от блески, если их не знают, их как бы и не было.

Проницательный взгляд, взгляд исследователя мо жет пробудить их, воскресить, заставить отбрасывать свет в пустую темноту прошлого.

Не былые времена проясняются — их уже нет, а то, что непреходящего от них осталось в нашем Здесь и Те перь. Эти вновь вспыхнувшие отблески предстают пе ред нашим мысленным взором как их настоящее.

Наш конечный мыслящий дух имеет только момент Здесь и Теперь. Но он развигает тесные рамки своего убогого бытия, дополняя его своим волением и своими упованиями, и движется вперед, а благодаря массе вос поминаний возвращается назад, в прошлое. Так, иде ально объединяя в себе будущее и прошлое, он получает аналог вечности.

Он освещает свое настоящее путем созерцания и зна ния былых времен, у которых нет иного бытия и вечно сти, кроме как в нем и через него. Воспоминание созда ет для него формы и материалы его внутреннего мира.

§ Только то, что сформировали дух и рука человека, что они вылепили, чего коснулись, только след челове ка вспыхивает и виден нам.

Моделируя, формируя, упорядочивая, человек в лю бом проявлении выражает свою индивидуальную сущ ность, свое Я. Нам понятно лишь то, что из таких выра жений и отображений еще как либо, где либо имеется у нас в наличии.

В рукописи этот раздел гласит:

§ История — не сумма происшествий, не общий ход всех собы тий, а некоторое знание о происшедшем, т. е. происшедшее, ко торое знают.

Без этого знания происшедшее было бы, как если бы его и не было. Ибо поскольку оно внешней природы, то оно минуло;

только в воспоминаниях, насколько его знает мыслящий дух, оно есть непреходящее.

§ История — результат эмпирического опыта и исследования ().

Вид всякого эмпирического опыта и исследования определя ется по данностям, на которые он направлен, и он может быть направлен только на таковые, которые для него имеются Здесь и Теперь для непосредственного восприятия.

§ Данным для исторического опыта и исследования являются не прошлые времена — они минули,— а непреходящее, то, что от них осталось в данный момент, т. е. Здесь и Теперь.

§ Любая точка в настоящем есть точка ставшая, результат ста новления. То, чем она была и как она становилась, прошло;

но ее прошлое идеально есть в ней.

Но только идеально, угасшие черты, латентные отблески. Не познанные, они суть здесь, но как бы их не было. Проницатель ный взгляд, взгляд исследователя может их пробудить, воскре сить, заставить светить, освещая мрак прошлого.

Не былые времена проясняются, а то, что от них осталось в настоящем. Эти пробужденные ото сна отблески суть идеально прошлое, мыслимая картина былых времен.

Конечный ум имеет только данный момент Здесь и Теперь, но его настоящее он освещает своим миром воспоминаний.

§ У природы нет в себе воспоминаний. Только то, что сформи ровали, преобразовали, чего коснулись дух и рука человека, только след, оставленный человеком, вспыхивает вновь;

«по всюду, куда приходит человек со своими муками», есть матери ал для исследования, есть история.

Моделируя, формируя, преобразовывая, человек в любом своем проявлении оставляет выражение своей самой подлинной сути, а не только (Аристотель. De anima. II, 4.2), и иссле дователь в таких конгениальных проявлениях находит возмож ность понимания, исторического исследования (§ 8).

II. Исторический метод § Метод исторического исследования определен мор фологическим характером своего материала.

Сущность исторического метода — понимание путем исследования.

§ Возможность понимания состоит в конгениальном для нас виде проявлений, которые имеются у нас в на личии в качестве исторического материала.

Она обусловлена тем, что чувственно духовная при рода человека выражает любой внутренний процесс в чувственной восприимчивости, отражает внутренние процессы в любом проявлении. Воспринятое проявле ние, проецируя внутрь ощущающего субъекта, возбуж дает одинаковый внутренний процесс. Слыша крик ужаса, мы ощущаем страх кричащего и т. д.

Животное, растение, вещи неорганического мира мы понимаем только частично, только некоторым об разом, по некоторым связям, в которых они, по види мому, соответствуют категориям нашего мышления.

Они не имеют для нас никакого индивидуального, по крайней мере личного, бытия. Понимая и постигая их только по этим связям, мы, не задумываясь, отрицаем их в их индивидуальном бытии, разлагая их, разру шая, употребляя и используя их.

Только по отношению к людям, человеческим про явлениям и формам каждый из нас есть и чувствует себя равным и взаимозависимым;

любое Я, замкнутое в себе, открывается в своих проявлениях любому дру гому.

§ Частное проявление понимается как выражение внутреннего мира, спроецированного на него самого;

этот внутренний мир понимается на примере его прояв ления как центральная энергия, которая, будучи одна и та же в себе, отображается как в любом из ее перифе рийных действий и проявлений, так и в этом.

Частное понимается в целом, а целое из частного.

Как понимающий субъект, поскольку он есть Я, це лостность в себе, так и тот, кого он должен понять, вос полняет для себя другого из частного проявления, а ча стное проявление из его целостности.

Понимание является синтетическим и одновременно аналитическим, индукцией и дедукцией.

§ От логического механизма процесса понимания от личается акт понимания. Последний происходит в опи санных условиях как непосредственная интуиция, как будто одна душа погрузилась в другую душу, созида тельно, как зачатие при совокуплении.

§ Человек, каков он есть по своим задаткам, становит ся целостностью в себе только в понимании других, ко гда его понимают другие, в нравственных общностях (семье, народе, государстве, религии и т. д.).

Индивидуум становится только относительной цело стностью;

понимая и будучи понятым, он есть лишь один пример и выражение общностей, членом которых он является, сущности и становлению которых он при частен, он сам лишь одно из выражений этой сущности и становления. Совокупность времени, народов, госу дарств, религий и т. д. есть лишь одно выражение абсо лютной целостности, которую мы предчувствуем и ко торой верим, которая для нас вытекает из предложения «cogito ergo sum», из уверенности в нашем Я бытии, для нас наидостовернейшем факте.

§ Ошибочная альтернатива материалистического и идеалистического мировоззрения разрешается в исто рическом воззрении, к которому нас ведет нравствен ный мир;

ибо сущность нравственного мира есть то, что в нем в любой момент затихает тот антагонизм, чтобы обновиться, и обновляется, чтобы затихнуть.

§ Исходя из объектов и природы человеческого мыш ления, можно установить три научных метода: спеку лятивный (философский и теологический), физиче ский и исторический.

Их сущность: познать, объяснить, понять.

Отсюда старый канон наук: логика, физика, этика;

не три пути к одной цели, а три грани одной призмы, когда человеческий глаз в отражении цветов предугадывает вечный Свет, сияние которого он не мог бы вынести.

§ Нравственный мир, безостановочно движимый мно гими целями, и, в конце концов, как мы предчувствуем и верим, целью целей, есть неустанно становящийся, восходящий в себе все выше (ad ora ad ora come l’uom s’eterna. Данте. Ад. XV, 84).

Рассматриваемый во временнй последовательности его движений, он для нас история. С каждым шагом вперед в этом становлении и росте понимание истории расширяется и углубляется, т. е. путь ее постижения и ее понимания;

знание о ней есть она сама;

неустанно продолжая работать, она должна углублять свои иссле дования, расширять свой горизонт.

Исторические вещи имеют свою истину в нравствен ных силах (как естественные — в механических, физи ческих, химических и т. д. «законах»);

они являются ее соответствующим претворением в жизнь.

Мыслить исторически — значит видеть в этих реаль ностях их истину.

III. Задача историки § «Историка» не является ни энциклопедией истори ческих наук, ни философией (или теологией) истории, ни физикой исторического мира и уж тем более не по этикой историографии.

Она должна поставить перед собой задачу быть орга ноном исторического мышления и исследования.

§ История этой задачи от Фукидида и Полибия до Жана Бодена4 и Лессинга.

Суть вопроса во введении к «Языку Кави» Вильгель ма фон Гумбольдта.

«Историка» Гервинуса, «Philosophie positive»5 Кон та, «Структура и жизнь социального тела» Шефле и т. д.

§ «Историка» охватывает методику исторического ис следования, систематику всего, что можно исследо вать при помощи исторического метода, топику, изло жение исторически исследованного.

МЕТОДИКА § Историческое исследование предполагает размыш ление о том, что и содержание нашего Я есть многократ но передаваемый, ставший исторический результат (§ 12). Познанный факт такой передачи есть воспомина ние (a).

Наше знание есть прежде всего воспринятое, полу ченное по наследству, наше и как будто не наше. Оно есть следующий шаг на пути к свободному самоощуще нию и свободному распоряжению этим знанием.

Из целостности того, что у нас имеется, из нашего со держания и нашего самоощущения рождается для нас в нем (§ 10) новое представление целого, части, отдельно го момента.

Оно возникает у нас непроизвольно, оно как бы фак тически непосредственно здесь. Но так ли это, как нам кажется? Чтобы быть уверенным в нем, мы должны за думаться о том, как оно возникло;

мы должны исследо вать, как оно передавалось из поколение в поколение;

мы должны его проверить, прояснить, доказать.

I. Эвристика § Исходным пунктом исследования является истори ческий вопрос (§ 19).

Эвристика поставляет нам материалы для историче ской работы;

она есть мастерство рудокопа: найти руду и подать ее на гор, «труд под землей» (Нибур).

§ Исторический материал есть отчасти то, что имеется еще непосредственно в наличии из того настоящего, по нимание которого мы ищем (остатки), отчасти то, что от них перешло в представления людей и дошло до нас как воспоминание (источники), отчасти вещи, в кото рых объединены обе формы (памятники).

§ В массе остатков можно различать:

а) произведения, которым дал форму человек (худо жественные, технические и т. д., дороги, общинный луг и т. д.);

б) правовые институты нравственных общностей (нравы и обычаи, законы, государственные, церковные распоряжения и т. д.);

в) изложение мыслей, выводов, духовных процессов всякого рода (философемы, литературы, мифологемы и т. д., а также исторические труды как продукт своего времени);

г) деловые документы (корреспонденция, счета, все возможные архивные документы и т. д.).

§ Остатки, при создании которых для различных це лей (украшения, практического пользования и т. д.) имело место также намерение оставить воспоминания для будущего, являются памятниками.

Так, например, грамоты, которые должны свиде тельствовать в будущем о заключении какой либо юри дической или торговой сделки.

Произведение искусства всякого рода, надписи, ме дали, в некотором смысле монеты и т. д.

Наконец, любые монументальные отметки для памя ти вплоть до пограничного камня, титула, герба, имени.

§ Прошлые времена, воспринятые или понятые чело веком, а также сформированные им, дошедшие до нас в источниках как воспоминания.

Любое воспоминание, пока оно внешне не зафикси ровано (в поэтической речи, в сакральных формулах, в письменной редакции и т. д.), живет и преобразуется вместе с комплексом представлений тех, кто их соблю дает (например, «традиция» в римской церкви).

Лишь количественно отличается достоверность уст ного и письменного предания.

Восприятие источников может быть либо преимуще ственно субъективным, либо по возможности деловым (прагматическим). К объективному разряду относятся частично такие источники, в которых восприятие не сколько замутнено преобладающей фантазией или чув ством (сказание, исторические песни и т. д.), частично такие, в которых деловой элемент служит лишь мате риалом для всевозможных размышлений и аргумента ций (речи в суде, парламенте и т. д., публицистические сочинения и т. д.;

проповедник, Данте, Аристофан и т. д.).

В прагматическом разряде можно различить отчас ти преимущественно реферирующие или комбинирую щие, отчасти цель восприятия определяет и вид источ ников, в зависимости от того, предназначены ли они для всех, для современников или потомков, для поуче ния, для развлечения или деловых целей.

Так называемые производные источники являются мнениями мнений.

§ Различие по значению трех видов материалов выте кает из цели, для которой они будут служить исследо вателю.

Источники, даже самые великолепные, проливают на наше исследование только, так сказать, поляризо ванный свет.

Исследователь изучает остатки очень добросовестно, вникая в мельчайшие подробности;

чем четче и основа тельнее он их исследует, тем щедрее, сторицей окупа ются его усилия;

но остатки являются как бы случай ными и разрозненными фрагментами.

Согласно природе материалов у исторического эмпи ризма нет того подспорья, каковое имеет физический эм пиризм в наблюдении и эксперименте. То обстоятельст во, что настоящее организует всяческие эксперименты и допускает самые подробные наблюдения, дает историче скому исследованию компенсацию в виде аналогий, бла годаря которым можно прояснить темное неизвестное Х.

§ Из исторического вопроса можно понять, какие ос татки, памятники, источники следует привлекать для ответа на него.

Искусство эвристики заключается в расширении и дополнении исторического материала, а именно:

а) путем интуитивных поисков и открытий;

б) путем комбинирования, которое благодаря пра вильному упорядочению того, что как бы не является историческим материалом, делает его таковым (напри мер: А. Кирхгоф. История греческого алфавита);

в) путем аналогии, которая для разъяснения исполь зует похожий ход событий в похожих условиях;

г) путем гипотезы, доказательством которой являет ся очевидность результата (например, луг в немецких деревнях как выражение древнего общинного порядка).

§ Эвристика, как любая другая методическая деятель ность, предполагает постоянное участие других.

Всякое историческое и прочее относящееся сюда зна ние — как языковое, так и предметное — является для любой из этих деятельностей вспомогательной дисцип линой.

II. Критика § Критика ищет не «подлинный исторический факт»;

ибо любой так называемый исторический факт, поми мо средств, связей, условий, целей, которые действова ли все одновременно, является комплексом волевых актов, зачастую многих благоприятных и тормозящих развитие волевых актов, которые как таковые минули вместе с настоящим, которому они принадлежат, име ются лишь еще в остатках того, что тогда было сформи ровано или сделано, или проявляют себя во взглядах и воспоминаниях.

§ Задача критики — определить, в каком отношении находится еще имеющийся материал к волевым актам, из которых он получает свою форму.

§ а) Спрашивается, является ли материал действи тельно тем, чем его считают, или он лишь стремится считаться таковым. На этот вопрос отвечает критиче ский метод определения подлинности.

Доказательство подлинности является полным, если доказаны время, происхождение, цель фальсифика ции;

и подложное, верифицированное таким образом, может стать в ином смысле важным историческим ма териалом.

Применение критического метода, установления подлинности в определенной сфере материала есть ди пломатика, проверка подлинности грамот (и других письменных документов) по внешним признакам, в противоположность так называемой более высокой критике.

§ б) Спрашивается, является ли еще материал неиз менно тем, чем он был первоначально и претендовал быть таковым, или какие изменения в нем можно рас познать и не учитывать их. На этот вопрос отвечает кри тический метод определения более раннего или более позднего (диакритический метод).

Результат этого метода, как правило, есть доказатель ство так называемого «развития» от первых форм к дан ному образованию, в котором взаимно объясняются и ве рифицируются анализируемые элементы (Ф. К. Баур).

§ в) Спрашивается, был ли и мог ли быть данный мате риал тем, доказательством чего он считается и хочет считаться, или уже в момент своего возникновения он мог и хотел быть верным только частично, только не ким образом, только относительно. На этот вопрос отве чает критический метод определения верности.

Эта форма критики должна поставить данному мате риалу следующие вопросы:

1. Возможно ли сообщаемое как таковое на основе че ловеческого опыта?

2. Возможно ли оно в данных условиях и обстоятель ствах?

В обоих случаях критический метод проверяет вос приятие и его верность по воспринятым объектам.

3. Можно ли распознать в мотивах, целях, личных отношениях некую неверность зрения и мнения?

4. Была ли неизбежна неверность из за недостаточ ности средств для наблюдения и восприятия?

В этих двух случаях критика проверяет взгляд и его верность на основе метода, как бы инструмента воспри ятия.

§ Применение критического метода определения вер ности к источникам есть критика источников.

Если критику источников понимать, как будто она помогает доказать, как один автор использовал друго го, тогда это всего лишь случайное средство — одно из многих — решить и подготовить задачу, т. е. доказа тельство верности.

Критика источников определяет:

1. Чт этот источник воспринял и воспроизвел в сво ем изложении (события, сделки, грамоты, более старые источники и т. д.).

2. Какую общую тональность он получил вследствие господствующего тогда и там круга представлений (на пример, демонологические поверия в XV в., эпигон ская бесчувственность в эпоху Александра).

3. Что привнесено в изложение индивидуальностью самого рассказчика (его тенденция, уровень его образо вания, характер и т. д.).

§ Первоисточник есть не спутанный клубок мнений со временников, известий, слухов;

все это представляет собой лишь повторяющийся изо дня в день процесс под нимающихся и оседающих испарений, из которых за тем возникают источники.

Первое историческое обобщение, как правило, гос подствует над дальнейшим преданием.

В самом удачном случае оно складывается в историче ском настоящем событий, которые оно трактует, т. е.

прежде чем последствия этих событий изменят воспри ятие имевших место фактов и действовавших деятелей, или благодаря новому эпохальному событию родится но вое мировоззрение.

§ г) Спрашивается, содержит ли имеющийся в нали чии материал еще все моменты, свидетельство которых ищет изыскание, или в какой мере он не полон. На этот вопрос отвечает критическое упорядочение верифици рованного материала.

Всегда или почти всегда имеется в наличии еще толь ко фрагменты бывших реальностей, только отдельные мнения о том, что было и произошло. Любой историче ский материал имеет лакуны, и даже самое тщательное исследование небезупречно;

четкость в обозначении пробелов и возможных ошибок является мерой досто верности исследования.

Критическое упорядочение материала должно иметь в виду не только временну последовательность (реге ю сты). Если оно сумеет сгруппировать эти материалы по самым разным аспектам, то пересекающиеся линии да дут нам много твердых точек (например, указатели в Corp. Inscript. Lat.).

§ Результатом критики является не «подлинный исто рический факт», а то, что материал подготовлен для по лучения относительно точного и конкретного мнения.

Добросовестность, не идущая дальше результатов критики, заблуждается, предоставляя дальше работать с ними фантазии, а надобно было бы поискать для даль нейшего исследования правила, которые гарантируют его корректность.

III. Интерпретация § Критика не ищет первоистоков, интерпретация не требует их. В нравственном мире ничего нет, что бы не передавалось из поколения в поколение.

Историческое исследование не стремится объяснять, т. е. выводить как нечто необходимое, только как по следствие и результат более позднее из более раннего, явления из законов.

Если бы логическая необходимость более позднего была заложена в более раннем, то вместо нравственного мира мы бы имели аналог вечной материи и обмена ве ществ.

Если бы историческая жизнь представляла бы толь ко новое рождение всегда одного и того же, то она была бы без свободы и ответственности, без нравственного со держания, только органической природы.

Сущность интерпретации — увидеть в былых проис шествиях реальности во всей полноте их условий, кото рые требовали своей реализации и действительности.

§ Точно так же, как при ходьбе объединяются: а) меха низм шагающих членов, б) напряжение мускулов, обу словленное ровностью или неровностью, гладкостью, твердость и т. д. почвы, в) воля, движущая тело, г) цель идущего, ради которой он идет,— так и интерпретация осуществляется на основе этих четырех аспектов.

То, что односторонне выделяют тот или другой аспект, признают его существенным, исключительно опреде ляющим, являются источником многих теоретических и практических ошибок, является доктринерством (§ 92).

§ а) Прагматическая интерпретация воспринимает ус тановленное критикой положение дела, т. е. верифициро ванные критикой и упорядоченные остатки и мнения не когда действительного хода вещей согласно причин но следственной связи, заложенной в его природе, чтобы реконструировать картину действительных событий.

При обилии материала достаточно простого демон стративного метода.

При недостатке материала известная нам по анало гичным случаям природа вещей ведет к аналогии, т. е.

к уравнению с известным и этим Х.

Аналогия между двумя Х, поскольку они взаимно дополняют друг друга, становится компаративным ме тодом.

Условием внутренней связи, в которой фрагментар но наличествующее проявляет себя как подходящее в логику этой связи и подтверждается очевидностью, яв ляется гипотеза.

§ б) Интерпретация условий основывается на том, что условия содержались идеально в некогда действитель ном положении дел, которое было возможным благода ря им и стало таковым, и хотя бы фрагментарно еще присутствует в мнениях и остатках (например, некра сивая сама по себе поза Боргезийского борца показыва ет линию поля фронтона, для которого статуя была предназначена).

Условия пространства — помимо бесчисленных ме лочей — объясняются из географии (театр военных дей ствий, поле битвы, естественные границы и т. д., обра зование долины Нила в Египте, болотистых маршей у Северного моря и т. д.).

Условия времени можно разложить на ставшее со стояние, в которое вступил факт, и на одновременные события, которые более или менее оказывают основное воздействие на факт.

Третий разряд условий образуют средства, как мате риальные, так и моральные, при помощи которых стал возможным и реализовался данный ход вещей.

В сфере материальных средств находится многооб разие материалов и инструментов, тем самым огром ное, почти еще не тронутое поле технологической ин терпретации;

в сфере моральных средств — страсти человеческие, настроения масс, господствующие над ними предрассудки и мнения и т. д.;

полководец, госу дарственный деятель, художник, который хочет воз действовать на них и через них, в равной степени опре деляется ими.

§ в) Психологическая интерпретация ищет в положе нии дел волевые акты, которые его породили.

Она может познать волящего и энергию его воли, по скольку он вмешивается в контекст этого положения дел, его интеллектуальную энергию, поскольку она оп ределила его. Но ни волящий не растворился полно стью в этом одном положении дел, ни то, что стало, не возникло только благодаря его силе воли, его интеллек ту;

это не есть ни чистое, ни целое выражение его лич ности.

Личность как таковая имеет свое мерило не в исто рии, не в том, что она там совершает, делает или терпит.

За ней сохранена ее собственная, самая сокровенная сфера, в которой она — бездарная или богато одарен ная, значительная и влиятельная или бесталанная — общается сама с собой и со своим богом, в которой есть подлинный источник ее воления и бытия, в которой со вершается то, что оправдывает ее перед собой или Бо гом, или обрекает на проклятие. Для индивида самое надежное из того, что он имеет, есть истина его бытия, его совесть. В это «святая святых» не проникает взор исследователя.

Хотя человек и понимает человека, но лишь перифе рийно;

он воспринимает поступок, речь, мимику друго го, но не может доказать, что он правильно понял его, совершенно понял. Совсем иное дело, когда друг верит в друга, когда в любви один человек определяет истин ное Я другого как его образ: «Таким ты должен быть, ибо так я тебя понимаю». Это — таинство любого воспи тания.

Поэты — например, Шекспир — развивают из харак теров действующих лиц ход изображаемых ими собы тий;

они сочиняют психологическую интерпретацию событий. Но в реальности действуют еще иные момен ты, а не только личности.

Вещи идут своим ходом вопреки злой или доброй воле тех, благодаря которым они совершаются.

В нравственных силах есть непрерывность истории, ее труд и поступательное движение (§ 15);

к ним прича стны все, каждый на своем месте, имеет свою долю;

бла годаря им в истории живет и самый незначительный и бедный вместе со всеми.

Но и самый гениальный, обладающий сильной во лей, самый могущественный есть только момент в этом движении нравственных сил, все же на своем мес те, особенно характерный и действенный. Как таково го, и только как такового, воспринимает его историче ское исследование, не ради его персоны, а ради его мес та и труда в той или иной из нравственных сил, ради идеи, носителем которой он был.

§ г) Интерпретация идей заполняет пробел, который оставляет психологическая интерпретация.

Ибо индивидуум строит себе свой мир постольку, по скольку он причастен к нравственным силам. И чем он прилежнее и плодотворнее строит, будучи на своем мес те и в отпущенный ему промежуток жизни, тем больше вперед движет он общности, в которых он жил и кото рые жили в нем, тем больше служил своей долей нрав ственным силам, которые его переживают.

Без них человек не был бы человеком;

но и они стано вятся, растут и поднимаются лишь в общем труде лю дей, народов, времен, в шествующей неустанно вперед истории, становление и рост которой есть ее разверты вание.

Этическая система какого либо времени есть лишь спекулятивный вариант и обобщение до сих пор развер нутого, лишь попытка сложить его по его теоретическо му содержанию и высказать его.

Любое время есть комплекс реализаций всех нравст венных сил, как бы высоко или низко ни было их раз вертывание, как бы ни было еще скрыто более высокое в более низком (государство в форме семьи и т. д.).

§ В разнообразии нравственных сфер, в которых коре нится и движется жизнь человека, исследование нахо дит ряд вопросов, с которыми оно приступает к имею щемуся в наличии материалу, чтобы его интерпретиро вать по его этическому содержанию.

Мы можем это проделать в двух вариантах:

а) либо мы наблюдаем в тех материалах состояние нравственных образований, каковые сложились в том настоящем и еще до него, и получаем таким образом этический горизонт, внутри которого находилось все, что было и произошло в это время у этого народа и т. д.;

и тем самым меру любого отдельного процесса в то вре мя, у того народа и т. д.;

б) либо мы ищем и устанавливаем моменты, шест вующие в этом состоянии вперед, и, сопоставляя их с тем состоянием, куда они привели, как они исполни лись, мы получаем то, что нам объясняет движение в том времени, у того народа, стремления и поиски людей того времени, их победы и поражения.

§ 44 (43) В этом движении вырывается вперед то та, то иная нравственная сила,— часто далеко вперед, как будто речь идет лишь о ней, как будто все зависит от нее — как идея этого времени, этого народа, этого человека, направляя воспламененные умы, властвуя над ними, побуждает их сделать следующий, по существу иной шаг.

Идея (комплекс идей), которую показывает интер претация в ходе событий, есть для нас истина этого хода событий. Этот ход событий есть для нас действитель ность, форма проявления этой идеи. В этой идее мы по нимаем происшествие;

мы понимаем из него эту идею.

В верности методически полученных фактов идея хода событий должна пройти испытание, а ход собы тий — оправдать эту идею.

Ибо для нас является истинной та идея, которой со ответствует какое либо бытие, истинным — то бытие, которое соответствует какой либо идее.

СИСТЕМАТИКА § 45 (49) Область исторического метода есть космос нравст венного мира.

Нравственный мир в любом своем неустанно движу щемся настоящем есть бесконечный клубок сделок, со циальных порядков, интересов, конфликтов, страстей и т. д. Его можно рассматривать с множества точек зре ния: технической, религиозной, политической и т. д.— и научно трактовать.

То, что в нем происходит повседневно, ни один ра зумный человек не делает, полагая, что он вершит исто рию. Лишь определенный образ созерцания последую щих поколений «делает из юридических и торговых сделок историю».

Воспринимать нравственный мир по мере его станов ления и роста, по временнй последовательности его дви жения — значит воспринимать его исторически (§ 15).

§ 46 (50) Тайна всякого движения есть его цель (t qen knesiV).7 Наблюдая шествие вперед нравственного мира в его движении, познавая его направление, заме чая, как исполняется и раскрывается одна цель за дру гой, историческое восприятие делает вывод (§ 12) о цели целей, в которой завершается движение и в кото рой то, что движет мир людей, заставляя его неустанно спешить, есть покой, завершение, вечное настоящее.

§ 47 (52) Человек по своему «богоподобию» на отпущенный ему отрезок земной, конечной жизни должен быть бес конечным субъектом, целостностью в себе, мерой и целью самому себе;

но в отличие от божества, которое есть и начало самого себя, человеку надо сначала стать тем, чем он должен быть.

Лишь в нравственных общностях человек становится человеком;

нравственные силы формируют его (§ 12).

Они живут в нем, и он живет в них.

Появившись на свет в уже готовый нравственный мир — уже первый ребенок имел отца и мать,— чтобы быть сознательным, свободным, ответственным, чело век создает для себя — каждый в своей доле (§ 42),— в нравственных общностях и из них свой малый мир, ячейку своего Я.

Каждая ячейка, обусловленная и поддерживаемая соседними с ней, обусловливает и поддерживает их;

все вместе они представляют собой неустанно растущее строение, поддерживаемое и обусловленное бытием ма лых и самых малых частиц.

§ 48 (53) Строя и формируя в своих индивидах, становясь в процессе труда, человечество создает космос нравствен ного мира.

Его дело без неустанного роста и становления его нравственных общностей, без истории было бы как гора скорлупок инфузорий.

Его труд был бы, как песок дюн, бесплоден и носился бы по ветру без цели, не сознавая непрерывности, без истории.

Его непрерывностью был бы лишь повторяющийся круговорот без знания целей и наивысшей цели, без теодицеи истории.

§ 49 (54) Нравственный мир следует рассматривать историче ски:

I. сообразно тем материалам, из которых он что ли бо формирует;

II. сообразно тем формам, которые он принимает;

III. сообразно тем труженикам, благодаря которым он возводится;

IV. сообразно тем целям, которых последние дости гают в своем движении.

I. Историческая работа сообразно ее материалам § 50 (55) Материал исторического труда есть данное природой и исторически ставшее;

и то и другое вместе — его усло вие и средство, его задача и граница.

Неустанное расширение набора его материалов есть мера его восхождения.

§ 51 (56) а) Исследуя и познавая природу, господствуя над ней и преобразуя ее для целей человека, труд возводит в нравственную сферу и окутывает земной шар aerigo nobilis8 человеческого воления и умения.

(Открытия, изобретения и т. д.;

возделывание земли, полеводство, горное дело и т. д.;

приручение, разведе ние животных и т. д.;

изменение земель и ландшафта путем переселения растений, животных и т. д.;

цикл ес тественных наук и т. д.) § 52 (57) б) Тварного человека труд заставляет «в поте лица своего» в процессе познания становиться тем, что он есть по своим задаткам, и в процессе становления по знавать это;

он делает из genus homo исторического, т. е. нравственного человека.

(Антропология, этнография;

вопрос о расах, смеше ние рас, распространение рода человеческого по земле и т. д.) § 53 (58) в) Возникшие человеческие образования, результаты исторического труда (порядки) все снова и снова стано вятся для него нормой, стимулом и средством для ново го труда.

(Статистика. Потребности и общение и т. д. Так на зываемая история культуры.) § 54 (59) г) Из целей людей, их задушевности и страсти, кото рые определяют их жизнь, он формирует свои движу щие силы, свои соблазны, свое воздействие на массы.

(Дух нации, партикуляризм, фанатизм, соперниче ство и т. д.) II. Историческая работа сообразно ее формам § 55 (60) Формами, в которых движется исторический труд, являются нравственные общности, первообразы кото рых в качестве нравственных сил хранятся в сердце и совести человека.

В нравственных силах заложена воспитательная сила истории. И всякий причастен к жизни истории в той мере, в какой он причастен к ним (§ 41). Человече ские отношения являются нравственными в той мере, в какой они воспитывают;

и они воспитывают настолько, насколько силен в них нравственный элемент.

Любая из этих нравственных сил создает свою сферу, свой мир для себя, замкнутый в себе, требуя от каждого выступать вместе за нее и работать на нее, а также фор мировать и утверждать в ней свое нравственное значе ние.

Индивидуум есть не атом человечества, одна из моле кул, бесконечное число которых составляет человече ство. Он принадлежит этой семье, этому народу, этому государству, этой вере и т. д., существует только как их живой член, «как рука, отделенная от тела, уже не рука».

Учение о естественных правах человека выходит за пределы собственных предпосылок, оно забывает, что без долга нет права, что в каждом индивиде были ис полнены тысячи обязательств, прежде чем он смог за воевать право.

§ 56 (61) Общности, если учитывать сущность человека, воз никли либо из естественной потребности, либо из иде альной, или из той и другой одновременно.

Будучи нравственными силами, они имеют как по от ношению к себе, так и к другим и всем свое становле ние, свою историю.

§57 (62) А. В естественных общностях естественное должно быть облагорожено первым волением, любовью, верно стью, долгом и т. д.

То, что из естественной потребности становится ду шевное содружество;

из естественного побуждения — воление и долженствование, и постоянные узы, отлича ет человека от животного.

§ 58 (63) а) Семья. В теснейшем пространстве, в самых твар ных формах — самые сильные нравственные связи, са мые глубокие предопределения.— Ступени развития брака до моногамии. Отцовская власть. Очаг. Так назы ваемый патриархат. Кровная месть.

§ 59 (64) б) Соседство. Первые трения в пространственном со существовании. Основание общин как большой семьи.

Старейшины;

община — марка, общинный луг и т. д.

§ 60 (65) в) Племя. Родство не, а. Герой племени, gentilicia sacra и т. д. Рода и кланы (cognationes et propinquitates, рода и ветви).

§ 61 (66) г) Народ. Естественное государство, естественная ре лигия и т. д. Языческая этническая эпоха. Консерва тивность и подвижность народных типов. Так называе мая психология народов. «Демология». Принцип на циональности.

§ 62 (67) Б. В идеальных общностях духовное, проявляясь, должно вступать в реальности, чтобы таким образом стать другим, доступным и понятным, связью между умами, общим достоянием.

§ 63 (68) а) Речь и языки. Всякое мышление есть говорение, движение в готовых формах, даже если оно их развива ет дальше. Звуковой мимесис есть не только звуко подражание, но и перевод ощущений в звуковое выра жение.— Последовательность языкового развития в бо гатстве форм, усложнении синтаксиса, специализации лексики. Следовательно, «жизнь языка» никак не «прекращается, когда начинается жизнь истории» (Шлейхер). Звук и письмо. Различие в образе мышле ния языков с фонетическим письмом и иероглифиче ским (офтальмические языки).

§ 64 (68) б) Прекрасное и искусства. Художественный мими сис есть не только слепок, отражение, отзвук, но и вос произведение душевного впечатления вплоть до иллю зии того или иного чувства (танцовщица, танцующая весну). Идеал и утешительность иллюзии (Румор). Техническое и художественное.

§ 65 (70) в) Истинное и науки. Научная истина. Важность ме тодов. Сущность скепсиса, доктрины, гипотезы и т. д.

Номинализм и реализм и т. д.

§ 66 (71) г) Святое и религии. Любая религия — выражение скудости и беспомощности конечного бытия и потреб ность чувствовать себя заключенным вместе со всеми в бесконечное бытие;

— одно из выражений предчувст вия божества, надежды на исцеление и благо, даруемые им, истины вечного, совершенного, абсолютного. Вера и культ. Религия и теология. Священная история в лю бой религии.

§ 67 (72) В. В практических общностях движутся борющиеся и спорные интересы, всегда одновременно и связанные, и движимые естественными потребностями, всегда безу держно стремясь вперед и ссылаясь на идеальные цели или результаты, хотя только под натиском готового по земному состояния, насыщенного по земному покоя.

§ 68 (73) а) Сфера общества. Общество претендует на то, что бы предоставить каждому место, где для него исполня ются нравственные общности, и он исполняет их.

Различия по классам, крови, образованию, имущест ву. Происхождение и нравы;

инертные элементы;

пар тии;

общественное мнение и т. д. Социальная республика.

§ 69 (74) б) Сфера благосостояния. Материальная жизнь пре тендует на то, чтобы охватить и определить все условия и средства, в которых нуждаются нравственные общно сти.

Заработок и конкуренция, капитал и труд, богатство и бедность. Натуральное хозяйство и денежное хозяй ство. Движение стоимостей, развитие кредита. Плуто кратия и трудящиеся классы и т. д. Государство как коммунизм.

§ 70 (75) в) Сфера права. Право претендует на то, чтобы регу лировать и обосновывать все формы, в которых движут ся нравственные общности.

Область применения права. «Право должно все же оставаться правом»;

но и оставаться только правом.

Разные виды его обоснования, его применения, его дальнейшего развития и т. д. Правовое государство.

§ 71 (76) г) Сфера власти. Государство претендует на то, что бы быть совокупностью, общим организмом всех нрав ственных общностей, их общим пристанищем и прибе жищем и тем самым их целью.

Государство является публичной властью для защи ты и обороны внутри страны и вовне.

В жизни государства и государств власть есть таким образом главное, как любовь в сфере семьи, вера в сфере церкви, прекрасное в сфере искусства и т. д. В мире по литики действует закон власти, как в физическом мире — закон тяготения. «Повозка длиною в пядень — вовсе не повозка» (Аристотель).

Только государство имеет полномочия и обязанности быть властью. Там, где место власти занимает право, благосостояние, общество, даже церковь, народ, общи на, сущность государства либо еще не найдена, либо по теряна в процессе деградации.

Власть превыше всего тогда, когда ее в полную силу питает труд, здоровье и свобода всех нравственных сил.

Государство, как любая другая нравственная сила, не только относится ко всем другим, но и в своей сфере охватывает их всех, под его защитой и правом, под его покровительством и ответственностью все движутся к его благу либо погибели.

Государство не является ни суммой индивидов, кото рых оно охватывает, ни возникает из их воли, ни суще ствует ради них.

Чем суровее форма государства, тем у него больше насилия, а не власти, тем беднее оно свободой.

Из этнографического хаоса кристаллизуется одно го сударство за другим. Их взаимоотношения движутся от adversus hostem aeterna auctoritas esto10 к договору и мирному общению, к международному праву. Федера тивное государство, союз государств, система госу дарств, всемирная система государств являются все шире расходящимися кругами волн, исходящих из это го движения.

III. Исторический труд сообразно его исполнителям § 72 (77) Все образования и перемены в нравственном мире со вершаются благодаря волевым актам, как в органиче ском мире все образуется из клетки.

Когда мы говорим: «Государство, народ, церковь, ис кусство и т. д. делают то то и то то», то мы имеем в виду «благодаря волевым актам».

§ 73 (78) Каждый человек есть нравственный субъект;

только благодаря этому он человек. Он должен строить для себя свой нравственный мир (§ 47).

Каждый индивидуум представляет для нас бесконеч ный интерес как ставшая и становящаяся личность, ведь и поэзия (роман) неустанно следит и использует этот интерес.

И самые близкие отношения между людьми, их уст ремления и повседневные занятия и т. д. имеют свое развитие, историю для тех, кого это касается (история семьи, определенного места, специальности).

§ 74 (79) Как это супружество, это произведение искусства, это государство относится к идее семьи, прекрасного, власти, так и эмпирическое Я (§ 55) относится к тому Я, в котором мыслит философ, творит художник, судит судья, исследует историк.

Это всеобщее Я человечества есть субъект истории.

История есть gnoqi sauton человечества, его совесть.

§ 75 (80) Пульс жизни исторического движения есть свобода.

Cлово «свобода» в разные времена понимали по раз ному;

сначала оно имеет лишь отрицательное значение.

Свобода значит, что тебе не препятствуют в участии и общежитии в любой из нравственных сфер, что тебе одна не мешает быть в другой, не наносит вреда, что ты не исключен ни из одной из них.

Любая из этих сфер претендует на каждого целиком, нередко исключительно. В коллизии обязанностей, в ее всегда болезненном протекании и часто потрясающем исходе конечная природа человека покоряется посту лату свободы.

§ 76 (81) Проблема исторической жизни движется не в преде лах ложной альтернативы свободы и необходимости.

Необходимое есть противоположность произволу, случайности, бесцельности, есть неодолимое должен ствование добра, есть нравственное.

Быть свободным — значит не терпеть произвола, не быть безвольным, безъяким, значит непреодолимое во ление добра, т. е. нравственное.

Высшая свобода — значит жить ради наивысшего до бра, ради цели целей (§ 46), к которой направлено дви жение всех движений — и ее наука есть история. Отсю да «царская полная свобода нравственного человека» (Фихте);

отсюда слова посвящения: «Perch’io te sopra te corono e mitrio» (Данте. Чистилище. XXVII, 142). § 77 (82) Всякое движение в историческом мире происходит благодаря тому, что из институциональностей развива ется идеальный аналог, идея, каковыми они должны быть, характеры, исполненные этой идеей, осуществ ляют его.

Эта наполненность идеей есть страсть (), кото рая, действуя, становится ответственной и виновной, как гласит древнее изречение.

§ 78 (83) Идеи суть критика того, что есть и чего нет, каковое должно бы быть. Тем, что они, осуществившись, пре вращаются в новые порядки и становятся привычкой, инертностью и неподвижностью, снова необходима критика и так далее и так далее.

Непрерывность этих идей — e 12 — есть диалектика истории («Филосо фия истории» Гегеля).

§ 79 (84) То, что из социальных порядков возникают новые идеи, из идей — новые порядки, есть результат труда людей.

Многие, живя лишь ради своих интересов и буднич ных дел, ради настоящего, ориентируясь на будничные мелочные цели, следуя привычке, вовлеченные в об щий поток, руководствуясь ближайшими поводами, работают, не имея выбора и воли, несвободно, как мас са. Они являются шумящими тирсофорами в празднич ной процессии Бога.

Предчувствовать в движении нравственного мира но вые идеи, осуществлять их есть историческое величие, «давать имя катящемуся времени» (Шиллер).

IV. Труд истории по его целям § 80 (85) Всякое становление и рост есть движение к цели, ко торая, исполняясь в движении, хочет прийти к самой себе (§ 46).

В нравственном мире цель за целью нанизываются в бесконечную цепь из звеньев.

Любая из этих целей сначала имеет свой путь и свое становление для себя;

но каждая есть обусловливаю щая другие и одновременно обусловленная ими.

Довольно часто они препятствуют, мешают, противо речат друг другу;

часто появляются то здесь, то там, ино гда отступая, но всегда только для того, чтобы затем про должить работу с еще большим напором, возрастающей силой напряжения, на новом месте, в новой форме, каж дая, подгоняя других, есть одновременно гонимая ими.

§ 81 (86) Высшая цель, безусловно обусловливающая, движу щая всех, включающая всех, объясняющая всех цель целей (§ 15) есть та, которую нельзя эмпирически ис следовать.

Из самоуверенности нашего Я бытия (§ 12), из стремле ния нашего нравственного долженствования и воления (§ 76), из жажды совершенства, единого, вечного, в кото ром наше убогое, эфемерное, фрагментарное бытие чувст вует себя восполненным тем, чего ему не хватает, для нас возникает, помимо иных «доказательств существования Бога», самое что ни на есть для нас доказательное.

Зло тяготеет над бренным мыслящим духом, есть тень его обращенной к свету бренности. Оно относится к деятельности исторического движения, но «как исче зающе малое в процессе хода вещей и обреченное на ги бель».

§ 82 (87) То, что для животных и растений есть их родовое по нятие,— ибо род есть tou aei kai tou,13 — вот что есть для людей история.

Этика есть учение о нравственных силах, не только о личном отношении к ним и поведении в них.

Этика и историка являются как бы координатами.

Ибо история дает генезис «постулата практического ра зума», какового не может отыскать «чистый разум».

§ 83 (88) История есть путь к сознанию и сознанию человече ства самого себя.

Эпохи истории являются не возрастом этого Я чело вечества,— эмпирически мы не знаем, стареет ли оно или молодеет, знаем только одно: что оно не остается та ким, каким оно было или есть — а стадиями его станов ления, миропознания, познание Бога.

§ 84 (89) По мере прохождения этих стадий растет человече ское понимание цели целей, тоски по ней, пути к ней.

То, что с каждой стадией расширяется, восходит, уг лубляется это понимание, которое — и только оно — может считаться поступательным движением челове чества.

§ 85 (90) От земного взора скрыты начало и конец. Но он мо жет путем исследования познать направление текуще го движения. Ограниченный тесными рамками настоя щего, Здесь и Теперь, он видит, Откуда и Куда мы идем.

Он видит то, что он видит, исполненный светом, в ко тором и из которого есть всё;

и его ви есть отсвет дение того Света.

Сияние этого Света он не вынес бы;

но в пронизанных Светом сферах, которые открываются ему, заостряя взгляд и воспламеняя его, он предчувствует все более далекие дали, все более обширные эмпиреи.

Одна из этих сфер есть человеческий мир и его исто рия, и исторически великое есть солнечная пылинка в Богоявлении.

§ 86 (91) История есть знание человечества о себе, его уверен ность в себе.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.