WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«УДК 930 ББК 63 Д 75 Редакционная коллегия серии «HISTORICA» В. П. Сальников (председатель), П. В. Анохин, С. Б. Глушаченко, И. И. Мушкет, Р. А. Ромашов, П. П. Сальников, C. В. Степашин ФЕДЕРАЛЬНАЯ ...»

-- [ Страница 4 ] --

В разговорах об объективных фактах проявляется полное непонимание природы вещей, которыми зани мается наша наука. У нашего исследования нет объек тивных фактов в их реальности. То, что объективно со вершилось в каком либо минувшем времени, может быть всем чем угодно, только не историческим фактом в нашем понимании. То, что происходит, лишь нашим восприятием понимается и объединяется как связный процесс, как комплекс причины и следствия, цели и ис полнения, одним словом, как один факт, но те же самые детали другие люди могут воспринять иначе, связывая их с другими причинами, следствиями или целями.

Далее свидетельство очевидца (ср. выше с. 128). Ведь исследователь, предположив, что те, кто видели свои ми глазами и слышали своими ушами, дают несомнен но правильные показания, или по крайней мере что кроме свидетельства очевидцев нет никакой гарантии верности, облегчает себе тем самым задачу. Если Це зарь или Фридрих Великий дают точные данные о сра жениях и битвах, то они отнюдь не все видели сами на поле битвы, они полагались на официальные сводки, которые они получали, делая из них выводы о намере ниях противника, о последствиях этой атаки или того колебания вражеской линии и т. д.

Все источники, как бы они ни были хороши или пло хи, являются определенными мнениями о событиях, независимо от того, возникло ли это мнение о событии непосредственно в ходе его или было составлено на ос нове множества таких непосредственных и первых вос приятий, или это мнение составил себе и записал более поздний автор на основании устных рассказов второго, третьего поколения, или спустя века писатель на осно вании бывших у него под рукой письменных источни ков. Поскольку всегда речь идет об одном и том же, о мнении о событиях, то вопрос критики сводится, в ос новном к следующему: насколько верно в данном слу чае мнение и может ли оно быть верным, т. е. соответст вовать происшествиям.

И здесь мы в третий раз сталкиваемся с petitio principii. Эта логическая ошибка относится к тому об стоятельству, что полагают получить от источников больше, чем они могут дать. Кто же может поручиться, что в намерение источника входило рассказать все, а уж тем более, что он может это? Источник дает лишь то, что присуще ему, а полагать, что данные источников — это и есть история, противно нашей науке. Воистину, это совершенное ребячество полагать, что рассказы Диодора о времени Диадохов и есть их история. И здесь уместен вопрос, разве ты видел тех, кого ты не видел?

Более подробное изучение источников по новой исто рии, по которой имеется бесконечно более богатый ма териал и контроль в виде архивных документов, дает нам подходы, которые применимы к изучению более отдаленных времен.

Как мы уже говорили, происшествиям всегда сопут ствует восприятие, осознание их и претворение в пред ставление. Из многих тысяч мнений, которые форми руются изо дня в день, одни приходят к нам из газет, становясь всеобщим достоянием на долгое время, дру гие носятся в воздухе в виде слухов, увеличиваясь, ис кажаясь, кое где они возникают в форме личного вос поминания, третьи встречаются в письмах, дневниках, служебных записках, а иные, вспыхнув, гаснут уже на следующей неделе, в следующий месяц.

Если Шультгесс писал в целом ряде ежегодных изда ний историю года, начиная с 1760,190 то он, как правило, клал в основу своего повествования газеты, служебные и прочие публикации, кроме того свои собственные воспо минания, т. е. слухи, которые он слышал. Те же собы тия, но с других позиций, излагают французская «An nuaire», английский «Annual Register». Если Аделунг в 1762–1769 гг. в своей «Прагматической государствен ной истории» (в девяти томах) описывал период с по 1763 гг., обращаясь к некоторым газетам, ежемесяч ным журналам, а также опубликованным государствен ным бюллетеням, договорам и т. д., по своему их обраба тывая и всегда указывая источник, то в данном случае, казалось бы, можно обойтись и без критики источников, если бы ее привычное понимание было верным. Иначе изображал это же время Вольтер в своем «Sicle de Louis XV»,192 по иному — другие писатели. Поэтому, если кто нибудь ныне захочет изучить и описать это же время, ему придется обратиться и к Шультгессу, и к «Annuaire», Аделунгу и Вольтеру, но он не удовлетво рится их мнениями, а будет искать другие материалы, находя их в мемуарах, опубликованных позднее, в еще не использованных архивных документах он выскажет со своей точки зрения новое мнение о том времени, веро ятно, более правильное и глубокое, чем те, кто был к нему ближе. Ведь именно поэтому он и приступает к сво ему новому изложению. Однако объективной истории и он не даст, точно так же, как и его источники. Естествен но, что в такие бурные эпохи, как время Ганнибала, Александра, все было так же, и ежедневные события воспринимались современниками и тотчас переводи лись в представления. Следовательно, такие мнения и взгляды частично распространялись в письмах, служеб ных и устных донесениях, частично некоторое время продолжали жить в виде слухов и анекдотов;

то же самое можно сказать об обобщениях, сделанных с различных точек зрения, национальной, партийной и т. д.;

напри мер, о времени Александра Клитарх повествовал с грече ских позиций, Птолемей — с македонских;

о Ганнибале Полибий писал с позиций, отражающих настроения ув леченного Элладой круга Сципиона, Катон —в рим ско республиканском духе, Силан — как сторонник Ган нибала. То, что спустя 300 лет Арриан, пользуясь труда ми Птолемея и других, очень разумно изобразил Алек сандра, Ливий спустя 200 лет рассказал о войне с Ганни балом, скорее, в духе патриотической риторики, чем по существу, дает критике источников, между прочим, дос таточно материала для ее исследований. Но доказатель ство того, что именно Ливий заимствовал у Полибия, а Антипатр, Силан, Валерий Антий — у Целия, собствен но говоря, не проясняет исторического вопроса. Ибо в нем речь идет о том, что мы еще достоверно можем уста новить о войне с Ганнибалом, о походе Александра. Во прос же, из каких источников черпали Ливий или Арри ан свои данные, вторичен, или даже, можно сказать, от носится к истории литературы. Первичный же вопрос:

как выглядели материалы, реальности, из которых воз никли эти источники.

Здесь мы подошли к главному моменту. Мы можем взять в качестве образца Геродота.

Геродота довольно бездумно называют «отцом исто рии». Но тем не менее значение его в историографии чрезвычайно велико. И другие до него, начиная от Ге катея, пытались собирать устные в их время предания Греции, подправляя мифы и сказания, внося систему и последовательность в этот хаос, и, пожалуй, под конец стали добавлять рассказы о недавнем времени, начиная от нападения мидийцев и персов на Лидию и греческие города Азии. Но Геродот по новому подошел к повест вованию: он хочет рассказать о войнах с персами до бит вы у Эвримедонта, и для своих разъяснений он включа ет, по случаю и эпизодически, то, что он проведал и уви дел во время своих путешествий и что он смог разузнать из более ранней истории в греческих землях и за их пре делами, не особенно критикуя то, что ему рассказывали персидские или греческие lgioi, но все же, переходя по своему усмотрению от одного lgoV к другому, он рисует живую общую картину, сквозной идеей и логической связью которой является великая война греков с перса ми. Источники, использованные им, можно узнать без труда, даже относительно персидских войн: он либо сам называет их, либо рассказывает так, что становится ясно, где заканчивается спартанский логос и начинает ся аттический, например, о битве при Платеях. Исклю чительно интересно с литературной точки зрения сле дить за его искусно, но тем не менее строго построен ным повествованием. Но у него самого хватает здравого смысла не выдавать все, что он рассказывает, за верное;

он сам говорит (VII, 152), что ему приходится t™ legmena lgein,193 но верить всему он не обязан.

Так, в чем же дело, почему он имеет для нас такое значение? Для нас он есть первый и, можно сказать, единственный источник по истории Персидских войн.

Он не только собирал все, что мог о них услышать, но и воспринял их не по мелочному, а в их великом истори ческом контексте, с правильной точки зрения;

тем са мым, он наложил свой отпечаток на историю этих войн на все времена. Он является их первоисточником не по тому, что он был их свидетелем и участником, гаранти рующим верность описания событий, а потому, что со брал воедино все слухи, анекдоты и неверные мнения, в которых отразилось восприятие этого великого перио да. И другие современники Геродота описывали эти Персидские войны, Геродот же овладел преданием.

То, что можно и следовало бы назвать в техническом смысле первоисточником, является не потоком проти воречивых слухов, мнений, взглядов. Да, не все отдель ные дипломатические отчеты о переговорах, собранные вместе, являются историей переговоров, не все подан ные в письменном виде сводки батальонов, полков, ди визий о их действиях во время похода — историей похо да. Не сумма, не сложение всех деталей, а первое обоб щение их как целого по их прагматическому ходу дей ствия, по их главной причине и цели — вот все это и есть первоисточник. Ибо история есть не первое попавшееся восприятие отдельных событий, а мысленное представ ление о том, что там произошло, т. е. о происшествии в его значении, его логической связи, его истине.

Гёте сказал однажды о древнейших временах:

«Wo noch wichtig jedes Wort war, Weil es ein gesprochen Wort war». Важность такого произнесенного слова заключалась в том, что обозначенная им вещь становилась доступной нашему разуму, адаптированной им, доведенной до на шего сознания. Приблизительно так же, как историче ское восприятие превращает происшествия в первоис точник. Первоисточником следует называть не спутан ный клубок первых известий, слухов, мнений;

«это,— как говорится в § 34 „Очерка“,— лишь изо дня в день повторяющийся процесс поднимающихся и оседающих испарений, из которых затем возникают источники».

Подлинные первоисточники, в отличие от бытующих мнений и воспоминаний, всевозможных нелепых и слу чайных моментов, являются первым историческим вос приятием, первым историческим пониманием.

Там, где приходит такое понимание, возникнет общая историческая картина, и наоборот, там, где дело не дохо дит до такой общей картины, либо дух народа, эпохи еще не проснулся, либо он уже не обладает силой историче ского ви дения, либо сознание людей не восприняло этот ряд явлений как проникнутый единством смысла, как совокупность. Так, для XV в. имеются исторические описания отдельных немецких городов, территорий, княжеских домов, но нет ни одного, которое бы обобщи ло империю как таковую, ибо идея национального един ства заявила о себе только с началом Реформации, да и то ненадолго. Другой пример: никто до Аристотеля не предполагал, что драматическая поэзия имеет свою ис торию;

до середины нашего столетия никому не прихо дило в голову говорить об истории музыки и т. д.

Геродот еще не имел таких возможностей, как исто рики Александра, Птолемея, Клитарха и т. д., у кото рых была в руках масса письменных сообщений о вой нах, писем царя, дневников и т. д., которые уже по су ществу дела и в историческом плане приводили первое, непосредственное восприятие. У Геродота было только устное предание, lgoi, которые уже 40–50 лет переда вались из уст в уста в отдельных семьях, городах и т. д.

Уже в этих логосах весьма заметна тенденция, харак терная для устного предания, все сглаживать и обоб щать, эта тенденция сказывается еще сильнее в исполь зуемых им lgoi о более древних временах, например, о времени Песистратидов, Солона, Крёза. В общем, так же обстоит дело с рассказами четырех евангелистов, ко торые письменно зафиксировали устное предание хри стианской общины, сложившееся и преобразовавшееся в течение жизни двух трех поколений. Еще больше дистанция между рассказом первых книг Ветхого заве та и непосредственного первого восприятия событий, так что в них повсюду сплавляется предание, преобра зованное в сказание, и священная история, миф;

даже в них еще довольно отчетливо видно, как произошло взаимопроникновение и слияние различных сказаний, не только в различии повествования элохиста от пове ствования яхвиста, но и предания Иуды от предания Израиля и тому подобное, как это показано Кнобелем в его «Комментариях к книге „Бытия“».

Понятно, в каком предпочтительном положении от носительно нашего знания о них оказываются те време на, история которых была письменно зафиксирована, минуя длительный период бытования устного предания, и уж тем более благоприятны для исследователя те вре мена, когда современники или представители следую щего поколения писали историю на основе живого ощу щения времени, описываемого ими;

еще более благопри ятны условия для изучения новых столетий, когда у них наряду с такими первоисточниками имеются еще извес тия, отчеты, слухи, из которых слагаются сами первоис точники. Мы в таком случае можем еще увидеть, как эти первоисточники выстраивали материалы, сопоставляя их и делая выводы и по своему воспринимая их, откры вали подлинное их значение, как они, согласно своей идее освещая внешние события, обнаруживали их внут реннюю логику и взаимозависимость.

Естественно, одним из средств, применяемых крити кой источников, будет и доказательство, как один ав тор использовал другого, в какой степени более новый источник зависит от более старого. Но такое доказа тельство никак не является главным результатом зада чи критики. Напротив, критика источников должна различать:

1. Что воспринял этот источник и воспроизвел в сво ем изложении, т. е. события, деяния, переговоры и т. д.

Ибо выявить это «что» по возможности точно является главной задачей. Что касается источников, как было показано выше, мы никогда не имеем дела с объектив ными фактами, а всегда только с мнениями о таковых, и главное заключается в том, чтобы в любом случае ясно представить, до какой степени достоверно и пра вильно восприняли они факты, есть ли у нас среди них такие факты, которые восприняты с разных точек зре ния, чтобы мы могли увидеть их как бы стереоскопиче ски. В этом отношении огромно отличие материалов но вых столетий от материалов средневековья и антично сти. Хотя о некоторых периодах истории античности мы можем с полным правом сказать, что, наверное, по ним имелся такой же богатый материал, как и по исто рии новых столетий, и что дошедшие до нас немного численные остатки о времени Цезаря, Александра не обходимо читать, постоянно помня, что они только ма лые крохи такого богатства. Как разительно отличают ся от этих эпох времена Оттонов и салических импера торов, о которых — что касается истории империи — сохранились почти только предания священнослужи телей и монастырей, предания времени деловых отно шений, тяжеловесных и медлительных, монотонного и инертного образа жизни, в котором, можно сказать, от сутствовало общение и который не оживляла учащенно пульсирующая городская жизнь и не нарушали трения между разными слоями возрастающего населения.

2. Так как источники суть мнения, то всегда надо учитывать, что господствующие в тот момент и в том месте представления придали им особую окраску и тен денцию. Исключительно характерно, как в XV в. повсе местно и безраздельно вплоть до начала Реформации царили демонологические взгляды;

или как во время Валленштейна и Кеплера даже самые разумные мужи были привержены астрологии и верили, что их судьбу предопределяет положение звезд. А в их взглядах и от ражается мировосприятие их времени!

Само собой разумеется, что тот же вопрос относится как к первоисточникам, так и к более поздним источни кам. О начальной истории, т. е. от века Фабия Пиктора и примерно до I в. до Р. Х., римская традиция, я разумею старую анналистику, конечно, имела такие представле ния, каковые соответствовали скудости края и власти времен ранней республики, периода децемвиров и Ка милла. С увеличением территории и ростом могущества Рима менялись представления римлян о первоначаль ном периоде своей истории, и уже Ливий описывал вре мя первых ростков города и республики, исходя из пред ставлений, соответствующих величию Рима своего вре мени, величию, выросшему из этих ростков. Или другой пример. Эпоха итальянского чинквеченто, возродив классические штудии, отбросила за ненадобностью всю библейско иудаистскую традицию, которую в свое вре мя церковь сумела поставить на место национального предания, и во взглядах итальянцев XVI в. на историю воцарил классический языческий мир, став мерой и об разцом настоящего и его прогресса. В этой связи стано вится понятным, чт значит разрыв Лютера с традицией римской церкви и его обращение к древнейшим истори ческим свидетельствам церкви: это были преобразив шаяся идея времени, более глубокое, Августиново, по нимание сущности христианства, опираясь на которое Лютер отверг порочную иерхаическую традицию, пыта ясь при помощи подлинной критики источников восста новить то, что более чистое слово Евангелий и Посланий некогда восприняло как христианское.

3. Третий момент — индивидуальная окраска, кото рую толкователь вольно или невольно придает своему мнению в зависимости от своего характера, тенденции, своего пристрастного взгляда. Ксенофонт, будучи уро женцем Афин, в своей «Греческой истории» всегда на стороне Спарты, а по отношению к фиванцам так не справедлив, что даже прибегает к лжесвидетельствам;

он даже почти не упоминает Второй Афинский морской союз. Как отличается французская революция в изо бражении Тьера и Тэна, какой разный Фридрих Вели кий у Карлейля и Маколея, какая совершенно разная эпоха Карла V у Слейдана и Сепульведы195 и т. д.! Они оперируют одними и теми же фактами, но их тенден ции, точки зрения, методы совершенно разные. Чтобы извлечь из этих трудов верные факты, понять верное и реальное положение дел, разобраться в том, что неко гда произошло, нужно вычесть то, что они привнесли в свое восприятие, руководствуясь личной тенденцией и взглядами в зависимости от национального и конфес сионального различия. Нужно поступить примерно так, как если бы мы захотели составить собственное представление о характере и поступках человека по рассказам о нем, сделанным тремя или четырьмя совер шенно различными людьми. В этом случае нам надо оценить данные каждого исходя из того, что мы его зна ем или полагаем, что знаем, и, наконец, на основе этих трех или четырех критических мнений мы попытаемся составить свое собственное, сделав примерно такое за ключение: объективно этот характер таков.

Итак, мы можем под конец обобщить вопросы крити ки источников по следующим аспектам:

1. Первоисточниками являются не первые слухи и мнения, любые и бесчисленные первые мнения о проис шествии, каковые возникают тотчас вместе с послед ним, а сделанные с определенной точки зрения первые обобщения в смысловой контекст, который высказыва ет их суть и их идею.

Если нам очень повезет, то мы будем иметь первое обобщение, сделанное еще под живым впечатлением от того, что произошло, еще в той атмосфере мыслей и на строений, которые были причиной происшествия и ко торые в свою очередь родились из него, как бы еще в ис торическом настоящем данного происшествия. Так, на пример, Геродот, Фукидид. В таком случае эти мнения господствуют над последующими временами, выражая твердо и завершенно мысли и настроения, которые по родили такие события.

Конечно, Геродот, Фукидид оставили многое неупо мянутым и неиспользованным, чем такие более позд ние исследователи, как Эфор, Феопомп, смогли вос пользоваться как историческим материалом. Но вместе с Пелопонесскими войнами, с глубоким падением Афин пришло совершенно иное время. Эфор и Феопомп отстоят от времени, о котором писали Геродот и Фуки дид, примерно как мы от времени Наполеоновских войн и Фридриха Великого;

они воспринимали старое время в эпоху, когда совершенно по иному стали смот реть на вещи, как это можно понять из того, как орато ры говорят о Фемистокле и Кимоне, Алкивиаде и Клео не. Затем снова наступает полный переворот в образе мышления и мировоззрения эллинов, ознаменованный мировыми завоеваниями Александра и совершенно но вым научным подходом Аристотеля. Каким разительно иным представляется время Персидских войн и гегемо нии Аттики писателям после Александра. Но эту эпоху уже анализируют совершенно по научному, например Филохор, фалериец Деметрий, собиратель Кратер. А с другой стороны, история этой эпохи превращается в школьный предмет, и для общего образования ее препо дают в традиционном, суммарном изложении, напри мер, у Диодора или в истории Юстина.

Итак, приступая к критике источников Диодора, Юстина, Плутарха, прежде всего нам надо попытаться уяснить себе, какие книги были в руках этих авторов и как они их использовали. Ибо мы хотим проанализи ровать, что есть верного у Диодора, Юстина, Плутар ха. И все, что у них есть верного, они могли получить только из использованных ими источников. Если Дио дор по истории со времени Персидских войн и до напа дения Афин делал выписки из Эфора, то и по отноше нию к Эфору следует поставить тот же критический вопрос: без сомнения, он знал и использовал Геродота и Фукидида, но, конечно же, и другие материалы, на пример сочинения комедиографов, ведь он заимствует у Аристофана повод к Пелопоннеской войне и, будучи изрядным педантом, принимает всерьез его смехо творные данные. Такого не могло случиться с теми, кто писал, еще живо ощущая могучее движение, кто, сначала обобщив массу пережитого и познанного из великой идеи, изобразил все это как единый смысло вой контекст, высказав то, что для всех современни ков было ясно и словно живое, лично пережитое стоя ло перед глазами. Применить методы критики источ ников к таким авторам, как Фукидид и Геродот, зна чит исследовать, каким образом, из каких устных рас сказов или письменных официальных сообщений, в чьей передаче, в какой степени зная суть дела, они со бирали для своего изложения материал и употребляли его.

Такова критика, когда первые сообщения относятся еще и к историческому настоящему тех вещей, о кото рых они рассказывают.

2. Если это не так, то изложение представляет инте рес не только потому, что оно отражает свою собствен ную, более позднюю эпоху, остатками которой оно яв ляется, и ее идеи, но и со следующих точек зрения:

а) Это изложение является первым историческим обобщением того, что до сих пор передавалось лишь устно. Например, Иордан, или, скорее, Кассиодор для старой истории готов;

или «Пятикнижие» для древней истории евреев.

В этом случае можно, пожалуй, констатировать только тот факт, что люди во времена записи этих па мятников смотрели на прошлое таким образом, так фиксировали свои предания. И все, что верно в таком труде, можно найти ранее указанным путем критики сказания, с помощью диакритического метода и т. д.

б) Нам интересно само изложение, которое пред ставляет собой свод или компиляцию более ранних про изведений.

Затем, если эти более ранние произведения дошли до нас, то скомпилированному из них сочинению подоба ет лишь значение мнения мнений. Например, «Отпаде ние Нидерландов от Испанской короны» Шиллера:

грандиозно по мысли, но по материалу полностью за висимо от авторов, которых он использовал (почти только Страду).

Или более старые произведения не сохранились. То гда более позднее изложение заступает место пропав шего, хотя и как недостаточная замена. Тогда нужно, например, исследовать, как плохо использовал Диодор своего Эфора, своего Тимея, как вольно обращался Ли вий с Полибием, что Юстин — всего навсего риториче ская выжимка из выписок, которые сделал Трог Пом пей из лучших источников, особенно Тимагена.

в) Изложение является не только сводом и компиля цией из более старых источников, но и в нем добавлен новый материал из устного предания или из архивных документов, памятников и т. д.

Относительно нового материала более позднее произ ведение представляет собой в таком случае в некотором смысле источник, оно для нас является заменой преда ния, архивных документов, поскольку оно использова ло их. Например, Авентин и «Анналы» из Альтаиха, списки которых были найдены лишь в последнее время (см. выше с. 149);

или Зекендорф (Commentarius histo ricus et apologeticus de Lutheranismo seu de reforma tione, 1688),196 который дает намного больше, чем Слейдан, материала, например из Веймарских актов, многие из которых с тех пор затерялись. Но Зекендорф писал не так, как Слейдан, вдыхавший воздух эпохи Реформации, а по ученому, желая защитить лютеран ство от пасквиля иезуита Мэмбурга. г) Хотя более позднее изложение заимствовано из более старых источников, но благодаря средствам кри тики и интерпретации оно сделало совершенно новые выводы из первых записок, которые прежде использо вались неверно или недостаточно.

В таком случае более позднее изложение имеет ту цен ность, что оно верно восстановило утративший свою дос товерность материал, устранив неверную интерпрета цию и заменив ее правильной. Таков, например, Нибур в «Римской истории». Еще в большей мере такой же ре зультат обнаруживается, если исследование открыло в надписях и других остатках массу нового материала, что, например, сделал Моммзен в своей «Истории Рима».

г) Критическое упорядочение материала § 35, Завершена ли глава о критике, после того как мы рассмотрели критику источников? Остается еще ис ключительно важный вопрос, который неизбежно воз никает из нашего стиля исследования, тем самым оп равдывая его.

Материалы, которые мы смогли найти для решения исторической задачи, критика должна была рассмот реть с самых разных точек зрения, чтобы ответить на вопрос, можно ли их использовать, и если можно, то на сколько.

Мы были вынуждены поставить три вопроса, исходя из которых нам пришлось проверить наш материал:

1) подлинный ли наш материал, т. е. представляет ли он собой то, чем он считается и за что себя выдает;

2) явля ется ли он неизменно тем, чем был и хотел быть, или к нему уже примешано более раннее или более позднее;

3) было ли и могло ли быть то, вещественным доказа тельством чего он желает слыть, т. е. верен ли он.

Остается еще четвертый вопрос: содержит ли матери ал в том виде, в каком он перед нами налицо, еще все те моменты, свидетельства которых мы ищем, т. е. в ка кой мере он полон.

In abstracto всякий с легкостью согласится с тем, что наше знание фрагментарно, и наше историческое зна ние тоже неполно. Но уже форма исторического повест вования, которую мы выбираем, создает у нас иллюзию того, что мы могли бы представить весь ход историче ских событий от начала до конца, замкнутую в себе цепь событий, мотивов и целей. И исследователи слиш ком легко предаются иллюзии, будто все то, что нам досталось по наследству, хотя и не представляет цело го, но все же важно, и оно де может и должно быть дос таточным для того, чтобы воссоздать картину целого.

Принципиальное значение имеет то обстоятельство, что мы в наших работах не должны забывать, всегда признаваясь себе, как обстоит дело в действительности с историческим материалом. Почти всегда или, вернее, всегда, даже если имеется в наличии сверхбогатый мате риал, состоящий из многих свершений и событий, из массы деловых процессов и реализованных проектов, мы располагаем все же только фрагментами, лишь от дельными мнениями о том, что было и произошло. Без всяких сомнений, никогда военные действия не бывали зафиксированы в таком огромном количестве депеш, до несений войсковых частей, рапортов отдельных офице ров, как в ходе войны 1870–1871 гг., и труд Прусского генерального штаба198 написан на основе такого большо го материала, как ни одно другое военно историческое сочинение. И все же и в нем отсутствуют тысячи и тыся чи подробностей;

как свидетельствуют его составители, многие офицеры, без донесений которых нельзя было обойтись, пали на поле боя, отдельные рапорты, прика зы и т. д. затерялись. А как же быть исследователю в слу чае других крупных военных действий более отдален ных эпох, и уже тем более когда нет архивных докумен тов или сохранились всего один или два источника?

Итак, любой исторический материал имеет лакуны, и исследование вынуждено прежде всего установить, какие пробелы содержит его материал. Ибо ясно, что чем меньше у меня твердых точек, тем произвольнее могут быть линии, которыми я их соединяю и, тем са мым, картина, которую я по ним воспроизвожу;

как та игра Швинда,199 который предлагал нарисовать челове ческую фигуру, соединив десять заданных точек, ре зультатом были сотни фигур;

если же давалась сотня точек, то едва ли можно было нарисовать и десяток.

Отсюда формулировка § 35 «Очерка»: «Острота, с ка кой обозначаются пробелы… является мерой достовер ности исследования».

Это обстоятельство стало бы для нас тем барьером, о который мы спотыкались бы на каждом шагу, если бы в другом нашем методе не нашли некоторого подспорья для преодоления этого препятствия. Но прежде всего критика должна дать нам понять, какие пробелы имеет наш материал.

Критическое упорядочение материала — вот форма преодоления указанного барьера.

Верифицированный критикой материал — это все, что мы имеем и знаем об интересующем нас фрагменте прошлого. Каково было это прошлое, каков был ход его событий, что волновало его и вызывало вопросы, что было достигнуто или упущено, всего этого мы, пожа луй, не найдем в нашем материале, но что нибудь да и осталось в нем, и его то мы можем еще постичь, на осно вании этого материала мы должны выработать опреде ленное мнение о том прошлом и тем самым некое пред ставление о нем.

Первый шаг к выработке этого мнения есть критиче ское упорядочение материала. У нас есть для этого не обходимые подходы, так как речь идет о процессах че ловеческого бытия, которые нам как таковые понятны, поскольку мы сами принадлежим к роду человеческо му. Эти аналогии дают нам точки опоры для упорядоче ния материала. Первой такой точкой является времен ня последовательность.

Вот мы впервые и столкнулись с потребностью во вре менно последовательности, которая нам прежде всего й важна, т. е. с вопросом о мере и правиле этой последова тельности, с вопросом о хронологии, которая, разумеет ся, не есть только критическая вспомогательная дисци плина, у нее своя собственная жизнь и интересы.

Мы вряд ли можем себе предоставить, сколько тру дов и усилий стоило человеческому разуму прийти к обобщению смены дня и ночи в относительно большие периоды, которые можно было измерять и определять по большим периодическим явлениям звездного неба.

То, что приблизительно двенадцать оборотов Луны во круг Земли соответствуют одному обороту вокруг Солнца, насколько мы знаем из дошедших до нас пре даний, наши предки понимали всегда. Но из этого ир рационального отношения между месяцем и годом сложилось великое разнообразие систем, которые были и оставались у каждого народа свои, и это обстоя тельство очень затруднило нахождение всеобщего ка нона, каковой необходим для исторических потребно стей.

Стоит только рассмотреть попытки установления об щей хронологии у Диодора, в источниках которого встречались греческие Олимпиады, и аттические ар хонты, и годы от основания Рима, и летосчисление по консулам, чтобы убедиться, как много трудностей и ошибок возникло у него в результате его хронологиче ских редукций. Еще бльшие трудности испытывала астрономия, опирающаяся прежде всего на проведен ные в Вавилоне наблюдения;

или греческие историки и хронографы Александрии, которые пытались привес ти к единой хронологии историю многих народов. Им прежде всего нужна была какая либо «эпоха», т. е.

твердая начальная точка летосчисления, каковую им не могли дать ни основание Рима, ни первая Олимпиа да, ни уж тем более завоевание Трои;

да, и точка отсче та по восходу Сириуса, который пользовалась тысяче летняя история Египта для александрийцев в их хро нологических расчетах, по видимому, была недоста точно надежной. Они довольствовались тем, что вели расчеты по Вавилонской эре Навуходоносора от 747 г., продолжая ее по персидским царям, Александру, Ла гидам, римским кесарям.

Затем, вместе с возрастающим значением христиан ства, для которого, естественно, достоверной была только Библия, началось летосчисление от Сотворения мира, которое в Византии вычислили на 5508 г. до Ро ждества Христова. Летосчисление от Рождества Хри стова, вычисленное аббатом Дионисием в VI в., с ошиб кой минимум в четыре года, стало повсеместно упот ребляться церковью лишь с VII в., причем церковь вос приняла этот календарь, усовершенствованный Юли ем Цезарем, с високосным годом, чтобы при помощи вставного дня снова и снова выравнивать солнечный и лунный год. Но этот период с включением високосного дня был неточен, так что к началу XVI в. Юлианский год отставал от действительного солнечного на 10 су ток. По поручению Тридентского собора папа Григо рий XIII инициировал исправление календаря, кото рый за вычетом 11 дней был введен в католическом мире в 1582 г. и т. д.

Для исследования и общего обзора, естественно, было очень важно включить всю сферу нашего истори ческого обзора в единую хронологическую сетку, а не рассматривать историю каждого народа по его в некото рых отношениях очень несовершенному летосчисле нию, как это иногда делают и сегодня. Но такое сведние к одной системе нередко доставляет довольно много трудностей. И к тому же добавляется одно непри ятное обстоятельство, что история и астрономия пони мают эпохальный год, Рождество Христово, по разно му: астрономия принимает год Рождества за 0 после Р. Х., история же за первый год после Р. Х., а год до это го за первый год до Р. Х.

Итак, прежде чем приступить к упорядочению по времени критически проверенных материалов, наше исследование должно заняться этой весьма трудной дисциплиной, хронологией.

Интересно посмотреть, как в наших исследованиях эта потребность отлилась в некую форму, каковая, впрочем, поразительно не понимая своей сущности, предъявляет явно не соответствующие ее предмету пре тензии.

Ранее мы говорили о «регестах», списках грамот во временно последовательности с краткими данными об й их содержании. Этой формой воспользовался Фр. Бё мер для хронологического упорядочения материалов.

Он расположил грамоты по порядку не только по дню и месту их составления и главному содержанию, но и указал имена названных в грамоте свидетелей и т. п. Он добавил еще хронологически определенные данные из источников. Одним словом, он дал в форме «регест» весь материал истории германских императоров от Ка ролингов до 1347 г. И он высказал мнение, что это един ственный и достойный ученого вид изложения истории тех времен, будто бы все, что выходит за рамки крити ки, этой формы критики, есть просто фантазия.

Идея Бёмера упорядочить материал по времени со вершенно верна. Но разве это единственный подход, о котором может идти речь? Например, приступая к изу чению Пелопоннесской войны, исследователь непре менно бы сопоставил материалы, относящиеся к каж дому государству, чтобы сделать обзор того, что в них говорится о Коринфе, Аргосе, Византии, Таренте и т. д., а также материал о встречающихся отдельных деятелях;

он отметил бы всех упоминаемых должност ных лиц, особенно казначеев, стратегов в Афинах и т. д.

Совершенно ясно, чем разнообразнее аспекты, по которым можно группировать материалы, тем больше точек опоры дадут перекрещивающиеся линии. В этом отношении образцовыми являются Indices к латинско му «Corpus Inscriptionum»: они являются сокровищни цей критически упорядоченных с самых разных точек зрения материалов по любой области римской истории, в них содержится все, что можно извлечь из надписей.

Отсюда напрашивается мысль расположить в том же порядке все другие материалы: монеты, сообщения историков, записки по случаю всех авторов и поэтов, и в поддержку этого начинания был объявлен конкурс на сочинение по римской прозопографии.

Кто захотел бы изучать внутреннюю политику, на пример Пруссии, тот оказался бы перед горой материа лов: сводов законов со времени Милиуса,200 актов ланд тагов более раннего периода, актов Генерального управления и т. д.,— и безнадежно заблудился бы в этом лабиринте, если бы он сначала критически не упо рядочил материалы, составив разнообразные указате ли, чтобы установить, как велики пробелы;

и он соста вил бы эти указатели тем вернее и в соответствии с сущ ностью дела, чем основательнее у него были знания фи нансовой и налоговой системы, экономической жизни и сношений.

Итак, станет ясно, что подразумевают § 35 и «Очерка». Упорядочив по существу дела верифициро ванный материал, критика на этом завершает свою за дачу. И теперь мы подведем итог всему тому, что у нас есть в наличии из прошлых событий: мы имеем налицо не подлинный исторический факт, а то, что еще сохра нилось от него в остатках, мнениях и т. д. И тогда мы ус танавливаем, полон ли наш материал или имеет пробе лы и какие, ведь на основании нашего материала нам надо написать наше исследование, получить наше по нимание того небольшого фрагмента прошлого, кото рый мы хотим мысленно воскресить.

III. Интерпретация Исследование истоков § Сначала одно предварительное замечание. Мы завер шили главу о критике и нигде не нашли рубрики, где бы подробно поговорили об исследовании истоков. Раз ве не следует найти и установить ту точку, из которой берет начало и ведет свое происхождение историческое явление, например, истоки христианства и т. п.? Или это дело интерпретации?

Я вынужден признать, что излагаемый мною метод делает невозможной эту задачу, и добавлю, что в этом мне видится добрый признак того, что он верен.

Впрочем, есть такая манера повествования, которая, изображая события как процесс, показывая весь ход их развития, доводит их до внимания слушающих, как бы зримо воскрешая их. Но точно так же ясно, что мы, по вествуя в такой манере, пытаемся лишь подражать по следовательности, для чего мы путем исследования реконструируем то, что возникло и минуло, то, что нам кажется становящимся;

но это же чистая абстракция или иллюзия полагать, что мы путем исследования по дошли к началу, истоку возникшего явления, напри мер, мы достигли непосредственного первоначала в лице Ромула и Рэма, с которых начинается могучая ис тория римлян, хотя самим обоим первооснователям предшествовала длинная цепь связующих звеньев.

Еще более сомнительной иллюзией было бы, если бы мы искали это начало, полагая, что в нем суть вещи, ее подлинное жизненное зерно, из которого родилось это развитие. Относительно этого вопроса в области теоло гической науки изыскания школы Баура стала подлин но прагматическими. Представители этой школы ищут первоначальное христианство, подлинное и истинное зерно сущности христианства, снимая, как у лукови цы, кожуру за кожурой, чтобы найти в конечном итоге зародыш в самом нутре. Но что же есть этот самый наи самый первый зародыш? Может быть, это Христос, его личность и его биография? Или вот это Единое учение, которое есть сумма всех других? Быть может, найдут даже то слово о сыновстве Бога или о любви, которая превыше всего, то семечко, каковое, будучи посеянным в землю, взошло и выросло, став древом, осеняющим весь мир. Но только в этом могучем росте зародыш и мог стать древом, только став древом, семечко претво рилось в действительность, получило свою полную ис тину. Ничто не помогло бы, если бы вздумали отрицать это древо, например, на том основании, что первый за родыш уже с достоверностью не доказать, как нельзя доказать, было ли подлинным началом то или иное, или третье;

или если бы, чтобы это познать, докапывались до корней и там бы искали первый зародыш, из которо го выросло это древо: этого зародыша там бы не было.

Лишь в его плодах повторяется его начало, и если это древо уже не плодоносит, то его жизнь и жизненная сила подошли к концу и оно засыхает.

Так дело обстоит со всеми историческими явлениями.

И стремление к точке, которая в полном и возвышенном смысле была бы началом, непосредственным первоисто ком, выходит за пределы исторического исследования.

Мы же не продвинемся дальше относительных истоков, которые мы установили как начало того, что из них ста ло. Только из того, что уже возникло мы находим, уста навливаем начало. Ибо сконструировать непосредствен ное, абсолютное начало мы, пожалуй, можем спекуля тивно, религиозно веря, но исторически найти или дока зать его мы не можем, и кто хочет его найти, пусть не ищет его эмпирическим путем, с помощью историческо го метода, иначе он будет вовлечен в скучнейшую дис куссию по поводу того, что было раньше, яйцо или кури ца, или в еще более скучные споры последователей Дар вина о generatio aequivoca протоплазмы.

Важно уяснить, что наше эмпирическое исследова ние может оперировать исключительно только имею щимися в наличии материалами, и что если оно излага ет свои результаты в форме повествования, исходя из начальной точки, оно тем самым ставит ad hoc201 нача ло, которое только относительно.

Учитывать это еще и потому так важно, что генетиче ский метод повествования, исходящий из какого либо начала, всякий раз вводит нас в заблуждение, что мож но объяснить все возникшее и его начало, что можно до казать неизбежность того, что оно стало таким, как есть, и должно было стать таковым.

Но у этого вопроса есть и другая значительная сторо на, которую мы должны также уяснить.

Несомненно, мы понимаем то, что есть, целиком и полностью только тогда, когда познаем и уясняем его становление. Но его становление мы познаем, лишь ис следуя и постигая как можно точнее, каково оно есть.

Это лишь некая форма и способ выражения понимания настоящего и сущего, что мы воспринимаем его как ставшее и уясняем его становление. А с другой сторо ны, это его становление и настоящее бытие мы проявля ем из сущего, воспринимая его во времени и разлагая на части, чтобы понять его.

Как видим, мы движемся по кругу. Но по такому кругу, который ведет нас, а не вещь. Ибо сначала мы имеем ее как сущее, а затем рассматриваем и постигаем ее как возникшее. Тем самым у нас двойная формула того, как мы видим и понимаем вещь;

не вещь, а наше понимание вещи углубляем мы и контролируем, рас сматривая ее с двух сторон или вернее с двух точек зре ния, как бы стереоскопически.

Это необходимо знать, чтобы уяснить себе, до какого предела может и хочет дойти наша наука. Наша наука является эмпирической в том смысле, что материалом ее исследования является сущее и данное;

она точная наука потому, что получает свои результаты из этого ма териала, строя правильные силлогизмы, а не выводит их из гипотетических начал, что она не пытается объяс нить то, что у нее есть налицо, из самого первого зароды ша или первоисточников, которых у нее нет в наличии.

Ибо если бы мы согласились с тем, что наша наука должна объяснять то, что есть, из того, что было, т. е.

делать заключения, то нам пришлось бы признать, что в более раннем имеются налицо все условия для возник новения более позднего, независимо от того, познали ли мы их или нет;

наша наука исключила бы самую сущ ность исторического, т. е. нравственного мира, свободу воли, ответственность действующих лиц, право каждо го быть самому себе новым началом и целым миром в себе;

для нравственного мира она превратилась бы в скучное подобие вечности мира материи и механики атомов. Ибо все будущее должно было бы уже быть сформировано в прошедшем, должно было бы в зароды ше содержаться в началах и первом начале;

и вещам ос тавалось бы только самораскрыться и перестроиться, чтобы дать последующему с неизбежностью развивать ся из более раннего. Механизм, в каковом не нуждается даже растение, которое поистине не содержит его в сво ем зародыше даже в микроскопическом виде, а нужда ется в пище из земли, воздуха и света и т. д., и вбирая в себя пищу, поднимаясь, становится тем, чем оно еще не было в зародыше.

Достаточно этих соображений, чтобы отклонить лживую доктрину первозданности, доктрину так назы ваемого органического развития в истории. То, что обычно превозносят как первозданное, является, одна ко, фактором, одним из условий исторической жизни, но оно менее всего историческое условие и, если хотите, всего лишь тварный субстрат;

и одно только органиче ское развитие, если принимать его всерьез, исключало бы прогресс, ©pdosiV eV at.

Эти замечания необходимо было предпослать наше му рассмотрению во избежание того, чтобы обсуждае мую нами интерпретацию не истолковывали неверно.

Мы интерпретируем не так называемый исторический факт, например революцию 1789 г. или битву под Лейпцигом,202 для того чтобы вывести из него обстоя тельства и условия, которые с неизбежностью привели бы, как мы бы установили, к данному факту. А интер претируем имеющиеся у нас еще в наличии материалы, чтобы из их комментария и толкования, из их по воз можности детального понимания исследовать то, что еще можно распознать в них о фактах, свидетельства которых они дают. Наша интерпретация представляет собой распутывание и раскладывание как бы засушен ных в гербарии, съежившихся и увянувших материа лов, и благодаря искусству интерпретации мы хотим их снова оживить и заставить заговорить.

Формы интерпретации § Я понимаю говорящего, если я, стоя напротив него, слышу его слова, воспринимаю интонацию и акценты его речи, выражение его глаз, мимику лица, его жесты.

Ибо полное выражение его самой внутренней сущности, в данный момент взволнованной или расстроенной, про рывается здесь наружу, и это его внутреннее состояние я воспринимаю по его внешним проявлениям, чувствуя, что он чем то взволнован, его взволнованность застав ляет меня сопереживать тому, что происходит в его душе. Таким образом, он стал для меня понятным.

Иначе будет, ежели он в такой момент пишет, по скольку я далеко от него;

при чтении его письма я, на сколько его знаю, буду непроизвольно дополнять звук его голоса, выражение его лица, мне будет казаться, что я его вижу и слышу.

Если я не знаю автора письма лично, то впечатление от его письма будем намного более спокойным;

если же тон письма не очень выразительный или оно написано не очень искусно, мне будет стоить некоторого усилия домыслить личность писавшего.

Поэтому, если кто либо рассказывает мне о беседе, письме одного из моих друзей, то я, зная в общем лич ность друга, буду иметь контроль и могу корректировать изображение рассказчика. Возможно, я также знаю рас сказчика, его характер, его цели, его отношение к моему другу. И по этим моментам я буду дополнять его сообще ние, зная, насколько я ему могу верить;

по крайней мере зная моего друга и имея свое мнение о нем, я, вероятно, подумаю: «Так он не мог сказать», или «Он не это имел в виду»;

таким образом, я сначала подправлю данные, а затем составлю свое мнение или приму решение.

А ежели я узнаю через третьи, четвертые руки то, что сказал мой друг или написал в письме, я буду тем осто рожнее в своем суждении. И тем более буду осторож ным, если я узнаю из третьих, четвертых рук то, что сказал кто то, кого я не знаю, и тогда то я уже обяза тельно постараюсь разузнать побольше о нем, чтобы по лучить представление о нем и его характере.

Вот примерно те различные ситуации, в которых нам придется столкнуться с историческими материалами, и те операции, которые мы должны с ними проделать.

Критика устранила всевозможные примеси и неточно сти, имевшиеся поначалу в наших материалах;

она не только очистила и верифицировала их, но и упорядочила так, что они теперь в полном порядке лежат перед нами.

И теперь совершенно ясно, что нам дальше делать.

Теперь речь пойдет о том, чтобы понять эти данные вещи, т. е. постичь их как выражение того, что в них хо тели выразить.

Если бы мы поступали по схеме, то мы должны были бы вернуться к ранее высказанному, напомнив себе еще раз: то, что у нас имеется в качестве исторического ма териала, является выражением и отпечатком волевых актов, и их то мы и должны попытаться понять в этих их выражениях.

Но не все обстоит так просто. Для нас речь идет не об отдельных волевых актах тех, кто здесь действовал, а мы хотим получить представление и понимание реали зовавшихся благодаря этим волевым актам событий и условий, следовательно, так называемых фактов, и лю бой такой факт, как правило, возник из взаимодейст вия нескольких, многих волевых актов, частично вра ждебно противостоящих друг другу и противоборст вующих. А как нам поступать в случае фактов, т. е. сви детельств или остатков фактов, в которых, например в развалинах древних городских стен Рима или leges barbarorum или в учреждении рыцарских орденов в Ие русалиме, уже нельзя распознать личную волю, и к нам взывает что то всеобщее, гений народа, прозорливость эпохи, одна и та же особенность духовного склада, при сущего огромному числу верующих.

Следовательно, задача исторической интерпретации не совсем уже такая простая, как в случае понимания говорящего с нами собеседника.

Но главное, основу мы получаем таким образом. Пре жде всего дело заключается в том, чтобы найти те ас пекты, на которые мы можем направить наше истори ческое понимание, нашу интерпретацию, выделить та кие, в которых заключалось все то, что можно понять.

1. Естественно, сначала мы должны обозреть про стое наличие исторического материала, упорядоченно го критикой, который в таком порядке представляет со бой, можно сказать, набросок общего смысла и хода дела. Этот набросок положения дела мы дополняем пу тем прагматической интерпретации.

2. Факты, свидетельством которых являются наши материалы, имели место в такое то время в такой то стране;

они в своем тогдашнем настоящем подвергались влиянию всех присущих этому времени факторов и ус ловий. Все они вместе, более близкие или дальние, бла гоприятные или неблагоприятные, воздействовали на отношения, составляющие то настоящее. И не только эти общие отношения, каждое в отдельности, находи лись в локальных, экономических, религиозных, тех нических условиях, от которых они зависели в своем становлении и действии. Следы этих воздействий нуж но искать и воспринимать исходя из данного нам мате риала, и они должны быть вновь распознаны во всей их силе и объеме. Это и есть интерпретация условий.

3. Не всегда наш материал таков, что мы по нему мо жем еще определить действия и волю участвовавших индивидов;

и даже там, где мы узнаем отдельных веду щих, творческих деятелей, масса ведомых, зрителей и т. д. ускользает из поля нашего зрения. Но даже если эти массы и кажутся лишь рецептивными, пассивными зрителями, незначительными и ни на что не влияющи ми, все же они находятся в орбите этого великого дви жения, этого значительного факта;

они не только ведо мы и управляемые предводителями, но и представляе мы ими. И нам придется попытаться понять мнения и воззрения этих ведущих, их тенденции, образ действий и цели, как бы проникнуть в их душу, чтобы, исходя из воли и страстей всех участников, познать засвидетель ствованный в материалах факт как по его прагматиче скому ходу развития и условиям, в которых он имел ме сто, так и процесс его становления. Это и есть психоло гическая интерпретация.

4. Тем самым мы еще не замкнули круг понимания.

Мы видим, что здесь все еще остается нечто не подпа дающее ни под одну из трех рубрик, нечто совершенно по особому значительное, всегда, хотя и не заметно, движущее весь процесс и проявляющееся часто внезап ным извержением мощной энергии. Над всеми интере сами, талантами и личными взглядами индивидов сто ит что то общее, мощно проявляющееся в каждом, гос подствующее над всем. Условия только тогда становят ся оживленными и концентрируются под воздействием этого фактора, весь прагматический ход событий ока зывается под его властью и направляется им. Именно в этих общностях нравственное бытие людей находит свое выражение, свое единение и силу;

именно эти ве ликие нравственные силы, живущие в чувствах и совес ти любого человека, приподнимают его над самим собой и его малым Я, чтобы он, будучи современником вели ких свершений этих общностей, нашел в них более чем простое индивидуальное и эфемерное бытие. Это то, что подразумевается под выражением интерпретация по нравственным силам.

Здесь, во вступлении, придется сделать еще одно за мечание. Бёмер, как мы уже упоминали, придерживал ся мнения, что единственно надежным методом истори ка является простое упорядочение материалов, кото рые он разыскал. И в филологических кругах часто вы сказывалось мнение, что любой шаг дальше есть произ вол и фантазия.

Но как раз произвол и фантазия тотчас принимается за создание картины прошлого из того, что из про шлых вещей имеется, все равно, много или мало, и ска зание показывает, как потребность в своей истории вы нуждена поступать так же, как и дилетантство наших дней. Дело заключается как раз в том, чтобы найти нормы, которые бы поставили на место произвола и фантазии прагматический метод, основанный на твер дых критериях, дающих достоверные результаты.

Ибо — и это второе — величайшей опасностью и трудностью для исторического восприятия всегда яв ляется то, что мы непроизвольно подгоняем взгляды и условия прошлого к нашему собственному настояще му и передаем таким образом наше понимание про шлого, например, Шекспир в «Троиле и Крессиде» и в «Сне в летнюю ночь» представил греческий героиче ский народ по образу и подобию придворных дам и ка валеров своего времени, как об этом говорилось в главе о критике при определении верного. Только путем тщательной методической интерпретации возможно получить надежные и достоверные результаты, кото рые откорректируют наши представления о прошлом и дадут нам возможность измерять его по его собствен ному масштабу.

а) Прагматическая интерпретация § Критическое упорядочение материала расставило ос татки и предания, интересующие нас в нашем конкрет ном исследовании, так, как они связаны и соотнесены друг с другом во времени, в пространстве, по своему виду и т. д.

И вот мы приступаем к прагматической интерпрета ции. Ее метод состоит в том, что она, распознав в своих материалах следы внутренних связей и совместимо стей, дополняет их по этим следам, продолжая наме ченные в них мотивы, переводя их из абстрактного в конкретное.

Этот метод подобен тому, как скульптор, реставри руя искалеченную статую, прагматически интерпрети рует то, что еще имеется в наличии: предплечье, на правление бедер и т. д. По мускулам спины, живота, по аналогии с живым человеческим телом он узнает, что отсутствующая рука была приподнята именно так, об ломанная голова повернута в сторону именно таким об разом.

Если наш материал говорит, что битва произошла в таком то месте, что город был основан на таком то мес те, то эти суммарные обозначения содержат массу кон кретных моментов, которые относятся к названному факту. Битве предшествовали передвижения армий с обеих сторон, стратегические рокировки в направле нии места сражения, где затем и было принято тактиче ское решение, марш войск к полю сражения, условия обеспечения продовольствием людей и фуражом лоша дей, целый обоз повозок, военных орудий, соответст венно пушек и т. д. При одном слове «битва» перед мыс ленным взором знатока возникает масса конкретных деталей. Александр, как показывает наш материал, по сле победы у Граника распустил свой флот;

следова тельно, он хотел на суше одержать победу над персид ской морской державой, господствующей на море у него в тылу. Следующей битвой, в которой он участво вал, была битва при Иссе, следовательно, он пытался разбить врага как можно ближе к финикийскому побе режью. Известное нам расстояние до Исских перевалов требовало столько то дневных переходов;

значит, ему надо было вычислить, сможет ли он удержать в повино вении эллинов на то время, пока его не будет в Афинах и Элладе, которые были склонны к отпадению от него.

Затем он с огромным напряжением сил захватил Тир;

тем самым был уничтожен персидский флот. Можно понять, почему он поставил все на карту, чтобы поко рить этот город, ибо теперь ему досталось без дальней шей борьбы все остальное побережье;

он основал Алек сандрию, ибо само место, ближайшее со стороны Крас ного моря, где можно было основать гавань, показыва ет, что он тем самым одновременно хотел вовлечь в свою орбиту морскую торговлю с Аравией и Индией и иметь в своих руках все ближневосточное побережье, бывшее до сих пор персидским. Только простое перечисление друг за другом этих фактов, каковое дала нам критика, ничего нам не говорило, но само собой разумеется, оно включало имплицитно прагматическую связь. Ее я ищу и нахожу путем интерпретации, конкретно вос принимая в качестве подлинного хода событий момен ты, заключающиеся в этой внешней последовательно сти. Имеются ли в наших источниках эта каузальная связь, эти прагматические мотивы или нет, они вытека ют из природы вещей.

В источниках по нашей истории XV в. упоминаются иногда рейхстаги (сеймы) и отдельные переговоры на них, но ни один из этих источников не видит в этом фак те никакой исторической связи с государственным уст ройством империи, с непрерывностью попыток рефор мы империи, которая, очевидно, была все же весьма на стоятельной, раз попытки ее повторялись в течение почти ста лет. Если хотят понять историю этой рефор мы империи и для этой цели выписали для себя отдель ные заметки из источников, сопоставив их с соответст вующими проектами и архивными документами, кри тически упорядочив их, то это будет только голая схема, имеющая большие пробелы и неясную последователь ность, и нужно будет попытаться углубить и оживить ее путем интерпретации. Почему императоры так упорно сопротивлялись установлению постоянного имперского верховного суда вместо имперского придворного сове та?203 Почему сословия дали согласие на всеобщий пфен ниг, а именно чтобы его собирали не по территориально му принципу, а по приходам? И почему князья, прежде всего курфюрсты, сами настаивали на том, чтобы горо да получили в рейхстаге место и голос? Эти и другие во просы, поставить которые побуждает нас упорядочен ный материал, составляют моменты прагматической интерпретации, результатом которой будет понимание, постижение внутренней логики движения реформ, о котором лучшие источники эпохи не дают ни малейше го представления.

Ясно, если материал позволяет нам до некоторой сте пени обозреть внешний ход событий целиком, то можно обойтись простым демонстративным методом. При из вестной хронологической последовательности произве дений Лютера не так трудно доказать прагматический ход формирования его взглядов, хотя тем самым еще нельзя объяснить мотивы и поводы отдельных духов ных перемен. Если каждодневно меняющаяся история поставляет нам все новые материалы, то публицистиче ская дискуссия по большей части стремится к тому, чтобы интерпретировать новое согласно его прагмати ческой внутренней связи, хотя довольно часто тенден циозно. Гвиччардини204 в своей истории Флоренции прибегает в этом случае к форме дискурсов, которые он особо выстраивает: в них он интерпретирует значитель ные моменты по их прагматической связи;

с огромным талантом, свойственным ему, он следует этой публици стической потребности, и его виртуозное мастерство за ключается в том, чтобы в ходе дискурса проанализиро вать и объяснить отдельные моменты происшествия.

Простое и убедительное обнаружение связи есть ее до казательство;

ибо важно лишь увидеть и высказать то, что как бы на самом деле и само собой рождается из ма териала. Здесь главное — иметь пристальный взгляд и отточенное на практике суждение. Ибо вещи всегда го ворят ровно столько, сколько сумели у них выспросить.

Но не всегда у нас так легко и хорошо, как в только что приведенных случаях, когда относительно богатый материал дает нам возможность провести интерпрета цию при помощи простой демонстрации. Если мы хо тим исследовать историю государственного устройства Англии за последние три столетия, то мы не раз натолк немся на данные, что в Англии и Уэльсе в 1684 г. име лось 160 000 мелких земельных собственников, а в на чале XIX в. их уже не было ни одного, а лишь владель цы крупных поместий и временные арендаторы. Анг лийские авторы избегают говорить об этом факте, како вой, однако, свидетельствует ни о чем ином, как о гибе ли крестьянского сословия. Как нам объяснить прагма тическую связь этого факта? Или нам придется отка заться от объяснения, так как отсутствуют материалы об этих переменах, которые само собой совершались в полной тишине при полной законной свободе?

Допустим, что действительно не было материалов — что вызывает сильные сомнения,— то нам следовало бы посмотреть, не можем ли мы как либо иначе выйти из этого положения. Если мы присмотримся повнима тельнее, то наша интерпретация все же не свелась к тому, что мы как бы автоматически извлекли ее из дан ных материалов. То, что мы нашли в материалах как соответствующее положению дела, обозначает второй фактор, являющийся одним из составляющих нашего метода. То, что заложено в природе вещей, мы черпаем из нашего иного опыта и знания аналогичных отноше ний, как ваятель, который, реставрирует древний торс, имеет направляющую аналогию в сложении человече ского тела. Аналогии упадка крестьянского сословия в Англии нам, на континенте, хорошо знакомы. В Мек ленбурге закрепление крестьян за рыцарскими поме стьями привело к исчезновению крестьянского сосло вия, там остались лишь поденщики и арендаторы;

в Мекленбурге, Бранденбурге, Померании, частично в Саксонии, помещичий крестьянин, хотя и выкуплен, но помещики так увеличили его повинности, что его свобода была низведена до наследственной, даже кре постной зависимости, и т. д. И на основании этих анало гий мы можем уяснить себе то, что происходило в Анг лии. Еще законы Генриха VII повелевали сохранять не тронутыми firma et tenamenta крестьян, но по мере того, как в сословной системе Англии все бо льшую власть получали семейства nobility и gentry, они рас ширяли свои поместья, а после «славной» революции 1689 г. они стали всемогущественными, от них зависе ли управительницы королевских прерогатив, королев ская корона;

они предоставляли крестьянам, а также рабочим в городах, простолюдинам полную свободу, но, выкупив крестьянина, они превратили его поле в поме щичье поле, разбивали парки и охотничьи угодья, соз давая мелких арендаторов, а крестьянину оставалось только идти в город на фабрики или эмигрировать в ко лонии. И, поняв таким образом аграрные отношения, мы увидим в истинном свете историю государственного устройства и хваленое парламентарское правление Англии.

В этом случае компаративный метод, с помощью ко торого мы уясняем данное во фрагментах неизвестное, лежит как на ладони, так что простое изложение анало гий достаточно для доказательства верности этого тож дества. Но как же быть нам, если мы для этого Х не най дем аналогии в нашем опыте?

Возьмем, например, недавно обнаруженный фраг мент Аристотеля «{Aqhnawn politea».205 В нем сообща ется, в частности, что до определенного времени вместо более древних царей, власть которых передавалась по наследству, стали назначать архонта на десять лет;

за тем вместо него назначали девять архонтов: четверых от евпатридов, трех от демиургов и двух от ’poikoi (это слово употребляется вместо gewmroi;

206 а затем следую щий фрагмент говорит, что Клисфен учредил вместо старых четырех фил десять и вместо 48 навкрарий сто дем. Как можно объяснить прагматическую связь этих больших изменений строя, их мотивы и цель? Анало гии для этого у нас нет, но, может быть, надо вспомнить о Риме, где через два десятка лет стали избирать не только консулов на двухлетний срок, но и двух народ ных трибунов, через несколько десятилетий децемви ров, которые должны были составлять законы и были верховными правителями, после них, причудливо че редуя, избирали то двух консулов, то шесть tribuni militum207 с консульскими полномочиями, с другой стороны, в Риме сохранялся старый куриатский коми ций патрициев наряду с центуриатским всего народа, но все большее значение приобретали трибутские коми ции, не созываемые ни по родам, ни по цензу, а образо ванные из граждан, живущих не в своих домах в горо дах и сельской местности, но имеющих собственность.

Как видим, преобразования в Афинах и Риме не парал лельные явления, аналогия с римскими реформами не объясняет аттические. Но сравнение тех и других дает нам ряд импульсов, которые способствуют интерпрета ции аттических отношений.

Исследование народных сказаний, использовавшее компаративный метод, было более удачным. Ко гда Ф. А. Вольф путем диакритического метода дока зал, что «Илиада», так же как и «Одиссея», не имеют единой композиции, не являются излияниями поэти ческого гения, а составлены из различных песен, тогда весь мир был изумлен, и большинство выражали сомне ния. Даже те, кто приняли вывод Вольфа, не находили объяснения этому уникальному явлению. Затем Лах ман доказал тот же факт на примере «Песни о Нибелун гах». Вскоре тот же принцип был выявлен в великих народных сказаниях индийцев и персов. Как бы ни про тиворечили эти факты всем нашим представлениям о поэзии, а особенно об изумительной красоте тех вели ких поэм, постепенно приняли этот вывод, и, прагмати чески интерпретируя многие подобные Х, путем компа ративного метода сделали заключение, что в поэтиче ском творчестве можно установить процессы, возмож ные только на определенной ступени развития народов, которую мы уже миновали, той ступени, когда сказа ния и мифы этих народов, их священная и народная ис тория полностью срослись между собой, и сумма этих взглядов и историй, известная всякому и как бы нико гда не исчезающая, передается из уст в уста, живет в от дельных песнях, например «Wie Zorn sich straft» или «Wie Liebe mit Leid sich belohnt»,— до тех пор, пока ка кой нибудь поэт на свой манер не сложит многие пре красные песни в малое целое! Когда госпожа Робинсон (Тальви) издала в немецком переводе сербские народ ные песни, когда обнаружили в «Эдде», вообще в скан динавской поэзии, отдельные сюжеты из Нибелунгов, например о Зигфриде и Брунхильде, то получили дока зательство того, что компаративным путем правильно интерпретировали эти факты, правильно объяснили возникновение народных саг.

Тем же компаративным методом были освоены ми фологемы индогерманских народов.

Но как же быть, если и этого подспорья нет? Если мы сталкиваемся с совершенно единичными явлениями, которые тоже желательно понять?

Вот перед нами пирамиды, малые и большие, постро енные со строжайшим соблюдением правильности форм, сторон и углов, ориентированные с исключи тельной точностью по сторонам света. В какой прагма тической связи они находятся с потребностями, воззре ниями народа, который их построил? Являются ли они, как полагал Форхгаммер, цистернами, или это гранди озные гробницы? Или они ориентир для кочующих в пустыне? Почему они встречаются только на поле Мертвых на Западе от Мемфиса?

Интерпретация здесь попадает в безвыходное поло жение;

ей не остается ничего другого, как прибегнуть к гипотезам, т. е. она предполагает связь, которая сама по себе возможна, и пытается подтвердить самоочевид ностью вопрос, есть ли эта связь в общем в имеющемся еще у нас в наличии материале. Лишь со времени раско пок Шлимана и великих открытий в Ниневии и Вави лоне мы признали верным так часто высмеиваемое пре дание греков о финикийских влияниях и иммиграции.

В самом начале этих открытий Иоганн Брандис напи сал сочинение о семи вратах Фив и их удивительных именах;

для объяснения он выдвинул гипотезу, что эти семь врат и их названия происходят от финикийцев, что они повторяли то же число «семь», которое приме нялось для обозначения городских ворот Вавилона и его городских стен и обозначало определенное располо жение звезд на небосклоне, например расположение звезд в момент основания города и т. д., и что семь цве тов, в которые были окрашены городские ворота, обо значали определенную констелляцию, и что семь имен богов служили той же цели. И, пожалуй, ныне уже ни кто не сомневается, что его гипотеза попала в самое яб лочко (Hermes, 2, 1867).

Или другой пример, прагматическая интерпретация войны 1805 г. В 1803 г. Наполеон начал проводить по все му северному побережью Франции большие фортифика ционные работы, строить во всех своих и испанских гава нях флот. В начале 1805 г. все было готово к вторжению;

в Англии волнения достигли своего апогея;

французский флот, чтобы объединиться, проходит под парусами, час тично в направлении Вест Индии, частично вдоль испан ских берегов;

в конце июля не хватает только еще одной эскадры. От нее, казалось, зависит судьба мира. Назна ченный день ее выхода истекает, но она не приходит.

А через три дня вся армия выступает из Булони и поход ным маршем движется в сторону Рейна и Австрии. Сам Наполеон сделал все, чтобы заставить вое окружение и весь мир поверить, что он в действительности хотел выса диться в Англии;

в его политической корреспонденции имеются доказательства этого. И нужно признать, лишь доказательства того, что он желал заставить весь мир по верить, что его план был против Англии. Критическое упорядочение материала ясно показывает, что такого на мерения у него не было, с самого начала не было. Но чего же он тогда хотел? Это только гипотеза, но такая, из кото рой объясняется все, что с самого начала целью его кам пании была Австрия, что он выдвигал свой ложный план только потому, что он хотел держать в сборе в лагерях на побережье всю свою армию в 150 000 человек, превосход но выученную длительной и суровой муштрой, чтобы на нести сокрушительный удар двум императорам.

Как видим, и эта гипотеза относится к компаратив ному методу, только несколько скрытого типа. Из об щих наших представлений о политике Наполеона, его искусстве ведения войны, его образе действий вытекает некая вероятность отдельных сомнительных случаев.

Наполеон вряд ли бы сделал такую ошибку, как внезап ное изменение объекта своих военных действий, и бле стящий успех, который принесла ему война 1805 г., подтверждает нашу гипотезу о том, что эта война с са мого начала, с момента подготовительных работ не мог ла иметь целью высадку в Англии.

б) Интерпретация условий § В прагматизме фактов заключается еще один момент.

В § 38 «Очерка» указаны четыре формы интерпрета ции процесса ходьбы. «Точно так же, как при ходьбе объединяются: а) механизм шагающих членов, б) на пряжение мускулов, обусловленное ровностью или не ровностью, гладкостью, твердостью и т. д. почвы, в) воля, движущая тело, г) цель идущего, ради которой он идет,— так и интерпретация осуществляется на ос нове этих четырех моментов».

Как при ходьбе напряжение мускулов направлено на почву, по которой идут, поднимаются, ползут, смело или осторожно шагают, так и всякое деяние является действием в данных условиях и обстоятельствах, благо приятных или неблагоприятных, и по ним — в том чис ле и по ним — определяется то, что свершено. Итак, они в том, что сделано, свершено, присутствуют повсюду.

Если мы собрали наш материал, критически очистив и упорядочив в нем то, что из прошлых фактов имеется налицо хотя бы во фрагментах и преданиях, то теперь мы говорим: условия и обстоятельства, при которых этот факт, этот процесс в свое время имел место, на сколько у нас есть материала, присутствует в нем, и мы получим существенную частичку некогда состоявшего ся процесса, если и насколько мы сможем еще дока зать, исходя из этого материала, те условия, которые детерминировали этот процесс или были одним из фак торов его детерминации.

Кто видел так называемого Боргезиева бойца, тому безусловно бросилась в глаза некрасивая сама по себе косая линия, образуемая головой, спиной и ногой фигу ры. Она была бы странной и немыслимой, если бы ее нельзя было объяснить внешним поводом, ибо эта ко сая линия указывает на треугольное поле фронтона, в котором только благодаря этой линии статуя соответст вовала данному пространству. Пространственное усло вие, диктуемое полем фронтона, для которого скульп тор предназначал эту статую, повторяемая в скульпту ре, идеально в ней присутствуя. Оно одновременно ука зывает на другие фигуры, расположенные, очевидно, в этом же пространстве, например «умирающий боец» и группа Аррии и Пета209 и т. д.

Если рассмотреть это понятие «интерпретация усло вий» во всем его объеме, то сразу же представляешь, ка кую обширную область охватывает эта интерпретация.

Чем четче прагматическая интерпретация очертила и объяснила процессы, внутреннюю связь, тем отчетливее мы ощущаем, как они всегда и везде были обусловлены и определены этим понятием «Здесь и Теперь», т. е. факто рами, средствами. По мере того, как мы постепенно овла девали историческим мышлением, иными словами, как пробуждалось наше чувство реальности, начинавшее принимать участие в нашем исследовании, нам все боль ше хотелось понять эти многие моменты даже там, где источники немногословны или совсем безмолвствуют.

Сначала поговорим о пространстве. Это прежде всего то географическое место, к которому относится ка кой либо процесс и в контекст которого он укладывается.

География является не только вспомогательной исто рической дисциплиной. Объявляя своим предметом по верхность земли и совокупность ее, она объединяет в себе огромное число космических, физических, естест венно исторических связей. Но все, что исследует эта дисциплина, на каждом шагу вторгается в историче скую жизнь. Жизнь и сущность любого государства, лю бого народа зависит до определенной степени от геогра фических факторов его территории. Полководец мыс ленно проецирует на большие географические простран ства театра военных действий свои стратегические опе рации;

и тактические передвижения перед решающей битвой обусловлены малыми особенностями поля бит вы: там — ручей, здесь — холм, образуемое оврагом бо лото перед деревней и т. д. Система укреплений, напри мер, Франции, почти как и сеть военных колоний древ ней Римской империи определена географическими ус ловиями. Если нам прагматическая интерпретация объ яснила тот факт, что в средние века Гамбург, Бремен были значительными торговыми центрами, располо женными так далеко от моря, чтобы тем самым по воз можности приблизить вывоз товаров из лежащих далеко от моря земель, но в то же время и не слишком далеко, то география дает нам другие разъяснения, что, во первых, прилив доходит до Гамбурга и Бремена с довольно боль шой силой и может на такие расстояния принести на сво их волнах морские суда против течения;

что, во вторых, в верховьях местами мелководных Эльбы и Везера плос кодонные речные суда не могли рисковать спускаться вниз по течению до того места, где уже действует при лив;

следовательно, в этом месте и должен быть естест венный перевалочный пункт для товаров, доставляемых речным путем и заморских товаров.

Разумеется, что касается земледелия и его продукции интерпретация географических условий охватывает также климатические и почвенные условия, все те мощ ные естественные факторы, которые определяют мате риальную и духовную жизнь народов. Обратимся к при роде страны Нила, сложившейся в стародавние времена, как бы неподвижно застывшей, где нет леса, где не идут дожди, только узкая вытянутая полоска долины реки с ее регулярными наводнениями, где пылающее солнце на безоблачном всегда небе делает тень величайшим бла женством, где падаль, моментально разлагаясь, зарази ла бы все, если бы не соблюдали величайшую и строжай шую чистоту — всеми этими естественными условиями Египта объясняются те грандиозные тенистые храмы, те гробницы глубоко в скалах, то искусство бальзамирова ния, даже трупов животных и т. д.

Нет необходимости перечислять бесконечное много образие условий, встречающихся здесь. Как видим, речь идет не только о топографической наглядности, локальном колорите и о местном характере историче ской картины;

и если в XV—XVI вв. авторы историче ских описаний, особенно риторических, подражая «За пискам» Цезаря, любили примешивать географию, то они не понимали, что Цезарь приводил подобные опи сания — и ему было необходимо это делать — не для ук рашения, а просто в практических целях для интерпре тации описываемых им событий.

Кроме географических, пространственных условий имеются условия времени, которые вытекают из того Теперь, в котором имел место исторический процесс, т. е. из его бывшего некогда настоящего. Сначала тем, что данный процесс, данный факт возник именно в та ком виде, а затем стал одним из одновременных собы тий, которые со всех сторон своим движением воздейст вовали на этот процесс, на этот факт.

Имеющиеся у нас для исследуемого нами факта мате риалы будут так или иначе обязательно отражать те со стояния, в которые он переходил, и даже если они не дают непосредственных доказательств такого рода, то направление, вид, энергия наступающего нового вы светят те моменты, которые так идеально содержатся в нем. Мы мало знаем о положении Англии эпохи нор мандского завоевания, но каким же слабым и бессиль ным, по всей вероятности, было это политическое и со циальное образование в конце англосаксонского перио да, если герцог норманнов с несколькими тысячами авантюристов смог покорить и поработать густонасе ленную и богатую страну и основать свое военное гос подство на долгие годы.

Факт, который на основе наших верифицированных материалов мы хотим реконструировать, по отношению к ситуации, в которую он вступает, является ее противо положностью, ее критикой и ее судом. К большому ряду всего до сих пор пережитого и оформленного — ибо это и есть сложившееся состояние — присоединяется этот но вый факт, чтобы, подчиняя его себе, то усиливая, то по нижая, изменить его и представить и определить его в таком измененном виде. В таких четких изменениях, в напряженности и неустойчивости, в столкновениях но вых форм, их энергии, в том, как они стремятся утвер дить себя, возникают возможности, для интерпретации этого ряда временных факторов, которые застало новое в том социальном порядке, с которым оно должно было считаться. В тех мерах (аграрные законы, передача су дов в ведение всадников и т. д.), которые Тиберий и Гай Гракхи считали необходимыми для проведения своих реформ, можно увидеть целый ряд пришедших в упа док, пагубных социальных порядков Римской республи ки, с которыми Гракхи хотели покончить, а именно пол ное разложение старого крестьянского сословия, лати фундии и пастбища, основанные на рабском труде, де градация судебной системы в руках оптиматов и т. д., ис следователь поступил бы опрометчиво, если бы захотел проследить и рассказать о каждом из этих аспектов бес хозяйственности в отдельности, ему следовало бы со зна нием дела, совершенно свободно прокомментировать ка ждую меру, предлагаемую реформами Гракхов, выявив ее повод, тенденцию и форму, он мог бы из имеющегося у него материала набросать очерки тех социальных поряд ков, которые хотели реформировать Гракхи;

и, устано вив таким образом основные характерные черты, он бы имел отдельные заметки об исчезновении крестьянских усадьб, падении сельского благосостояния и аграрного производства, господстве ростовщического капитала, обескровлевании провинции, деморализации и люмпе низации массы народа, о вопиющем противоречии меж ду свободами граждан и государственными правами, об их глубоком упадке и произволе властей — такие замет ки стали бы для нас свидетельствами, как бы этапами движения к тому состоянию общества, каковое во време на Гракхов находилось в стадии разложения.

Конечно, там, где подтверждающих заметок нет, можно будет на основании зарождающегося нового сде лать достоверное обратное заключение о наличии таких обусловливающих факторов. Мы знаем мало или вооб ще ничего не знаем о социальных порядках иудейского и эллинистического мира приблизительно времени ро ждения Христа;

но учения, тенденции зарождающего ся христианства показывают в тогдашних отношениях моменты, благодаря которым стали возможными быст рые успехи нового. Интерпретация сможет понять нравственные и религиозные условия этой для нас не ясной эпохи.

Естественно, в тогдашнем реальном мире имелись и уже давно вынашивались такие социальные условия.

В них, в их размеренной, инертной повседневности из живших тогда никто не мог узреть, что такая жизнь не могла так дальше продолжаться, а она еще продолжа лась, когда новое в ней уже было и начало действовать.

Только при историческом рассмотрении, только с точ ки зрения нового факта, который уже наступил и начал действовать, эти вновь возникшие отношения, приме ненные для интерпретации этого факта, получают свою логику и значение. Детали таких состояний являются не сами по себе условиями, которые приводят и должны привести к таким преобразованиям, ибо иначе нужны были бы только эти условия, чтобы вызвать такое по следствие;

а новое становится возможным тогда, когда такие условия есть, и возникшее новое показывает ис следователю, что они имелись. С точки зрения этого возникшего нового ему представляются эти состояния как предпосылки и условия.

Только обратной стороной того же фактора является одновременность многих действий. Одной из славных заслуг астрономии является то, что Леверрье210 в 1845 г. на основании наблюдаемых отклонений в траек тории Урана узнал наличие гипотетической планеты и вычислил ее место на звездном небе, затем в сентябре 1846 г. Галле211 в Берлине нашел ее на вычисленном месте. В историческом мире, естественно, все протекает под воздействием многих одновременных факторов, и крупные политики, церковные деятели, предпринима тели и финансисты из практики очень хорошо знают, что часто очень далекие моменты оказывают на дела не гативное влияние и умеют вычислить его причину. Как только торговля с Индией ушла со Средиземного моря, так как был открыт путь в Индию вокруг Африки, Фуг геры поспешили перенести из Аугсбурга в Брюгге свою банковскую контору, которая была основана на путях между Венецией и лежащими на Балтийском и Север ном морях ганзейскими городами, и торговля, ставшая теперь океанской, была вынуждена перенести свой де нежный рынок и главный перевалочный пункт товаров на Шельду и в устье Рейна. Нельзя было бы понять по литику Фридриха Великого, которая привела к Первой Силезской войне, не учитывая того обстоятельства, что осенью 1739 г. Англия объявила войну Испании из за английской торговли и контрабанды с испанской Аме рикой и что Франция вследствие династического дого вора Бурбонов намеревалась вступить в войну на сторо не Испании;

одновременность этих событий имела для Фридриха II значение, поскольку он и начал войну только в расчете на конфликт между Францией и Анг лией и следил внимательно за развитием противоборст ва этих двух крупнейших держав в Европе.

Именно в таких ситуациях интерпретация очень час то в состоянии найти намного больше, чем могут дать источники, особенно средневековые, да и вплоть до XVIII в.;

они, как правило, учитывают лишь то, что по ближе к ним, или свое местное. А наши немецкие исто рии по отдельным вопросам или истории отдельных зе мель слишком упорно придерживаются этой традиции, характеризующейся узостью кругозора, полагая, что нельзя найти уже ничего, кроме того, что есть в источ никах. Написанная блестяще английская история Ма колея и в этом отношении прямо таки бедна;

она рас сказывает свою историю так, словно Англия в целом све те была одна одинешенька, и английская история была монологом, разве только что время от времени случа лись в ней переговоры и войны с Голландией и Франци ей. И вообще, англичане продолжают воспринимать свою историю как островитяне.

К этим пространственным и временным условиям мы можем добавить третий разряд, так сказать, вспомога тельных условий. Такие условия придают плоской кар тине предания полноту и глубину, как бы объемность.

Здесь речь пойдет об исключительно широком поня тии средств, как материальных, так и моральных, бла годаря которым констатируемый факт стал возмож ным.

Мы еще раз коснемся того, о чем говорили в связи с прагматической интерпретацией, когда, исследуя фак ты, исходили из их причинно следственной связи, раз витие которой хотели реконструировать. Здесь же, от талкиваясь от того, что еще осталось от факта, мы по пытаемся реконструировать те средства, которые были нужны, чтобы установить эту взаимосвязь. Там мы го ворим: для морского похода в Сицилию афинянам нуж ны были корабли, деньги, войска и т. д.;

здесь же мы го ворим: тот факт, что поход состоялся, показывает, что афиняне смогли построить столько то кораблей, со брать столько то денег и войска и т. д. Условия этого морского похода дают нам представления о средствах, каковыми мог располагать город.

Интерпретация средств необыкновенно плодотвор на, хотя ее повсеместно игнорируют;

при помощи ее можно получить и другие весьма поучительные резуль таты. Стоит лишь уяснить, что почти все, что относится к нашей сфере, требует для своей реализации либо ма териалов, либо инструментов, либо того и другого вме сте, таким образом мы поймем, какой убедительностью обладает этот подраздел интерпретации.

Первым, насколько я знаю, вступил на этот путь Лес синг, когда он в «Антикварных письмах» исследовал как подлинный знаток, каким образом греки изготов ляли резные камни с такой микроскопической точно стью, какие инструменты у них были, чтобы врезать ри сунок в твердый драгоценный камень, каким способом они закаливали их, как ими пользовались, просверли вая то плоские, то глубокие линии и поверхности.

Я думаю, что уже понятно, о каких вопросах пойдет речь. Хотя в собраниях доисторических древностей слегка касаются этих вопросов, говоря о всякой всячи не, но стоит попробовать дать им технологическую ин терпретацию, и результаты приведут нас в изумление.

Если египтяне могли выдалбливать и полировать такой твердый сиенит — что сегодня делают паровые маши ны,— то у них, очевидно, были очень твердые стальные инструменты, какой нибудь наждак, который они уме ли пульверизировать. Если они умели отделять огром ные монолиты из скалы, конструировать повозки для их транспортировки, спускать их на эти повозки, затем сгружать на землю и устанавливать на цоколь, то им требовались знания механики и вычисления, средства, которых, к примеру, не было в Риме конца XV в. Ибо попытка вновь установить один из лежавших на земле обелисков императорской эпохи не удалась, упавший монолит разбился на три куска. Любая краска, любой амулет, стеклянный сплав, любая ткань на их мумиях является тем фактом, на основании которого путем тех нической интерпретации можно получить много инте ресных данных о культуре народа. И если в их гробни цах можно найти большое количество дерева, но не си коморы — единственная древесина, которая есть в Египте, где в окружающих горах нет леса и нет возмож ности доставлять его по воде, минуя пороги,— то у нас убедительное доказательство сношений с Кипром или с гаванями южнее Ливана.

Или другой пример. Способ ведения войны у древних обусловлен оружием. Из лука попадают в цель на рас стоянии ста шагов, копьем — на расстоянии максимум 25 шагов. Таким образом, вся тактика рассчитана на ближний бой;

и, конечно, чтобы линия фронта была растянута, как можно меньше. В походах Александра против балканских народов впервые упоминаются по левые орудия, т. е. баллисты и катапульты, радиус дей ствия которых приблизительно 300 шагов. Значение этих обстоятельств для античного военного искусства очевидно. Конница классической античности не знала ни подковы, ни седла, ни стремени;

откуда они появи лись в раннем средневековье, я не знаю;

но значение конницы с появлением подковы и стремени стало иным.

К сфере материальных средств относится все, что служит пропитанию. Минимум продуктов питания в зависимости от климатических условий стран есть до вольно постоянный фактор, из которого вытекает боль шое число вариантов и последствий. Если войско Ксер кса, о численности которого приводят чудовищные цифры, смогло себя прокормить в период от прорыва через Фермопилы до битвы при Саламине, да к тому же еще половина войска могла продержаться в Беотии до следующего лета, то, очевидно, это было возможно бла годаря большим поставкам по морю, о которых мы во обще ничего не знаем. Или другой пример. История Тридцатилетней войны, что касается хода военного и политического развития, нам довольно ясна, но необхо димо рассматривать ее с точки зрения материальных средств, которые она поглощала и губила, при этом учитывать и такой аспект, как размещение солдат на постой, бывшее наихудшим бедствием, чтобы понять, как чудовищно разорена и опустошена была за время войны богатая Германия на огромных пространствах.

Станет понятным, как в такие моменты можно объ яснить определенные особенности государственного устройства. Огромные пространства и бездорожье им перии Карла Великого привели к тому, что чиновниче ству предоставляли такую самостоятельность, которую могла держать в узде только такая сильная личность, как Карл. Слабость преемников великого императора объясняет быструю деградацию чиновничества, духов ного и светского, выразившуюся в бесконечных имму нитетах и феодальных суверенитетах. Именно тогда на ряду с прежней работой, выполняемой на дому свобод ными крестьянами, как то: прядение, ткачество, куз нечные и кожевенные работы,— начала складываться своеобразная система ремесленнической деятельности уже несвободных в монастырях и при дворах королей и императоров;

из этих несвободных ремесленников в те чение двух столетий образовались сначала несвободные общины цехового ремесла, которые затем завоевали себе благодаря городскому и торговому праву право на свободную городскую жизнь.

Я удовлетворюсь этими замечаниями. Но хорошо бы, если бы в любом историческом исследовании стали ин тересоваться вопросом о средствах и путях реализации.

Пожалуй, можно по прежнему объяснять военные и политические успехи Фридриха Великого в обеих Си лезских войнах его гением, но если изучить внутрен нюю политику его отца, его финансовую систему, его организацию армии и таким образом сравнить состоя ние армий и административную систему других госу дарств, то начинаешь понимать то, что произошло.

Наряду с материальными средствами мы должны на звать моральные. В некотором смысле к ним относится то, что говорилось о социальных отношениях;

но эти от ношения, если их используют исходя из морального со держания, как средство, как эффективное условие по лучают иное значение, как бы иной знаменатель, пере стают быть только простой характеристикой социаль ного положения. Та же ненависть третьего сословия во Франции к привилегированным, взращенная их безза стенчивостью как господствующего класса, с созывом Национального собрания вместо Генеральных штатов тотчас превратилась в средство свержения дворянства, церкви и трона.

Но следует говорить не только о настроениях, стра стях и вожделениях, которые были выпестованы обус ловливающими их социальными отношениями. Чудо вищная энергия, мощный удар, при помощи которых Наполеон в сражениях повергал своего противника, по казывают не только его личный талант, но и боеспособ ность его армии, которая ни разу не подводила его, а также его совершенно железную военную организа цию, которая любой отдельный отряд его армии превра щала в готовое орудие его духа и полководческого ге ния. В легионах Цезаря можно видеть подобное орудие, но несколько иного типа: боевой дух его армии состав ляла гордость быть солдатом и презрение к квиритам.

Исторический процесс нельзя было бы с достаточной достоверностью объяснить без такого углубленного по стижения и проникновения в сферу воли, страсти, по нимания тех, с кем нужно вместе действовать, на кого нужно оказывать воздействие. Полководец, государст венный деятель, художник, всякий, кому надо воздей ствовать на других и многих, и кто должен в своих дей ствиях рассчитывать на других, соизмеряет свои по ступки и свой план, исходя из их прозорливости и их страсти. Он определен ими постольку, поскольку он же лает определять их;

и там, где наш материал позволяет нам увидеть или предположить действия или участие многих, наличествовал момент этой обусловленности, и его надо искать путем интерпретации. Если Иаков II хо тел вновь обратить в католичество английский народ, ему надо было бы сначала удостовериться, что он нашел условие для этого в душах людей, и то, что он начал дей ствовать без этой уверенности, поступая совершенно как доктринер, привело к его свержению. Точно так же по доктринерски поступал Перикл, когда он начал вой ну с пелопоннесцами, будучи убежден, что они по преж нему застряли в натуральном хозяйстве, в то время, как Афины со своей несметной казной были крупнейшей де нежной державой Греции;

и будучи уверен в том, что если удержать Афины и гавани, и тем самым море и со юзников, то можно пожертвовать равнинными земля ми, отдав их на разорение. Опустошение равнинных зе мель вынудило крестьян податься в города, где они, праздно шатаясь, превращались в люмпенов;

из коме дий Аристофана видно, что гибель старого крестьянско го сословия, т. е. гоплитов страны, стало началом гибе ли всего Афинского государства. С этой точки зрения, поведение аттической аристократии все же имеет иное значение, чем полагает Гроте, который в свое время принадлежал к радикальной партии в Англии.

Не спроецированы ли и любое художественное про изведение, любое государственное устройство, любой уголовный закон на интеллектуальные и моральные ус ловия, которые они хотят увидеть и одновременно оп ределить в настроениях, вкусах, благоразумии мно гих? Когда римская церковь объявляет новых святых, новые догмы, новые «лета отпущения грехов», разве во всем этом нельзя распознать ту меру понимания и само уважения, по которой она оценивает свою паству?

Здесь мы подходим к пункту, который доставляет нам значительные трудности. Если во времена Григо рия VII церковь ввела целибат, следовательно, она счи тала, что ее паства: клир и миряне — сочтут такую чрез вычайную меру необходимой и богоугодной;

и если те перь наша интерпретация на основании этой меры сде лает вывод о настроениях и мнениях тогдашнего хри стианского мира, то исторические предания покажут, что, напротив, эта мера наткнулась на сильнейшее со противление. Или, если мы из простых, благочестивых картин Перуджино и юного Рафаэля, из строгого, иде ального стиля великих опер Глюка сделаем вывод о вкусах и настроениях публики, для которой художни ки рисовали, а композитор сочинял музыку, то мы при дем к заведомо неверному выводу: в роскошной и сладо страстной Италии в пору Александра VI, того самого Борджиа, процветало все, что угодно, только не благо честие, которое показывают картины Перуджино, а публикой Глюка был развращенный двор последних лет Людовика XV и первых лет Людовика XVI;

его «Ифигению в Авлиде» публика освистала.

Была ли наша интерпретация неверной? Действи тельно, против Григория VII выступила мощная оппо зиция священнослужителей, ради которой, казалось, эта энергичная мера была необходимой, Она показыва ет, как глубоко, очевидно, погряз клир в заботах о жене и чадах своих, в скаредности и своекорыстии, в чисто мирских интересах, если потребовалась такая насиль ственная мера, чтобы спасти и восстановить долг духов ного служения. То, что задетые за живое этой мерой поднимут шум, можно было предположить;

но церковь рассчитывала на возвышенное настроение монастырей, прежде всего монастыря в Клюни, и на настроение ми рян, у которых уже давно деградация священников и епископов вызывала сильное недовольство и непри язнь. И то, что эта насильственная мера прошла, явля ется свидетельством того, что эти строгие настроения были мощнее оппозиции. Аналогично и с музыкой Глюка, о котором мы ведь знаем, что он хотел реформи ровать пришедшее в упадок музыкальное искусство.

Все это свидетельствует не о недостаточности интер претации, а о том, что она нас выводит на противоборст вующие и конкурирующие направления, и наша интер претация является тем достовернее, чем четче она мо жет выделить эти противоречия.

Интерпретация и не ожидает ничего иного, она зна ет, что всякий процесс проходит на фоне различных на строений, тенденций, страстей, борющихся друг с дру гом, что любой выявленный нами факт или деятель вы зывает различные за и против, и что только в этой борьбе характеры добиваются своих успехов, поступки ведут к своим последствиям. Характеры, поступки — все они имеют свои условия, свою меру, силу, свой тор моз в этих антагонизмах и пристрастиях, они определя ются ими, чтобы затем вновь оказывать определяющее воздействие на них и через них. Эта постоянная пере становка местами причины, которая становится по следствием, и последствия, которые становятся причи ной. И точно так же в отношении количества: одним из определяющих моральных факторов является не мерт вое, застывшее однообразие, а пестрая, подвижная многоликость. Моральная интерпретация будет сомни тельной и порочной не тогда, когда она выявляет проти воположные моменты, а тогда, когда она не находит ни чего, кроме простых условий, только одно настроение, одно равное течение.

в) Психологическая интерпретация § Поскольку мы определили исторический мир как нравственный мир, все в нем несет отпечаток духа и руки человека;

конечно, отпечаток, частично очень вы ветрившийся и отшлифованный, часто едва заметный, по крайней мере уже не распознаваемый как произведе ние и воля определенных индивидов и как выражение их личности.

Но понятно, именно личность интересует всегда больше всего, и слишком часто бывало и в старое, и в новое время, что историки, повествуя, пытались дать по возможности живые образы действующих лиц и вы водили из их одаренности, характера, страсти все, что произошло. Это начинается с Адама, Ноя, Авраама в Ветхом завете и продолжается по сегодняшней день, повсюду там, где наша наука ставит перед собой задачу стать популярной и влиять на народ;

и для многих это и есть истинная цель исторических исследований.

Стоит труда и усилий разобраться в этом деле по на стоящему, так как с методической точки зрения оно имеет большое значение.

Если бы психологическая интерпретация была глав ной задачей историка, то Шекспир был бы величайшим историком. Как он поступает? Он выбирает для себя из Плутарха, Боккаччо, из английской хроники Холинше да или еще откуда либо подходящую историю и переде лывает ее в драматическое действо. Его поэтический труд состоит в том, что он сочиняет характеры к проис ходящим событиям;

и он невероятно точен и так глубо комыслен, чтобы распознать, что должно происходить в тайниках души человека, действующего и страдающе го;

он как бы читает судьбы людей в глубине их души, саму историю он выдумывает редко, а вернее, никогда.

Поэзия имеет право так поступать. Всякий романист так поступает. Сказание народов потому поэтично, что любому понятны события постольку, поскольку они объясняются характером, страстями, талантом дейст вующих героев, и миф очеловечивает божество и богов, потому что они становятся понятными человеку лишь тогда, когда он видит в них свое подобие.

Как же поступает исследование в таких случаях? Мо жет ли историк со спокойной совестью показывать так живо, как поэт, людей, о которых он пишет в своем ис следовании? Дизраэли совершенно справедливо сказал однажды о Маколее, что его история Англии есть исто рический роман. Одобрение, которое повсюду нашла эта английская история, кажется, это подтверждает.

Материалы, имеющиеся у исследователя, редко или, вернее, никогда не дотягивают до того, чтобы он мог со перничать с поэтом. Даже в том случае нет, когда он в своих источниках, написанных современниками собы тий, в донесениях дипломатов находит характеристи ки, которые может позаимствовать. Если Фукидид ха рактеризует Клеона, как он пишет, или Геродот назы вает второго законодателя аттического государства чес толюбцем, то это их мнения. И точно так же описания характеров в венецианских relazioni,212 или многочис ленные портреты Марии Терезии, Фридриха Великого и т. д. в донесениях послов XVIII в. показывают только то, что в практических целях послы хотели дать своим принципалам представление о людях, на которых те могли рассчитывать в своей политике. Итак, может ли историк в своих исследованиях довольствоваться таки ми мнениями о характерах, а не должен ли сам соста вить собственное мнение на основании имеющегося еще у него материала об их деяниях и желаниях? И на эти вопросы так просто не ответить.

Моменты, которые должны насторожить историка и обозначить границы психологической интерпретации, являются следующими.

1. Действительно, в этом процессе, насколько у нас есть материал о нем, целеустремленный индивид и энергия его воли находят свое выражение;

но все ли осу ществилось, чего он хотел, весь ли его план, весь ли за мысел? Не осталось ли нереализованным многое из его плана, а может быть, даже самое лучшее?

2. Быть может, у нас в руках этот, другой, третий на бор его действий. Но полностью ли все его существо, его планы растворились в этих действиях? Был ли он, как нам кажется, только военным, только политиком? Мо жем ли мы сказать: вот он весь, как на ладони, вся его подлинная сущность, вся без остатка и неизменная, так, что все, что произошло, в чем он, как нам кажется, играл ведущую роль, можно вывести из его характера? Был ли Робеспьер только революционный демагог? Может быть, он был таковым в это время, а ранее был совсем другим, а его характер, вероятно, изменился вместе с об стоятельствами;

но к его человеческой сущности отно сится и то, каким он был раньше;

только в это время, при этих обстоятельствах, в этом отношении он был крово жадным, хладнокровным, радикальным демагогом.

3. Процесс или процессы, о которых у нас есть мате риалы, однако, не так прозрачны, чтобы мы могли уви деть все одновременно действующие моменты и как бы вычесть их, сказав: все, что получается в остатке, сле дует записать на счет этого одного человека, его моти вов, его таланта, его характера, относится к спонтанно му самоопределению. Даже люди, близкие обсуждае мому нами человеку, не знают его так хорошо, что с уверенностью могут судить о нем, они говорят, лишь ос новываясь на своем наблюдении, быть может, на его высказываниях. Но последние могут быть высказаны с каким то намерением, объясняться настроением, взволнованностью, а у людей из всего этого складывает ся свое мнение. Они создают из существа, подвижного, колеблющегося в своих очертаниях, полного жизни в своей непрерывности абстрактный, зафиксированный, четко очерченный образ. Духовное нельзя исчерпать только оценками. Кто может нарисовать точку, по движную и постоянно колеблющуюся? А Я человека есть бесконечно движущаяся, неустанно активная и фосфоресцирующая точка.

Одним словом, как бы целеустремленный человек и энергия его воли ни говорили нам о логике развития со бытий, о которых нам дают свидетельство наши мате риалы, в этом не отражается целиком, без остатка и в чистом виде его Я, познаваемое нами. Только до опреде ленной степени, только в определенных направлениях историческое исследование может найти достоверные данные об этой личности. Но за оставшиеся непознан ные белые пятна наше исследование вознаграждается чем то иным, появившимся у него. Из рассматривае мых здесь двух пунктов я приведу главное.

Отношение личности к тому, что она делает, можно разложить на несколько моментов, которые, какими бы нераздельно едиными они ни были, все же в той или иной степени познаваемы.

1. Если действия суть волевые акты, то совершенное прежде всего есть произведение воли, какой бы повод ни возбудил ее;

сила или слабость, твердость или ту пость воли проявляются очень ясно и отчетливо. Подоб ная удару сила воли, возникающая из внезапного аф фекта, будет разительно отличаться от спокойной энер гии воли чего то заранее продуманного и глубоко обо снованного убеждения.

2. Мы очень хорошо знаем, что сильная воля может служить как добру, так и злу, как преступлению, так и исполнению высшего долга, так что сила воли отнюдь еще не есть оправдание того, чего хотят. Но сила воли сама по себе есть высокое нравственное богатство, ибо оно приобретено, а не только даровано природой. Сле довательно, в том, что совершено, можно будет вновь познать энергию воли, великий момент в сущности личности.

Тем более не должно ускользнуть от нашего наблюде ния то, какими средствами действовали, как то: благо разумие, прозорливость, правильная и точная оценка обстоятельств. Впрочем, эти свойства частично можно выработать путем упражнения и труда, но, в своей ос нове, они прежде всего есть врожденная одаренность духа, данный природой талант, по которому можно оценивать нравственную значимость человека лишь постольку, поскольку он без устали развивал этот дар, не дав ему зачахнуть из за лености и рассеянности.

Но от таких интеллектуальных средств человека необ ходимо отличать то, что он с их помощью пытается дос тичь, как бы он высоко или низко ни понимал свою цель.

Как и сила воли, энергия интеллекта является лишь средством, с помощью которого должно осуществляться то, что в глубине души определяет их и движет ими.

Можем ли мы постичь и это, и с этой стороны познать человека? Если бы мы, как историки, могли это, то уж тем более могли бы в повседневной жизни, в живом об щении людей. В быту мы можем наблюдать, как некто направляет свою волю, свой талант на цель, энергично и умно преследуя и достигая ее;

мы можем увидеть, как он относится, скажем, к своей семье, ведет себя в офи циальной сфере, в других нравственных ситуациях, как высоко или низко он их понимает, что ему кажется важнее, самым важным, на что направлены все его по мыслы и желания;

мы можем так или иначе предста вить его умственный кругозор, определяющий его дей ствия, как бы ближайшую и самую интимную сферу, в которой движется его Я. Но проникнуть глубже наше наблюдение, даже основанное на личном общении, не может.

Только здесь имеет место еще другое. Не поддается объяснению, как это происходит, что ты любишь как друга именно этого человека, завоевываешь как бы не посредственные чувства его души;

веря в него. Не пото му, что он такой высокоодаренный, такой умный, та кой волевой, зачастую все наоборот. Но ты чувствуешь его душу, знаешь, что ее волнует, на что она надеется и чего боится. И узы дружбы, любви представляют собой непосредственное единение душ, которое все снова по вторяется и обновляется. И тот образ друга, который я ношу в душе, есть представление и понимание его са мой подлинной сущности. Для меня это чувство неиз бывно и неколебимо, даже если он колеблется или за блуждается;

и на него оно оказывает благотворное, об лагораживающее воздействие;

оно говорит: такой ты есть настоящий, ибо такой ты должен быть всегда, ибо это твое лучшее, твое истинное Я. Именно в этом момен те и заключена сильнейшая власть человека над чело веком, зиждется тайна воспитания.

Я привожу такие примеры, чтобы стало ясно, чего историческая интерпретация не может достичь. В «свя тая святых» человеческого сердца проникает лишь взор того, кто «испытывает сердца и утробы», и до неко торой степени взор взаимной любви и дружбы, но не су дьи, не судьи юриста, не судьи историка. Но в «святая святых» любого человека есть тайна и животворный родник его желаний и помыслов, подлинная побуди тельная причина его действий, те моменты, которые его оправдывают или осуждают перед самим собой и перед Богом, и только они выносят приговор его нравствен ной ценности, т. е. дают ему оценку.

Итак, историческая интерпретация не может дос тичь той точки, из которой берет начало нравственное поведение человека и к которой оно возвращается как к своей совести, что всякий носит в себе самом. Ибо толь ко его совесть является для него абсолютной совестью;

она для него есть его истина и средоточие его вселенной.

Это лишь парафраз того, что мы говорим;

личность как таковая имеет мерило своей ценности не в истории, а во всем том, что она в ней делает, творит или терпит.

Ей дано лишь собственное замкнутое пространство, в котором она, и только она — будь она бедна или богата духом и дарами, значительна или незначительна по своему воздействию и успехам,— общается сама с собой и своим Богом. Она есть не малая молекула всеобщего исторического мира, а мир в себе, совокупность всевоз можных нравственных отношений, которые в нем взаи мосвязаны, взаимообусловлены, взаимомотивирова ны, тем самым стоят над своим миром и своим настоя щим. В этом настоящем она живет и действует, проде лывая свою часть работы;

она заботится не о том, будут ли когда нибудь исследовать, оценивать, рассматри вать эту часть как фрагмент истории. Индивидуум име ет в лице государства, народа и церкви свою сопричаст ную им жизнь, имеет жену и детей, собственность, свой труд, свою профессию, свою долю в заботах и уповани ях настоящего, во всем что справедливо, добро и пре красно. Мы можем сказать: так или иначе он участвует во всех нравственных отношениях и связях, близких и опосредствованных;

именно такие отношения и детер минируют всесторонне его личность. Он из всех нравст венных сфер составляет для себя свой мир и в нем про должает трудиться и творить. Для него и его совести все, что его волнует и чем он живет, должно соизмерять и поощрять то, что его лично связует и поддерживает в этой совместной жизни;

это его право, его долг, его сво бода. И очень важно всегда помнить об этом. В качестве только исторического или статистического материала, лишь физиологических соединений люди были бы чер нью, а в силу своих талантов были бы зверьми, хуже зверей.

Выводы из вышеизложенного подводят ко второму соображению. Мы знаем, что все нравственные связи присущи лишь людям, имеют в них свою действенность свое Здесь и Теперь, свое настоящее. Но то, что государ ство, народ, наука, ремесло и т. д. стали таковыми, как они есть, это свершилось не только в этом индивиде и его личности. Все это пришло к нему и другим, минуя длинную цепь рук;

так сложилось, стало таковым в бес конечной общности настоящего;

все это перейдет в дру гие руки, продолжая развиваться, в то время, как этот индивидуум состарится и умрет. Историческое иссле дование знает, что люди являются посредниками, и только посредниками, через руки которых проходят, вещи, события, что талант индивидов, их воля и жела ния, весь их внутренний мир есть лишь этапы, лишь звенья бесконечной цепи становления вещей, что вещи, говорится в нашем «Очерке», «идут своим путем не смотря на добрую и злую волю тех, благодаря которым они совершаются». Ибо эти нравственные сферы имеют свою собственную силу и течение, они творят и распо ряжаются как нравственные силы, которые реализуют ся только благодаря труду людей.

И таким образом мы подошли ко второму пункту.

Если мы говорили, что психологическая интерпрета ция все же относительно верна, то она относительно верна постольку, поскольку мы, познавая, должны признать, что ход исторических событий можно объяс нить не только мотивами доброй или злой воли дейст вующих лиц.

Ибо чтобы объяснить процесс какой либо причи ной, надо, чтобы она определяла его целиком и полно стью. И это уже потому невозможно, что даже силь нейшая воля и самый гениальный ум, имеющие самые мощные рычаги власти, действуют не в одиночку, а за висят от людей, которые хотят того же или не хотят, помогают или тормозят процесс, зависят от бесчислен ных индивидов, каждый из которых обладает своей частичкой прозорливости и совести. Их помощь или сопротивление обусловливают его деяние, ограничи вая сферу его влияния, разрушая всевластие его воз действия. Даже самый могущественный правитель есть только момент в неудержимом потоке истории, лишь одно из средств, благодаря которым продолжа ются и совершаются преобразования нравственного мира, однако на своем месте он особо действенный и характерный. Как такового, и только как такового мы его интерпретируем;

не ради его личности, а ради его исторического значения.

Для меня, индивида, моей истиной является совесть, и история оставляет ее индивиду;

она не может своими средствами найти и понять ее. Она рассматривает инди вида, который ее интересует, не по его истине. Для нее в отношении индивида истинными являются его место и обязанности в больших нравственных общностях и в их поступательном движении вперед. Историческое ис следование не намерено заниматься чем бы то ни было, касающимся его частных дел и отношений;

оно выбира ет лишь тех, кто имеет историческое значение, т. е. чьи жизнь и деяния имели подобающее место в этом боль шом контексте исторических событий, и именно поэто му их надлежит исследовать в этом контексте.

В тех случаях, когда интерпретация с помощью пси хологии также оказывается бессильной и не может про двигаться вперед, она обращается к другому средству.

И это четвертый раздел интерпретации.

г) Интерпретация по нравственным началам, или идеям § 42, 43, Мы можем оставить без внимания то, употребляем ли мы слово «идея» в общепринятом сегодня смысле.

Аристотель по крайней мере употребляет слово da для обозначения различных образований и форм (edh) вих совокупности. Мы же подразумеваем под этим поняти ем следующее.

Нет ни одного условия человеческого бытия и деяний, которое не было бы выражением и формой проявления чего то хорошо продуманного, лежащего в основе его, в котором есть истина и сущность именно этого отдельно го образования. Любое супружество является более или менее удачным осуществлением идеи брака, и супруги, вероятно, имеют представление об идеале, реализуемом в их отношении друг к другу, этот идеал живет в их со вести. Труд, даже самый тяжелый и унизительный, об лагораживается, поскольку работник, вкладывая в него свою волю, тем самым перестает быть рабочим автома том. У него идея труда не от природы, ибо дети должны сначала научиться трудиться, т. е. получить понятие о цели приобретения ими трудовых навыков и примене ния сил, чтобы служить этой цели. Труд негра раба по тому и безнравственный и скотский, что в нем отсутст вует этот человеческий момент. Любовь родителей к де тям без осознания той задачи, которую задают им их дети, без идей родительского долга есть лишь инстинк тивная, так называемая слепая любовь.

И так повсюду. Недостаточность отдельных реализа ций мы по свойству человеческой природы восполняем в этих идеях: мы познаем и чувствуем, что в каждом от дельном явлении выражение этой идеи никогда не бы вает адекватным и окончательным, а только приблизи тельным, общим выражением, вытекающим из непре рывности стремления ко все новому ее осуществлению.

Иными словами, стремление к совершенному, поступа тельное движение и есть то, что ближе всего к совер шенству.

И любой индивидуум строит для себя свой мир, стре мится реализовать свое Я в той мере, насколько он при частен к этим идеям, трудится вместе со всеми над сво ей частичкой работы в осуществлении нравственных сил. Ибо последние живут и действуют в нравственных устремлениях и деяниях людей, и любое Я имеет в них содержание своего внутреннего мира.

Как видим, каким бы неповторимо индивидуальным для всякого ни было его самое сокровенное, его со весть,— у любого другого, живущего в то же время и принадлежащего к тому же народу совесть в основном имеет одинаковую наполненность, точно так же, как эти люди по языку, вере, обычаям и представлениям схожи друг с другом. Именно поэтому и может сущест вовать их социальное, правовое, политическое сообще ство, поскольку они подчиняются одному и тому же праву, тем же государственным законам, исповедуют верность в супружестве, преданность отечеству, чест ность во всех повседневных делах и поступках и при знают их хотя бы в качестве своего долга.

Итак, нравственные взгляды у них одни и те же. По ним всем можно увидеть, какую форму приобрело или, лучше сказать, какого уровня достигло в их среде раз витие нравственных начал.

Ибо для человека важно, что эти нравственные нача ла существуют и что они действуют. Но они растут и рас крываются лишь благодаря людям, в поступательном движении истории;

то обстоятельство, что они таким об разом идут вперед и возвышаются, является сущностью истории и ее самым подлинным содержанием.

И в самых низших формациях — будь то в давно про шедшее время или в современности,— которые иссле дование обнаруживает у народов, стоящих на самой низшей ступени, имеются религия, семья, право, об щинный дух и т. д., пусть даже в самых примитивных формах, например, государство как разросшаяся се мья, право, подчиненное религии и т. д. Только с про грессивным развитием эти сферы обособляются и про ясняются, и в зависимости от достигнутого уровня раз вития самосознание народа найдет свое спекулятивное выражение в познании этого, будь то в религиозной или философской форме.

Брак и семья, государство и право и прочие, как бы их ни называть, нравственные силы не определены раз и навсегда в качестве нормы этикой, преподаваемой ныне как наука, так чтобы можно было положить в их основу какую либо систему, например Аристотеля или Св.

Фомы, чтобы по ним регулировать суждение или исто рическое исследование. Аристотель мог еще оправды вать рабство как этически необходимое состояние, а Св.

Фома рекомендовать в качестве долга истребление всех не верующих в Христа. Этическая система того или ино го времени есть только спекулятивный вариант и обоб щение достигнутого до сих пор познания нравственных сил;

есть лишь средство, только попытка познать и вы сказать нечто ставшее и сущее по его этическому содер жанию, в его единстве и истине, конечно, лишь относи тельной истине по мере достигнутого до сих пор.

Но это единство и истина присутствуют, насколько простирается взгляд исторического исследования, на любой ступени развития рода человеческого. Любая из этих ступеней, любой народ и любое время есть ком плекс реализаций нравственных сил. Ибо только бла годаря им люди являются людьми, и не ранее, чем они появлялись. Были ли они раньше и чем они были, со вершенно беспочвенный вопрос, как бы над его реше нием ни корпела сбитая с толку гордыня человеческого рассудка.

Позднее мы поговорим о различных формах и катего риях, в которых представляются нам эти нравственные силы и которые следует искать путем интерпретации.

Для начала достаточно выделить два общих пункта, яв ляющихся для этой интерпретации главными.

Нам не надо бояться упрека в том, что мы с помощью этой интерпретации, проводя исследование на основе нравственных идей, искали то, что в определенное время было в сознании людей совсем иным. Во всяком случае не в такой абстрактной форме, как мы это сформулиро вали, а, вероятно, как обычай, закон, веру и т. д., а имен но в той мере, что каждый индивид вращался в кругу идей своего настоящего, сверял и корректировал свои мысли и дела, исходя из него, имея норму в своей сове сти. Если мы найдем какой нибудь метод, чтобы всякий раз, вычитая особое и индивидуальное, проецировать его на общее и всеобщее, соответствующее времени и на роду, то удастся, может быть, познать ступень развития идей о государстве, семье, праве, церкви и т. д., как она выражается в еще имеющемся материале.

Здесь надо учесть еще и другое. То, что индивидуум хочет, делает и создает, является его частным делом и направлено на настоящее, оно не есть история, а лишь станет историей благодаря тому, что мы будем его рас сматривать и воспринимать. Только для истории дела индивида есть момент в непрерывности становления и нравственных сил, и в этом контексте становления и не прерывности понимает их историческое исследование.

Таким образом, исследование получает перекрещи вающиеся линии, твердые точки опоры. Если Георг По дебрад, король утраквист Чехии, противился Риму, то он делал то, чего требовали от него его королевский сан и обстоятельства, как нам показала прагматическая интерпретация его правления и его личных мотивов.

Но те же обстоятельства показывают нам, что он защи щал — и делал это сознательно — право государства от посягательств церкви, защищал первое некатоличе ское христианское государство, тем самым он одновре менно основал национальную самостоятельность Че хии. Идея государства, церкви, нации благодаря ему обрела совершенно новую форму, поднялась на новую ступень развития, которая затем вместе с Лютером рас пространилась по всему западному миру. Лишь в этом контексте, в этой непрерывности мы понимаем цели ком и полностью, что означает в историческом плане правление короля Георга. В этих двух линиях, линии его времени и множества одновременных событий и ли нии дальнейшего развития государства, нации, церк ви, на перекрещивании этих двух линий, мы находим историческую точку, определяющую значение этого короля. Конечно же, могут возразить: но всего этого нет в источниках, как можно приписывать Подебраду по добный ход мыслей? Он де хотел лишь отразить напад ки своих врагов, как того требовал текущий момент. Но то, что он воззвал к национальным гуситским настрое ниям Чехии, видя возможность воспользоваться ими в свою защиту, свидетельствует, что такие настроения и идеи в тот момент были и действовали;

и историческое значение Подебрада заключается не в том, чем он зани мался каждодневно, а как его деяния вторгались в ве ликое течение. Мы не собираемся лично с ним знако миться, а будем исследовать и разъяснять его историче ское значение.

Таким образом, будет ясно, что мы ищем путем ин терпретации идей и можем найти. В разнообразии нравственных сфер, в которых коренится и движется человеческая жизнь, у нас возникает ряд вопросов, с помощью которых мы можем и имеем право присту пить к уже имеющемуся у нас материалу, поскольку мы знаем, что любое человеческое бытие и деятель ность есть выражение и форма проявления этих нравст венных сил. Мы в нашей повседневной жизни ведем себя по простому, не особенно ломая голову над различ ными вопросами. Из какого либо происшествия, слу чившегося между мужем и женой, наблюдателями ко торого мы являемся, мы делаем вывод об их отношении друг к другу, т. е. о высокой или низкой ступени нравст венной идеи супружества, царящей в этом доме. Ежели мы к тому же наблюдаем, как в этой семье воспитывают детей, как содержат прислугу, как здесь зарабатывают на жизнь, экономят или транжирят, как ведут себя по отношению к религии и политике и т. д., то у нас будет ряд отдельных точек, которые, соединенные между со бой, дадут нам картину нравственного состояния этой семьи. А ежели мы, достигнув определенного возраста, увидим, живут ли состарившиеся супруги в мире или постоянных ссорах, что стало с их имуществом и делом, какими выросли их дети, то мы можем добавить к прежним линиям прежней картины новые линии по следствий, пересекающие первые, и получить еще бо лее твердую опору для нашего представления.

Точно так же обстоит дело с нашим историческим рассмотрением. Оно обращается к вопросам, на какой ступени развития находятся нравственные идеи у этого народа в это время, как они проявляются в этом собы тии, ибо становление и рост нравственной идеи есть движение и жизнь истории.

Мы сможем рассмотреть это в двух вариантах.

1. Или мы наблюдали в имеющихся у нас материа лах состояние нравственных идей, каковые сложились в том настоящем и складывались до него, и тогда гово рим: так были развиты и дошли до такого уровня разви тия нравственные идеи, хотя они были еще неясными и скрытыми. Тем самым мы получаем представление об этическом горизонте, в пределах которого вращалось все, что было и произошло у этого народа, в это время, и таким образом мы познаём меру любого отдельного со бытия, происшедшего у этого народа, в это время.

2. Или мы ищем в наших материалах о тогдашнем состоянии моменты поступательного движения, прояв ляющиеся в нем, и обобщаем их, сопоставляя с тем, во что они вылились и что из них стало. Тем самым мы по нимаем то, что означают движение, стремления и борь ба людей того времени, их соперничество, их победы и поражения.

В этом движении попеременно вырывается вперед та или иная нравственная сила, как будто все заключает ся прежде всего в ней;

тогда она господствует над ума ми и движет и воспламеняет их, она передает всему со стоянию свое напряжение и настроение, в ней концен трируются все надежды и помыслы. Идея церковной Реформации, высказанная Лютером, национальная идея, впервые политически объединившая эллинов во время Фемистокла, идея государства, которую впер вые во всей ее остроте и чистом виде пытался осущест вить Ришелье,— все это в свое время были моторные моменты: Лютер делает шаг вперед в сфере церковной жизни, Фемистокл — в национальной сфере, Рише лье — в сфере государственной жизни. Несомненно, в таких случаях были задействованы все другие нравст венные сферы, но эта одна идея определяет их, и в за висимости от их характера они постепенно вовлекают ся в движение.

Такая идея, комплекс идей, которые прослеживает и постигает интерпретация, с точки зрения историческо го исследования становится главной для характеристи ки человека, народа, времени. Историческая интерпре тация видит в этой идее силу, движущую ход событий, его историческую истину. Эта идея оправдывает энту зиазм тех, кто выступили за нее, и это их облагоражи вает, поскольку они выступили за великую идею и осу ществили ее, или помогали в ее осуществлении, как это показывает исследование хода этих событий.

Ход событий является претворением этой идеи;

в этой идее мы понимаем ход событий, мы понимаем из него эту идею.

Психологическая интерпретация, как мы видели, не может проникнуть в совесть участников событий. По этому она оставляет белые пятна, но те результаты, ко торые мы получаем благодаря психологической интер претации, вознаграждают нас за наши усилия.

Поэзия, как мы видели, может идти дальше;

она мо жет, исходя из самых глубин души изображаемого ею человека, объяснять его деяния и страдания. Почему же наша наука не имеет права поступать или, по край ней мере, пытаться поступать так же?

Будучи эмпирической, она должна стараться быть, как можно, точнее, и она точна настолько, насколько она получает свои результаты из критически верифи цированного материала, делая при этом, насколько возможно, достоверные выводы.

И в исследуемых нашей наукой материалах предста ет перед нами личность, Я тех людей, достижения и влияния которых история показывает лишь частично, в некоторых направлениях и сферах их устремлений и дел, но никогда не подводя итога непрерывности их бы тия. Ни в одном из этих направлений, ни в одной из этих сфер они полностью не растворяются;

они остают ся со своей совестью наедине и даже будучи, как Лю тер, Ришелье, Цезарь, носителями прогрессивной идеи;

и коллизия долга, мучений совести, которые эта идея готовит тому, кого она затронула, есть доказа тельство того, что Я человека есть мир для себя и оста ется таковым.

Таким образом, мы завершили учение об интерпрета ции. Мы видели, как далеко она простирается и где ее границы. Ибо она представляется нам многократно взаимосвязанной, взаимообусловленной и далеко не достаточной, чтобы исчерпать бесконечное многообра зие всего бывшего в течение столетий и тысячелетий ис тории человечества.

Многим поэтому кажется, что другой эмпирической науке в этом отношении выпала лучшая доля, что ее ме тод, казалось бы, можно применять безгранично, и по этому она идет вперед, одерживая такие блестящие по беды. Но обеим эмпирическим областям как истории так и природы положен один и тот же предел, который лежит в основе отношения исследующего ума к его сфе ре исследования.

И это соображение дает нам возможность перейти к нашему следующему разделу, к систематике того, что доступно исследованию с помощью исторического ме тода.

Если бы мы составили систематику того, что подвла стно исследованию естественных наук, то мы должны были бы отнести к их домену все измеряемое, взвеши ваемое, вычисляемое, все, что можно обобщить при по мощи аналитической механики, т. е. механики ато мов. Ибо то, что человеческий ум обобщает как сущее в пространстве, как природу, дает ему преимущество, что оно присутствует во всем спектре своего существо вания и готово к восприятию органами чувств. Но ум как таковой для понимания этих вещей природы имеет лишь категории представлений и понятий, которые ка саются пространства, материальной массы, ее правил и движения. Природа доступна и понятна лишь его по нятиям величины, формы, количества и т. д. Значение этого метода заканчивается там, где начинается об ласть индивидуальной жизни, личного бытия, свободы воли: для него закрыт весь нравственный мир, т. е. мир поступательного движения вперед, постоянного восхо ждения.

Эта область принадлежит историческому исследова нию. Но и оно имеет свой предел, и не менее существен ный.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.