WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«УДК 930 ББК 63 Д 75 Редакционная коллегия серии «HISTORICA» В. П. Сальников (председатель), П. В. Анохин, С. Б. Глушаченко, И. И. Мушкет, Р. А. Ромашов, П. П. Сальников, C. В. Степашин ФЕДЕРАЛЬНАЯ ...»

-- [ Страница 6 ] --

Во вторых, казалось, что тот строгий, неумолимый порядок является прикованным к одной звезде, к одно му камню, одной точке, которую среди всех точек из брало себе это племя, этот род. Все другие, хотя и суще ствуют, но принадлежат другим, враждебным племе нам. Так, вокруг древней Каабы38 в Мекке сложился единый культ многих арабских племен. Этот камень есть знак союза с одним среди многих, которому они прежде всего хотели служить. Из такого источника происходит культ одного из родственных племен, кото рое затем, пройдя через неслыханные испытания и об ретая не раз спасение, переживает то, что перед этой властью Бога есть другие Elohim,39 Elelim, и что этого одного следует называть: «Я есмь Сущий» (Иегова, Яхве) (Исх. 3, 14). Здесь впервые познано божество, как неизменное, но и Единое, стоящее над всем историче ским движением, над всей природой, как творец мира и властитель всех судеб, вечный и неизменный, как дух.

Тот момент, когда душа восприняла как свое целое и всю живую подвижность и восприимчивость, в которой она чувствовала себя становящейся и растущей, знаме новал совершенно иное начало. Тогда она увидела в звездном небе не строгое тождество порядка, а движе ние и перемену;

она стала видеть в природе вокруг себя все новую жизнь и перемену вещей. Они казались ей живыми, одушевленными, по человечески чувствую щими и волящими, их дела и страдания были совсем подобны делам человека, только более великими, более глубокими, божественными. В их делах и страданиях она полагала узнавать свою собственную историю.

Только теперь возникает подлинный мир, религиозное воззрение в форме священной истории. И тем самым и непосредственно было дано, что эти события, подобно человеку, все более и более теряют свою природную ос нову и фиксируют только антропоморфизм, этический вид;

в нем находят форму выражения развивающегося подлинного жизненного содержания.

Именно это развитие прошли все индо германские племена и, проходя его, индийцы перешли к своему ве ликому учению Будды, греки — к глубоко человеческо му познанию, которое достигает апогея в их филосо фии;

в той форме, которая затем слилась с мессианской идеей еврейского народа, чтобы подготовить почву хри стианству.

Я не буду излагать, как здесь место мифа заступила совсем иная форма, действительная история, факт жиз ни Иисуса. Этот факт ознаменовал начало нового мира.

Было открыто и познано единственное, что необходи мо, единственное, в котором отныне движется весь хри стианский мир идей, или все же должен бы двигаться.

Ибо то, что в действительности весь ряд уже преодолен ных ступеней: фетишизация реликвий, магическое действие освященной руки,— все снова и снова вторга ется в мифологию священной истории, даже церковь считает их важным;

есть знак, как глубоко укоренено в природе человека язычество, как для нее трудно дер жаться на высоте своей свободы и призвания.

Следовательно, в таких формах движется идея свято го в религиях, которые представляют собой как бы речь веры;

и как языки, так и они объединяют всех тех, кто в таких формах находит выражение своему религиозно му чувству.

Но здесь важна не только общность этих выражений веры. Такие выражения, как бы ни казалась сама вера заключенной в них и обусловленной ими, всё же следу ет отмечать по существу от веры, как мысль от языка.

Они являются лишь поиском правильного выражения.

Глубоко внутреннее чувство растет и становится все бо гаче и мощнее, и выражение не может его охватить.

И чем богаче и мощнее выражение, тем глубже и богаче становится само содержание, и сознание его глубины растет вместе с ним. Поэтому эти религиозные выраже ния, подобно языкам, имеют свою историю, свои глубо ко значимые изменения. И в истории этих выражений веры сама вера становится чище, выше, сознательнее;

и она имеет свою историю.

Но сама вера, чем она искреннее, тем сильнее хочет проявиться в целостности нравственных сил. Если мож но так сказать, насколько она понимает их всех как атри буты божества, настолько она стремится вложить, вжи вить в них идею божества, она хочет их освятить: «Святы будьте, ибо свят Я, Господь, Бог ваш» (Лев., 192). Отсюда все познанные нравственные сферы являются сформули рованными в зависимости от меры веры, насколько они в ней обоснованы, соотнесены с ней. В них познают, какова вера, в них она доказывает, подтверждает себя на деле бо лее четко и действенно, чем в одних догматах веры. Вся нравственная жизнь коренится в религиях, является на ряду с религиозными представлениями вторым, более точным их выражением. Глубокое чувство, которое не выразилось в мифах, легендах и т. д., а также в догмати ческой спекуляции, находит в освящении жизни все но вый повод для своей реализации.

Таким образом, складывается содружество тех, кото рые хотят обобщить идеей святого все то, во что они ве рят, чем живут, образуется товарищество, которое на правлено главным образом на то, чтобы знать и сохра нять как, цель, как энергию и истину их союза са мое лучшее всех идеальных сил, а именно идею свято го, каковая целиком и полностью не выражается ни в одном индивиде. Они образуют общину.

Так же люди, объединенные в Элевсинских мисте риях, дионисийских праздниках, панафинеях образу ют общины. Но эти общины лишь преходящи, образо ваны только для этих обрядов, только для этого ряда религиозных вопросов. Люди, так объединенные, бу дучи полисной общиной Афин, имеют праздник Афи ны, как семьи они отмечают апатурии, нечто вроде }Omopatoria;

как виноградари, они празднуют в своих демах сельские дионисии;

будучи земледельцами, они собираются в Элевсинском храме также и потому, что позднее стали задумываться, что ждет их после смерти.

Создается впечатление, как будто житель Аттики в за висимости от его многочисленных человеческих, нрав ственных интересов принадлежит всякий раз к особому объединению;

индивидуум в своей свободе и индивиду альности является все еще глубочайшим и самым вер ным, что познал дух.

Это никак не первое, органическое образование, а ре зультат уже высокоразвитого способа познания приро ды духа и свободы. По сравнению с ним есть одна форма, глубоко связанная и связующая. Ибо идея божества есть нечто, во что все верят, есть сила, от которой зависят бла го и горе любого индивида, сила, которой покоряются, которой нужно служить, чтобы не потерять ее милость и не навлечь на себя ее гнев. Но как ей служить? Кто веда ет, что ей угодно? Кто владеет тайной ублажать ее, еже ли она гневается, и завоевывать ее, ежели она от тебя от вернулась? Тот, кто держит в своих руках тайну, будет властвовать над общиной верующих, будет устанавли вать свою власть и обосновывать на века.

В такой форме иерархии и богослужения идея свято го появляется очень рано. В Индии мы можем просле дить ее становление. Там, как и в Египте и Вавилоне, жречество представляет собой замкнутую касту. Там над жизнью и развитием народа с ранних пор господ ствует альтернатива духовной и светской власти: в борьбе между жречеством и государством движется, развивается их внутренняя история.

Поэтому понятно, каким было прогрессом то обстоя тельство, что у народа Эллады этот шаг к образованию иерархии произошел не так, как в Индии, что любой эл лин в своем кругу во время праздников мог быть свя щеннослужителем, что антагонизм между государст вом и духовной иерархией не имел места, а община была просто заключена внутри государства и в его законе. По этому Эллада не пришла к систематике своей мифоло гии, своего учения о богах, поэтому она завершилась не теологической, а философской спекуляцией. И эта спе куляция не была отрицанием свободы и индивидуаль ности, окончательным отрицанием Бога и мира (Нирва на), как в современной Индии, а она была преображени ем и исполнением того, что религиозная жизнь Древне го мира несла в себе в зародыше и что она развивала.

С одной стороны, народ Эллады, а с другой — иудей ский народ завершили религиозное формирование Древнего мира. Здесь благодаря великим учреждени ям, которые носят имя Моисея, была образована общи на во имя Бога и служения ему, который заявит о себе как Спаситель;

там он был узнан как Единый, Всемогу щий, Святой;

здесь было понято государство и право, весь нравственный порядок и любое познание как исхо дящее от него и возвращающееся к нему. Но как часто народ отходил от Бога, как часто царская власть от рицала, что она лишь в нем;

и когда, наконец, народ, государство и храм порвали с чуждой властью, единст венной надеждой было то, что помазанник Божий во зобновит жречески национальную власть царя! Пока не пришли к пониманию, что значит основание «царства, которое не от мира сего», царства, в котором все люди являются детьми Божьими, в котором все народы, все человечество должно быть единым как жреческий на род, и каждый в нем священнослужитель.

Я не буду далее объяснять, как в этом христианском мире возобновился антагонизм государства и церкви, как они боролись за власть, как в этой борьбе возникло бесконечное число направлений, которые, сменяя друг друга, определили образ бытия рода человеческого;

как в средние века эта борьба увенчалась полной победой церкви над государством, ибо в этом похожи христиан ская церковь и ислам. То обстоятельство, что на христи анском Западе государство освободилось от такого ига, послужило началом Реформации. И это весьма знаме нательно, что она совпадает с возрождением классиче ских штудий, что жречество всех христиан, т. е. оправ дание одной только верой, является ее ядром. И сразу же прибавляется новая потребность: идти на основе это го познания вперед, к общине, ибо именно это в боль шей степени, чем учение о таинстве причастия, соста вило и еще сегодня составляет противоположность ме жду лютеранством и реформатским вероисповеданием.

Для меня было важно только обозначить по порядку главные мотивы, о которых идет речь в этой сфере идеи святого, и доказать, какое множество различных исто рических развитий наличествует здесь, развитий, по отношению к которым мы совершили бы большую не справедливость, если бы не признали их непрерыв ность, идущую из древности в христианское время, т. е.

религиозное единство человеческой истории.

Но еще более внимательны мы должны быть относи тельно другого аспекта. Здесь имеет место то же самое, что и в любой сфере идей: каждая из них, каковая вол нует и наполняет личность, претендует слыть по сво ему всеохватывающей и все определяющей, определять и наполнять единолично душу человека. Как многие считают, что пиетет по отношению к семье является аб солютно нравственным, выше любого другого долга, в нем заключено и обосновано все прочее. Затем нацио нальная идея, воспламеняющая сердца, хочет быть ме рой и нормой всего. Далее государство претендует быть абсолютно нравственным, не только осуществлять кон троль за всеми другими нравственными сферами, но и основывать их и оснащать. Наконец, то же мы видели в идеальных сферах;

идея святого, кажется, в своей вла сти и экспансивной энергии заглушает и поглощает все другие нравственные силы, движущие жизнь, даже идею власти.

Тем, кто видит дальше сиюминутного момента, мо жет, пожалуй, показаться странным, как будто огром ная сфера нравственного наличного бытия в опасности, что ее поглотит мертвящая односторонность. Но мы знаем, что все нравственные силы имманентны природе человека и что они в неутомимой и бесконечно меняю щейся подвижности, борясь друг с другом и пересека ясь, критикуют друг друга и с каждой новой фазой сво его движения повышают горизонт нравственного мира, увеличивают созидательную силу нравственного на личного бытия.

В. Третий разряд: Практические общности § 67 (72), 75 (80), 76 (81), 77 (82) В двух рассмотренных нами рядах мы все время на талкивались на некую двойственность. Естественные общности являлись не только естественными, но и име ли тенденцию развиваться в исторические образова ния. И идеальные общности представляли собой не только рафинированный результат исторических пре образований, но и стремились как бы обрести плоть в практических институциональных формах.

Впрочем, человек как индивидуум имеет корни пре жде всего в естественных сферах. Ибо человек в абстрак ции есть никто, он есть нечто только как дитя этих роди телей, член этого племени и народа, с определенным те лосложением и т. д., одним словом, он есть этот человек, определен как либо природой, и только в таком свойст ве он содержит в себе понятие «человек». В таких есте ственных определенностях заключается для него его са мая подлинная сущность, и он чувствует ее, и если вооб ще с ним все в порядке, то ему не приходит в голову, что он мог бы или хотел быть не таким, как он есть. То, что он принадлежит этим родителям, этому народу, состав ляет его чувство собственного достоинства и гордости и т. д. В этих общностях он ощущает свою целостность, в ней он имеет, по словам Аристотеля, свою a|t%rkeia. В идеальном разряде мера и цель суть иные. И здесь индивидуум не как таковой имеет свою a|t%rkeia. Но он ищет и находит ее в том, что он незаметно вносит свою долю в дело великих умов. Здесь им владеет не внешний мир, а он свободен от него в той мере, как его душа, парящая и рвущаяся ввысь, едва касается земно го кончиками пальцев ног: она парит в ореоле над веща ми, чтобы жить и быть причастной тому миру идей, в котором она чувствует себя на своем месте.

Между обоими разрядами лежит разряд практиче ских реальностей;

подлинная арена исторической борь бы, где в любой момент проявляется и уместна суро вость себялюбия, страстей, интересов.

Нельзя сказать, чтобы в тех естественных сферах ца рила непрерывная мирная тишина. Но зачастую на сильственные движения являются скорее только про исшествиями, которые там протекают, и если вторгает ся что то нарушающее, грозящее, то ему сопротивля ются не рассуждая и чувствуя, что это происходит с полным правом. Но главное здесь есть непрерывность, покой, субстанциональная определенность, уверен ность, что это верно и так будет всегда. Отличительным признаком здесь является распорядительность. Анало гичную картину мы видим в идеальных сферах: и там есть постоянное движение и соревновательность, но нет ненависти и взаимной угрозы;

соревнуясь в добром, прекрасном и истинном, осознают, что стремятся к од ним и тем же целям, и если зависть и высокомерие раз водят художников, мыслителей, даже теологов, что бы вает частенько, в разные стороны, все же их лучшая часть, т. е. то, что они создают, стоит выше этого раздо ра, а такими чванливыми выходками они отдают дань убогой тленности. Важным здесь является непрерыв ность, подвижность и изящество духовного;

удовольст вие непрерывного стремления, блаженство все новых вопросов, задач и целей. Отличительным признаком та кого идеального мира является непрерывное стремле ние вперед.

И по этим причинам срединное положение практиче ского мира весьма примечательно. Ведь в нем есть по стоянная борьба между свободным движением лично стей и определяющей энергии того, что уже возникло, что для него есть твердая граница, субстанциональная непрерывность. Во всех сферах, о которых здесь идет речь: государство, право и т. д.,— есть неустанное стремление к институциональности, т. е. к тому, чтобы претвориться в максимально твердые, связующие фор мы, чтобы дать им, насколько возможно, образ естест венной субстанциональной нравственности. Сообщест во труда, в котором коренятся сословия, приходит к по ниманию благородства и неблагородства как расовому различию;

так что между ними не может иметь место даже бракосочетание;

государственное сообщество сра зу же старается сформулировать национальность, исхо дя из понятия государства, таким образом натурализо ваться. Но любая из сфер, едва достигнув институцио нальности, переходит в стагнацию. Ибо ее истина есть не покой постоянства, а непрерывность движения, не непрерывное развертывание установленного природой, которое, сохраняя себя, меняется, а диалектика проти воположного в себе, которое сохраняется, неустанно меняясь, т. е. которое чувствует противоречие в себе, примиряясь с ним и в своем примирении обновляет его, чтобы затем его снова сгладить.

Ибо — и это другая сторона — таким же мощным, как и стремление к институциональности, является здесь и стремление к идеальности. Идеи истинного, доброго, прекрасного всегда претендуют на то, чтобы быть настоящим содержанием этого реального мира, стать в нем осуществленными и признанными. И в той мере, как развивается тяга к институциональности, высвобождаются идеальные факторы, выступая про тив уже возникшего, увещевая, требуя, не давая покоя;

они не успокоятся до тех пор, пока не проникнут снова в порядки, не пройдут их насквозь и не изменят их.

Это трудное, но бесконечно важное понимание того об стоятельства, что в тех сферах, о которых мы говорим, здоровое начало не допускает чрезмерности ни того, ни другого, напротив, идеальное находит смысл только в реальном бытии, реальность же только в идеальном со держании. Как отдельный человек имеет нравственную задачу своего существования не в эмансипации плоти, не в аскетизме и самоистязании, а в том, чтобы быть све жим, здоровым и сильным душой и телом, и готовым творить всяческое добро. Кто же сетует на весьма силь ные трения действительности, кто не понимает, что борьба и шум действительного мира есть бесконечно со держательнее и оказывает более освежающее воздейст вие, чем любая тихая институциональность или скуч ные китайские тени идеалов, тот либо слишком молод, либо слишком стар для исторического мира.

Я должен сделать еще одно предварительное замеча ние. Я до сих пор намеренно редко употреблял — или во обще не употреблял — слово «свобода». Не потому, что я не знаю или не признаю, что свобода представляет собой одновременно и семечко, и плод нравственной истории.

Ибо свобода есть самоопределение духа в себе, самораз вертывание его сущности в волении. В первой сфере есте ственных общностей свобода еще была связана, спрята на под субстанциональной природой нравственных от ношений, которые сложились в этой сфере. В естествен ных общностях индивидуум был лишь их членом, как рука, нога, лишь при этом теле являются рукой, ногой.

Но целое было единством, имманентным всем единич ным моментам: духу семьи, народа и т. д. В свою очередь в идеальных сферах было, конечно, полнейшее самооп ределение духа. В священные моменты, когда индиви дуум жил целиком во власти этих идей истинного, свя того, он чувствовал себя бесконечно свободным в себе. Но сущность свободы требовала большего, а не только пре краснодушия бесконечных чувств и тихого пожатия руки единодушной восторженности. И точно так же, как в этих идеальных сферах идут вперед к созданию произ ведений, к институализации и т. п., точно так же стано вится очевидным, что лишь с границы начинается про верка и испытание на прочность свободы.

Эта граница встречается в реальных сферах на каж дом шагу. Она заключается в равной свободе других, которую приходится признавать, в общности всех, ко торой вынуждены подчиняться, желают они того или нет. Здесь имеет место не так, как в естественных сфе рах, любовь и одинаковое чувство целого, не так, как в идеальных сферах упоение равным стремлением, пре умножением и притоком сил в соревновании воодушев ленных одной идеей, а прежде всего торможение и до кучная необходимость, ибо того, что достается одному, лишается другой;

чего один пытается достичь, то вызы вает одновременно зависть другого. Именно в этом пункте присутствует постоянная опасность, что власть, интерес, формальное право угрожают истинной свобо де, т. е. правам других нравственных сфер;

и все же че ловек, чтобы быть ко всему причастным, не должен служить и следовать только одной нравственной сфере.

Тогда бы началась bellum omnium contra omnes,41 если бы в нравственной власти общностей не была заложена принудительная граница. И в этом подчинении самооп ределения общему состоит отличие свободы от произво ла, возникает свободная воля, признающая одновре менно свою меру и сущность во внешней границе, ра зумная воля, разумная постольку, поскольку она по знает как таковые нормы нравственной идеи, которым она подчиняется, и признает их не потому, что они яв ляются законом извне, а потому, что она признала их как справедливые и благие.

Таким образом, здесь под контролем реального мира возникает свобода, развертывая всю свою нравствен ную энергию. В ней вырабатывается конкретный тип самоопределения, т. е. личность, характер.

Теперь, переходя к обсуждению этих сфер в частно стях, мы должны вспомнить, что нам придется рас смотреть их с исторической точки зрения, т. е. они, как и все прочие нравственные сферы, в любой момент сво ей реализации менее всего думают об исторической зна чимости своих деяний. Напротив, они преследуют оп ределенную, как мы бы сказали, техническую задачу, и только особое исследование понимает эти деяния в кон тексте их становления, с точки зрения их истории. Нет никакого правового отношения, никакого государства и т. д., которое не имело бы в себе существенного момен та, способствовавшего его возникновению. Но частное правовое отношение касается технически лишь этого определенного субъекта и объекта. Производство опре деленных вещей кормит стольких то рабочих и пред принимателей. Государство имеет те или иные текущие дела, доходы, общественные организации. Одним сло вом, отдельные моменты, когда эти нравственные общ ности появляются и реализуются, представляют собой дела, каковые на первой ступени были порядками, на следующей — задачами. То, что эти дела, как малые, так и великие, являются пульсом истории, как прави ло, не осознают те, кто их совершает. Ибо они соверша ют их не ради истории, а в интересах момента, в зависи мости от условий и мотивов, являющихся именно сей час определяющими. В текучке дел их обобщают в со вершенно ином аспекте, и уж никак не с исторической точки зрения.

Исторический подход совсем иной. То, ради чего про изошло любое частное событие, его цель в глазах дейст вующих лиц кажется истории уже не целью, а средст вом, условием и т. д., благодаря чему реализовали этот момент, важный в контексте становления. Целью Александра, когда он завоевывал Азию, не была элли низация Азии;

быть может, она ему была нужна для его смелых и честолюбивых планов мирового господства.

История же говорит с улыбкой: то, что было целью его тщеславия, в моих глазах представляется лишь истори ческим средством эллинизации Азии. Если г. Перэр изобрел Crdit mobilier,42 и все богачи доверили ему свои жиро, то у них не было ничего иного в мыслях, кроме желания наживы, но при этом они совершили не слыханный переворот, сломав финансовую монополию Ротшильдов. Историческому рассмотрению мало дела до алчных целей этих банкиров. Оно познает, как гото вилось крупное изменение в денежном обороте и как алчность некоторых умных финансистов вызвала ката строфу. И так повсюду.

а) [Сфера общества], б) Сфера общественной пользы В сфере общественной пользы мы имеем дело с беско нечным разнообразием общностей, основное свойство которых, в конечном итоге, всегда одно и то же. Ибо в сущности личности заключено прежде всего свойство соотносить себя и все с собой. Первым выражением сво боды является эгоизм, стремление к обладанию и на слаждению. И поскольку в любом индивиде повторяет ся с равным основанием одно и то же стремление, по скольку любой в своем себялюбии все же ограничен в средствах, связан пространством и временем, посколь ку он как раз в этой своей потребности обладания и на слаждения всегда зависим от целой бесконечности бы тия вне его, развивается взаимность, конкуренция, бес конечное увеличение, с одной стороны, труда, чтобы наслаждаться, а с другой — своего бессилия, своей не состоятельности, чтобы иметь.

Прежде всего нам необходимо установить, в чем от личие сферы общественного блага и потребностей от сферы идеальных общностей. Ибо и в последних дают о себе знать потребности, благо.

Обе сферы отделены друг от друга, скажем, неопреде ленной межевой линией, отличаются часто отнюдь не только по форме их проявления.

В поступательном развитии сначала только плотские потребности доходят до изысканных духовных возбуж дений, а духовные нисходят до самой низшей точки це ликом земной сущности — отношение, которое следует учитывать и оценивать, чтобы не ошибиться в явлени ях, с одной стороны, в материальной, а с другой — ду ховной и интеллектуальной жизни, и правильно толко вать как те, так и другие в их конечных проявлениях.

Единственно достоверным критерием является их исходный пункт. Он есть, впрочем, совершенно проти воположного вида. Ибо в одном разряде есть и остается определяющей особенностью стремление к наслажде нию, хорошему самочувствию, эвдемонизму. В другом разряде основной идеей является идея одухотворенно сти и идеализма, которая, познавая, одушевляя, моде лируя, стремится пронизывать все вплоть до самого низшего.

Из этого противопоставления становится ясно, поче му мы можем обобщить одну из этих двух сторон в идее блага. Впрочем, исходным пунктом является прежде всего потребность индивида, мощный инстинкт эгоиз ма, стремление иметь и наслаждаться. Нравственным моментом в нем является, во первых, то, что личность, чтобы реализовать себя, должна создать и иметь сферу своей воли, в которой она царит безусловно, с которой она может обращаться как с вещью. Ибо, не имея такой сферы своей воли, она сама превратилась бы из субъек та в объект. Во вторых, в том, что вследствие ограни ченности отдельной личности эта сфера воли есть огра ниченная, односторонняя и не соответствует бесконеч ной энергии экспансии свободы, нуждается для своего восполнения во многих других и поэтому вступает с ними в общность труда, общения, материальной жиз ни, в зависимость, в которой личности проходят испы тание на прочность, но их сфера воли всегда использу ется для того, чтобы сгладить субъектное и объектное в их взаимном определении друг друга. Но цель этой общности есть благо, т. е. все обновляемое и восстанав ливаемое чувство личности, определенной и удовлетво ренной в своей сфере воли.

Как видим, моментами, которые здесь важны, явля ются труд — ибо он, физический или умственный, или и тот и другой вместе, приобретая, производя или полу чая, создает сферу воли,— затем взаимное желание идти друг другу навстречу, осуществляющееся в беско нечно разнообразных формах.

Любая нравственная сфера может быть понята в ас пекте субъективных деятельностей, следовательно, труда и компенсации, или как объективная структура идеи блага, которая здесь складывается. Объективная структура идеи блага есть гражданское общество. Само собой разумеется, что оно имеет не один только аспект, в котором оно соприкасается с государством. Но оно не ограничено государством, оно не ограничивается им, его общности выходят далеко за пределы государства, и чем более развита материальная жизнь, тем больше;

как гласит известное выражение: торговля — космопо литична, а у денег нет отечества, и т. д.

Всего этого, наверное, достаточно, чтобы наметить подходы, в пределах которых должна двигаться наша наука в этой сфере. И она должна здесь решать задачи, которых может не видеть и игнорировать только слепое упорство, утверждая, что только государство представ ляет интерес для истории. Хотя бы суммарно я должен их обозначить.

1. Прежде всего труд. Здесь важным является, с од ной стороны, применение человеческой энергии, с дру гой — на что она употребляется.

Труд есть также нечто специфически человеческое, как мышление и вера. И животное прилагает усилия, чтобы удовлетворить свои потребности, свои инстинк ты. Но все его усилия сводятся к удовлетворению, у него нет цели, которая выходила бы за пределы этого, нет продвижения к цели, нет истории. Для человека труд тем большее удовольствие, чем больше он развива ет свою свободу, свое нравственное самоопределение, удовольствие в обуздании произвола своих движений, как духовных, так и физических, в определении их цели. Можно сказать, история труда есть история сво боды и ее поступательного движения. Она охватывает все стадии, лежащие между бесконечным разделением труда в цивилизации и почти животноподобным само довольством, инертностью и тупостью, каковые можно еще увидеть и сейчас у самых грубых народов. Она по казывает бесконечный прогресс от нелепой привиле гии, освобождающей от физического труда в античном мире, к нравственному признанию труда в христиан ском мире. И здесь потребовалась сначала глубокая Ре формация, чтобы возвысить труд как дело чести, эман сипировать его. Свободный труд стал блестящим ре зультатом великого движения Просвещения XVIII в.

В истории труда заключается сущность сословий.

Ибо они возникают на основе противопоставления труда и праздности, различия умственного и физического, об щественного и частного труда, на основе его общности.

Сословная система установлена не государством, напро тив, в этой форме общество имеет свою определяющую долю в формировании и преобразовании государства.

Как в античности бытовало представление, что варвары рождены рабами, так и сословное рвение стремится к тому, чтобы вообще сословно зафиксировать различия труда, рассматривая их как естественное предназначе ние. Известно, как широко распространено было это в Древнем Египте и Индии;

и в наши дни претензия дво рянской крови есть, в принципе, ничуть не лучше и глубже, чем те древние тупость и высокомерие, и она никак уж не согласуется с духом христианства.

Другой подход к пониманию трудовых сил должен ответить на вопрос, в какой мере они свободны или свя заны. Они растут постольку, поскольку они свободны, и становятся тем свободнее, чем больше разделяется труд, т. е. чем теснее становится общность потребно стей. Лишь на этом пути возникает тесная связь обще ства, в котором каждый необходим другому, каждый определяет другого и определяется им. Возникает тот спокойный уровень производства и потребления, пред ложения и спроса, который допускает лишь незначи тельные колебания цен, когда прежде были неизбежны голод и внезапное разорение. И чем свободнее становит ся труд и разделение труда, тем надежнее застраховано внешнее благополучие рода.

Другой аспект, как было сказано, есть то, на что употребляются силы. Труд должен удовлетворять бес конечный ряд потребностей, начиная от самых низких, материальных до самых высоких, духовных. И в про цессе удовлетворения растет число и приумножается интенсивность и нравственная ценность труда. Древнее проклятие «В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Бы тие, 3, 19) обернулось для человечества благословени ем. Любой ребенок ныне знает, что уровень труда лишь иное выражение уровня культуры.

Об умственном труде мы не будем здесь говорить;

мы учитываем много видов труда, которые обращены на природу частично для того, чтобы направить представ ляемые ею материалы по их назначению. Это две круп ные отрасли производства: изготовление и добыча сы рья и его обработка.

Я не останавливаюсь на народном хозяйстве: земле делии, скотоводстве, лесном деле и т. д., на его техниче ских условиях, на формах его производства с использо ванием свободного и несвободного труда и т. д. Все эти материи до сих пор рассматривались разве только с точ ки зрения народного богатства или технического совер шенства. Вероятно, не за горами то время, когда почув ствуют необходимость рассмотрения этих вещей с исто рической точки зрения, и тем самым необходимость ов ладения ими в полном объеме. Тогда станет понятным то обстоятельство, что Италия со времени Пунических войн перешла от землепашества к скотоводству, от кре стьянской усадьбы к латифундиям. Тогда станет понят ным развитие Франции во время революции, разруше ние аграрной, деревенской общины в России, начиная от царствования Петра Великого.

Я перехожу к производству. Оно создает из материа лов либо продукты питания и поддержания жизни, либо орудия дополнения и преумножения человеческой энер гии, продолжения и расширения возможностей челове ческих органов. Чем дальше вперед продвигается куль тура, тем меньше доля производства, которое направле но на добычу сырья, на поддержание плоти. Во все вре мена, вероятно, знали, что органы тела можно допол нить и расширить с помощью инструментов, которые частично могут увеличить их силу, частично усовершен ствовать ее применение. Удар дубины тем тяжелее, чем больше диаметр ее размаха, чем дальше кулак удален от плеча;

и острота ножа придает руке энергию, которая по зволяет разрезать глубже, чем забивая гвоздь. Каким не свободным был труд, пока он был связан только с силой и органами человека. С появлением любого нового инстру мента, новой машины экономились силы человека, и их можно было употребить для лучших целей, и человече ский ум, шагая вперед гигантскими шагами, научался вместо рабского труда древних времен строить для себя рабочих гигантов из дерева и металла, которым дает крылья ветер, сила воды или пламя. Паровые машины в тысячи миллионов лошадиных сил, работающие теперь в культурных странах, представляют собой масштаб ве ликого исторического движения в этих областях, возве дение в степень господства человека над природой.

Это не только свидетельство триумфа естествознания, в этом процессе одновременно участвует множество факто ров: государственный строй, объединение сил на соответ ствующую цель, просвещенный взгляд на мир, который низложил тысячу оков глупости и инерции, предрассуд ка и привычки. И чем больше энергия таких побудитель ных причин, тем выше действия, которые в свою очередь сами становятся порождающими причинами, точно так же, как и повсюду нравственно действующий момент в каком либо направлении сразу же оказывает всесторон нее освобождающее и возвышающее воздействие. Книга Рошера43 «Система народного хозяйства» (изд. II, 1857) особенно в этом аспекте является в высшей степени по учительной и богатой историческим материалом.

2. Компенсация. То, что труд производит и изготов ляет, представляет собой экономические товары, они становятся подвижными и подлежащими обмену бла годаря взаимной потребности, получая новую, обмен ную стоимость.

Из этих моментов развивается торговля в своем не обозримом разнообразии, развивается понятие денег как самой ходкой обменной стоимости, которая именно поэтому может выступать как всеобщий эквивалент и мерило цены. Таким образом, товарооборот выходит за пределы непосредственного обмена;

в качестве обмен ной стоимости выступает также кредит, уверенность в будущей ответной услуге;

появляется целый ряд новых комбинаций и форм, основанных на кредите: банки, го сударственные бумаги, акционерные предприятия.

Другой аспект всех этих образований есть аспект эко номических общностей. Уже семья есть таковая и при том естественная. Дальнейший прогресс ведет к общи нам, сельским и городским;

далее объединения по инте ресам в цехах, городские союзы, акционерные общест ва и т. д. Уже в разряде этих отношений видно, что по мере развития экономический характер выступает во все более чистом виде.

Я не буду вдаваться в подробности, рассматривая эти широкие сферы народного хозяйства и материальной жизни, как бы ни было привлекательным разработать систематику именно с этой точки зрения. Все же я до бавлю здесь несколько замечаний, которые имеют зна чение для исследования таких вещей.

Прежде всего само собой разумеется, что все те обра зования имеют свою историю материальной жизни, обусловлены, собственно говоря, историческим ходом и его результатами. В этой сфере капиталы являются выражением прожитой истории. Ибо капиталы пред ставляют собой прошлые времена, реализованные в на стоящем, капиталы, выраженные не только в деньгах, но и в инструментах, материалах, опыте, связях и т. д., но, как я полагаю, к этим вещам можно приложить пре дикат «исторический» в более широком смысле слова.

Как известно, имеется налицо сильная тенденция пере вода этих вещей в сферу расчета физико математиче ского метода, причем обычно похваляются, что при по мощи этого метода мы можем получить совершенно на дежные результаты. Еще сегодня бельгийцы, англича не и французы идут исключительно в этом направле нии: они проявляют истинное усердие в поисках, как они полагают, статистических законов, в стремлении составить математические формулы для всевозможных комбинаций;

они надеются, что таким путем они дос тигнут, наконец, чтобы здесь исчез момент нравствен ной свободы, и тогда останется только провести расче ты. Первым последствием такого подхода будет то, что экономические отношения будут изолированы от всех других нравственных связей, и сторонники такого под хода будут иметь, как им кажется, перед собой только товары и стоимости, в то время как сами стоимости по лучают значение лишь благодаря своему отношению к личности, товары же суть всего лишь товары для лю дей. Другое последствие такого экономического подхо да есть то, что он действует деморализующе, получая практический доступ,— деморализующе, поскольку он отрицает нравственную природу человека и трактует ее только как экономическое средство. Совершенно ло гично, что в контексте этих дисциплин дошли до ком мунизма, каковой развил сначала англичанин Оуэн44 и который во Франции превратился в большую полити ческую партию.

Выступление немецкой школы против этого безобра зия имело исключительно большое значение, сначала это сделал Г. Хансен,45 который исходил с человеческой точки зрения, рассматривая, правда, не промышлен ность, а земледелие, затем к нему присоединились Ро шер и Книс. Чем дальше, тем больше осознавали, что речь в этих сферах идет об исключительно нравствен ных, т. е. исторических явлениях;

что это сплошная ил люзия, когда выступает статистика, держа в руках цифры и отношения величин;

что так называемые зако ны представляют собой только наблюдаемые и сформу лированные аналогии, а не выводы, вытекающие из ма тематических понятий. Разумеется, там, где постоянно имеют дело с вещественностями, которые, следователь но, нужно рассматривать с механической, химической, физической точек зрения, те же дисциплины играют самую значительную роль, и именно их участие принес ло такие большие результаты в производстве и движе нии товаров. Но это относится к той, как мы ее назвали, технической стороне этих деятельностей. И само собой разумеется, что поскольку все экономические явления движутся в товарах, стоимостях, реальных условиях и т. д., их можно обозначить и расчитывать как раз как величины. Но здесь определяющим являются пусть даже и скрытые, но интеллектуальные и моральные факторы, которые лишь приводят в движение и квали фицируют те вещественности, и здесь цифры и форму лы служат только для того, чтобы наглядно предста вить и упростить комбинации. Впрочем, здесь продол жают вести расчеты, оперируя всегда названными циф рами, квалифицированными величинами, индивиду альными факторами. Я сошлюсь на книгу Книса46 «По литическая экономия с точки зрения исторического ме тода» (1853).

Второй подход, на который я хочу указать, касается не менее распространенного заблуждения. Стало обще принятым относить все экономические вопросы к поли тике, рассматривая их как бы в зависимости от государ ства и государственной сферы;

говорят о государствен ной экономике и народном хозяйстве, как будто огра ничительный атрибут «государство», «народ» связан не чисто внешне и случайно с экономическими отноше ниями. Верно, что народ имеет тенденцию как в поли тическом, так и экономическом плане к объединению, но лишь тенденцию;

ибо он был бы тем беднее, чем бо лее он приближался к самодостаточности a|t%rkeia.

Движение товаров тем несовершеннее, чем оно более связано, оно имеет неодолимую тенденцию к космопо литичности. Что касается производства и движения то варов, то здесь действуют совсем иные, а не националь ные и политические границы. Выделить экономиче ские зоны в различных частях света и на мировом океа не есть одна из самых интересных, хотя еще и не решен ных задач;

точно так же, как смелым и энергичным предприятиям удается выходить за пределы естествен ных границ, так и небрежность и неудача ведет к потере естественной зоны торговли и т. д. Кёльн до начала XVI в. имел огромную сферу торговли, затем для него наступил период упадка, и эта территория преврати лась, можно сказать, в одну площадку торговли с окре стными равнинными землями;

с 1815 г. Кёльн вернул ся на круги своя и теперь является перевалочным пунк том всего рейнско южнонемецкого товарооборота и почти полностью отобрал от Гамбурга всю торговлю с югом Германии и Швейцарией и т. д.

Сопоставительный подход состоит в том, что следят за движением товаров, изучая потоки этого движения, на блюдая за их влиянием, своеобразно будоражащем и вносящем оживление, которое, подобно электричеству, рождающемуся путем трения, постоянно возбуждает и продвигает вперед цивилизацию. Давайте пронаблюда ем переход от XV к XVI в.: как перемещался на просторы океана торговый поток с бассейнов Средиземного и Бал тийского морей;

далее, как с середины XVIII в., когда хлопок начал вытеснять шерсть и лен, формировался со вершенно новый торговый поток между Индией и Евро пой. И когда продукты и фабрикаты, подобно воде, по текли навстречу друг другу, имея постоянную тенден цию увеличиваться, то способ выражения стоимости, превратившийся в векселя и ценные бумаги, можно сравнить буквально с потоком воздуха, который огибает земной шар, подвижный, бесконечно летучий, все про низывающий и обусловливающий, его можно понять только в его, я бы сказал, атмосферной общей жизни.

Именно в этих формах материальная жизнь простира ется далеко за пределы отдельного государства и народа, и благодаря им она все больше объединяет христиан и язычников, дикие и цивилизованные народы и делает их зависимыми друг от друга.

Понятая в таком широком аспекте система экономиче ской жизни, конечно, представляется нам значительно иной, чем когда ее рассматривают лишь по количеству произведенных товаров. Она оказывается тем, что она есть, одним из важных факторов в целом нравственного мира. Для любого индивида великим и возвышающим его моментом является сознание: что бы он ни создавал и чем бы он ни пользовался, имел или накопил, в этой все мирной экономике занимает свое, хотя и весьма скромное место, и все, что бы он ни делал, удовлетворяя сначала свою плотскую и эгоистическую потребность, значит — и должно значить — одновременно нечто бесконечно боль шее, чем то, что ему сулила судьба, что дало ему повод так поступать;

подобно тому, как и в супружестве чисто твар ный и чувственный момент должен облагородиться и оду хотвориться благодаря познанной великой взаимосвязи расцветшей на нем нравственной сферы. Сетования по по воду грубого материализма касаются не материальной жизни как таковой и ее ускоренного роста, а тех, кто жи вет ею, не познавая ее в ее нравственном значении. Купе ческое сословие, сословие фабрикантов, сельских хозяев являются обывательскими не из за их занятия, а они ста новятся таковыми из за умонастроения тех их представи телей, кто не ценит благородства своего дела, кто унижает свою профессию, не понимает ее.

И в заключение еще одно замечание. Для всей этой сферы отношений требуется, как мы считаем, истори ческий метод, в том числе, конечно, историческое изло жение. Нам можно было бы и не говорить этого, если бы мы придерживались традиционного взгляда, что един ственный стиль исторического изложения — повество вательный. Конечно, такой стиль изложения мы будем редко употреблять без каких либо оговорок;

тем чаще мы будем пользоваться исследовательским и дискусси онным стилем изложения. Следовательно, можно было бы поставить вопрос, относится ли этот круг дисциплин к истории и только к ней. Мы не раз говорили, что исто рическое рассмотрение отличается от технического, практически делового. Ремесленник может не думать все время о том, на каких математико механических и физических принципах основывается его мастерство, но добиваться путем проб и ошибок хороших результа тов в деле усовершенствования приемов труда. Но толь ко те дисциплины учат взаимосвязи технических средств и приемов. Так же обстоит дело с историческим рассмотрением. Без практических занятий оно может легко обойтись, конечно, при этом не понимая, чего оно тем самым лишается. Обучение техника пониманию математических и физических связей сводится к тому, чтобы он в своих практических занятиях стал умнее.

Но только немногие ощущают, что становятся в своем ремесле тем искуснее, чем больше познают их нравст венную, т. е. историческую связь.

в) Сфера права § 70 (75) В этой сфере довольно распространен предрассудок, что право, как и материальная жизнь в родственных сферах и т. д., существует через государство, что право порядок берет начало с возникновения государства, или — что одно и то же — что государство есть высоко развитый результат правовой идеи, правовой филосо фии, следовательно, государство заключает в себе как моменты все формы правопорядка. Мнение, которое практически приводит к неслыханным беспорядкам, а теоретически к заблуждению, выражающемуся в том, что оно фиксирует один из факторов как исключитель ный принцип, как если бы физиолог свел все физиоло гические явления, например, к кровообращению. Госу дарство, право, экономика и т. д. являются только функциями нравственного мира, который, будучи за ключен в нравственной природе человека, есть боль шой макрокосмический организм.

Нравственный аспект в общностях, образуемых иде ей права, заключается в том, что бесконечная экспан сивная энергия личности, выражением которой явля ется сфера воли, чувствует положенную ей границу и признает ее в равных себе личностях и сферах воли и, признавая ее, одновременно предохраняет самое себя.

В естественных общностях это было субстанциональное единство любви, родства, народности, заключенными в которых чувствовали себя индивиды. В материальной жизни они чувствуют себя связанными взаимностью условий и личного интереса, в правовой жизни — по средством общей твердой границы. И в этом ограниче нии они остаются свободными благодаря тому, что тер пят эту границу не как нечто навязанное извне, а при нимают как собственное определение воли. Кто не при знал бы и не чтил этой границы, тот поставил бы себя тем самым за пределы правового сообщества, и для него в его волевой сфере прекратили бы свое действие гаран тии, даже личность его была бы вне закона;

и попран ное право призвало бы власть принудить его включить ся в правовую общность. Не право есть благодаря дого вору, а выражение права в отдельном случае, любое правовое отношение есть договор (implicite), и наобо рот, фактически возникшее отношение между людьми в материальной и государственной жизни формируется только путем вступления в формальное право, его при знают ставшим действительным. Тем более что даже го сударство в своем отношении к тем, кого оно охватыва ет, принимает форму права (государственного права), т. е. оно на время отказывается от того, чтобы быть только властью, и принимает границу права, чтобы быть через право тем более уверенной властью. То же самое в супружестве, в семье, правовая форма здесь, как и в государстве, не постигает глубины нравствен ных моментов, даже не компенсирует их.

Что касается права, то здесь речь идет о двух момен тах личности и сферы ее воли, которой она свободно правит, чем бы эта сфера воли ни была: собственностью, землей, людьми и т. д., или всего лишь собственной ра бочей силой, собственным телом.

По видимому, ясно без дальнейших рассуждений, что личность может располагать только своей сферой воли, но не тем, вместе с чем ее способность распоря жаться прекратилась бы, т. е. своей личностью. Но во все времена имелось рабство, даже Аристотель считает, что его можно оправдать не по праву более сильного, а по праву лучшего: варвары, по его мнению, рождены рабами. Точно так же и супружеское сообщество снача ла рассматривали как подчинение женщины;

лишь медленно пробивала себе дорогу идея договора, сакра ментального освящения. Как видим, понятие свободы, личности и тем самым основа всякого права есть ре зультат более высокой культуры, истории.

Тот факт, что объединения лиц понимаются как пра вовые субъекты, т. е. как юридическое лицо, является только продолжением фундаментального понятия. Это не фикция, которую изобрели, чтобы перенести право вое понятие на такие отношения;

а в самой сущности природы человеческих общностей заложено, что они соответственно их идее или их понятию цели имеют аналогию с тем, что строит личность. Ибо люди, нахо дящиеся в общности, поскольку они в ней, являются частью или членами этого целого, которое организова но именно для этой цели или из этой идеи. Они объеди нены тем, что они ad hoc выразили свою волю и согласие считаться таковыми либо определенно на основании до говора, либо безусловно, как, например, ребенок по своему рождению включается в правовую сферу роди телей. И государство в таком смысле есть правовой субъект со всеми вытекающими из этого последствия ми;

но, конечно, оно так же, как и семья, община и т. д.

и даже как отдельный человек, есть, кроме того, еще нечто весьма иное.

Теперь понятно, что разговоры о вечном праве, есте ственном праве — совершенная бессмыслица. Ибо, ве роятно, в природе человека заключено то, что он имеет права, или, точнее сказать, что он имеет свое место, это объясняется не абстрактно природой человека, а массой особых моментов, которые присущи именно этому че ловеку. И вечные права суть бессмыслица, ибо всякое право, как и любая нравственная сфера, находится в не прерывном движении, есть исключительно историче ской природы. Но, вероятно, следует сказать, что исто рические события, пережитые этим народом, этой эпо хой, создают из того, что есть, право, общее убеждение, которое затем есть убеждение именно этого народа, этой эпохи, что из совокупности нравственных образований складывается норма того, какие граница и порядок должны быть налицо. Позитивное право ищет выраже ние этого, формирует закон, санкционирует власть в том смысле, что она одновременно за это будет оказы вать покровительство. Но сущность правовой жизни и правопорядка, как и материальной жизни, есть не че рез государство, а благодаря истории и ее прогрессу.

Высказанного выше достаточно для общей ориента ции. Понятно, как здесь, так и повсюду, историческое рассмотрение нормативно. Если Монтескье в «Esprit des lois» исследовал не только сущность законов, но и взаимосвязь законов, правовых условий со всеми дру гими нравственными отношениями народа или госу дарственной жизни, то значение его работы состоит в том, что он впервые трактовал историю не только как сборник ученых заметок, но и как наставницу, которую нам необходимо учиться слушать и понимать. Собст венно говоря, этим был проложен путь большому исто рическому исследованию правовой сферы. Если Ганс в своей книге «Наследное право во всемирно историче ском развитии» сделал попытку проследить выделен ную им сферу правовой жизни во всех ее исторических формациях, то он исходил из совершенно верной исто рической мысли, что идея права проделала большое ло гически последовательное развитие, в котором каждый последующий шаг вносит что то новое в познание;

он совершил только одну своеобразную ошибку, отнеся поставленную им задачу к философии права, каковая однако в полном смысле слова является исторической.

Если Йеринг48 в своем знаменитом исследовании «Дух римского права» делает попытку осмысления правовой жизни этого народа, прошедшего своеобразный путь развития, исходя из индивидуального гения римского народа, то его идея изложить в системе развития рим ского права периферию, центром которой является как раз этот народный дух, была исторически верной. Тем самым он выступает против привычной манеры изло жения романистических исследователей, которые счи тают, что в качестве догмы следует принять и употреб лять только римское право как образцовое и завершен ное. Напротив, Йеринг указывает, почему некоторые фундаментальные определения получили более глубо кое понимание и на все времена вначале в римском пра ве, точно так же, как, скажем, в Греции появились пер вые непреходящие откровения об искусстве.

Я не буду обсуждать отдельные аспекты правовой сферы. В ней более очевидно, чем в сфере материальной жизни, что и правовые условия, и правовые формы во обще, и любая правовая сделка, война законов — исто рической природы и тем самым являются объектами исторического исследования. И, может быть, самым значительным достижением правоведения за послед ние полвека есть понимание того, что юридическое об разование непрерывно, и оно все время идет вперед, оно исторической природы. Понимание, утверждению ко торого способствовала не только так называемая исто рическая школа.49 Ибо ей было присуще строго романи стическое, даже догматическое направление;

она от вергала существование какого либо иного сложивше гося права, кроме римского, и отказывала в собствен ном законотворчестве прежде всего нашему времени (Савиньи). Исследования германистического направле ния, напротив, привели к более глубокому проникнове нию в суть права и в конечном итоге открыли путь к по стижению римского права, не только в догматическом аспекте.

г) Сфера власти § 71 (76) Известно выражение Аристотеля, что человек есть z^on politikn, политическое животное. Этим поняти ем он обозначает присущий человеческой природе мо мент жизни в государственном сообществе. Это челове ку органически необходимо, как говорить и мыслить.

Мы уже обсуждали, что эта имманентная потреб ность в государственности нашла далеко не с самого на чала соответствующее выражение или, вернее: относи тельно подходящим выражением была и самая низшая форма, подобно тому, как и неразвитый язык все же яв ляется относительно достаточным. Ибо государство на этапах прогрессивного развития приходило к более вы соким организациям, к самостоятельному развертыва нию моментов, которые заключены в нем, достигло сво его содержания, притом настолько, что, наверное, мы только теперь постигли его.

Республика Платона, «Политика» Аристотеля поль зуются заслуженной славой. Но и в той и другой поня тие государства еще не выходит за пределы, город ской общины. Понятия «государственное» и «комму нальное» в них еще совершенно слиты, и, исходя из представлений, почти невозможно себе вообразить ка кое либо эллинское государство, в котором власть этой народности объединилась бы для защиты родины и от пора врага. У философов есть для этого лишь понятие б, объединение многих коммунальных и локаль ных суверенитетов. Как менялся взгляд на государст во, когда пошли от к царству, а затем к империи.

Я не буду рассматривать всю последовательность фор мообразований, через которые пробивалась идея госу дарства. Такая история государственной идеи была бы одним из заслуживающих благодарности исследований, и оно бы стало историческим вступлением любой полити ки, т. е. той науки, в которой трактуется учение о фор мах, органах и функциях государства. Ибо политика есть та дисциплина, которой надлежит обсуждать вопросы о технической стороне, затрагиваемые в этом параграфе.

Я здесь лишь вкратце намечу, впрочем, весьма от клоняясь от привычной спекуляции, основные особен ности, вытекающие из исторического рассмотрения.

Для государства существенным моментом является идея власти. Государство есть публичная власть для за щиты людей и отпора врага. В каких бы общностях ни жили люди, для того чтобы обезопасить себе жизнь, они нуждаются в объединении власти. Даже можно сказать, эта защита есть prius50 всех других общностей. За его су ществование держатся все частные существования в нем. Они поэтому ему повинны. Государство располага ет ими настолько, насколько оно нуждается в этом для самосохранения. Ибо общий, наивысший интерес всех заключается в том, чтобы оно существовало и остава лось сильным, чтобы защищать и оборонять. И оно тем сильнее, чем незыблемее чувство его необходимости в душах тех, кого оно охватывает. Государство, в каких бы формах, в чьих руках бы оно ни было, господствует, поскольку у него власть. Оно есть суверен, обладающий властью. Это квинтэссенция всякой политики.

Не провозглашаем ли мы тем самым, скажем, гос подство грубого насилия? Впрочем, на низших ступе нях развития государство, кроме атрибутов насилия и произвола, мало что имеет. Но то, что оно в конце кон цов учится понимать сущность власти глубже, истин нее, нравственнее, что оно в конечном итоге познает и учится организовывать истинную власть на основе сво бодной воли людей, их свободы, жертвенности и вооду шевления, на высшем развитии всего доброго, благо родного, духовного знаменует его движение вперед. По нятие власти не является само по себе низким, грубым, безнравственным, оно, напротив, находит свою пита тельную почву и условие своего существования во всех истинно нравственных функциях. Ибо любая функция существования людей в конце концов защищена только властью, любая функция по своему содержит элементы власти, которые объединяются в руках государства, и только в нем они благодатны и безопасны.

Понятая и развитая с этой точки зрения идея государ ства будет иметь ту энергию, которая ей необходима, чтобы соответствовать своей задаче, но одновременно она должна найти и ту границу, которая ей необходима в других нравственных сферах и только благодаря кото рой можно спасти их относительное право и свободу.

Задача, заключенная в понятии государства, есть двойственная, она обращена как внутрь, так и вовне.

Развитие государственной идеи состоит как раз в том, что в ней концентрируются, организуются и формиру ются все функции власти. Ибо эти функции, оказав шись не в руках государства и не под покровительством его организации, превратились в средства узурпации и угрозы для целого.

Впрочем, идея государства обладала такой энергией, такой организацией не с самого начала, не во все време на;

далее, всякая нравственная сфера стремится свое вольно признавать лишь те моменты власти, которые заключены в ней. То власть церкви захватывала часть публичной власти, претендуя полностью владеть душа ми;

то это были искусство и наука, власть идей, ини циатива духовной жизни;

то материальная жизнь поро ждала большое неравенство общества, сословные раз личия. Одним словом, внутренняя государственная жизнь по прежнему приводится в движение всеми теми нравственными силами, каковые мы обсуждали и каковые, пожалуй, государство может своею сильной рукой поработить в одно мгновение, но оно не сможет постоянно властвовать над ними. Конечно, власть мо жет до некоторой степени оказывать определяющее влияние на другие нравственные сферы, но только до определенной степени, до определенной границы, пере ступать которую безнаказанно она не смеет.

Но теперь понятно, в чем заключается здесь дело. Со вершенно нелепым представлением является мнение, что государство ad libitum51 издает тот или иной закон о правосудии, распоряжение в системе налогов и т. д. То, что оно может распоряжаться самовластно, заключает ся в сущности власти. Но государство станет самым гру бым, т. е. самым слабым, если оно будет делать такие распоряжения. Чем свободнее и более жизнестойкая го сударственная идея, тем очевиднее проявляется то об стоятельство, что государство есть всеобщий примири тель нравственных сфер, ведя с ними неустанно перего воры, полемизируя и заставляя их вести полемику меж ду собой. На это способна и годится только идея власти.

Ибо только она по своей сути равнодушна к материаль ной стороне любой особой сферы, если при этом не за трагивается власть. Только государство может быть тер пимым в делах религии, может быть одинаково спра ведливым к бедным и богатым в суде, может быть спо койным в конкурентной борьбе материальной жизни.

Я полагаю, что в таком взгляде заключена формула, подлинный жизненный нерв конституционной жизни.

Ведь не в том же дело, имеют или нет созванные любым путем сословия право высказывать свое мнение. Напро тив, такое вмешательство, будь то сословное или пред ставительное, имеет несравненно меньшее значение, чем полагают. А суть конституции заключается в том, осознает ли государство и насколько задачу возвыше ния своей власти, если оно поступает не самодержавно, а согласно основным реальным интересам, все равно:

были ли признаны эти интересы путем публичной дис куссии или представительства, или осмотрительного администрирования.

Я упоминаю в том числе и администрирование. Од ним из самых вредных представлений, впрочем, весь ма расхожих, является то, что де по мере усиления ор ганизации власти дела со свободой становятся тем хуже. Не учреждения Карла Великого положили ко нец немецкой общинной свободе, а то обстоятельство, что государственная идея была парализована и долж ностные лица на службе церкви, войска, государства стали при отсутствии государственного контроля зло употреблять и должностью, и службой ради своей лич ной корысти. От таких явлений деградации, каковые нам демонстрируют немецкая сословная система XVII в., английская знать XV в., иерархия, городская автономия средневековья, нет никакого иного спасе ния, чем концентрация, новая организация и победа государственной идеи. Где такое не удается, как у польского, немецкого народа, там теряют то единст венное, что нельзя терять, а именно национальное су ществование. Можно сказать это и так: государство в качестве публичной власти есть страхование всех нрав ственных сфер внутри государства, все они жертвуют столько от своей автономии и самоопределения, сколь ко требуется, чтобы власть была на месте, чтобы защи щать и представлять их. Иными словами, власть есть самая высокая из всех нравственных сфер при полней шем их здоровье, свободе и движении.

Другой аспект власти, аспект защиты от внешней опасности, есть более простой, ранее возникший, мож но сказать, первичный. Это суверенитет, независи мость и самоопределение государства, т. е. его свобод ная личность в ряду с другими государствами и народа ми, которые нужно утверждать. Каким бы большим ни было отличие держав в количественном выражении, качественно любое государство — и это заложено в его сущности — в таком же полном смысле слова есть власть, и оно суверенно, как любое иное государство.

Совершенно очевидно, что отношения равноправия государств тотчас умаляются потребностью соседства, общения и т. д.;

что появляется потребность путем до говора создать общее право, которому власть ad hoc под чиняется;

что все сводится к тому, чтобы найти форму, которая будет согласно этому праву улаживать возник шие споры между державами, любую тяжбу, а ежели не по этому праву, то после переговоров и благодаря взаи мопониманию. Такая поздняя стадия, где она наступа ет, свидетельствует о более высоком культурном разви тии. Понятие государства должно быть понятым и сформированным как таковое, чтобы понятие между народного права оказывало на него благоприятное, смягчающее воздействие.

Я не буду рассматривать бесчисленные формы, кото рые нашло международное право для укрепления меж дународных связей. Важнее пронаблюдать, как повсю ду по мере того, как развивается внутренний аспект по нятия власти, слабеет глухая изолированность вовне, подлинное понятие суверенитета. Можно сказать, меж дународное право имеет тенденцию становиться все строже, прочнее, превращается, наконец, в государст венное право.

В прогрессивном международно правовом развитии сама собой напрашивается мысль, что государства под определенным углом зрения, например торговли, обра зования, права и т. д., образуют даже своего рода боль шое сообщество, в котором строгое разделение на осно ве понятия власти, хотя полностью не отменено, но все же не применимо для самых важных и для обычного хода вещей. Именно эта идея со времени Императоров испробовалась во все новых формах и, наконец, победи ла в форме государственной системы. Такое благослове ние роду человеческому принесли не католичество и не политика министерских кабинетов различных альян сов и contrepoids,52 каковую проводили со времени Три дцатилетней войны, а смогла дать мудрость, приобре тенная в прогрессивном движении мысли, что великие нравственные общности, в которых живет человек, хотя и связаны с государством, его защитой и честью и ограничены его границей, но возникают отнюдь не только ради него и через него.

Впрочем, мы таким образом никак не разделяем эк зальтированного понятия государства, каковое выдви нули доктрины последних четырех поколений и како вое еще в наши дни признает учения Шталя53 и практи ка Луи Наполеона.54 Если движение 1848 г. дало урок и произвело на свет какую либо теорию, то это учение, что понятие государства надо рассматривать более чет ко, чем до сих пор. Ужасные выводы, которые сделала Франция из необдуманного абсолютного понятия госу дарства, показывают ту бездну, куда низвергаются са мые благородные нравственные намерения. Вторгаться дальше в эту область является глубокой и серьезной за дачей. Ибо только негация, каковую признает как цер ковь, так и старая сословная система, есть, конечно, не то, в чем заключается дело. Дело заключается в том, чтобы найти и развить форму, в которой государство яв ляется властью в истинном смысле слова, и не больше и не меньше.

Необходима особая, отдельная лекция о политике, а точнее, об искусстве государственного правления, зада чей которой будет развитие всех внутренних и внешних организаций из понятия власти. Я не думаю, чтобы мы вывели при этом формулу, как должно быть организо вано наилучшее государство;

а просто бы сформулиро вали ряд значительных функций, исходя из задачи, из нравственной природы государства, а затем посмотре ли, при помощи каких органов всякий раз совершают ся эти функции, какие средства для них есть, при ка ких условиях они действуют.

Вот мы и отвели этой дисциплине ее место в системе.

Кроме общего обсуждения государства и его функ ций, надо обратить внимание на то, что любое государ ство, по крайней мере любое более развитое, имеет свой особый вид и организацию, свою особую историю, свою политику. В таком случае речь пойдет также о массе внешних связей любого отдельного государства, о вой нах, переговорах, договорах и т. д. Подлинная истори ческая литература состоит ведь преимущественно из таких произведений, и любая страна и народ может привести необозримое число таких книг.

Этим обзором государства мы закончили разговор о нравственных общностях. Как мы видели, любая из них имела свою историю, которая уходит корнями в не запамятные времена. И поскольку этот ряд продолжа ется до нынешнего момента, поскольку формация на стоящего как бы включает в себя эти годовые кольца бо лее ранних образований, мы, живущие в гуще этого на стоящего, в состоянии понять прожитое.

Но какое бесконечное число образований в каждом из этих разрядов! Мы говорили о духе народов. Всякий народ, каковой здесь был и есть, имеет свой тип, свою историю;

любое государство, любое право так же. Мы не можем отрицать, что любое формообразование в этих сферах исторической природы и тем самым может быть предметом исторического исследования.

Разве в задачу нашей науки входит говорить о каж дом отдельном супружестве, о каждом негритянском племени и т. д.? Но где нам найти меру и формулу, что бы всякий раз делать выбор?

Ответ на эти вопросы дает вторая часть систематики.

Как мы видели, первая часть, которая говорит о формах нравственных сил, очерчивает целую систему специ альных историй, только без специальной истории от дельных людей, методическое место которой должно быть где либо в другом разделе.

Я считаю сформулированные здесь названия рубрик особо важными результатами нашего рассмотрения.

В этой рубрикации всеобщей и специальной истории за ключена возможность разрешить чрезвычайную пута ницу в вопросе, что следует относить к домену истории.

Мы можем теперь с уверенностью сказать: все нравст венное бытие и деятельность людей есть исторической природы, и ему отведено место, где его можно рассмот реть с исторической точки зрения. Нам уже не надо с наивной беспечностью делать вид, как будто малое и даже совсем крошечное, что произошло, является та кой же историей, как и большое и великое, а мы теперь знаем: это малое и крошечное имеет свое место и свое право в специальной истории. Мне может прийти в го лову заняться исследованием истории моей семьи, ко торая немногим, кроме меня, будет интересна;

но сама по себе эта история точно так же исторической природы и ее надо трактовать при помощи того же исторического метода, как и историю дома Габсбургов55 и рода Ховар да.56 Кто будет отрицать, что и крошечная страна Ва дуц57 или маленькое государство Сан Марино имеют свою историю;

она вряд ли заинтересует других, кроме тех, кого она непосредственно касается:она не пред ставляет более высокого, всеобщего интереса!

Теперь мы обратимся к вопросу, каков тот более вы сокий всеобщий интерес, или, иными словами, чт от личает историю от множества историй.

III. Историческая работа сообразно ее исполнителям § 72 (77), 72 (78), 74 (79), 79 (84) Мы обсуждали ранее, что исторической интерпрета ции недостаточно, чтобы реконструировать целиком и полностью прошлые времена, что здесь всегда мы будем иметь остаток, в котором как раз и заключается самая подлинная и сокровенная сущность человека, его лич ная ценность.

И все же, если мы говорим, что все формы и переме ны в нравственном мире происходят благодаря воле вым актам, то, как нам кажется, как раз самое личное и самое сокровенное человека следует считать и самым важным для исторического рассмотрения.

Надо ли нам и здесь говорить, как пришлось сказать при обсуждении нравственных общностей, что знание всего того, что есть в настоящем, должно быть и здесь подспорьем;

максимальное знание своих современни ков, их душ и характеров должно, так сказать, поста вить перед нами ряд вопросов, с помощью которых мы попытаемся исследовать людей прошлых времен в их сущности?

Не только недостаточность исторических материалов и неудовлетворительность исторического метода не по зволяли нам такого полного познания характеров про шлого. Ведь и тех людей, с которыми мы живем и обща емся, мы не в состоянии понять в определенный момент полностью, постичь самую сокровенную сущность их Я, а можем это сделать только неполно, только до некото рой степени. И тем более понять так, чтобы сказать: та ким он будет и завтра, и завтра будет то же желать и так же действовать. Ибо мое Я, как и твое Я, есть нечто жи вое и подвижное, оно всякий раз по иному возбуждается и определяется новыми действующими на нас впечатле ниями, условиями, раздражителями;

чем деятельнее жизнь, выпадающая на его долю, тем меньше можно расчитывать и предсказывать, как это Я будет меняться.

Для наших практических интересов в настоящем, для нашего воления и деяния имеет величайшее значе ние представлять себе четко, по возможности достовер но образ людей, с которыми мы имеем дело. Ибо в основ ном, исходя из этого, мы должны ориентироваться в на шей деятельности. С людьми прошлых времен мы не имеем такого общения и дел. Они, если мы хотим их изучать историческим методом, интересны нам лишь постольку, поскольку дают нам возможность увидеть, какую долю своего характера они внесли в то, что про изошло;

это станет нам понятно отчасти из их личности, ибо в их же присутствии их противники и друзья, со трудники, соперники, завистники определялись в сво их действиях, в своих планах в зависимости от того, как они верно или превратно воспринимали эту личность.

Такие мнения и суждения современников имеют, впрочем, большое значение для нашего исследования, так как эти люди в ходе событий оказывали определяю щее влияние. Но для нашей оценки обсуждаемой лич ности их мнения не являются нормой.

Для нас на первый план выступают два других аспекта.

1. Если индивидуум во всех нравственных общно стях, о которых мы говорили, живет вместе со всеми и сам принимает какое либо участие, то, каким бы непо вторимым и свободным само по себе ни было его Я, он все же в любой из этих сфер находится вместе со всеми и ведет себя соответственно этому. Если он живет среди этого народа, в этом государстве, то он разделяет как право, язык, так и предрассудки этой национальности, патриотизм этого государства;

как должностное лицо он поступает в соответствии со своим служебным дол гом, часто круто и строго, хотя по своим личным каче ствам он мягок и склонен к компромиссам;

как солдат он, выполняя приказ, ранит и убивает людей, подверга ет местность опустошениям и пожарам. Он действует не как индивидуум, согласно своему индивидуальному мнению, а по одному из многих отношений, которые в совокупности наполняют его Я и запечатлеваются в его совести. Он действует как бы из более высокого Я, како вое выражается в формах этой армии, этого чиновниче ства, этой конфессии, этого государства и народа, в ко тором тысячи и миллионы чувствуют себя едиными.

В какой бы подчас суровой ситуации ни оказался инди видуум, когда его различные обязанности приходят в столкновение друг с другом и он должен решать, что де лать, а что отбросить, оставив невыполненным;

он пол ностью полагается на свою совесть, подчиняясь высше му долгу;

он чувствует себя выше своего малого индиви дуального Я, и высшее право как бы облагораживает его, если он действует со всей энергией и самоотвержен ностью, служа этому всеобщему интересу.

Миллионы индивидов не поддаются наблюдению на шего исторического исследования и остаются вне поля его зрения. Для нашего исследования они лишь участ ники в этих общностях, в этих нравственных сферах и их историческом движении;

они являются только наро дом этого государства, солдатами этой армии, верую щими этой церкви и т. д.

И более того, это государство, этот народ, эта церковь в непрерывной череде времен являются все же только преходящими. Государства, народы, религии всех вре мен представляют собой только полную, достигнутую к этому моменту форму нравственной сферы, выражени ем и ступенями которой они были. И все эти нравствен ные силы, каковые сложились до сих пор, образуют лишь предметное содержание истории, содержание жизни человечества.

В этом смысле в § 74 (79) сказано: «Как это супруже ство, это произведение искусства, это государство отно сится к идее семьи, прекрасного, власти, так и эмпири ческое, эфемерное Я относится к тому Я, в котором мыс лит философ, творит художник, судит судья, исследует историк. Это всеобщее Я, Я человечества, есть субъект истории. История есть gn[qi sautn человечества, его самосознание, его совесть».

2. Если для нашего исследования при таком подходе личное бытие бесчисленных индивидов прошлого пол ностью отступает на задний план, то другой подход ве дет нас к иному результату.

Естественно, что всякий индивидуум, который мы можем еще распознать в нашем историческом материа ле, представляет для нас интерес, тем больший инте рес, чем больше мы о нем можем узнать, или чем значи тельнее была его деятельность, в каком бы там ни было направлении.

Наш интерес возрастает до предела к тем личностям, которые ярче, более творчески проявили себя в своей сфере, о деяниях которых еще есть в наличии матери ал, по которому мы можем распознать волевые акты, дававшие истории новые импульсы.

Если попытаться определить понятие «историческое величие», то было бы уместно это сделать здесь. Оно бы заключалось в постижении, выражении новых идей, в движении нравственного мира, в претворении их в жизнь или, как говорит Шиллер, в том, чтобы «дать имена грохочущему времени».

Нам интересны эти люди не как индивиды в их зачас тую безотрадной повседневности и с их пороками, а как представители великих интересов и формаций, в кото рых они занимали такое выдающееся место. И для ис тории, в истории от них останется лишь то, что они зна чили в этом ряду преобразований и последствий.

Ибо историческое рассмотрение воспринимает про шлое как безостановочное вплоть до наших дней дви жение, часто по спирали, как непрерывное движение во всех сферах нравственных сил, как большой труд, про должить который и передать его будущему есть призва ние настоящего.

Что движение повторяется все снова и снова по одной и той же формуле;

при ощущении недостатков и давле ния возникших порядков формируется представление, что здесь есть много такого, что не должно быть таким, что оно должно стать иным, лучше, следовательно, скла дывается идеальный образ, идея, которая должна осу ществиться, согласно которой имеющееся должно быть реформировано, должно быть создано нечто новое, луч шее. И это вожделенное новое волнует и движет сердца, повышает нетерпеливое желание увидеть его достигну тым, пока затем не появятся гениальные, исполненные этой идеей характеры, чтобы осуществить ее.

Та же схема, заимствованная сначала из практиче ских сфер, повторяется mutatis mutandis58 и в других сферах, как бы сама собой.«Идеи являются критикой того, что есть и чего нет, но должно быть»,— говорится в «Очерке» §78 (83). Как только эти идеи претворяются в жизнь, они превращаются в новые порядки, затем входят в привычку и становятся инертными и непо движными и тем самым снова требуют критики, таким образом процесс повторяется все снова и снова.

IV. Историческая работа сообразно ее целям § 80 (83), 81 (86), 82 (87), 83 (88), 84 (89), 85 (90), 86 (91) Если для нас история есть безостановочное, поступа тельное движение человечества, продолжение нравст венных сил, то теперь вопрос заключается в том, к ка ким целям и к какой конечной цели движется история?

И еще один вопрос, дает ли нам наша наука на основа нии наблюдаемого движения вплоть до момента «здесь и теперь» ключ к этой цели, к познанию цели, во имя чего трудится человечество? Разве не есть задача нашей науки ответить на этот вопрос?

Как бы глубоко в потребности человеческого духа ни было заложено стремление разобраться с истоками, с целями человечества и как бы теологическая и фило софская спекуляция ни работала, приводя неустанно все новые аргументы, в этом направлении, исходя из са моуверенности конечного духа,— в природе эмпириче ских наук, которые располагают только данным мо ментом «здесь и теперь», не заложена возможность дой ти до начала и конца всех дней. Если естественные нау ки, следуя своему методу, пришли к тому, чтобы вос принимать мир как perpetuum mobile,59 который дви жется благодаря самому себе, то они придали своему методу такую значимость, каковая находится не в их власти. Последние основания, например движение эфира и протоплазма, к которым они пришли, носят ничуть не менее гипотетический характер, чем когда всемогущество божества, сотворившего вселенную, в их глазах есть только гипотеза. Разве только, что по следняя имеет своей основой уверенность в себе Я бы тия, а первая, как они полагают, объективную уверен ность эмпирических чувственных ощущений.

Историческое исследование довольствуется обозре нием частицы тех немеренных времен, предшествую щих нашему настоящему, и не знает о будущем, закон чится ли оно завтра или после «царства духов». Мы, по жалуй, можем составить некоторое представление на основании приблизительно трех тысяч лет истории, о которых мы знаем, в каком направлении она двигалась до сих пор и, вероятно, будет двигаться и в дальней шем. И если мы допускаем, что это движение нравст венного мира ведет к все большему совершенству, то мы это делаем по убеждению, которое рождается из нашего самосознания и вытекающей из него природы нравст венных сил. Если мы все же к доказательствам о налич ном бытии Бога можем добавить еще и то, которое выте кает из исторического познания, то оно так же, как и все прочие, есть доказательство, выведенное не из по знанной сущности доказуемого, а из уверенности в себе нашего мышления и познания и из его потребности.

Следовательно, конечных целей наша наука не до стигает точно так же, как и не восходит к первым нача лам. И если наше исследование воспринимает и познает нравственный мир как неустанную непрерывность, в которой одна цель нанизывается на другую, образуя бесконечную цепь, то конечная цель, которая движет, охватывает, подгоняет все другие, высшая, безусловно обусловливающая цель на пути нашего эмпирического познания недостижима.

Мы можем высказать это соображение, иначе сфор мулировав его. Все снова и снова поднимается вопрос о законе истории. Под ним понимают такое определение, которое являлось бы для истории постоянным и опреде ляющим, которое раз и навсегда неизменно определило бы ее, с самого начала и до конца вещей, подобно тому как естествознание нашло для небесного движения та кое определение в законе тяготения Ньютона. Или как было уже сказано: как понятие обобщает какую то группу сущих вещей, постоянных в тождестве некото рых моментов, так и закон есть выражение того же со общества и постоянства происходящих событий.

Но сам Ньютон назвал свой закон тяготения пробле мой (Optice III quest. 21). Он, вероятно, сознавал, что его закон не абсолютный, а только обобщение наблю даемых до сих пор фактов, только теория и гипотеза, на основании которых проще всего и исчерпывающе объ ясняются эти факты, т. е. небесные тела, рассмотрен ные только с точки зрения их механического движения и при условии, что сотни астероидов не являются в ре зультате взрыва какой нибудь планеты, имевшей свою орбиту между Марсом и Юпитером, или что какую ли бо планету, например Сатурн или Меркурий, вдруг не постигнет та же участь.

По аналогии можно было бы сказать, что этика есть закон истории, нравственный мировой порядок, гос подство и формирование нравственных сил. Однако можно сказать только с тем же ограничением, что мир людей, воспринятый под таким углом зрения, пред ставляется нам таким, и при условии, что происшест вие, воспринятое нами с этой же точки зрения, на сколько оно нам известно благодаря исследованию, объясняется этой теорией проще всего и исчерпываю ще;

конечно, такая теория, которая складывается на основе неполной индукции, остается проблемой, кото рую нельзя решить эмпирическим путем и в сфере на шей эмпирической науки.

В основном это содержание того, что «Очерк» излага ет в разделе «Исторический труд по его целям».

Теперь вернемся к тому, что мы до сих пор рассмотре ли в нашей первой и второй частях: в первой части мы го ворили о методе исторического исследования, во второй же — об объеме того, что можно исследовать при помощи исторического метода. В методологической части мы раз бирали, как поступать с имеющимися у нас в наличии ис торическими материалами, чтобы исследовать вещи, ко торые в полном смысле слова минули и которые могут вновь воскреснуть и считаться настоящими только в на шем представлении, только еще до некоторой степени.

В систематической части мы сделали обзор вещей, о которых мы пытаемся составить представление и мо жем составить его, насколько имеются в наличии мате риалы для исследования. Но эти материалы, даже в са мом благоприятном случае, являются неполными.

И точно так же, как эти вещи, принадлежа прошлому, т. е. некому ничто, в своем бывшем настоящем имели многообразное и разноликое, бесконечно сложное ре альное бытие, точно так же мы, исследуя их, можем вы работать представление о них и их бывшем бытии, но только некоторым образом, только с определенной точ ки зрения, только частично.

Еще мы полностью не уяснили, как нам высказать эти представления и тем самым сделать их пригодны ми для дальнейшего употребления. Но в какой бы фор ме мы это ни сделали, два момента уже ясны. 1. Что до бытые путем исследования представления далеко не совпадают с богатством предметного содержания, ка ковое имели некогда вещи, когда они были настоя щим, и 2. Что как бы мы ни излагали добытые путем исследования представления, наши разные манеры из ложения, подача материала могут соответствовать бы тию вещей, каковое было в их настоящем или как оно складывалось постепенно, только в определенном ас пекте, только некоторым образом, по мере нашего ис следования.

Задача изложения никак не заключается в том, что бы развивать из закона исторической жизни последова тельность ее процессов и показывать историю как сис тему вытекающих с необходимостью из ее закона обра зований и событий. Небольшой раздел, посвященный разным манерам изложения, который можно было бо лее или менее объяснить в ходе исследования, не позво ляет ему провозглашать закон, который должен был бы упорядочивать и господствовать над теми временами, которые еще только грядут. Историческое изложение должно ограничиваться тем, что уже было исследова но, и на основе происшествий и социальных порядков в течение всего нескольких тысяч лет, материалы кото рых имеются налицо, оно могло выработать лишь отры вочные, более или менее отчетливые представления.

Наконец, подача материала, изложение также не мо жет удовлетвориться тем, чтобы просто подгонять по лученные представления друг к другу. Ибо уже тем, что оно путем исследования получило множество представ лений, которые будут дополнять, компенсировать друг друга, всякий раз по иному освещать и даже, выстроив их только по порядку, оно заимеет какой то ряд и опре деленную последовательность и тем самым точку зре ния их общей взаимосвязи, в которой каждое из этих представлений найдет свое место и таким образом полу чит нечто большее, чем любое отдельное само по себе.

Вот и все, что касается характеристики и различия наших трех частей.

Примечания Гаттерер (Gatterer) Иоганн Кристоф (1727–1799), немецкий историк.

Шлёцер (Schlzer) Август Людвиг (1735–1809), немецкий ис торик, филолог, публицист.

Ваксмут (Wachsmuth) Эрнст Вильгельм (1784–1866), немец кий историк.

Ваксмут Э. В. Очерк всеобщей истории народов и государств.

Лейпциг, 1826.

Ген (Hehn) Виктор (1813–1890), историк культуры.

История цивилизации (франц.).

Просвещенный деспотизм (франц.).

Нураги, массивные каменные башни эпохи неолита и бронзо вого века.

Аристотель. Соч. В 4 х т. М.: Мысль, 1983. С. 379.

Бытие, 16, 12.

Дройзен здесь употребляет старое диалектное слово Schlachten.

«Что конные отряды и боевые клинья… у них… не представля ют собой случайных скопищ, но состоят из связанных семейными узами и кровным родством». Тацит Корнелий. Соч. Т. 1 / Пер.

А. С. Бобовича. Л.: Наука, 1969. С. 356.

«…германцы… вывели из лагеря свои силы и поставили их по племенам…». Записки Юлия Цезаря / Пер. и коммент. М. М. По кровского. М.: Ладомир;

Наука, 1993. С. 36.

По филам и по фратриям (др. греч.).

Штур (Stuhr) Петер Феддерсен (1787–1851), немецкий исто рик.

Не по природе, а по (человеческому) установлению (др. греч.).

Клемм (Кlemm) Фридрих Густав (1802–1867), немецкий ис торик культуры.

Эберс (Ebers) Георг Мориц (1837–1898), немецкий египотолог и автор исторических романов. Дройзен имеет ввиду его книгу:

Египет и книги Моисея. Лейпциг, 1868.

Цель (др. греч.).

Шлейхер (Schleicher) Август (1821–1868) — немецкий язы ковед.

В немецком языке слово «die Sprache» (язык) женского рода.

Немецкие союзы и синтаксические конструкции, выражаю щие цель.

Бёме (Bhme) Якоб (1575–1624), немецкий философ мистик, пантеист.

Цель, логос, то, ради чего (др. греч.).

Прекрасное, благое (др. греч.).

Brechen (нем.) — ломать (cр.: рус. ломать пар).

Terre friche (фр.) — пар.

Terra fractivia (лат.) — то же самое значение.

Fragile (лат.) — ломкий, хрупкий.

Frange, fregi (лат.) — ломать, разламываться.

Journal (франц.) — журнал.

Jour (франц.) — день;

lundi, mardi (франц.) — понедельник, вторник.

dies (лат.) — день;

diurnus (лат.), diurne (франц.) — дневной, ежедневный.

Группе (Gruppe) Отто Фридрих (1804–1876), немецкий поэт, писатель, автор ряда теоретических работ по философии, эстетике, в том числе «Антей, письма о спекулятивной философии» (Берлин, 1831).

Молешотт (Moleschott) Якоб (1822–1893), немецкий физио лог, антрополог.

Фогт (Vogt) Карл (1817–1895), швейцарский естествоиспыта тель.

Августин Аврелий (354–430), учитель церкви.

Кааба (араб.: куб) — главная святыня ислама, «черный ка мень», якобы посланный Аллахом с неба.

Eloah (др. евр.) — «возбуждающий страх», в Библии имя Бога;

мн. число Elohim обозначает Бога в его величии.

Автаркия (греч.) — самодостаточность.

Война всех, против всех (лат.).

В действительности было два брата: Перэр (Perier) Жак Эмиль (1800–1875) и Исаак (1806–1880), французские банкиры, в 1852 г.

обосновали «Crdit mobilier», т. е. «кредит движимости».

Рошер (Roscher) Вильгельм (1817–1894), немецкий эконо мист, его книга «System der Volkswirschaft», Штутгарт, 1854– 1856, многократно переиздавалась в XIX в.

Оуэн (Owen) Роберт (1771–1858), английский представитель утопичкского социализма.

Хансен (Hanssen) Георг (1809–1893), немецкий экономист.

Книс (Knies) Карл (1921–1898), немецкий экономист.

Ганс (Gans) Эдуард (1798–1839), представитель философской школы в правоведении.

Йеринг (Jhering) Рудольф, немецкий правовед (1818–1888).

«Дух римского права». Лейпциг, 1858–1866. 3 части.

Историческая школа, или историческая школа права первой половины XIX в., возглавляемая К. Ф. Савиньи и Эйхгорном.

В 1815–1850 гг. издавали «Журнал исторического правоведения».

Самая ранняя (лат.).

По желанию, как угодно (лат.).

Противовес (франц.).

Шталь (Stahl) Фридрих Юлиус (1802–1861), немецкий пра вовед и философ.

См.: Предисловие издателя (с. 29).

Габсбурги, древний германский род, ставший с 1273 г. коро левским;

затем (1437–1806) обладали короной Священной римской империи германской нации. С 1740–1918 гг. Габсбурги правили в Австро Венгрии.

Говард или Карлейль (Howard/Carlisle), династия государст венных деятелей Англии XVIII—XIX вв.

Вадуц, теперь государство Лихтенштейн.

Изменив то, что надо изменить;

с соответствующими измене ниями (лат.).

Вечный двигатель (лат.).

ТОПИКА § 87 (44), 88, Дать в «Историке» теорию художественной трактов ки истории, исследование о художественном характере историографии, как это сделал Гервинус,1 никак не входит в мои намерения, и я не знаю ничего более дале кого от них. Это было бы примерно так же, как если бы логика вознамерилась поучать искусство, как писать философские трактаты. И для нашей науки ничто не сыграло бы более роковой роли, чем обыкновение ви деть в ней часть художественной литературы, а мери лом ее ценности считать одобрение так называемой об разованной публики. И все не прекращающиеся разго воры об объективности изложения и о том, что надо предоставить слово самим фактам, что надо стремиться к максимальной наглядности и живости изложения, зашли так далеко, что публика уже не довольна, если книга по истории не читается как роман.

Когда под историческим изложением всегда понима ют одно только повествовательное, мне это кажется сплошной рутиной. Многие результаты исторического исследования никак не подходят для того, чтобы их из лагали в этой популярнейшей форме. Один александ рийский ученый, когда царь Птолемей VII2 пожелал выучить математику за короткое время, ответил ему:

«К наукам нет царского пути». Но нет и народного пути к наукам, широкой столбовой дороги для всякого человека из народа. Любая наука по своей природе эзо терична и должна оставаться таковой. Ибо лучшая часть всякого научного познания есть сам труд позна ния.

Разумеется, есть не один способ излагать получен ные путем исторического исследования результаты.

Разные манеры изложения вытекают из следующих со ображений.

Результат нашего исторического исследования есть, как мы видели, не восстановление прошлого, а нечто, элементы которого, какими бы латентными и скрыты ми они ни были, находятся в нашем настоящем. Иссле дуя, раскрывая и объясняя те или иные вещи в нашем настоящем, мы развиваем скрытые богатства нашего настоящего и показываем, насколько в нем больше ин тересного, чем то, что лежит на поверхности. Изучение этих вещей, как мы видели, исследовательского харак тера. Итак, исследование всегда и то и другое одновре менно: и обогащение настоящего, и открытие, и объяс нение прошлых времен.

Исследователь, излагая полученные им результаты, может занять ту или иную точку зрения: либо ту, что он мысленно, в представлении, насколько возможно, вос крешает вещи, которые некогда были, но минули, либо он глубже развивает и обосновывает настоящее, его соз нание и его содержание. Таким образом мы получаем различные формы изложения.

Самая естественная форма заключается в том, что ис следователь, копая глубоко и все глубже, находит та кие то и такие то скрытые сокровища. Такое изложе ние исследования создает впечатление, как будто глав ное для него не найденное, а сам процесс нахождения.

Здесь интерес изложения направлен только на то осо бое, что я, исследуя, искал и нашел. Здесь важно соста вить описание или, скорее, изложить проведенное ра зыскание так, чтобы результатом оказалось именно это особое, ответ на этот вопрос, причина действий, цель поступка и т. д. Следовательно, это изложение есть ми месис наших поисков и нахождения.

Понятно, что такая форма, которая представляет лишь исследование, имеет нечто узко очерченное, мик рологическое, даже что то идущее более или менее от широкого контекста вещей и событий, высказывает, скорее, представление о нашей работе с вещами, чем о самих вещах. Поэтому нужна такая форма, в которой, наоборот, наш труд предельно отступает на задний план, а вещи, так сказать, получают слово. Это повест вовательная форма.

Эта форма — как бы зеркальное отражение той, ис следовательской. Она представляет результат исследо вания не как поиск и нахождение, а как процесс, мо менты которого определились сами собой, своим видом, своей природой. И как нам разнообразие происшедших событий, по свойству, присущему человеку, является в форме становления, так и она выстраивает полученные в результате исследования представления в цепочку так, как соответствующие моменты следовали друг за другом или обусловливали друг друга в действительно сти, если ее воспринимать как становление. Такая фор ма, рассказывая так, показывает, как этот вид и приро да процесса постепенно становились и продолжали дви гаться. Следовательно, она дает мимесис становления.

Хотя все таки в эту манеру изложения привнесены кое какие побочные мысли, тенденции и т. д., она не нуждается в них, а признает, что передает ход вещей та ким, каковым он был в действительности, и делает это ради вещи, ради истины.

Но не стоит порицать эти побочные цели сами по себе;

они появляются только тогда, когда отрицают себя. Напротив, наивысший интерес представляет то, что дело поняли, истину узнали, и то, что в тщательном исследовании познано, как истина признана таковою, и становится общим убеждением. То, что было, нам инте ресно не потому, что оно было, а потому, что оно еще в некотором смысле есть, еще действует, поскольку оно взаимосвязано с вещами, которые мы называем истори ческий, т. е. нравственный мир, нравственный космос.

То, что мы знаем этот великий космос и нас в нем, со ставляет нашу духовную жизнь и наше образование;

и мы можем его знать и иметь в нас, только здесь, в на стоящем, в эпитоме мыслей, которые являются его со держанием и его истиной.

Таким образом, мы получаем третью форму изложе ния, которую мы называем назидательной, дидактиче ской.

Так мы видим, здесь мы получаем принципиальную точку зрения, чтобы употребить все имеющееся в про шлом для объяснения нашего настоящего и для его более глубокого понимания. Мы будем излагать это настоящее по его идейному содержанию, его истине, и подходящая для этого форма есть та, что мы указываем становление этого настоящего и его идейного содержания.

Но в массе ставшего и теперь сущего есть непрерыв ное движение, которое всегда может пойти в ту или иную сторону. История еще позавчера и вчера работала и сегодня работает среди этой неистовой борьбы и столкновения тысяч интересов и страстей. Но история дает нам уверенность, что то, что работает и определяет труд человека и властвует над ним, суть идеи, те же са мые великие идеи нравственного мира,— сегодня, как и всегда,— все действуют одновременно, постоянно обусловливая друг друга.

Кто хотел бы судить, исходя из момента «Здесь и Те перь» вещей, и принимать решения, тот очень скоро бы понял, как неглубоко он судит, какие поверхностные решения принимает на основании мгновенных импуль сов, не связывая все в один контекст. Глубоко мысля щий человек почувствует потребность понять себя не только в общем контексте, но и во всяком важном мо менте и непрерывности событий. Он употребит знание прошлого, чтобы уяснить себе этот момент настоящего и по его обусловленности, каковую он имеет в предше ствующем, сделает основательно и уверенно выбор, ко торый требует от него решения.

Так, прилагая результаты исторического исследова ния к данному случаю, изложение как бы поворачивает назад. Ибо исходя из момента «Здесь и Теперь» и полу ченных в нем материалов, чтобы уяснить прошлое и за ставить его вновь вспыхивать язычками пламени, оно собирает эти отблески и сияния, чтобы увидеть или по казать настоящее при более ярком и пронизывающем освещении, объяснить исследуемое сущее его историей и продемонстрировать его во всем его значении. Эту форму изложения мы можем назвать дискуссионной.

Без труда можно понять, что в этих четырех формах исчерпываются все возможности исторического изло жения, но тем самым для различных задач историче ского исследования даны необходимые формы. Нельзя сказать, что та или иная форма есть лучшая, а только в зависимости от задачи и цели какая либо из них оказы вается наиболее пригодной, даже незаменимой. Не все гда избранная форма будет достаточной, часто неяс ность и безвкусица порождают неподходящие и неле пые комбинации, но о них позднее.

а) Исследовательское изложение § 90 (45) Исследовательскую форму не принято причислять к сфере исторических манер описания, поскольку при слове «описание» всплывает в памяти идея искусства и художественных правил.

Я не говорю, что при исследовательском изложении не может быть речи об искусстве и художественных правилах, хотя они и не совсем привычного вида;

чтобы оценить их, требуется более тонкое чувство стиля. Чте ние исследования Лессинга — большое наслаждение для того, кто умеет оценить логику и стиль.

Подобные исследования стали появляться вначале в эпоху классического образования и высокого развития литературы, собственно говоря, со времени Аристоте ля, и они продолжались в форме !pormata, quaestio nes, вплоть до периода Императоров, хотя все более вы рождаясь в философские забавы, например император Тиберий, по Светонию, давал своим ученым задания ис следовать, какое имя носил Ахилл среди девушек ост рова Скирос, какую песнь пели Сирены Одиссею. Затем способность к написанию исторических исследований уснула, проспав глубоким сном тысячу лет. Лишь в ве ликих церковных дискуссиях XV в. вновь научились проводить изыскания, только благодаря критике вновь появилось историческое исследование, ибо теолого дог матические, а также юридические и публицистические исследования были уже давно. Историческое исследо вание со времени Реформации, быстро шагая вперед и набирая силы, смело выступило в XVIII в., достаточно напомнить здесь о Бентли, Лессинге, Ф. А. Вольфе.

Исследовательская форма изложения незаменима всегда там, где недостаточность или неясность имеюще гося у нас исторического материала не позволяет нам, просто нанизывая одну исследуемую деталь за другой, установить связь и значение того, что подлежит иссле дованию, подтвердить простой очевидностью представ ление и идею, которые то нам и важны.

Ибо чтобы это представление, эта идея были подтвер ждены простой очевидностью, необходимы непрерыв ность и прозрачность свидетельствующего о них мате риала, который позволяет изложить идею в данных формах проявления на основе ряда моментов развития, в которых она нашла свое выражение.

Там же, где материал скуден, ненадежен, запутан, дело заключается прежде всего в том, чтобы восстано вить прозрачность материала. И естественно, что как только ясность будет восстановлена, в ней тотчас про явятся значимость и непрерывность заключенной в ней идеи.

Ни одному разумному человеку не придет в голову излагать в виде простого повествования досолонову конституцию Афин, царский период Рима, бенифици альную систему империи франков: в нашем скудном и противоречивом материале касательно этих тем отсут ствует очевидность и непрерывность, чтобы их просто рассказывать. Но исследовательское изложение, объяс няя дошедшие до нас подробности и, насколько воз можно, интерпретируя, доводя до максимальной оче видности отдельные, случайно еще доказуемые момен ты, по мере того как оно достигает этого, вызывает к жизни представление и идею, в которых эти подробно сти как таковые объясняют и подтверждают себя как логически связанные между собой. Казалось бы, обра щенное только на проверку верности исследователь ское изложение позволит, чтобы в голове у читателя сложилась бы картина истинного развития. Когда Я. Гримм исследовал историю немецкого языка, то он правильно поступил, что не сделал глупой попытки рас сказывать ее;

но его исследование таково, что разумный читатель ясно и достоверно видит только идейное содер жание его результатов, историческую непрерывность языкового развития.

Итак, стиль исследовательского изложения вытека ет сам собой из вышесказанного.

Прежде всего не следует думать, что эта манера на много проще, намного легче и удобнее, чем, например, повествовательная. Напротив, она требует большей со средоточенности и отчетливости мысли. Ибо она не хо чет быть наглядной, как повествовательная, а хочет убеждать;

она не хочет будоражить фантазию, а хочет удовлетворять рассудок. И весьма заблуждаются те, кто думает, что при исследовательском изложении можно все пустить на самотек, что здесь у них преиму щество бесформенности. Наоборот, его преимущест во — быть элегантным. Это не значит быть манерным и жеманным, а, как говорят математики, значит точ ность, краткость и законченность доказательства.

Что в исследовательском изложении важно именно это, вытекает из самой природы данной формы изложе ния.

Ибо — и это главное — исследовательское изложение есть не само исследование. Напротив, оно делает вид, как будто найденное в действительном исследовании еще предстоит искать и найти. Заставляя читателя как бы вместе искать и находить, оно убеждает его.

Ибо демонстрировать множество ошибок, неудач и иллюзий, которыми обременено любое настоящее ис следование, у исследователя нет никакого повода. В из ложение включают только то, что во время исследова ния оказалось ведущим дальше и к цели. Поскольку ре зультат исследования имеют прежде, чем приступят к изложению, то должны упорядочить последователь ность комбинаций и выводов так, чтобы читателю они показались достовернее всего и подготовили его к ре зультату. Элегантность исследования состоит в том, чтобы избавить изложение от всего того, что на этом пути не ведет к результату, и проследить тщательно и строго этот путь от начала и до цели.

Следовательно, в этой форме изложения два момента являются нормативными: цель и путь к цели. И отсюда вытекают, думается мне, возможные здесь формы тако го изложения.

Вероятно, в редчайших случаях в ходе действитель ного исследования уже точно предугадали результат, к которому должны были прийти. Хотя приблизительно видели цель, однако исследование показало, что пола гали ее слишком близкой, что не распознали ее во всем ее значении. Ее значение росло и развивалось лишь пу тем критики и интерпретации действительного разы скания. Теперь только, после того как достигли цели и имеют перед собой весь результат, можно приступить к тому, чтобы излагать его в форме исследования.

При этом можно поступать так, что создается впечат ление либо поиска, либо нахождения, т. е. либо исходят из вопроса, на который хотят ответить, из дилеммы, ко торую хотят решить, или исходят из данностей, из кри тики и интерпретации которых получаются результа ты как бы сами собой, без поиска.

Именно эти две формы встречаются во всяком кри минальном процессе. Следователь, если дело идет об убийстве, имеет такие данные: труп убитого, кровавый след, ведущий к деревне, брошенный на дороге окро вавленный топор с такими то и такими знаками на ру коятке и т. д. Следователь обобщает эти данные, обстоя тельства дела, интерпретирует их: убийца напал на убитого с этой стороны, нанеся ему удар, а затем побе жал к деревне. Продолжая разыскание в деревне, он на ходит в одном доме новые улики: здесь нет топора, хо зяина всю ночь не было дома, он вернулся домой возбу жденный и т. д. Постепенно у следователя складывает ся система логических связей, которая дает определен ный и полный ответ на вопрос, с которого началось рас следование. Из так называемой объективной стороны состава преступления, т. е. из еще имеющихся налицо остатков происшествия, и исходя из первых показа ний, т. е. мнений из первых, вторых, третьих рук след ствие получило и составило так называемое субъектив ное представление состава преступления, т. е. что убий ца совершил и чего он хотел. Если следователь состав ляет заключение для суда, то он, исходя из первых по казаний и первого осмотра, напишет свой доклад так, что слушатель или читатель воспримет результат как совершенно достоверный. Следовательно, в этом случае исходили из факта, что был обнаружен труп, что позво ляет сделать вывод об убийстве;

поэтому продолжили поиск, чтобы установить, при каких обстоятельствах было совершено убийство, кто его совершил.

Совсем другого рода будет изложение того же самого убийства со стороны прокурора обвинителя и адвока та защитника. В нем речь пойдет не о реконструкции происшествия из всех данных фактов, а о вопросе, явля ется ли обвиняемый в убийстве виновным;

т. е. можно ли доказать субъективную сторону состава преступления, представленную обвинением, на основе объективной стороны? Исходя из этого вопроса, сначала разлагают его на элементы, приводят улики, показания свидетелей в соответствующих инстанциях, таким образом шаг за шагом продвигаются вперед, пока, наконец, нельзя бу дет сделать заключение: обвиняемый совершил убийст во. В этом случае не находят, а ищут;

идут не от трупа и кровавых следов, т. е. от фактов к их связям и поводам, а пытаются прийти от улик и свидетельств, от фактично стей к центру, к виновнику убийства и его обвинению.

Именно в рамках этих двух схем движется наша нау ка, излагая свои исследования. Я приведу по примеру на каждую схему.

Бёкк, работая над вторым изданием своей книги о го сударственном бюджете, где он исследовал более по дробно проблему аттических денег и пробы аттических монет, пришел в результате своих весьма пространных изысканий к выводу, что не только проба и монеты, но и вообще система мер и весов — и не только афинян, но и всех греков и римлян впридачу, вообще всей антично сти — происходит из Вавилона. Чтобы описать свои ре зультаты, он выбрал исследовательское изложение, а именно описание первой схемы: он установил такой то факт, такую то аналогию и различия между пробами монет аттических, эгинских, эвбейских и т. д.;

он искал другие признаки, другие аналогии и различия;

все шире становился круг его материалов;

и, наконец, они дали результат, что все эти определения меры и веса яв ляются лишь различными вариантами вавилонской шестидесятичной системы. И тем самым были объясне ны и стали понятными все отдельные, частично очень заметные явления в метрологических системах Древне го мира.

По противоположному пути пошел Ваттенбах в сво ем исследовании о так называемых привилегиях, privilegium minus3 и majus,4 по которым эрцгерцогству Австрия были пожалованы императором Фридрихом Барбароссой5 такие то и такие привилегии, оно было освобождено от податей в пользу императора и импер ской власти. В течение столетий эти привилегии имели практическое значение и обосновали в правовом плане неслыханное положение австрийских земель в импе рии и по отношению империи. Впервые в 1785 г. в Сою зе немецких князей6 был сделан запрос об исследова нии подлинности этих привилегий, но он не прошел.

Такое исследование провел Ваттенбах, в результате ко торого установил несомненную подложность привиле гии majus. Поскольку он хотел представить ученой пуб лике убедительно этот результат, то он выбрал форму изложения прокурора, государственного обвинителя, доказывая как бы субъективную сторону состава пре ступления фальсификации: такую привилегию не мог даровать император Фридрих Барбаросса;

тогда эрцгер цогство Австрия было вовсе не в том объеме, имело не такое значение, которое предполагает эта грамота. Но, вероятно, герцог Леопольд7 во время императора Карла IV имел такие то и такие поводы выдумать такую гра моту;

он фальсифицировал и другие грамоты и т. д.

И тем, что были доказаны время, автор, цель, вид фаль сификации, эта грамота перестала быть документом, каковым она так долго считалась.

Мы видим, как соотносятся друг с другом эти две формы исследовательского изложения. Каждая имеет свои преимущества и правила, и, смотря по обстоятель ствам, оказывается наиболее пригодной та или иная форма. Вторая форма, та, которая доказывает субъек тивную сторону положения дел, производит впечатле ние более логичной, точной, убедительной в своих вы водах. Но впечатление, будто другая форма, исходящая при реконструкции положения дел из случайных улик, продвигается вперед более непринужденно и свободно, мнимое: и это изложение должно не упускать из виду свою цель и не отклоняться ни влево, ни вправо. Но из лагая дело так, как будто любая новая улика случайна и непредвиденна, эта форма создает некое напряжение и возбуждает фантазию. Благодаря тому, что излагают как бы историю разысканий, в представлении читателя вырисовывается занимательная история.

Для той и другой формы главное методическое прави ло состоит в том, что представляют не реферат или прото кол проведенного изыскания, а используют лишь миме тическую форму расследования, чтобы обосновать най денный результат. В той и другой форме иногда могут применяться все методические средства нашей науки:

интерпретация и критика, гипотеза и аналогия и т. д.

Следует изложить, как вопрос, подобно Протею, все сно ва и снова ускользает из наших рук, в конце концов, бу дучи пойманным с помощью хитрости и неустанных уси лий, он приводится к projhteein. И эта манера изложе ния обладает такой привлекательностью, что можно хо рошо понять: тот, кто ее однажды испробовал, предпочи тает ее любой другой. Это всегда признак здоровой и му жественной любви к науке, когда постоянно прибегают к этой форме, и она пользуется постоянным признанием.

Конечно, прелести популярности она не имеет. Все же, чтобы воздать ей должное, нашли форму эссе, в ко торой, смягчая логическую строгость исследования, вносят прелесть описаний и остроумных замечаний и намеков. Французы и англичане сделали выбор в поль зу этой формы, и в Германии она завоевывает все боль шее пространство. С полным правом, если научный ра ботник больше обращает внимания на образованную публику, чем на дело.

б) Повествовательное изложение § 91 (46) И в старое, и в новое время, когда вели речь об исто рическом стиле, историческом мастерстве, подразуме вали только эту форму изложения. Дионисий Галикар насский8 и Лукиан9 в своих сочинениях p[V de= storan suggr%jein а также Ваксмут и Гервинус в своей «Исто рике» собрали массу полезных и тонких замечаний, ко торые в бесчисленных критических статьях и фельето нах об исторических сочинениях ежедневно пополня ются новыми наставлениями и рассуждениями об ис кусстве.

Я не буду останавливаться на таких мелочах, тем бо лее, что, по моему мнению, эти вопросы, в общем то, просто решаются, если подойти к ним по существу.

Я должен сделать только еще одно предварительное замечание. К сфере повествовательного изложения, ес тественно, относятся и такие незатейливые сочинения, как хроники, сказания и прочие вещи самого прими тивного характера. Без сомнения, было бы большой не справедливостью, если бы их взяли за образец и по ним определяли характер повествовательной формы изло жения. Ту прелесть, которой они обладают для высоко развитых ступеней образования, не следует искать в их абсолютных преимуществах, она заложена в их относи тельных преимуществах;

например, в умной наивности Геродота, каковая, правда, возникает из за недостатка четкости и прагматической проницательности, или в старческом умничании Филиппа де Комина, каковое, правда, является следствием его крайне узкого круго зора. И если, например, Иоганн фон Мюллер10 в своей истории Швейцарии подражал стилю Чуди11 или Кон рада Юстингера, если Ранке в своей первой книге «Ис тория романских и германских народов. 1494–1535» (1824) выдумал себе особую, стилизованную «под ста рину» манеру изложения, чтобы, как он, вероятно, по лагал, передать дух того времени, то это, хотя и было за нимательно, но все же делано.

Будет лучше, если мы попытаемся развить повество вательную форму из ее собственной природы.

Сущностью повествования является изложение ста новления и хода того, о чем рассказывается. Следова тельно, оно ведет рассказ от начала какого либо госу дарства, с юности какого либо человека, с начала вой ны, прослеживая ход их становления и дальнейшего образования. Нанизывая факт за фактом, оно как бы воскрешает перед глазами читателя это становление.

И повествователь может это по мере того, как он тща тельно исследует дела и желания действующего лица, тормозящие и благоприятные моменты этого становле ния, их внутреннюю связь с предыдущим и одновре менным, их значение для последующего.

Но что же это такое, становление и развитие, кото рые рассказчик хочет нам продемонстрировать? Впол не возможно, он не желает сообщать нам все и вся, что делал этот человек день за днем, за завтраком, во время прогулки, в обществе жены и детей и т. д., не все, что произошло в этом государстве, во всех министерствах, административных учреждениях, общинах, частной жизнь;

ведь рассказывая о войне, он не может поведать нам о всяком передовом отряде и провиантском обозе.

На самом деле мы знаем, что все до ничтожно малого движется в постоянной взаимосвязи и взаимодействии.

Повествователь может выбрать из бесконечной массы фактов лишь некоторые, лишь кажущиеся ему подхо дящими, чтобы составить относительно замкнутое це лое. Хотя он тщательно исследовал то, что выбирает для своего рассказа, однако это лишь единичное, даже если ему это представляется существенным.

По каким критериям он выбирает? С каких точек зрения представляются ему вещи как относительно це лое и замкнутое в себе? Об объективной полноте не мо жет быть и речи, а мерила, важного и характерного, объективного критерия в самих вещах нет.

Второе решается таким образом, что уясняют, что хо чет изложить рассказчик. Однако не это государство, эту войну, эту революцию во всей широте их некогда реаль ного бытия и хода. Кто хочет рассказать историю Рима, тот воспринимает идею государства, которое образова лось так то и так то, которое приняло в себя так много стран и народов, по своему преобразовав их. Согласно этой идее рассказчик выбирает по своему усмотрению факты и внутренние связи, которые он, повествуя, упо рядочивает. Кто собирается рассказывать о Семилетней войне, тот будет прослеживать в основном военные и по литические конфликты в течение семи лет, глубокий кризис системы европейской власти;

он рассматривает действующие лица, одновременные события в том на правлении, как они вторгались в этот контекст;

набор солдат для такой огромной армии, большие военные рас ходы, склады боеприпасов и т. д.— все, что доставляло воюющим сторонам столько хлопот и неприятностей, он обобщает, упоминая лишь то, что относится к тем идеям;

реалии, битвы, осады, переговоры между державами для него значат лишь постольку, поскольку они относят ся к этому контексту идей. Все факты, которые он, кри тически исследуя, проработал, проверив их верность, имеют свою истину только в этой идее, каковую он, пове ствуя, изложил. И в свою очередь историческая истина есть та идея, в которой обобщились реалии как справед ливые, личности проявили себя как определенные и оп ределяющие, как бы стали осмысленными.

Но могут возразить, если повествовательное изложе ние описывает так ярко идею, то поэтому то оно и носит художественный характер, и историография есть ис кусство.

При всем этом, однако, есть очень значительное раз личие. Художественная идея — нечто совсем иное, чем историческая, которая в ходе исследования оказалась точкой зрения, с которой нужно обобщить и понять ряд событий и фактов. В искусстве средства, будь то крас ки, формы тела, звуки или люди и их деяния и страда ния — не имеют никакого иного значения и ценности, кроме как художественной идеи, выражения художе ственного.

Ведь сущностью искусства является, что оно в своих произведениях заставляет забыть недостатки, обуслов ленные его средствами, и оно может это постольку, по скольку идея, каковую оно хочет выразить в этих фор мах, в этих материалах, при помощи этой техники, оживляет и озаряет их, как бы лишая их недостатков, их материальности, превращает их в эфирное тело этой идеи. Созданное есть некая целостность, нечто завер шенное в себе. Художественное обладает силой, чтобы дать зрителям и слушателям почувствовать в этом вы ражении целиком и полностью то, что хотел выразить художественный гений. Иначе обстоит дело с нашей наукой и ее стилем изложения. Она имеет в наличии данный ей материал, более или менее полный, и полу ченные из него результаты, в которых она не может ни чего ни преувеличивать, ни преуменьшать, ничего не изменять, которые она должна использовать такими, каковы они есть. Ее идея не гениальной природы, не спонтанное выражение движущегося в себе духа, а по лученное путем исследования материалов — макси мально возможное на основе их — понимание этих фактов, этих процессов, характеров и т. д. И довольно часто изложение вынуждено признать, что кое где ос таются пробелы. Желание скрыть такие проблемы или даже заполнить их фантазиями было бы антинаучно;

тем самым наша наука потеряла бы значение и право быть эмпирической наукой, и наше изложение превра тилось бы в роман.

Но повествовательное изложение имеет до некото рой степени характер mmhsiV, как и исследователь ское. Если последнее есть mmhsiV проведенного иссле дования, то повествование — это mmhsiV становления.

Только не становления, каковое протекало в прошлом внешне и во всей широте. Конечно, если мы желаем из ложить историю Римской республики, то в качестве руководящей идеи мы можем взять идею власти и ми рового господства Рима. Но эта идея не заявляла о себе еще во времена Ромула и Рэма или первых консулов.

Мы пришли к этой идее, лишь изучив всю римскую ис торию, мы даже видели, что она выступила в полную силу в лице Суллы и Цезаря. Но даже скудные сведе ния о начальном периоде города и республики кажутся нам значительными на фоне этого развития, вырастаю щего из них, получают подлинное историческое осве щение только из этой идеи, которую римляне начали предугадывать лишь поздно, лишь со времени войны с Ганнибалом.

Следовательно, повествовательное изложение не дает картины, фотографии того, что некогда было, тем более оно не является иллюстрированным журналом всех дошедших до нас подробностей и заметок, а есть наше мнение о значительных происшествиях, состав ленное с определенной точки зрения, под определен ным углом зрения. Ибо только так, прослеживая одну идею, оно может дать мимесис становления. Правда, тем самым повествование вносит в события неустан ность и торопливость, которых вовсе не было в мировос приятии тех, кто во время Сервия Туллия, Брута и Кол латина был достопочтимым римским народом.

Из этих соображений, как я полагаю, вытекают ос новные моменты повествовательного изложения.

Прежде всего такое изложение имеет свою меру и норму в бывшем реальном смысле и ходе изображаемо го, в полноте и широте тогдашнего настоящего и его со держания, хотя исследование должно пытаться, на сколько возможно, удостовериться в них. А из всего ис следованного оно приводит лишь то, что необходимо для его цели, и этой целью является изложение выяв ленной им идеи как становящейся.

Таким образом, повествовательное изложение имеет критерий для своего выбора и одновременно твердую точку зрения, с которой оно показывает приводимые им вещи и события. Конечно, при этом полностью соз навая, что с этой точки зрения картина будет неизбеж но до некоторой степени односторонней, поскольку с нее нельзя увидеть все, многое придется отбросить, ос тавить вне поля зрения излагающего.

Если повествователь выбирает в качестве своей зада чи идею этого государства, этого народа, этого челове ка, этого художественного исполнения, он будет рас сказывать все, что в устройстве этого государства, его становлении, объеме, политической власти и т. д. он выявляет, отбрасывая бесчисленные детали, которые не оказывают влияния на это становление. Если он хо чет рассказывать о великой революции, о войне, имев шей большие последствия,— если рассказ вообще воз можен,— то в драме борющихся сил и интересов он мо жет и должен увидеть и проследить борющиеся идеи, высшую идею, которая созревает в ней и есть конечный результат борьбы. Тогда интерес читателя полностью прикован к этой высшей идее, становление которой есть ее истина.

Таким образом, повсюду повествовательное изложе ние и вместе с ним интерес читателя ставит перед собой задачу реконструировать все то, что в свое время, когда те вещи были действительностью и настоящим, волно вало и занимало людей той эпохи. Римляне времен Ро мула и первых консулов вовсе не задумывались об ос новании мирового господства, и еще в пору войн с сам нитами и Пирром любой римлянин думал только о том, чтобы отстоять и защитить существование города и его округи от воинственных соседей и чужеземных завое вателей. Но со времени Второй Пунической войны они начинают осознавать, что Рим, чтобы сохранить себя, должен не только господствовать над всей Италией, но и покорить Карфаген и учредить господство над всем эллинистическим миром. Современники Цезаря и Ав густа стали воспринимать достигнутый тогда резуль тат римской истории как ее задачу, которая существо вала с самого начала, и то обстоятельство, что Ливий, Вергилий и другие высказывали это и изображали, да вала римскому народу сознание непрерывности, кото рая по новому осветила и самые темные времена на чальной истории.

Как видим, в этом контексте для исторического ис следования, а конкретнее, повествовательного изложе ния возникает серьезная задача и обязанность. А имен но, выразительно изложить своему государству, наро ду в своем исследовании и интерпретации того, что на род пережил и совершил, его самую подлинную сущ ность, его идею, как бы дать ему образ самого себя. Эти долг и задача тем выше и плодотворнее, чем бесфор меннее и безвольнее еще государственное и националь ное сознание.

Но не перестаем ли мы при этом быть объективными и беспристрастными? Ваксмут в своей книге (см. выше, с. 288) на странице 126 высказывает мнение, что исто рик, «свободный от всяких национальных уз, всяче ских соблазнов и пристрастий, сословных интересов, всяких религиозных привязанностей, свободный от предрассудков и аффектов, кроме стремления к истине и добродетели, sine ira et studio,12 творит, создавая про изведение для вечности».

Благодарю покорно, это объективность евнуха. Я же хочу не больше, но и не меньше, чем иметь относитель ную истину моей точки зрения, достичь каковую позво лили мне мое отечество, мои политические и религиоз ные убеждения, мои серьезные занятия. Это не имеет ничего общего с тем творчеством для вечности, а может быть в любом отношении односторонним и ограничен ным. Но нужно иметь мужество признаться в этой огра ниченности, утешая себя тем, что ограниченное и осо бое есть богаче и больше, чем общее и всеобщее.

Таким образом, для нас решен вопрос объективно сти, бесстрастности, пресловутой точки зрения вне ве щей и над вещами. Естественно, я буду решать большие задачи исторического изложения, исходя не из моей малой и мелочной личности. Рассматривая прошлое с точки зрения идеи моего народа и государства, моей ре лигии, я возвышаюсь над своим собственным Я. Я как бы думаю из более высокого Я, из которого вышли шла ки моей собственной маленькой персоны.

Другие вопросы, касающиеся наглядности описа ния, характеристики деятелей, остроумных намеков или афористичной торжественности, решаются сами собой. Конечно, многие историки находят удовольст вие в том, чтобы в своем изложении блеснуть умом, сти листическим искусством, мастерством в описании лю дей, пейзажей, костюмов и т. д. Как будто история су ществует лишь для того, чтобы предоставлять им воз можность для прекрасных описаний, т. е. показывать не вещи, а свою виртуозность. Было бы лучше, если бы господа избавили себя от труда заниматься историей;

по крайней мере они сохранили бы свою гордость, а не тщеславное желание блистать своими талантами.

Я обращаюсь к следующему, как мне кажется, важ ному моменту. Когда слышишь банальные суждения публики и критиков, то можно подумать, что есть толь ко одна норма, одна наилучшая манера исторического повествования, например манера Тьера, Маколея или Ливия. Фукидид же снискал бы у нынешних критиков искусства мало благоволения: он слишком суров. На много больше бы понравился Тацит, поскольку он бес чувственный и пессимист. Более утонченные умы во всяком случае признают, что повествование в мемуар ной литературе может отличаться от повествования серьезных исторических трудов. Любой историк следу ет своему собственному чувству такта, а любой критик судит по тому, как он сам бы желал писать.

Попытаемся глубже разобраться в этом вопросе.

По видимому, имеются в природе вещей исключитель но разные формы повествовательного изложения. Ибо повествование рассматривает и показывает события с определенной точки зрения, поэтому важно, какой под ход она выберет, точку зрения, с которой оно будет вос принимать и прослеживать становление вещей.

Возможные подходы объясняются тем, какой из мо ментов в становлении вещей ярче всего проявляется или выделяется рассказчиком;

цель либо личность, благодаря которым совершается движение, либо вид, прагматизм движения, либо то, из за чего происходит движение. Таким образом получаются четыре катего рии, любая из которых по своему оправдана.

1. Прагматическое повествование. Мы называем так ту форму, которая обращает внимание прежде всего на ход дела, прагматизм движения. В этой форме изла гают, как появляется предварительно правильно рас читанный, в конечном итоге достигнутый результат.

Здесь проводится мнение, что так и должно было быть, и так и произошло, как было задумано и расчитано. Это есть объяснение ставшего на основе непрерывности и прагматического хода его становления.

Очевидно, что этой формой повествования мы можем воспользоваться там, где великое и хорошо рассчитан ное воление, ясно представляемая цель ведут ход собы тий и доминируют над ними. Успешные войны великих полководцев можно рассказать прагматически, т. е.

превосходство руководящей воли и идеи над другими действующими одновременно факторами так значи тельно, что едва ли стоит упоминать их, а следует все внимание сконцентрировать на ходе событий осуществ ляемого плана. Естественно, другие моменты действо вали, и не менее эффективно, но в данном случае для прагматического повествования они отступают на зад ний план. Клаузевиц13 блестяще изложил в этой манере первые войны Бонапарта;

каждая из них кажется хоро шо рассчитанной, причем первая идея, стратегический план похода, представляется в итоге как осуществлен ный результат.

Так определенное воление гения, продуманно и удач но проведенный план, можно также прагматически из ложить выработанное в долгой систематической непре рывности научное познание или достигнутое культур ное развитие. Например, история физики, поскольку она в своем развитии постепенно и благодаря тому, что учитывали всегда лишь ведущее вперед, получила свою славную систему открытий, такой результат, который показывает, обобщая все прежнее, одновременно каж дую отдельную ступень, как ведущую к такому итогу.

Так, из экономической жизни можно привести при мер развития кредитной системы от простого заема под залог вплоть до форм, которые вошли в жизнь с 1855 г.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.