WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«УДК 930 ББК 63 Д 75 Редакционная коллегия серии «HISTORICA» В. П. Сальников (председатель), П. В. Анохин, С. Б. Глушаченко, И. И. Мушкет, Р. А. Ромашов, П. П. Сальников, C. В. Степашин ФЕДЕРАЛЬНАЯ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Сущность образования и значение истории в деле об разования заключается совсем в ином. Образование и высокая техническая культура, и экономическое богат ство расходятся как небо и земля;

образование, в сущно сти, этической природы, так как оно основывается на том, чтобы мы научились пониманию и уважению всего человеческого. Понимание условий жизни людей и на ших современных институтов, их содержания и значе ния углубляется по мере того, как мы воспринимаем их в историческом становлении;

именно такое более глубо кое понимание и дает образованному человеку превос ходство над грубой массой и изысканной грубостью.

У любого настоящего существует потребность заново реконструировать историю своего становления, своего прошлого, т. е. понять все то, что есть и стало таковым, осмыслить в свете добытого нового знания как бы с бо лее высокой точки, окидывая взором все бо льшие про странства.

Но, разумеется, чем дальше удаляются от нас вещи и события, которые мы пытаемся постичь, тем меньше остается у нас возможностей так сразу и непосредствен но увидеть их и правильно оценить. Необходимо дли тельное и трудное опосредствование, чтобы вникнуть в чуждое, ставшее для нас непонятным, чтобы восстано вить представления и мысли, которыми люди руково дствовались сто, тысячу лет назад, совершая эти собы тия, по своему их воспринимая;

необходимо как бы по нять язык, на котором говорят странные для нас теперь события и социальные отношения.

Здесь наша наука вступает в совершенно особый и ха рактерный для нее круг задач. Она должна не только повторить то, что уже у нас имеется как историческое предание, но и проникнуть глубже, она стремится, на сколько это возможно, мысленно воскресить и понять все то, что еще можно найти из прошлого, как бы соз дать новые первоисточники.

Она может это частично сделать, привлекая и ис пользуя материалы, бывшие до сих пор неизвестными, памятники, которые ранее еще не были найдены и по няты. Мы уже знаем египетскую и ассирийскую исто рию лучше и глубже, чем знали ее многие так называе мые источники, дошедшие до нас из античности. Исто рия Реформации Ранке, написанная на основе огромно го числа архивных документов, содержит несравненно больше материала, чем великолепный Слейдан, совре менник Реформации, но она еще дает обзор событий и анализирует политический контекст той великой эпо хи лучше и надежнее, чем кто либо из современников Реформации мог даже предположить.

Наша наука может это сделать путем методического разбора известной исторической традиции. Нибур в своей «Римской истории», можно сказать, не использовал ни чего иного, кроме Ливия, Дионисия и других известных авторов;

но его исключительная историческая и полити ческая проницательность, его умение подвергать источ ники перекрестному допросу, его большое мастерство ин терпретации государственных отношений и условий по зволили ему открыть и доказать вещи, о которых ни Ли вий, ни его современники не имели никакого понятия.

Исследования историков масштаба Ранке, Нибура и других, конечно, нельзя назвать первоисточниками в собственном смысле слова, но уж тем более нельзя на звать производными, вторичными. Эти исследования представляют собой не первое, непосредственное вос приятия, но авторы их пришли к своему пониманию, следуя таким надежным путем, что их книги во многих отношениях имеют более высокую ценность, чем перво источники.

Этим высокоразвитым типом комбинационного ис торического понимания я завершаю обзор материалов.

Поиск материала § В таком изобилии материалов движется наши иссле дование.

Мы видели, что оно в каждом отдельном случае от талкивалось от определенного вопроса. Этот вопрос, эта задача возникли у нас либо в связи с нашими научными занятиями и интересами, либо исследователю была по ставлена такая задача внешними обстоятельствами, на пример, архивариусу в случае поступления любого но вого документа или антиквару при получении любой новой монеты, эпиграфа и т. д., или чиновнику, кото рый должен доказать старые права и претензии како го либо цеха, и т. д. Это всегда определенный вопрос или комплекс вопросов, которые подлежат исследова нию, и для этого прежде всего необходимо разыскать нужный материал.

Для начала у нас уже есть кое что: общие знания, приобретенные нами, известные нам справочники в библиотеках — все это необходимо, чтобы хотя бы по знакомиться с уже имеющимся положением вещей, ка сающихся данного вопроса, и ориентироваться в уже используемых источниках.

Если речь идет о событиях недавнего прошлого, то можно получить справку от их участников;

конечно, здесь необходимо более или менее подготовиться и по лучить кое какую информацию, чтобы правильно зада вать вопросы. И таким образом мы получим лишь ис точники, т. е. различные мнения, ценность которых предстоит еще рассмотреть более пристально.

И всякий раз приходишь к убеждению, что надо по пытаться получить еще дополнительный материал, кроме источников, т. е. мнений, и, если возможно, раз добыть остатки, являющиеся результатом взаимосвязи тех процессов, чтобы получить другие разъяснения.

Если это события последних столетий, то следует обра титься к архивам. Там, в архивах, наша задача по поис ку материала весьма усложняется. Мы там имеем перед собой папки дел с сырым, необработанным материа лом, тонущим в огромной массе мелочей, он мало при годен для исследования, рассеян в груде актов, перело патить которую и при этом не заблудиться стоит огром ного труда. За четыре, пять столетий до нашего време ни архивы еще очень скудны;

из более древних времен они содержат лишь случайные, отдельные документы, разве только кое какие грамоты, и чем дальше вглубь веков, тем более случайного характера архивные доку менты, и чем их меньше, тем чаще попадаются поддель ные, и только опытному знатоку благодаря его тонкому чутью и пристальному вниманию работа в архиве ино гда преподносит щедрые подарки.

И такую же картину можно наблюдать в классиче ской античности, и уж тем более в догреческой, где ка тастрофически мало источников, где нельзя прибег нуть к помощи архивов!

А если исследователь имеет дело не с вопросами поли тической истории, а хочет разобраться в экономиче ских, социальных явлениях, в торговле, искусстве, тех нике, во всем том, о чем еще нет никаких предваритель ных работ, даже нет сборников документов, что тогда?

Главное, к чему я хочу все свести, это искусство поис ка необходимого материала —эвристика.

Мы очень скоро приходим к пониманию, что все, что мы имеем в наличии из исторического материала, осо бенно в виде источников, есть, собственно говоря, лишь малые крохи;

даже в том случае, когда материал как будто в изобилии, то, как правило, оказывается, что по интересующему нас вопросу самого важного то и нет, а сохранились только случайные сведения.

Дело заключается в том, чтобы найти себе помощь и подспорье косвенным путем.

Если для исторического исследования огромным прогрессом было то обстоятельство, что — сначала в XVII в — вышли за пределы источников и обратились к архивам — Гортледер,54 Хемниц,55 Пуфендорф,56 Зе кендорф57 — чтобы отыскать и привлечь к исследова нию остатки юридических, деловых документов, то, об ратившись к остаткам всевозможной документации, т. е. как бы косвенным источникам, наша наука полу чила исключительно широкий спектр новых возмож ностей, которые продвинули ее значительно вперед. За слугой немецкой историографии нашего столетия яв ляется формирование направления, во главе которого стоят Нибур, Савиньи,58 Баур,59 Якоб Гримм.

Искусство эвристики, разумеется, не может созда вать материалы, которых нет;

но ведь есть не только та кие материалы, которые любой видит с первого взгля да;

гениальность исследователя проявляется и в том, что он умеет найти там, где другие ничего не видели, пока им не показали, какие сокровища таятся там.

Согласно вышесказанному мы установили такую по следовательность:

а) Материалы, которые можно получить сразу же, без особого труда. Иметь таковые под рукой и знать их является непременным условием эрудиции и компе тенции ученого.

б) Следующим шагом является открытие до сих пор неизвестных источников, памятников и архивных ма териалов. Довольно часто такие открытия бывают бла годаря счастливому случаю. Например, когда Перц60 в 1833 г. отыскал в Бамберской библиотеке считавшуюся пропавшей со времени аббата Тритемия61 рукопись Рихера (монаха монастыря Сен Реми, 996 г.).62 Напри мер, многочисленные греческие и римские надписи, со бранные в последние десятилетия в результате система тических поисков. Так, книга «Антимакиавелли» Фридриха Великого, которую в 1740 г. в Амстердаме издал Вольтер, но, как известно, сильно переработав ее, так что нельзя было решить, что в ней принадлежит ко ролю, а что издателю, пока позднее в собрании автогра фов не нашелся и не был издан в 1834 г. полный, за ис ключением всего нескольких глав, экземпляр, напи санный собственной рукой короля;

с тех пор в бумагах Секретного государственного архива нашлись недоста ющие главы, и только тогда стало очевидным, как ве лика разница между оригиналом и изданием Вольтера.

Такие находки все таки милость случая. Но чтобы распознать найденное во всем его значении, надобны проницательный взгляд, точное знание предмета и вер ный ход размышления, а это заслуга ученого. Старин ные картины в ратуше в Госларе были известны всяко му горожанину, но лишь опытный глаз художника по нял их историко художественное значение, а затем ко паясь в документах городского архива, обнаружили, что Михаэль Вольгемут,63 знаменитый учитель Дюрера, приблизительно в 1490 г. был приглашен в Гослар и по лучил за роспись ратуши столько то гульденов золотом.

в) Не только счастливому случаю мы обязаны новы ми открытиями. Можно, пожалуй, и по наитию на пасть на след разыскиваемых вещей. Бывает и так, как будто идешь по пятам желанной вещи, меняющий свое местонахождение. Например, оригинала «Confessio Augustana»64 у нас нет, и все же для установления под линного текста он был бы очень необходим, так как все имеющиеся копии расходятся друг с другом. Следова тельно как же раздобыть аутентичный текст? Было из вестно, что император Карл передал врученный ему оригинал герцогу Альба;

итак, вероятно, тот попал в библиотеку дома Толедо. Готтгольд Гейне в 1845 г. от правился на поиски его в Испанию, исследовал библио теки Каллахоры и Симанкаса и многих других городов, он нашел много интересного и значительного, но не «Augustana». Удачливее был Гизебрехт65 с «Annales Altahenses». Он установил, что еще Авентин66 прибли зительно в 1520 г. использовал их;

он смог из текста Авентина реконструировать большой фрагмент этих анналов;

но в сохранившихся остатках библиотеки мо настыря Алтаих67 не нашлось оригинала;

но один уче ник Гизебрехта напал на след разыскиваемых бумаг Авентина, и в них то и нашлась по крайней мере полная копия этих «Анналов», которую он затем, в 1868 г., из дал совместно с Е. фон Ефеле. Особенно важной для ис тории Силезских войн Фридриха Великого является книга «Les campagnes du Roi»,68 напечатанная в 1762 г., в своем предисловии издатель довольно про зрачно намекает, что ее автором был генерал Штилле;

но король в своем похвальном слове (1750), обращен ном к Штилле, хотя и упоминает некоторые ненапеча танные произведения Штилле, но среди них этой книги нет;

и вот в Берлинском архиве нашлись несколько ру кописей книги «Campagnes du Roi», более или менее от личающиеся друг от друга, а также от напечатанного варианта;

необходимо было сличить их с оригиналом, но где он мог быть? Штилле был причастен к немецкой развлекательной литературе, его гарнизон был распо ложен в Хальберштадте, он был знаком с Глеймом69 и состоял в переписке с ним;

там могла быть рукопись «Campagnes», там она, написанная рукой Штилле, и оказалась.

г) Далее, вещи, казалось бы, не являющиеся истори ческим материалом, следует превратить в таковой пу тем правильного упорядочения их. Лишь подходя со вершенно по особому к таким вещам, исследователь может извлечь из них много полезного.

К полезным результатам может привести такой ме тод прежде всего в отношении древней истории. Напри мер, блестящее исследование Кирхгофа70 об истории греческого алфавита. Дело в том, что Бек в «Corpus Inscriptionum Graecarum» поставил древнейшие над писи как antiquissimaе на первое место, при этом не сде лав никаких выводов, не соотнеся их друг с другом в па леографическом отношении. Кирхгоф же, сопоставляя начертания букв, получил различные системы и вре менные последовательности и тем самым хронологиче ские точки опоры для периода, предшествующего Пе лопоннесским войнам, а также много материала для объяснения политической истории и истории искусств.

Другой пример: из жизни Эрвина фон Штейнбаха71 мы знаем очень мало, но Страсбургский собор наглядно по казывает, как он, перестраивая старое сводчатое зда ние с полукруглыми арками, претворял в жизнь готи ческий стиль с его стрельчатыми арками, какие формы этой новой архитектуры он разрабатывал, применяя изысканный декор. Адлер,72 изучая архитектуру собо ра в Фрейбурге, других церквей Швабии и Алемании, установил те же стилевые преобразования, ту же мане ру, те же архитектурные формы и, таким образом, на основании произведений Мастера он смог доказать эта пы его творческого пути вплоть до самого совершенного его творения в Страсбурге.

Да, у нас нередко имеется повод поступать так же и с настоящими источниками. Ибо последние — не только предания о том, что произошло, но и остатки своего вре мени и его представлений. Этот аспект учел Фердинанд Кристиан Баур, изучая книги Нового Завета: он распо знал в них разные направления и воззрения первых христианских общин, он увидел сильное противоборст во между учениями Павла и Петра, между христиан ско языческим и христианско иудейским направле ниями;

он выявил в Посланиях сферу распространения того и другого направления, те тенденции, те спорные вопросы, которые разводят их, евангельскую историю, которую сторонники Павла понимали иначе, чем после дователи Петра. Таким образом, из самих этих источни ков, понимая их как остатки и писания времени, испол ненного противоборством идей, он косвенным путем по лучил материал, чтобы изложить структуру раннего христианства совсем иначе, более адекватно естествен ному положению дел, чем рисовала ее общепринятая традиция, каковая сложилась на основе тех же пись менных памятников, использованных как источники.

д) Другой путь освоения косвенных материалов — за ключение по аналогии, а именно известное явление по лагают похожим на искомое и поэтому привлекают его к сравнению. Из скупых заметок средневековых источни ков совершенно невозможно понять, как смогли немцы, как это случилось в действительности, оттеснить славян от Зале или Эльбы за Одер;

как здесь найти понятное объяснение? Ясно, что они продвигались с боями, что им пришлось по военному закреплять завоеванную терри торию. Может быть, это происходило по аналогии с тем, как римляне продвигали глубоко вперед свои военные колонии, или как русские устраивали свои военные по сты с блокгаузами на Амуре и в Туркестане? Впрочем, по рекам, сначала на Зале, затем на Мульде и вдоль Эльбы стали обнаруживать развалины укреплений, по три че тыре, выдвинутые над рекой: крупный пост по эту сторо ну реки;

иногда появляются известия о таких стороже вых башнях и их округе, о ленсманнах, посаженных на землю вблизи этих укреплений. Короче говоря, благода ря такой аналогии все проясняется.

е) Наконец, гипотеза, предположение какой нибудь причинно следственной связи, доказательством кото рой является очевидность. Для исследователя такая ги потеза вытекает из свободных общих представлений, на основе которых он развивает целый ряд возможно стей или только одну объясняющую, а затем проверяет, включаются ли все имеющиеся в наличии фрагменты в эту гипотетическую связь. Основой такой гипотезы яв ляется представление, что любая вещь, любое событие, очевидно, имели какой то смысл, так как они когда то были и действовали, и что поэтому мы можем предста вить себе их становление и протекание, но не для того, чтобы тем самым удовлетворить нашу фантазию, а что бы вновь найти утерянный смысл.

На такой гипотезе основывается расшифровка кли нописных памятников. Среди скопированных Карсте ном Нибуром73 в Персеполисе клинописных надписей, которые затем подробно изучал Гротефенд,74 встрети лись два барельефа, изображающие принесение дани царю. Гротефенд предположил, что здесь должно быть имя Дария или Ксеркса, нашел несколько одинаковых групп знаков, которые, как он предположил, должны содержать имена царей;

благодаря неустанному труду ему удалось определить некоторые знаки как буквы;

свои заметки он издал в 1802 г.;

он сам, затем Лассен, Бюрнуф,76 Бэр пошли по этому пути дальше, и в середи не 30 х годов был составлен алфавит персидской клино писи и одновременно установлен язык, на котором сде ланы эти надписи. Тем самым получили ключ к двум другим клинописям, находящимся на большой Бехи стунской надписи и являющимся переводом персид ской (см. с. 106);

и так на основе гипотетического иссле дования получили знание вавилоно ассирийских и так называемых туранских клинописей и, главным обра зом, благодаря этим открытиям пришли к освоению не исчислимых богатств клинописных памятников Нине вии и Вавилона.

Точно так же гипотезе мы обязаны открытием Вель кера,77 благодаря которому у нас теперь есть ключ к полному пониманию творчества Эсхила: открытие три логии.

Или открытие Инама Стернегга78 («Формирование крупного землевладения во время Каролингов». 1878).

Он выдвинул гипотезу, что быстрый переход от древне германской свободы, каковую еще можно распознать в обычае вызова вассалов на войну времени Карла Вели кого, к бесхозяйственности и зависимости крестьянст ва периода Оттонов, очевидно, был обусловлен эконо мическими отношениями, что лишь усиление и кон центрация рабочих сил сделали возможным примене ние подсечного земледелия на больших пространствах, подъем агрокультуры, более высокие урожаи, так что богатые и более могущественные феодалы начали при сваивать рабочую силу, а также владения меньших;

и в улучшенном состоянии больших территорий малень кие люди, теперь уже не полностью свободные, получи ли лучшие условия.

Вот в таких формах движется эвристика. Поле ее при менения необъятно и границы его установить трудно.

Здесь очень своеобразно дает о себе знать еще один момент.

Конечно, если речь идет о вопросе, поставленном и сформулированном внешними обстоятельствами, на пример исследование отдельного события, конъектур ное восстановление и объяснение отдельной надписи, то в конце концов можно подойти к той черте, через ко торую пока не переступить, и тогда закрывают эту гла ву исследования признанием, что имеющийся матери ал по этому вопросу содержит такие то и такие пробе лы;

умение открыто признаться, что пробелы остаются, имеет для исследования большое значение.

Совсем иначе, если мы сами задаемся вопросом, так сказать, не по принуждению, а в ходе наших исследова ний, более вольно формулируя задачу.

Долгое время Филиппа и Александра считали винов никами гибели прекрасного греческого мира и наступ ления веков глубочайшей деградации. Исторические источники об Александре и его преемниках не приво дят никаких иных сведений, кроме сообщений о войнах и завоеваниях, из которых никак нельзя уловить, а было ли в эту эпоху хоть что либо, кроме разрушений.

Неужели столетия после Александра были такими пус тыми и бесплодными? Но ведь в это же время, и не толь ко в Александрии, Пергаме, Антиохии, ведутся боль шие филологические исследования и занимаются точ ными науками;

в надписях на камне и в папирусных свитках этой эпохи рассказывается о больших предпри ятиях Александра, Антигона, Птолемея и др.;

органи зация очень своеобразной системы социального обеспе чения, и все это — с энергией и проницательностью по ступательного движения, очень напоминающими мо нархию XVIII в.;

образование самостоятельных грече ских государств в Бактрии и Индии, стремительный подъем торговли, грандиозное строительство каналов и т. д., расцвет городов, как, например, показывает не давно открытая надпись, что по цензу времени рожде ния Христа Апомея на Оронте насчитывала 170 римских граждан. Можно увидеть, как греческое обра зование с 180 г. до н. э. проникает в Рим, как вскоре под влиянием Полибия и др. в кругах Сципиона распро страняется просвещение, которое вскоре приобрело ог ромное, в том числе и политическое, значение в рефор мах братьев Гракхов — их матерью была Корнелия.

Можно увидеть, как в иудейской культуре времен Сеп туагинты совершаются преобразования, которые в лице Филона достигают полной зрелости, и т. д. Короче говоря, если проследить духовное развитие в течение этих столетий, то становится понятным весьма своеоб разное значение эллинистического периода с его анта гонизмом как по отношению к исключительно эллин скому, так и к презираемому варварскому миру;

фор мирование и обоснование образа жизни, в котором об щечеловеческое становится выше навитизма и племен ного характера прежних формаций, брожение, теокра зия и этнокразия;

периода, в течение которого обнару жились такие явления, как проповедник и чудотворец Аполлоний Тианский, иудейская секта эссенов, зарож дающееся христианство. Таким образом, путем поис ков и исследования мы приходим, естественно, к иному результату, чем предполагал наш первый вопрос: да и сам наш вопрос изменился, был скорректирован, он стал глубже, жизненнее, компетентнее.

Понятно, что значит для нас такое изменение вопро са. Прослеживая вопрос об Александре и его политике, мы наталкиваемся на аспекты, которые современники Александра, находясь в гуще тех великих сражений, вероятно, и не замечали. И все же лишь эти аспекты от крывают нам значение и тенденции всего того, что свер шил Александр и что произошло благодаря ему. Ход последующих трех столетий вплоть до великого пово рота, начала христианства, как бы дает нам ключ к раз гадке;

мы находим точку, в которой сходятся, как в фо кусе, все развития со времени похода Александра.

Лишь в этом великом контексте мы поймем эпоху Александра, диадохов, эпигонов.

Тем самым с методологической точки зрения мы должны учесть следующее соображение. Значит, к ис торическим материалам относятся и последствия собы тий, на которые ссылались наша задача, наш вопрос, последствия, о которых не знали и не предполагали со временники. То, что следует за великими событиями, есть как бы анализ и додумывание до конца тех момен тов, которые были в них заложены и действовали. И ес ли такие последствия произошли из этих истоков, то наше право и обязанность предполагать уже в послед них зародыши такого развития, импульсы к нему. При распознании и установлении этих истоков именно по следствия и развития, которые проистекают из них, бу дут для нас историческим материалом.

История города Рима до войн с самнитами была бы для нас темной и безразличной, если бы эти войны и война с Пирром не превратили Рим в то, чем он стал, и тем самым приобрел значение и весь более ранний пери од римской истории. Масса накопившихся в структуре немецких государств со времени Карла IV явлений де градации и невозможности какого либо улучшения об наружилась лишь в попытках имперской реформы при императоре Максимилиане. И если основание Тамо женного союза в 1827 г. казалось современникам чисто экономического характера, то в 1848 г. и в 1871 г. по следствия показали, что означал Таможенный союз на самом деле, а основатели его осознали, что они смогли достичь на этом пути таких последствий.

И так повсюду. Это право исторического рассмотре ния — воспринимать факты в свете того значения, ко торое они приобрели благодаря своим последствиям.

Без этой связи, без этой непрерывности мы отказались бы от попыток исторического осмысления фактов. Сле дует только помнить, что именно наше понимание так углубляет их;

не следует думать, что тем самым мы пой мем эти факты так, как их понимали их современники, как их воспринимали первоисточники.

II. Критика § 28, Что значит для нас историческая критика в общем, было разъяснено ранее. Если наше исследование начи нается с того, что мы, исходя из наших исторических взглядов и представлений, сначала желаем удостове риться в правильности определенного вопроса, т. е. ус тановить, является ли верным и насколько все то, что до сих пор для нас представлялось bona fide таковым, то мы уже увидели, как можно найти материал для ответа на такой вопрос и дополнить его.

Следующим шагом будет проверка найденных мате риалов на предмет того, годятся ли они для наших на добностей, и насколько.

Я употребляю такие неопределенные выражения, потому что в нашей науке касательно задач критики и того, что входит в ее компетенцию, царит большой раз нобой мнений.

Слово «критика» употребляется весьма широко и разнообразно. Филолог под этим понятием, в основном, подразумевает восстановление текстов;

критик искус ства оперирует преимущественно эстетическими оцен ками;

в философии со времени Канта это слово означает глубочайшее спекулятивное исследование и т. д.

Во всех этих различных толкованиях слова «критика» одно является общим, что речь идет о просмотре и анали зе чего то данного или свершенного. Но что именно под лежит здесь анализу, форма ли, содержание, цели или условия, происхождение или работа, или еще что либо иное — в самом слове этого не заложено;

это придется оп ределить философу, эстетику, военному, зодчему и т. д. в зависимости от его точки зрения и прочих задач.

Что касается истории, то сделать это нам будет вдвой не трудно, пока мы не уясним для себя, какая именно задача относится к ее домену, и только согласно этой за даче нужно будет определить ее критический метод.

Исходя из идеи, что дать оценку происшедшему или свершенному можно было бы, либо в прагматическом от ношении подвергнув критике историческое достижение, скажем, государственное устройство, литературные и художественные творения определенной эпохи, либо дав моральную оценку характеру, таланту, поступкам исто рических деятелей, мотивам, условиям их действий.

И довольно долго историография не только удовле творялась таким видом критики, но и видела подлин ную свою задачу в том, чтобы заседать в судебной пала те, вызывая всемирную историю как на Страшный суд, а то и самой вершить этот суд. Так, например, Оттокар Лоренц79 («Фридрих Кристоф Шлоссер80 и о некоторых задачах и принципах историографии», 1878) совсем не давно высказал мнение, что только «оценка» и пра вильный метод «определения духовных ценностей» мо гут превратить историю в науку. Но являются ли наши материалы всегда таковыми, что мы можем с уверенно стью судить о чем либо и выносить приговор? И есть ли у исторической науки критерий, по которому можно судить о художественном произведении, о ведении вой ны, об экономическом прогрессе, а не лучше ли предос тавить все это искусствознанию, военной науке, эконо мическому учению?

Впрочем, еще на заре истории пришли к мысли о не обходимости проверки и корректировки сохраненных традицией фактов, каковым верим. Когда Фукидид, в отличие от легковерного Геродота, слишком охочего до красивых историй, попытался установить, насколько возможно, верность фактов;

когда Полибий подчерки вал важность предметной стороны дела, признавая только ее, в отличие от современных ему греческим ис ториков, которые писали всегда лишь ради впечатле ния и развлечения, то это было немалым прогрессом ис торического познания.

Было бы чудовищной несправедливостью, если бы мы не признавали того, что Фукидид уже использовал не только lgoi, подвергая критическому разбору пре дание, но стал использовать и служебные письма из Метроона в Афинах. А начиная с Аристотеля, такой стиль основательного исследования быстро входил в жизнь, его можно отметить у авторов «Аттид», у Птоле мея в истории Александра, у Иеронима в истории Диа дохов, и так до Полибия, который, вероятно, заимство вал из документов не только приводимые им известные договоры, например с Карфагеном, но и другие офици альные письменные свидетельства, например данные о римском легионе и лагере. А с Варроном в римскую ли тературу вошел подлинно научный элемент.

Но лишь позднее средневековье вместе с пробудив шимся интересом к классической античности, кото рый способствовал развитию духа Нового времени, ве ликие практические вопросы привели к подлинной и систематической критике благодаря тому, что в начав шейся борьбе против римской иерархии и ее безмер ных притязаний, лжи и подделок прибегли к особому оружию, научному исследованию. Вероятно, первый образец подлинного критического исследования дал Лоренцо Валла81 (о нем Цумпт82 в ж. Шмидта,83 1844):

в 1439 г. Валла доказал подложность так называемого «Константинова дара» и грамоты, составленной по по воду дарения, он также показал ложность мнения церкви, что авторами так называемого «Апостольского символа веры» являются двенадцать апостолов;

он ра зоблачил поддельность мнимого письма Христа к царю Авгарю Эдесскому, которое приводится в истории церкви Евсевия (I, 13). Тот же критический, т. е. совре менный, дух, только еще более проницательный, про является открыто и во всю силу в период Реформации, и главным средством борьбы против папизма было кри тическое доказательство, как, например доказательст во, что ставшее церковной догмой учение о Семи таин ствах, учение церкви о Предании, «Лжеисидоровы декреталии»,84 культ Девы Марии, истории святых и т. д. являются фальшивками и сплошным обманом.

Затем около 1550 г. Флакиус85 в своих «Центуриях» произвел критическую чистку всей истории церкви первых веков христианства.

То, что римская церковь, несмотря на Тридентский собор, не смогла уже одолеть евангелического учения, это потому, что последнее, разделенное на реформат ское и лютеранское направление, продолжая и внутри себя борьбу и критику, сохранило современный дух све жим и действенным. С великой борьбой Нидерландов против испанской сверхдержавы начинается тот ряд исследователей гугенотов: Казаубонус,86 оба Скалиге ра,87 Гуго Гроций,88 — которые применили искусство критики к обширной исторической области.

Таким образом были проторены пути по первоздан ной целине традиционного исторического предания, священного и мирского;

вскоре к ним добавились ис следования по дипломатике Лейбница, по естественно му праву Пуфендорфа и Христиана Томазия, и сюда же относится «Dictionaire historique et critique» Пьера Бейля,89 первое обобщение полученных путем критиче ского метода результатов, предназначенное образован ной публике.

После того, как был проложен путь, с начала XVIII в.

стали предпринимать попытки теоретического осмыс ления критики. Я упомяну книгу Эрнести90 «De fide historica recte aestimanda»91 1746 г., а затем книгу Гриз баха92 «De fide historica ex ipsa rerum quae narrantur natura dijudicata»;

93 и та и другая направлены в основ ном против библейской истории и ее чудес. Это был ра циональный анализ того, что возможно или невозмож но согласно природе вещей и ее неизменным законам.

Второй раз филология снискала себе заслуги в деле продвижения и поощрения критики. Перезониус94 и Бентли учили критиковать предания, не только исходя из внешних моментов, не только с помощью скептиче ского рационализма, но и по содержанию, различать подлинное и поддельное в дошедших до нас текстах по их художественному стилю и манере изложения мыс ли. Затем последовали Лессинг, Винкельман, Вольф, Нибур, которые применили ту же критическую систе му к философемам, к произведениям искусства, таким великим литературным творениям, как поэмы Гомера, труды Ливия и т. д. Всех их объединяло то, что предме том исследования они сделали источники нашего по знания, на основе которых можно было изучать прежде всего историю античности. И в теологии, в которой ра циональное направление в конце концов в трудах цер ковного тайного советника Паулуса96 полностью было засушено и стало чисто внешним, получила полное признание также идея, которая пришла вместе с тю бингенской школой Фридриха Христиана Баура и про явилась в его исследованиях Нового завета.

В то же время в тридцатые годы в работе над издани ем «Monumenta Germaniae» набирала силу историче ская критика в школах Перца, Бёмера97 и Ранке, кото рые подхватили начатое Нибуром в «Римской истории» и стали развивать на материале немецкой средневеко вой истории.

В наши дни отличительным признаком этой крити ческой школы является то, что она видит в критике единственный метод нашей науки, а именно в критике, которая направлена, в сущности, на источники.

Из круга этой школы появляется мало публикаций по теоретическим вопросам нашей науки. Статья Ген риха фон Зибеля98 «О законах исторического знания» 1864 г. едва затрагивает их;

Мауренбрехер,99 Уль манн100 и другие обсуждали лишь частности, более все го по сути дела пишет Деннигес101 в «Критике источни ков истории Генриха VII», 1841.

По Дённигесу, критика должна заниматься установ лением объективных фактов, которые можно добыть путем строгого анализа и сравнения сообщений. Таким образом, критика должна установить аутентичность со общений;

критика дает возможность изложить факты, ее целью является то воздействие, в результате которо го ей удалось выбрать подлинно исторический факт та ким образом, чтобы можно было найти идею этого фак та. Затем вступают другие факторы, предъявление до казательства и т. д. По видимому, Дённигес считает предъявление доказательств — и есть нахождение и по нимание идеи, которая якобы заключена в фактах.

Это мнение, как видим, объясняется привычкой сравнивать средневековые источники, имеющиеся в наличии, разделять их на производные и первичные, считая объективными те факты, которые де вытекают из письменных памятников, ловко доказанных как первоисточники.

Однако этот метод, примененный к другим, а не толь ко к политико историческим или церковно историче ским вопросам, очень скоро завел бы в тупик. Как мож но с таким методом подходить к истории архитектуры или экономической жизни, поскольку о таких матери ях вообще нет никаких повествовательных письмен ных источников.

И где найти ту меру, по которой можно определить, какое из самых первых сообщений, зачастую взаимоис ключающих, передает так называемый объективный факт, к примеру, из сообщений о церковных реформах Григория VII,102 начиная с собора 1046 г. в Сутри, по по воду которых основательно противоречат друг другу Боницо103 из Сутри и Бенцо, епископ Альбы, один на стороне папы, другой — императора.

А как поступать, если в качестве первоисточников есть еще и другие материалы? Если в нашем распоря жении в архивах находится большое число деловых бу маг? А что делать такой критике в истории литературы, искусства, где у нас налицо непосредственно искомые объективные факты? У нас в изобилии объективных фактов по истории нашей литературы XVIII в., а имен но произведения наших авторов еще непосредственно перед нами, и здесь для установления собственно исто рического факта мало что еще осталось сделать, разве что устранение многочисленных опечаток прежних из даний. Приступать ли тогда без лишних рассуждений к доказательству идей? Или что касается немецкой лите ратуры, то осталось только рассказывать в печати эпи зоды из личной жизни писателей, например отношения Гёте к Оттилии, госпоже фон Штейн, Лили и т. д.

Мы видим, что в таком понимании критики очень много неясного. В нем заключено верное предчувствие того, что наше историческое исследование непременно должно обращаться к историческим материалам, из ко торых только и можно получить знание о происшед шем. Но, вводя понятие объективного факта, такой подход обнаруживает полное непонимание природы на ших исторических материалов. То, что при таком под ходе обозначается как объективный факт, например, сражение, церковный собор, бунт,— но были ли они та ковыми в действительности? Не являлись ли они ско рее актами многих, бесчисленных моментов, одного процесса, которые лишь представление человека обоб щает как таковые, исходя из повода или цели, или по следствий, общих для этих моментов? В действительно сти все это суть волевые акты людей, поступки и стра сти такого множества индивидов, из которых в нашем обобщающем представлении сложилось то, что мы обо значаем как факт этого сражения, этого бунта. Не сра жение, не бунт были в тот момент чем то объективным и реальным, а тысячи людей, которые с шумом и кри ком неслись навстречу друг другу, сталкиваясь и изби вая друг друга и т. д. И можно сказать, волевые акты, поступки и страсти людей в сфере истории имеют то же значение, что и в природе клетка, лежащая в основе всех органических соединений и эволюций.

Мнение, будто все, что относится к области истории, обязано своим происхождением таким волевым актам, таким поступкам и страстям людей, есть, строго гово ря, лишь аналитическое суждение;

это просто напросто парафраз понятия «история, т. е. нравственный мир».

Но точно так же ясно, что и аналогия с теорией клетки недостаточна, чтобы исчерпать исторический мир, как она и для органического не может быть исчерпывающей.

Ибо хотя события совершаются благодаря воле участни ков и только через нее, однако их сущность, их исток и направление не заключены целиком в воле и только в ней. Здесь прибавляются еще и другие моменты, кото рые только и определяют, по существу, это первичное и лишь формальное предназначение индивидуально же лаемого и придают ему значение и действенность.

В большинстве случаев эти подлинные факты, воле вые акты индивидов имеют несоизмеримо малое значе ние по сравнению с тем, что совершилось благодаря им, и являются лишь частичкой, лишь средством этого, и мы путем нашего исторического исследования ищем то, что там произошло, что определило и объединило в данный момент отдельные воли, т. е. ищем мотивы и импульсы, которые, возможно, действовали в индивидах под влия нием момента как вспышка, искра пробежавшая через них, но с такой силой и возбуждением, что каждый уча стник был как бы приподнят над сферой чисто индивиду ального желания и вовлечен в общий процесс.

Впрочем, художник, мыслитель, великий прави тель, полководец может выразить свою волю, свои мыс ли в том, что он делает. В других случаях много воль объединяются, чтобы реализовать общее, а именно они, обычно во многом индивидуальные и различные, объе диняются в этом одном деле, в одном направлении и на мерении. В великом движении Реформации именно ка ждый индивидуум делает выбор и выступает вместе;

но в том, что сотни тысяч объединяются в единой воле, за ключается историческое значение этого выбора. Не от дельные волевые акты, а действующий в них импульс является исторически важным.

В других контекстах волевые акты являются как бы непосредственными и непроизвольными актами того же рода и направления. Так, в языке какого либо наро да, который реализует себя все снова и снова, конечно, через каждого говорящего, но пребывая в духе каждого индивида, этого народа и формируя мир его представле ний, язык является силой более могущественной, чем любой индивидуум и его волевые акты, благодаря кото рым он (язык) функционирует и живет.

Следовательно, есть три формы, в которых волевые акты переходят в так называемые факты: либо это одна господствующая воля, которая определяет многие, либо многие конкурирующие волевые акты, действую щие в определенный момент совместно, либо опреде ленная более высокой общей формой совокупность всех, выражающих волю.

Переход от вышеизложенного к нашему вопросу на прашивается сам собой. Материал, имеющийся у нас для исследования, есть из прошлого то, что еще не ис чезло, т. е. либо остатки, а они вызваны к жизни волей и рукой человека, его волевыми актами, либо источни ки, т. е. мнения, которые являются не зеркальным от ражением или произведением какого либо иного меха низма, а мнением того, «кто видел собственными глаза ми и слышал собственными ушами», а также тех, кто в свою очередь пересказал услышанное другим, пока кто либо, один или несколько, не записал все это, переда ваемое из уст в уста.

Как остатки, так и источники являются историче ским материалом, поскольку они дают знание проис шествий былых времен, следовательно, знание воле вых актов, каковые некогда, в своем настоящем, имели место и действовали и, подтверждая себя, вызвали у нас желание вновь представить их себе в виде истории. Для этой цели у нас нет иного материала, кроме данных ос татков, данных источников.

Мы имеем перед собой уже не то, что произошло или было совершено, т. е. так называемые факты в их быв шей действительности, их мы уже не можем эмпириче ски понять и научно трактовать, а можем изучать толь ко то, что от них осталось и имеется в настоящем,— вот эти остатки, предания и памятники.

Итак, задачей исторической критики может быть только констатация, в каком отношении находится этот имеющийся у нас для исторического исследования материал к тем волевым актам, о которых он нам рас сказывает. Только имея ясный и полный ответ на этот, казалось бы, формальный вопрос, мы можем присту пать к использованию его свидетельства, исходя из его содержания.

Согласно вышесказанному этот формальный вопрос формулируется по трем аспектам, которые в одинако вой степени применимы ко всем трем видам историче ских материалов.

а) Действительно ли наш материал является тем, чем он считается или претендует быть таковым? На этот во прос отвечает критический метод определения подлин ности.

б) Является ли наш материал неизменно тем, чем он был и желал быть во время своего возникновения, ка кие изменения он претерпел и не следует ли его отбро сить? На этот вопрос отвечает критический метод рас познавания более раннего или позднего, этокакбыана лиз материала по его временным слоям.

в) Спрашивается, был ли и мог ли быть данный мате риал в момент своего возникновения вещественным до казательством, каковым он считался или претендовал на это, или он с самого начала лишь частично, лишь от носительно соответствовал тому, свидетельством чего он слывет? На этот вопрос отвечает критический метод определения верности материала. Именно в этой главе место так называемой критике источников.

г) Наконец, спрашивается, содержит ли имеющийся у нас материал все моменты, о которых исследованию требуются свидетельства и справки;

является ли он и в какой мере полным? На этот вопрос отвечает критиче ское упорядочение верифицированного материала. До бытый нами с помощью первых трех вопросов материал представляет собой необработанную массу всяческих фрагментарных набросков, архитектурных руин со все возможными орнаментами, каннелюрами, профилями и т. д. Дело заключается не в том, чтобы восстановить здание, а скорее в том, чтобы отыскать план, стиль, ар хитектонику здания. И целью критического упорядо чения является подогнать очищенный материал снача ла по пазам и обломам, еще распознаваемым внутрен ним связям таким образом, чтобы можно было увидеть все недостающее.

Критическим упорядочением материала завершает ся задача критики и настает очередь интерпретации.

а) Критический метод определения подлинности § Во всех категориях исторического материала поддел ки играют значительную роль;

и ничто так ясно не по казывает отличие исторического знания последних че тырех столетий от средневекового восприятия истории, как то обстоятельство, что примерно с конца XV в. на чали обращать внимание на различение подлинного и подложного. Ранее только однажды, в период алексан дрийской учености, начиная с Аристотеля, подобную роль играл вопрос e gnsion. Имеются самые различные виды подделок и разные их мотивы. Здесь играют роль pia fraus,105 обман по по литическим соображениям, на подлог идут ради ком мерческих выгод, из тщеславия, личного или нацио нального, или просто из любви к обману. И ученый ро зыгрыш может иметь место. Одним словом, подделок и подлогов имеется в таком количестве и разнообразии, что, проводя историческое исследование, всегда нужно удостовериться, является ли материал, с которым над лежит работать, тем, чем он считается или каковым хо чет слыть.

Естественно, что в зависимости от исследуемого объ екта метод проверки меняется, и зачастую весьма слож но, да далеко не всегда и возможно, прийти к совершен но достоверному результату. Ибо доказать полностью подложность — это значит доказать происхождение, время и цель подделки. И только после такой проверки подделка может представить, хотя и несколько по ино му, но большой интерес, и будучи на своем месте может быть оценена как важный исторический материал.

Для определения вида этой критики нам придется проанализировать по крайней мере главные категории наших материалов.

Сначала остатки и памятники. При этом не стоит задерживаться на тех случаях, когда народная молва связывает ставшие непонятными остатки прежних культурных эпох с неверными историческими именами, т. е. когда, например, громадные клинописные надписи на Бехистунских рельефах (выше с. 134), которые со времени расшифровки клинописей оказались апофео зом деяний Дария I, местные жители считают и называ ют творением Семирамиды;

или оба колосса в Мединет Абу,106 недалеко от Кириака;

107 сотни греческих и рим ских надписей обозначают их как статуи Мемнона108 и, рассказывают, что одна из них издает звук, когда появ ляется утренняя заря, мать Мемнона;

или «Мышиная башня»109 не далеко от Бингена датируется по архиепи скопу Гатто,110 перекупщику зерна, который, якобы спа саясь от мышей, укрылся в этой башне. Такие народные толкования, собственно говоря, неподложные свиде тельства, хотя они довольно долго оказывали влияние на научное исследование. Например, Tullianum в Риме, храм над источником, якобы построенный Туллом Гос тилием111 и названный по нему;

или, еще и сегодня гово рят «сервианова стена», хотя предание, будто ее постро ил Сервий Туллий, ничем не подтверждено;

например, у греков периода расцвета было широко распространено мнение, что Микены были крепостью Агамемнона, в то время как новые раскопки свидетельствуют о чем угод но, только не о греческом происхождении этой крепости.

И много таких рассказов, основанных на ложно истолко ванных памятниках или остатках, греческие и римские историки принимали всерьез.

Еще более сомнительны бесчисленные реликвии буд дистов, древних храмов Эллады, римской и греческой церкви и т. д. Сколько же зубов было у Гаутамы Будды, если бы каждый зуб из тех, что хранятся в многочис ленных святилищах и выдаются верующим за таковой, был подлинный! А как римская церковь эксплуатиро вала принцип «Vulgus decipi vult»,112 доказательств тому более чем достаточно в виде бесчисленных релик вий и всяческого обмана и надувательства. Показать аб сурдность такого рода «святынь» не всякому удается так хорошо, как это сделали в 1845 г. Зибель и Гильде мейстер113 на примере «нешитого плаща Христа», хра нящегося в Трире;

они доказали, что это и не плащ, хотя и не сшитый, и уж никак не Христа, а великолеп ная ткань времени крестовых походов с вытканной на ней арабской надписью.

Примерно к тому же ряду относятся тысячи antichit:114 геммы, вазы, медали и т. д.,— которые обычно привозят англичане из Италии;

многие предме ты роскоши и раритеты в кунсткамерах и оружейных кабинетах, вошедших в моду в прошлом веке при боль ших и малых дворах. Также бесчисленные картины в старых картинных галереях. Здесь, как правило, лю бое блестящее имя, которое дано экспонату, вызывает большие подозрения, например многие Рафаэли, Ти цианы, Микеланджело, и, как правило, этого достаточ но, чтобы потребовать доказательства их подлинности.

Точно так же бесчисленные античные статуи, которые бодро выдавали за эллинские шедевры, даже если они были из каррарского мрамора.

Разумеется, в нашем веке провели основательную чи стку этих коллекций, хотя еще и сегодня старые наиме нования доставляют много хлопот. Примером может слу жить великолепный портрет Дрезденской галереи, кото рый считался портретом Лодовико Моро работы Лео нардо да Винчи, пока господин фон Квандт115 в 1846 г. не распознал в нему руку Гольбейна Младшего и вскоре до казал, что на этом портрете изображен базельский юве лир Моретта;

старая гравюра Голлара116 подтвердила данное имя и правильность хода рассуждения;

и, нако нец, на аукционе Лоуренса в Лондоне галерея купила ри сунок руки Гольбейна, который был не чем иным, как рисунком с натуры, исполненным невероятной живости и правдивости. Тем самым был получен результат, пред ставляющий интерес не только в отношении этого порт рета, но и для истории искусства, поскольку из состава произведений Леонардо да Винчи была изъята картина, живопись которой уже начали трактовать как характер ный стиль итальянского художника.

Обширнейшее поле применения критический метод по определению подлинности нашел в нумизматике.

Здесь мы имеем дело с очень разными видами подделок, в зависимости от того, какой аспект принимается в рас чет: антикварная редкость, официальный чекан или стоимость металла.

Уже в античности были так называемые nummi subaerati,117 т. е. монеты, «анима» которых из неблаго родного металла, так что в этом случае подделка касает ся номинальной стоимости (Фемистокл из Магнесии).

Конечно, античные подделки для нумизматики пред ставляют совершенно особый интерес, и цена их высока как подлинных античных фальшивых монет.

Другой вид античной подделки, это когда варвары во Фракии и Галлии и т. д. имитировали чекан главным образом золотых монет Филиппа и Александра. Встре чаются и такие подделки, которые при превосходном содержании благородного металла подвергались раз личного рода порче.

На протяжении всего средневековья изготовлением фальшивых монет занимались, так сказать, на офици альном уровне. Право бить монету стало доходным бла годаря тому, что владетель монеты: король, князь, епи скоп или монетный союз,— завладев этим правом, на чинал чеканить монету все хуже и хуже, по возможно сти, всякий год новые пфенниги, повелевая живущим в его монетном округе менять старые монеты на новые, разумеется, по номинальной стоимости. Это был особо прибыльный вид косвенных налогов в пользу владе тельного лица. Каким тяжким был этот налог, можно увидеть на таком примере: новая монета, изданная в 1465 г. курфюрстом Саксонским в 20 грошей за один рейнский гульден, а по стоимости металла лишь 50 гро шей достигала стоимости одного рейнского гульдена (итак, 150 % прибыли). Когда же, наконец, пришли к простой мысли бить так называемые «вечные пфенни ги», т. е. монеты, не подлежащие обесцениванию, то очень скоро, в эпоху пройдох и фальшивомонетчиков, расцвело пышным цветом новое искусство, как путем обрезания изменять официальную стоимость золотой или серебряной монеты. Итак, для исследования досто инства монет и тем самым рыночных цен, например на зерно, мясо, да и для изучения общего экономического положения,— нумизматический материал вплоть до XVII в., да еще и в XVII в. в высшей степени ненадежен.

Но эти монеты, будучи монетами своего времени, под линны, они являются неверным мерилом стоимости, но не фальшивыми монетами, так что их исследование скорее надо отнести в главу, рассказывающую о провер ке материала на верность.

С тех пор, как вместе с возрождением наук появился любительский интерес к коллекционированию антич ных монет сначала римских императоров;

а затем нали чие нумизматической коллекции стало непременным атрибутом, свидетельствующим о роскоши княжеских дворов и домов знати и об образованности их владель цев, началась фабрикация фальшивых монет;

и по оцен ке одного крупного знатока приблизительно треть ан тичных монет нынешних собраний составляют совре менные подделки. Вплоть до XVIII в. покупали все поч ти без разбору и критики, интерпретировали и иллюст рировали политическую историю античности на основе многих, в том числе и фальшивых монет, подкрепляя свою трактовку разными соображениями. Вместо того чтобы перечислять многие и многие имена, я только на зову действительно гениального нумизматика Вайяна («Arsacidarum imperium»118), ум. в 1708 г.;

ученого и го сударственного деятеля Эзехиеля Шпангейма119 («De usu et praestantia numismatum antiquorum», Вена, Ло ренц Бейер, 1701). Когда Лоренц Бейер в 1701 г. издал «Thesaurus Brandenburgensis»,120 то в этом издании были вперемешку подлинные и поддельные монеты;

ко гда Эразмус Фрелих в Вене в 1744 г. опубликовал «Annales regum Syriae nummis illustrati»,121 то, несмот ря на всю его ученость, работой почти невозможно поль зоваться из за ее некритичности.

Нумизматическую критику, сначала в отношении ан тичности, можно датировать только 1792 г., выходом в свет труда Эккеля «Doctrina nummorum veterum». Но по мере того, как критика совершенствовалась, подделки начали изготовлять со все большим знанием дела, техни ка становилась все изощреннее и искуснее, пока они не достигли подлинного апогея в великолепных чеканках Беккера из Ганау как по технике изготовления — он от тискивал свой штемпель всегда на старые матрицы,— так и в отношении знания истории монет;

в конце кон цов, он сам издал каталог выпущенных им чеканок.

Растущий спрос на средневековые, особенно итальян ские, монеты дал толчок фабрикации фальшивых монет, естественно, еще в большей мере медалей, которые очень искусно изготовляют особенно в Риме и Флоренции.

Что касается как монет, так и медалей, то здесь кри тический метод требует от исследователя исключитель ного опыта и большого знания деталей. Следует учиты вать все: художественную работу, знания эпиграфики, выбор изображения, затем патину медных и серебря ных чеканок, неровность и ломкость края, содержание благородного металла, пробу, т. е. все те знания и уме ния, которых можно добиться только путем длитель ной и постоянной практики.

Я перехожу к надписям. Об огромном количестве эпиграфического материала уже шла речь, но критиче ский метод установления подлинности или подложно сти того или иного эпиграфа был применен, собственно говоря, лишь в отношении греческих и римских надпи сей. Кроме того, были сделаны первые шаги в изучении рунического письма, правда, его исследование прово дилось весьма по дилетантски (особенно в Дании). За купленные Берлинским музеем довольно давно «Мао битские надписи», нанесенные на целом ряде предме тов утвари и орудий труда, сразу же были энергично от вергнуты как сплошные подделки, однако затем у них нашлись новые защитники.

Что касается греческих надписей, то впервые здесь внес некоторую ясность Бекк;

он своей достойной вос хищения работой, можно сказать, создал науку эпигра фику. Правда, почти все собранные им надписи были у него лишь в копиях, которые либо путешественники сняли на месте, либо были сделаны специально для него с камней, разбросанных по разным коллекциям.

Только после него и, особенно со времени работы по из данию «Corpus Inscriptionum Latinarum», вошло в обы чай, что исследователи сами отправлялись в путешест вия, чтобы списывать надписи с камней, а еще позднее придумали очень простой способ снимать при помощи сырой бумаги с камней оттиски, которые передают точ но любую линию письма. Следовательно, эпиграфиче ский метод критики Бекка сначала смогли применить к языковой форме греческих надписей и к их содержа нию;

материал, имеющейся у Бекка, не позволил ему разработать палеографическую систему греческого ал фавита, но, следуя по своему пути, он нашел, что уже в XV в. Кириакус из Арконы122 выдумывал надписи, что Мишель Фурмон, который в 1728 г. привез из своего пу тешествия в Константинополь и Грецию копии с более чем 3000 надписей только с Пелопоннеса, причем са мые древние и значительные по содержанию как раз и подделал. Завершив третий том (Египет), Бекк передал продолжение издания Иоганнесу Францу;

123 четвертый том, содержащий материалы из Италии и Сицилии, а также надписи на вазах и т. д., завершил издание старо го «Corpus Inscriptionum Graecarum», насчитывающее примерно 10 000 номеров. С тех пор количество эпигра фического материала значительно увеличилось, собра ния Питтакиса, Рангабе,124 Леба и Ваддингтона и т. д. включили тысячи новых надписей.

Новое собрание «Corpus Inscriptionum Graecarum» во вступительной статье сочло излишним говорить о подлинности экземпляров, опубликованных в нем, по скольку большинство из них даны по камню или в ко пии. Но не все надписи имеются еще в оригинале, а не которые, представленные в списках Кефалидеса, Пит такиса, Франца, Ленормана,126 являются более чем по дозрительными, особенно Ленорман — опасный фаль сификатор.

Моменты критики здесь частично внешние, фор мальные — особенно со времени доказательства Кирх гофом истории греческого алфавита, благодаря которо му получили возможность с достаточной уверенностью хронологически определять недатированные надписи вплоть до времени Александра и многое другое — час тично внутренние, содержательные моменты, приме нимые и к имеющимся лишь в копиях надписям.

Если Феопомп у Гарпократиона словами „Attiko=V gr%mmasi передает, что так называемый Кимонов мир между Афинами и персами не был заключен, так как документ написан не аттическими, а ионийскими бук вами, то для него этот внешний аргумент является не опровержимым, поскольку в Афинах вместо старого алфавита официально стал употребляться так называе мый ионийский лишь при архонте Евклиде около 403 г.

Если новые исследователи возражали против этого, приводя довод, что старая стела была уничтожена в пе риод, когда Афины при посредничестве Алкивиада, пытались вступить в союз с персами, а во времена Фео помпа имелась лишь более новая копия, выставленная на акрополе по какому либо поводу, то в таком случае с полным правом можно задать вопрос, бывало ли такое, чтобы уничтоженная стела была официально вновь ус тановлена, и разве Феопомп был таким уж несведу щим, что подверг восстановленный документ палеогра фической критике.

Другим примером может быть надпись на так назы ваемой Змеиной колонне127 в Константинополе, вотив ном даре после битвы при Платеях, на ней высечены имена принимавших участие в этой битве союзников Эллады. Э. Куртиус128 объявил эту надпись по внутрен ним причинам неподлинной, а сделанной по памяти при восстановлении старинного монумента, погибшего во время пожара (Jenaer Literatur Zeitung, 1854, p.

156). Палеографический характер букв, а также неко торые диалектальные формы (особенно Sekun вместо Sikun), как было замечено в полемике с ним, как раз являются веским доказательством идентичности вновь найденного монумента.

У античных ораторов, да и вообще (Plut. Diog.) встре чаются многочисленные документальные свидетельст ва, многие из которых, несомненно, неподлинные, но есть и подлинные. Так, например, nmoV, приведенный Демосфеном против Макартата (7), подтвержден надпи сью, которая во время Пелопоннесской войны восста навливала старый закон Солона. Напротив, все доку менты в речи Демосфена «De Corona»,129 подложность которых в 1837 г. я пытался доказать, признана теперь повсеместно поддельными. Когда Георгидес в «Археоло гической газете» (1867, p. 110) опубликовал камень с приведеннымв§75документом ©p] ’rcontoV NikoklouV, в котором исправлены ошибки, которые показывали не подлинность этого документа (например, ©p] Nikom%cou ’rcontoV и вместо искаженного {Aristoj[n KolutteV общеизвестное {Aristoj[n {AzhnieV), то вскоре ему было доказано, что он просто выдумал свой камень и надпись на нем.

Римская эпиграфика появилась вскоре после грече ской. В конце XVIII в., когда длинный ряд Thesauri за вершился томами Supplementum Donati к изданию Му ратори,130 насчитывалось около 80 тысяч эпиграфов.

И с тех пор это число значительно увеличилось. Однако эти старые собрания были поистине Авгиевыми ко нюшнями;

огромное число надписей было безобразно скопировано, произвольно изменено или так дополне но, что из малозначительных слов получились вели кие, а что касается чрезвычайно значительных экземп ляров, то многие были полностью выдуманы. Но вот Боргези131 в Сан Марино начал свои штудии;

вокруг него собрался небольшой кружок, в основном немец ких исследователей (Келлерманн, Ян132 и т. д.), и имен но этому кружку Моммзен, бывший в середине сороко вых годов в Италии, обязан направлением своих иссле дований.

Главная задача заключалась в том, чтобы попасть на след, откуда идут подделки и интерполяции. Оказа лось, что сокровищницей из которой на протяжении двух веков черпали Thesauroi, была хранящаяся в Ту рине в 35 фолиантах коллекция неополитанца Пирро Лигорно, жившего в середине XVI в.;

Боргези, изучив эту коллекцию, нашел более 200 лжеконсулов, а из фас тов Лигорно пришлось вычеркнуть более 800 консуль ских эпиграфов. Фальсификаторы — ибо Пирро Лигор но был не одинок — не довольствовались тем, что пуска ли гулять по свету массу подложных копий, они изго товляли на продажу копии подлинных надписей на камне, и такие копии обильно представлены среди экс понатов музеев;

фальсификаторы фабриковали и кам ни с надписями, якобы свидетельствующие о значи тельных исторических фактах, например известное ре шение Сената, запрещавшее Цезарю переходить Руби кон. Местный патриотизм, особенно в Италии, Испа нии и т. д. породил много подобных вещей. Разоблаче ние и разъяснение всей системы фальсификаций явля ется большой заслугой «Corpus Inscriptionum Latina rum», начало которому положил в 1852 г. Моммзен сво им изданием «Iscriptiones Regni Neopolitani», а в на стоящее время он близок к завершению этого труда.

Что касается греческих и римских надписей, то здесь надо высказать еще одно наблюдение. Характер коллек ционирования надписей с самого начала не позволил прийти к однозначному определению, что следует пони мать под словом «надпись». В то время, как Бекк вклю чал сюда и написанные кистью на вазах легенды, новый «Corpus Inscriptionum Atticarum» толковал это понятие несколько у и, например, отбрасывал этикетки, вдав же ленные штемпелем на ручках глиняных сосудов, а «Corpus Inscriptionum Latinarum», напротив, включал восковые таблички, а также графитти из Помпеи и т. д.

Во всяком случае, большая разница, имеем ли мы пе ред собой надписи коммунальных или государствен ных властей или надписи общества сотрапезников, как, например, в аттическое время многочисленные надписи диониссийских художников, или надписи час тичного характера, скажем, об умерших, или бегло на царапанные рукой шутников каракули на стенах домов Помпеи. В Афинах, где можно довольно точно просле дить такие явления, естественно, всякий официальный акт должен был быть положен в архив (Метроон);

надпись была либо официальной публикацией для при нятия к сведению и исполнению, либо для придания торжественности и важности принятому постановле нию, и ее высекали на камне, подкрепляя авторитетом государства, за общественный счет. Аналогично обсто ит дело с соответствующими решениями Сената в Риме и т. д. Следовательно, данные категории надписей, хотя и не документы в полном смысле слова, то все же аутентичные и официальные копии их. Такая надпись, как marmor Parium 264 г. до Р. Х., означает ничто иное, как кодекс. Если сотни надписей засвидетельствовали звучание колосса Мемнона у Фив (ср. выше, с. 167), то это, конечно, весьма интересно, но ровно ничего не зна чит, как и, к примеру, книга записей посетителей до мика на Брокене133 в горах Гарца.

От эпиграфики к дипломатике, науке о критике гра мот, всего небольшой шаг. Естественно, в доримское вре мя в Греции, Египте и т. д. имелись формы заверения до кументов. Но ставшее привычным слово «дипломати ка», которое восходит к грамотам раннего средневе ковья, непосредственно примыкает к римскому обычаю.

В период Императоров слово «diploma» означало официальный документ, употребляемый при заключе нии юридических сделок, касающихся как официаль ной, так и частной жизни, или дающий полномочия на заключение сделки или засвидетельствования этого акта. И эта форма перешла затем в романский и герман ский мир.

Сюда относятся некоторые формальности, придаю щие достоверность письменному документу, как то:

подпись и скрепление печатью, или данные свидетелей делового акта, или подвешивание печати заключаю щих сделку сторон и тому подобное, например, такого вида предписания были нормированы в законе вестго тов для Испании в статье De scripturis valituris et infirmandis. Не всякий был посвящен во все эти ухищрения ди пломатики, тем более что в те века умение читать, а уж тем более писать, в основном, было делом духовного со словия. Но тому, кто умел правильно составить грамо ту, не стоило большого труда написать или подправить особенно дарственные, при этом он мог не очень опа саться, что обман раскроется. Уже в пору Каролингов сложилась формальная техника изготовления подло гов, каковая использовалась прежде всего в интересах церквей и монастырей, а по большому счету к ней при бегала курия. Так, «Edictum Domini Constantini»135 в «Лжеисидоровых декреталиях», согласно которому Константин Великий, якобы подарил папе Сильвест ру136 Италию и поэтому перенес свою резиденцию в Константинополь;

этот эдикт уже в середине IX в. рас сматривали как несомненный факт, например, в посла нии архиепископа Гинкмара Реймсского137 (ер. III, 13 у Миня138), в то время как в послании папы Адриана Карлу Великому проскальзывает лишь легкий намек на мнимый факт.

Подделка грамот проходит через все средневековье, она стала настоящей отраслью ремесла. Как заверяет Кагфиг в своей «Histoire constitutionelle et administra tive de la France», IV, p. 344, «en chaque cour un faus saire de titre»,140 и он приводит сведения по крайней мере об одном таком «faussaire» при дворе Людови ка XI. И хотя все видели вред, приносимый этим ремес лом, но не было средств доказательства подделки, кото рые могли бы быть признаны судом.

Наконец, в судебной практике на одном процессе были сформулированы основные принципы проверки документов. В 1638 г., в ходе тяжбы монастыря Св.

Максимина, расположенного в окрестностях Трира, с курфюрстом архиепископом Трирским адвокат Нико лаус Циллезиус подверг критике грамоту курфюрста как подложную и установил определенные нормы про верки подлинности. В 1648 г. Лейбер141 предпринял по добную проверку Магдебургской грамоты Оттона I.

Спустя всего несколько лет во Франции началась тяжба между иезуитами и бенедиктинцами. Иезуит Папер брох142 подверг критике грамоты монастыря Сен Дени, которые бенедиктинцы в 1648 г. использовали в «Acta Sanctorum ordinis S. Benedicti». Паперброх участвовал в издании большого труда «Acta Sanctorum», к напечата нию которого его орден приступил в Антверпене с 1643 г. под руководством Иоганна Болланда, таким об разом, у Паперброха был двойной повод для соперниче ства. Чтобы защитить свой орден от нападок иезуита, бенедиктинец Жак Мабильон143 издал в 1681 г. большой труд «De re diplomatica, libri IV», который впервые внес ясность и навел порядок в деле изучения и критики ди пломов. С тех пор эту дисциплину разрабатывают много и основательно вплоть до наших дней, примером чему является последнее и важнейшее сочинение Юлиуса Фиккера144 «Статьи по дипломатике», 1877–1878.

Критика дипломов — это прежде всего критический метод установления подлинности по внешним, фор мальным критериям в противоположность высшей критике.

Нет необходимости объяснять, как можно приме нить отдельные моменты дипломатической критики к автографам, письмам всякого рода, письменным ори гиналам. Когда лет 20 назад вдруг в продаже появилось так много автографов Шиллера, то доказать их подлож ность можно было совершенно легко при помощи мето да дипломатической критики, т. е. только по внешним, свойственным только дипломам признакам, только не по бумаге, так как фальсификаторы сумели раздобыть неисписанные страницы и листы из Веймарского архи ва, из актов 1790–1805 гг. Подобным образом удалось палеографически установить подделки грека Симони деса, который где то году в 1845 выставил на продажу рукописи Урания и «Пастыря» Гермаса, и это удалось, между прочим, благодаря тому, что обнаружили следы карандаша, которым Симонидес предварительно рисо вал свои копии.

Такая, можно сказать, аналогия дипломатической критики оказывается применимой и при типографских изданиях, разве что касательно XV—XVIII вв. необхо димо еще до некоторой степени превосходное знание различных виньеток, литер, а также издателей;

особен но для всякого рода брошюр и памфлетов. Так, напри мер, в начале XVIII в. издания с указанием на титуль ном листе «у Пьера Марто в Кельне», или два оттиска мнения Штралендорфа с указанием места издания «Ингольштадт в издательстве Петера Штулвагена», все это издания никогда не существовавшей фирмы, они, вероятно, отпечатаны в Галле.

Различные критерии, употребляемые в дипломати ке, применяются в тех случаях, когда все зависит от внешней формы, например в отношении грамот, авто графов и т. д. Но многие грамоты дошли до нас не в ори гинале, а в виде скрепленной копии, или так называе мых «Vidimus»,145 т. е. копий, которые та или иная ин станция засвидетельствовала, что такая то и такая гра мота передана дословно, представлена в данную ин станцию, которая нашла ее в полном порядке, устано вив ее подлинность: «non abolitam, non concellatam nec in aliqua parte vitiatam, sed omni suspicione caren tem».146 Или грамота, лишь в копии, имеется в копей ных книгах соответствующей канцелярии или в codices traditionum,147 например, церкви и монастыри обычно составляли списки вкладов и т. д.

Вот здесь то и можно найти множество поддельных грамот. Многие из них состряпаны на скорую руку, чтобы поставить на них «Vidimus», а затем употреб лять в качестве так называемой «завизированной» ко пии. В «traditiones»148 имеется весьма сомнительного не менее.

Естественно, здесь вряд ли помогут методы диплома тической критики. Лишь исходя из внутренних, сущ ностных причин, можно решить, был ли этот экземп ляр тем, за что он себя выдает. Это — так называемая высшая критика.

Естественно, она должна в своих исследованиях при менять все подобные средства: как языковые, так и сущностные основания, как стилистической формы, так и прагматического контекста,— чтобы решить во прос, могло ли быть сочинено то, что у нас есть в нали чии, в тех условиях, для той цели, теми лицами, в том месте, в то время и т. д.?

Здесь поиск идет не так, как у филологов при помощи их критического метода, т. е. ищут не то, что здесь будет подходящим, а задают вопрос, является ли подходящим то, что мы уже имеем;

ибо если это подлинное, то должно в любом отношении оказаться соответствующим.

Поговорим сначала о высшей критике грамот, кото рая в последнее время, с выходом в свет выше упомяну того труда Фиккера, сделала большой шаг вперед. Есте ственно, исследователи с удвоенным усердием присту пили к проверке подлинности каждой грамоты, так как все вытекающие из любой грамоты обстоятельства не пременно должны быть в качестве исторического мате риала особо надежными и важными. Они нашли в по дробной обстоятельности, присущей форме грамоты, также критерии внутреннего рода. Уже тот момент, что по крайней мере в более старые времена документ дати ровали одновременно и по годам правления, и по ин диктам, дал важную точку опоры. Применив критиче ский метод, поставили вопросы, был ли император, ко роль и т. д. в тот день, в том месте, которые обозначены в документе? Были ли названные в качестве свидетелей лица в то время в его окружении, или можно ли дока зать алиби одних, а других считать как умерших? Был ли тогда поименованный в грамоте человек канцлером или писарем, или был ли деятель, распознаваемый по характеру письма, действительно канцлером, писарем т. д.? В результате отвергли как подложные целый ряд императорских и других грамот не только в копиях, но и в оригиналах, поскольку они не выдержали проверки по названным критериям.

Если бы попристальнее пригляделись к грамотам но вых веков, к тому, как они на самом деле изготовляют ся, то, естественно, заметили бы, что с датировкой гра мот дело обстоит не так абстрактно и просто, как ранее полагали. Как трудно уже установить дату договора, дворянского диплома, присвоения новой должности.

Под датировкой понимают и день, когда князь выска зывает свое согласие на дотацию, назначение на долж ность, и дату приказа кабинета, письменно зафиксиро вавшего волю князя, или канцелярской выписки из приказа кабинета;

или в случае государственных дого воров, которые часто реализуется только после для щихся долгие месяцы обсуждений полномочных пред ставителей с обеих сторон, что обозначает дата на гра моте договора: день ли, когда завершенный проект под писывают парламентеры, или день, когда они по полу чении одобрения своих принципалов ставят свою под пись на написанном на пергаменте тексте договора и за веряют ее печатью, или когда договор после обмена ра тификационными грамотами вступает в силу;

подразу мевается ли под датировкой именно этот день обмена грамотами?

Фиккер сначала учел все эти обстоятельства в отно шении средневековых грамот и пришел к очень важ ным выводам. Он считает, что поскольку после настоя щего акта присуждения звания или помилования до окончательного составления грамоты часто протекали месяцы, даже год со днем, то датировка грамот редко соответствует, а вернее, никогда не соответствует этому первому акту, но названные свидетели все же находи лись среди присутствующих при дворе во время этого акта, что и канцлер, и писарь за время, прошедшее ме жду этим действием и составлением документа, могли поменяться и т. д. Следовательно, в результате этого на основе бездоказательных критериев большое число гра мот было объявлено подложными;

но тем не менее очень популярные итенерарии149 императоров, королей и т. д., составленные чаще всего по датировке грамот, имеют в своем основании ни на чем не основанную пред посылку. Одним словом, целый ряд наиценнейших ре зультатов, которые, как полагали медиевисты, можно почерпнуть из грамот, был поставлен под сомнение и требует совершенно новой проверки.

В наших печатных собраниях грамот обычно доходят только до 1500 г. Но для последующего времени вопрос о подлинности имеет большое значение, конечно, за ис ключением тех грамот, которые касаются частноправо вых отношений и относятся к компетенции суда. В тра диционную историю последних столетий перешла мас са фактов из подобных грамот, каковые в разгар поле мики партий и дипломатической борьбы отчасти фаль сифицированы, отчасти полностью выдуманы, и едва ли кто занимался их исследованием. Например, Ним фенбургский договор 1741 г.150 и целый ряд других под делок периода двух Силезских войн, которые в «Исто рии прусской политики» Козера и его других сочинени ях о государственной политике были доказаны как фальшивки, сфабрикованные либо при дрезденском, венском, лондонском дворах, либо частными лицами в целях достижения политических выгод. Фальшивка совершенно такого же рода стала в 1859 г. поводом за ключения мира в Виллафранке:151 в то время как импе ратор Франц Иосиф надеялся — и мог надеяться — на армию, которая была обещана ему Пруссией и уже была мобилизована, Наполеон III представил ему офи циальный документ, предложение о посредничестве, которое якобы ему (Наполеону III) сделали Пруссия и Англия, чтобы тем самым вмешаться между воюющи ми сторонами;

обыкновенная фальшивка, ибо заявле ние, переданное Пруссией Вене через 14 дней, конста тировало, что Пруссия не делала никаких таких пред ложений и не получала их от Англии.

Конечно, высшая критика относится как грамотам и официальным письменным свидетельствам, так и ко всем прочим письменным материалам нашего исследо вания, будь то политические или исторические произ ведения, или же литературная продукция иного рода, труды знаменитых и незнаменитых авторов. Ибо масса подложного чрезмерна;

и в то время, как критика стре мится произвести здесь чистку, обман по политическим или благочестивым мотивам, обман, сулящий доход, а также партийный фанатизм ежедневно и ежечасно пус кают в оборот все новые и новые фальшивки.

Следовательно, поскольку здесь речь идет о письмен ных материалах, т. е., очевидно, написанных кем либо, то фальсификация будет заключаться или в том, что са мому по себе подлинному документу дается фальшивое имя;

или в том, что выдумывают историю под достовер но известным именем;

или выдумано то и другое одно временно: документ и имя.

1. Пример первого рода. Среди речей Демосфена числятся восемь, которые были действительно произ несены и именно в то время, но которые, вероятно, биб лиотекари Александрии приписали без всякого на то основания Демосфену;

их стиль и содержание показы вают, что они принадлежат одному и тому же лицу, и дальнейшее исследование доказало, что их автором был Аполлодор, сын Пасиона из Трапезунда.

Подобное встречается и в средние века и в Новое вре мя, особенно в сборниках. Очень важное для истории Констанцского собора произведение «De modo uniendi et reformandi ecclesiam»152 было перепечатано в «Magnum Constantiense Consilium»,153 1700 г., V, p. 68, Германном фон дер Хардтом,154 который приписал его Иоганнесу Герзону,155 факт, который сильно смущал исследователей творчества Герзона, его отношения к церкви. И. С. Шваб в своей работе «Иоганнес Герзон» 1858 г. довольно убедительно доказал, что автором того сочинения был Теодор фон Ним.156 Или другой пример.

План раздела Польши 1710 г., известный как проект Петра Великого (см.: Ф. Ферстер. Фридрих Вильгельм I. 2. 1835. С. 113);

впрочем, статьи договора составлены так, как будто их действительно диктовал царь, но ини циатором плана был король Август II Польский,157 и план был разработан его министром графом Флеммин гом158 и прусским тайным советником маршалом фон Биберштейном, представлен последним царю, который очень резко его отклонил;

в 1732 г. к этому проекту еще раз вернулись.

2. Пример второго рода, когда под именем како го либо знаменитого или значительного деятеля выду мывается документ. Реформация императора Фридри ха III,159 подлинная 1443 г., была незначительна и не имела никакого отношения к «Реформации 1523 г»., которая была сочинена в бурное время, и в последней говорилось, что император будто даровал низшим сло ям населения такие то и такие свободы была использо вана в «12 статьях» крестьянской войны).

Другой пример — многократно упоминаемое «Завеща ние» Петра Великого, которое было вымышлено одним поляком в наполеоновское время и не без причастности самого Наполеона, как доказал Бреслау в журнале Зибе ля161 за 1879 г. Или: многочисленные французские ме муары, вплоть до последнего времени, например «Mmo ires tirs des papiers d’un homme d’Etat»,162 которые печа тались в 1828–1838 гг., как будто написанные Гарден бергом163 и несколькими участниками войн против Напо леона, а на самом деле, в основном графом де Аттонвил лем и неутомимым фальсификатором Боманом.

3. Автор и произведение вымышленные. Например, сивиллины орфические книги из античности;

«Vatici nium Lehninense» брата Германа из Ленина,164 которое так любят цитировать ультрамонтанские (папистские) профессора;

Маттео ди Джавиннаццо, якобы из време ни короля Карла Анжуйского в Неаполе,165 пока В.

Бернгарди в 1868 г. не доказал, что эти примечатель ные анналы фальшивка XV в. Далее, Шефер Бой хорст166 в своих «Флорентийских этюдах» (1874) дока зал, что «Флорентийская история» Маласпины, даже чудесная «Хроника» Дино Компаньи168 — поддел ки, вероятно, конца XVI в.

Обнаружив подложность, исследование часто следует продолжить. Обман остается необъяснимым и неверо ятным в случае, если нельзя доказать, какие резоны его вызвали. Я напомню о так часто предпринимаемых по пытках доказательства подложности Оссиана;

какой же гений был Макферсон, если он мог выдумать такую пре красную поэзию ради мистификации! Или в основе фальсификации лежат мотивы политические, религи озные и т. д., которые придают подложному произведе нию иное значение, если эти мотивы будут доказаны.

Так, в 1816 г. мюнхенский журнал «Алемания» опубли ковал письма Нибура, Гнейзенау169 и других прусских государственных деятелей о разделе Саксонии. Эти письма были вымышлены, но они показали в ярком све те политику Баварского двора: эти письма как материал по прусской истории совершенно не пригодны, но они тем показательнее для характеристики антипрусских тенденций в начале существования Немецкого союза. б) Критический метод определения более раннего и более позднего § Уже критический метод определения подлинности как остатков, так и источников, если проводится не как простое отрицание, часто приводит к диакритическому результату, т. е. к пониманию, что с первоначальным и подлинным связаны более позднее и неподлинное, ко торое в свою очередь, будучи верно ориентированным и, заняв свое место, станет подлинным и зачастую весь ма поучительным.

В представлении большинства людей псалмы счита ются Давидовыми;

кто внимательно читает, никогда не сочтет псалом «На реках вавилонских» (Пс. 136) тако вым, и если мы научились различать более новые псал мы и древние, Давидовы, мы получим очень важный ма териал о времени Изгнания, даже времени Маккавеев.

Не только в случае письменных памятников это так, но и в отношении остатков и памятников иногда даже в боль шей степени. Бамбергский, майнцский соборы начали строить в стиле полукруглых арок, а закончили в так на зываемом готическом стиле. Такой город, как Прага, Трир или даже Рим, конечно, же исторический памят ник, но очень различных времен, каковые уже различа ешь с первого взгляда. При более пристальном диакри тическом рассмотрении видишь здесь целый ряд минув ших столетий;

в Праге это самые древние городские рай оны: Вышеград, Еврейский город, Страгов, затем время Карла IV (мост с башнями), затем эпоха утраквистов (чаша у Тынского храма), наконец, время после битвы у Белой горы (постройки иезуитов в Градчанах). Еще при мер. В любом действе культа римской церкви, в ее таин ствах, в ее иерархии все перемешалось: древнее, более позднее, новое,— и когда римские христиане полагают, что у них то и сохранилось христианство в первозданном виде и всегда оставалось таковым, то в этих утверждени ях проявляется просто недостаток критичности.

Главное здесь заключается в природе исторических материалов, т. е. они должны прежде всего обладать тем свойством, что они еще присутствуют в нашем на стоящем, следовательно, они сохранились вплоть до наших дней, но одновременно, само собой разумеется, уже не такими, какими были в момент возникновения, и что они сохранились именно потому, что, продолжая жить, включали в себя новые элементы, или их формы подвергались изменениям, часто до неузнаваемости.

Поскольку они суть непосредственно перед нами, они принадлежат настоящему, их в качестве исторического материала надо рассматривать в правильном свете, от деляя различные этапы хронологической последова тельности и, таким образом, подвергая их проверке.

Следовательно, речь идет о вопросе, является ли и может ли быть то, что перед нами налицо, еще тем же самым, чем оно было и хотело быть, и какие изменения, искажения можно распознать и вынести за скобки це лей исторической задачи.

То, что в течение времени было добавлено, можно было бы признать подделкой, если бы сохранение пер воначального вида входило в задачу соответствующего материала и было мерилом его ценности, например в случае таких письменных свидетельств, авторы кото рых намеренно придавали им такие форму и содержа ние, в которых высказалась их самая сокровенная сущ ность и которые должны оставаться такими;

например, Гораций и Овидий, в произведения которых в средние века было интерполировано много чужого. По крайней мере так кажется тем, кто желает иметь подлинного Го рация и Овидия;

и, строго говоря, у честных монахов, делавших списки, и у вагантов, считавших себя поэта ми, не было никакого на то права контрабандой протас кивать свои вирши в поэзию Горация и Овидия.

Иначе обстоит дело с такими остатками, которые были и остаются живым достоянием, в котором любое новое поколение видело свою собственность и заявляло о своем праве поступать с ней, как ему заблагорассудит ся. Если духовные песнопения, греческие эпические или немецкие старинные песни, сопутствуя жизни на рода, вместе с ним развиваясь и многократно изменя ясь, наконец, на определенной стадии своего преобра зования были письменно зафиксированы или даже объ единены в большие композиции, то нельзя, конечно, говорить о подложности, скажем, отдельных фрагмен тов в «Илиаде» или «Одиссее» или в «Нибелунгах», тем более нельзя называть подделкой, когда на мотив песни подмастерья «О, Иннсбрук, я должен тебя покинуть» в евангелических церквах поют хорал «Все леса объяты покоем».172 И государственные устройства, символы веры, формы и жизнетворчество общины, городская ар хитектура и т. д.— все это является историческим мате риалом, но в их цели не входило и не входит оставаться неизмененными;

они продолжают жить вместе с новы ми поколениями;

исходя из потребностей любого на стоящего, они будут постоянно и незаметно, можно ска зать, органично преображаться;

их жизнедеятельность непрерывно продолжается независимо от того, растут ли они или приходят в запустение. Нет определенного человека, к которому они могли бы быть привязаны, нет определенного момента времени, когда они были бы установлены в качестве нормы и на все последующие годы. Они же не собирались стать историческим мате риалом того или иного прошлого. Лишь историческое рассмотрение делает их таковым, а именно пытаясь по нять их развитие в определенный момент времени, но не забывая при этом о синхронности разновременных явлений. Для этой цели мы путем исследования разли чаем то, что было ранее и что было позднее, реконструи руя более ранние образования, выделяя их из непре рывного ряда преобразований и как бы изолируя. Так, из еще имеющегося материала мы диакритически об новляем для себя наш абстрактный образ, для эмпири ческого рассмотрения которого в настоящем еще сохра нились все основные элементы и признаки.

Великолепный пример такого диакритического ис следования дает лингвистика. Она поставила перед со бой цель доказать не только родство и направление по стоянной дифференциации живых или сохранившихся в высокоразвитых литературах индогерманских и се митских языков, но и реконструировать их в тех фор мах, каковые они имели до дифференциации, а также показать последовательность формоизменений, кото рые они претерпели до наших дней.

Всевозможными сравнениями языков и составлени ем этимологий отдельных слов развлекались уже в ан тичности, примером этого может служить Критил Пла тона;

со времени возрождения наук такие сопоставле ния возобновились, особенно сравнения классических и древнееврейских языков. Прежде всего я напомню о полигисторе Атаназиусе Кирхере173 (середина XVII в.), влияние которого было заметно вплоть до начала наше го столетия. Началом подлинной лингвистики можно считать момент, когда Франц Бопп174 в 1814 г. распо знал полную аналогию прежде всего в окончаниях гла гола в греческом, латинском, в санскрите и несколько фрагментарно в готском. Он поставил вопрос — и это был исключительно удачный вопрос — о причине тако го подобия в языках таких далеких народов как по вре мени, так и пространству;

и исследуя эти флексии, ди акритически разделяя различное и аналогичное в них, постоянно сопоставляя их с формами личных место имений, он установил, что последние в виде суффикса добавлялись к основе глагола и, сливаясь между собой, основа и местоимение видоизменялись. Не внешняя по хожесть окончаний в названных языках, а однообраз ность, различаемая по едва заметным формоизменени ям, показала ему родство этих языков. Такие аналогии, в то же время и различия, очевидная последователь ность древнейших, новых и, наконец, разложившихся форм этих языков показали ему их следование друг за другом и тем самым дали бесценный материал для изу чения исторической жизни этих языков, а также наро дов, в обиходе которых они дифференцировались.

Данный лингвистический метод парадигматичен для всей совокупности таких явлений. Ибо всегда в ис следуемом материале есть что то относящееся к настоя щему, в котором более старые и более новые элементы, кажется, живьем вросли друг в друга, или, лучше ска зать, притаились в нем, и нужно искусственно, а можно лишь теоретически, выделить и отделить различные временные пласты. Кто в сегодняшнем Риме захочет от личить античное от средневекового, от времени Рафа эля и Микеланджело и обобщить его, тот должен от влечься от живописных руин Палатина, не давая вве сти себя в заблуждение тем, что более поздние времена привнесли в мавзолей императора Адриана так много своего, как это ныне демонстрирует змок Святого Ан гела у моста через Тибр;

по строительному материалу, по различным уровням почвы, архитектурным формам и т. д. он может диакритически распознать то, что отно сится ко времени Царей, Республики, Августа, Кон стантина;

в кладке средневековых палаццо семей Орси ни, Колонна, церквей XV—XVI вв. он увидит тысячи каменных блоков и деталей древних храмов и базилик.

Лишь тогда, когда по остаткам он различил и выделил каждую из такого множества архитектурных эпох, он может приступать мысленно к реконструкции респуб ликанского Рима и отдельных архитектурных творе ний этого времени. Но если бы он предположил, что христианские церкви Рима это, как правило, хорошо перестроенные древние храмы или базилики, если бы он допустил, что русла рек, высота семи холмов, уров невые отношения древнего Рима были те же, что и сего дня, то он совершил бы petitio principii,175 которая вве ла бы его в великое заблуждение.

Такой же petitio principii было, когда О. Мюллер предположил относительно греческой античности, что в Гомеровых и других преданиях, в которых греки несо мненно видели свою древнейшую историю, содержится нечто более или менее историческое, т. е. внешне факти ческое, в этом смысле он и написал книги об Орхомене и о дорийцах. В то время еще не догадывались, как следу ет ставить вопрос относительно такого материала.

Лишь глубокие исследования о жизни Иисуса, нача ло которым положил Давид Штраус,177 довели до созна ния ученых разницу между мифом и сказанием, о кото рой говорилось раньше (с. 125) и тем самым проложили дорогу для решения многих исторических задач диак ритического вида. Миф — это священная история, в ко торой догматы религиозного сознания, теологумена, представляются в виде исторических или естественных процессов так осязаемо, что не удивляются, увидев бо гов, бредущих среди людей, например, в «Деяниях апо столов» (14, 11) жители Листры приняли двух апосто лов за богов: «Боги в образе человеческом сошли к нам». Сказание идет как бы по противоположному пути, поскольку оно, возбужденное каким либо исто рическим фактом или исторической личностью, обра щает их осязаемость и действенность как бы в дым, пре вращая их в идеальное представление, так, что они вы ходят за пределы любого человеческого воображения и кажутся священными и божественными. Например, император Карл в сказании, каковым он представлен архиепископом Турпином и в «Песне о Роланде», это «святой» Карл, как его называет и церковь;

или Алек сандр Великий уже у Псевдо Каллисфена;

в сказаниях об Александре Востока и средневековья вообще почти нет ни одной черточки из действительной его истории, а лишь общее впечатление от его величия рисует фанта стическую картину сверхчеловеческих деяний.

Общими для мифа и сказания являются совершен ная идеальность и потребность представить себе все с исторической наглядностью. Оба они тесно переплета ются, врастая друг в друга, и им верят promiscue. Без помощи со стороны контролирующего, трезвого преда ния стоило бы большого труда и усилий открыть их скрытые связи. Что касается короля Артура и его рыца рей Круглого стола, то у нас нет такого контроля, как в случае Карла Великого;

для сказаний о Троянской вой не у нас также нет такого контроля, каковой мы имеем в истории переселения народов для «Нибелунгов», и, наверное, следует отказаться от того, чтобы с помощью критического метода отыскивать и различать в циклах о короле Артуре и Троянской войне факты, одни из ко торых породили сказание, а другие привели к мифу.

Довольно и того, что мы видим, как на определенной ступени развития греки и кельтские народы представ ляли свою предыдущую историю.

Но в душе народов так глубоко укоренилась древняя любовь к мифу и сказанию, что для них великие собы тия сразу же преобразуются в сказания, отталкиваясь от образов их теологумен. Например, во время кресто вых походов их участникам не раз являются, вмешива ясь в события, святые, даже сам Спаситель;

или, когда случается какое либо неслыханное бедствие: чума ли, голод, то все снова и снова появляется зловещий крысо лов из Гамельна,178 который в образе шпильмана шест вует по городам и весям;

например, впереди процессии флагеллантов шел шпильман, также крестовый поход детей;

в душах людей в таких случаях воскресает древ ний Водан. И афиняне, когда они сражались при Сала мине — как уже рассказывали их сыновья,— видели, как по воздуху с Эгины неслись к ним духи бури Аяки дов, которые сражались на их стороне.

Критика недалеко бы ушла, если бы попыталась оп ределять в сказании, дошедшем до нас, подлинное и не подлинное, верное и подложное. Она недалеко бы ушла, если бы пожелала выведать из мифа хотя бы са мую малость об историческом происшествии. Но если она поставит вопрос правильно, применив диакритиче ский метод, то она найдет и в том, и другом какой ни будь момент, имеющий для нее в историческом плане первостепенное значение. А именно, внутренние рели гиозные переживания, проявляющиеся в мифе, в лю бом его слое и дающие верующему народу образ его са мого и его поступательного движения вперед. Именно народное восприятие великих событий обобщено в ска заниях народов, и оно, преобразуясь, продолжает жить с ними;

для немцев — это Дитрих Веронский и импера тор Фридрих, спящий в горе Кифгейзер. Когда Эсхил говорит о борьбе старых и новых олимпийских богов, ясно акцентируя мысль, что Зевс свергнул Кроноса и титанов, а те в свое время Урана, бывшего до них вели ким (V p%roiqen 7n mgas), открывается нам сознание той глубокой религиозной, душевной борьбы, которую нужно было выдержать всякому новому мировоззре нию, всякой новой мировой эре религиозного сознания.

В таких то формах и отливаются факты духовной исто рии развития эллинов, великие периоды в жизни идей этого народа, пока на смену им не приходит философия, способствуя появлению совершенно иных форм. По знать ступени этого развития — вот в чем кроется при чина огромного интереса исторического исследования к этим преданиям;

и именно на этот момент исследова тель должен нацелить свой диакритический вопрос.

Вот и исследование индийской мифологии обнару жило ряд аналогичных преобразований, которые, на чиная с того самого Варуны, показывают не только ана логичную последовательность этапов, но и отдельные образы богов и мифологемы (например, Hermeias, Saranja, Erinis) совпадают с греческими. Дальнейшие исследования Зороастрова законоположения показало, что оно, первоначально идентичное с индийской рели гией, отошло от нее, стремясь, однако, со всей строго стью, хотя и весьма своеобразно, удержать древнее даже таким способом, что образы, считающиеся у ин дийцев новыми, более могущественными божествами, Зороастровым учением обозначаются как дэвы, как злые духи.

Исследования уже подошли к тому, чтобы доказать внутреннюю связь этих групп народов как в языках, так и мифологемах. И далее, благодаря тому, что с по мощью сравнительной мифологии мы получаем воз можность дополнить или объяснить воззрения одного из этих народов аналогичными воззрениями другого, одновременно мы имеем средство отличить с опреде ленной степенью точности мифические образы от обра зов сказаний и там, где у нас нет контроля в виде исто рического предания.

Я напомню хотя бы о том, что с методической точки зрения это тот же способ, с помощью которого во мно гих трактовках древней еврейской истории вплоть до канонической, данной в Моисеевом «Пятикнижии» и книге Иисуса Навина, объяснялось религиозное разви тие избранного народа примерно до эпохи Пророков (см.: Кнобель. Так называемая таблица народов в книге Бытия. 1850).

Мне очень не хотелось бы, чтобы сложилось впечат ление, будто этот диакритический метод применим только к явлениям, теряющимся во мраке далекого прошлого. Большой заслугой исторической школы в юриспруденции было то, что она уже не рассматривала «Corpus Juris» как канон общего права, каковое с 1495 г. стали усваивать в Германии и каковое утверди лось как имперское право, а увидела в нем развитие, научившись различать в нем наслоения веков, и начала преподавать в университетах историю римского права в качестве введения в изучение общего права. Тут стали очевидными различные слои этого грандиозного свода;

право периода Республики, начала эпохи Императоров, Диоклетиана, Юстиниана, Подобным образом посту пил Гнейст179 в книгах по английскому основному госу дарственному праву, доказав, что английское право от ражает различные пласты правовых институтов мно гих столетий и что его можно понять во всех его особен ностях лишь в том случае, если его воспринимать не как еще живой и действительный симбиоз самостоя тельных элементов, а как последовательность, начиная от нормандского завоевания, даже от англосаксонского времени!

Когда в наши дни Римский престол выдвигает догму о «Papa Re»,180 каким странным все это представляет ся, если диакритически исследовать канонические компетенции папской власти. Лишь в XV в., во време на Сикста IV,181 из абстрактной власти папской тиары стало территориальное итальянское государство, и только в ходе современного государственного разви тия оно, как и столь многие малые государства, выдви гает все более высокие претензии на полный суверени тет. И кроме того, форма выборов коллегией кардина лов, т. е. духовной олигархии самого абстрактного типа, абсолютно не согласуется с тем современным по нятием государства, на полную суверенность которого претендует Papa Re, точно так же противоречит сущ ности христианства, представителем которого желает быть Vice Dei,182 Святой престол. Одним словом, все это образование, каковое имеет быть на самом деле, нельзя понять ни в каком отношении, если его не вос принимать и не рассматривать в его историческом ста новлении.

Понятно, этот критический метод определения более раннего и более позднего не только различает и разде ляет, но и ведет к новому образованию, в котором про веряется соответствующий материал, содержащий смесь различных элементов.

Продвигаясь вперед таким образом, в нашем мате риале и из него мы постигаем историю развития, т. е.

узнаём, как преобразовывалась та или иная идея, еще живой правовой институт, этот оживленный и кипучий энергией город, как часто изменялась в нем до неузна ваемости старая и самая древняя часть. И только в та кой истории эволюции любая ее отдельная стадия будет очевидна и истинна, и более старые и новые элементы прояснят и подтвердят друг друга. И только проверен ный таким образом, этот исторический материал стано вится для нас завершенным и достоверным, и мы мо жем поставить вопрос и использовать его дальше, пре жде всего для интерпретации.

в) Критический метод определения верности материала § Особый интерес для исследования представляет во прос, верно ли, может ли быть верным то, что дает ему имеющийся у него материал, и верно ли это по своему происхождению, назначению, природе.

Здесь в отличие от первых двух видов критики, обсу жденных нами, речь идет не о форме, а о содержании, об изложенном в материале мнении, о том, что некогда действительно существовало и о чем оно хочет дать сви детельство. Следовательно, здесь возьмут слово не толь ко источники и другие предания, но и памятники, даже остатки юридических сделок, т. е. архивные докумен ты. И здесь в свою очередь могут быть очень поучитель ными любые неверности в зависимости от того, наме ренные ли они или нечаянные, и тем самым они могут служить историческим материалом, только не мате риалом того, о чем они хотят нам дать свидетельство, а материалом для характеристики дающего показания.

1. Сначала один пример. Вместе с набирающим силы религиозным движением XV в. растет вера в дьявола и бе сов, убеждение, что с ними можно общаться, поиметь от них всевозможные недобрые прибыли, заниматься с ними прелюбодеянием. Верят, что слышат, видят чер тей, что их можно изгонять, избивать, обманывать;

ве рят, что они могут обращаться в зверя, грызущего мерт вечину оборотня, полагают, что можно овладеть дья вольским искусством и колдовством, съев варево из мяса новорожденного младенца и т. д. Со времени выхода на печатанного в Кёльне в 1484 г. «Молота ведьм» («Malleus maleficarum») Шпренгера и Генриха Инститориса этот фанатический бред признается церковью тем, что он как преступление подлежит наказанию, и тем не менее он все более распространяется. Пытки вырывают призна ние о вещах, которых жертва вовсе не совершала, фана тическое безумие дает несчастным уверенность в чувст венных ощущениях, в добровольности своих поступков, так что в мучениях своей возбужденной фантазии люди приходят в судилище с самообвинениями, заявляя что они убили таких то младенцев и съели их, в то время, как эти младенцы, живехонькие и здоровехонькие, иг рают на улице и т. д. Даже такие ясные и могучие умы, как Лютер и Меланхтон, обуреваемы этим безумием:

они видят черта, говорят с умершими.

Еще и сегодня любой сумасшедший дом даст нам примеры таких ложных представлений, которые, поис тине, не такие уж безумные, поскольку ортодоксальное учение церкви считает дьявола существующим. Врач, прослеживая историю демономании, не даст себя убе дить, что во время Реформации действительно явля лись бесы, поскольку об этом самые знаменитые мужи говорят с полной убежденностью. Он скажет, их сооб щения, их мнения не верны, ибо по своему врачебному и психиатрическому опыту считает, что это формы бо лезни, появляющиеся при определенных условиях. Но в этом незыблемом и всеобщем веровании увидит по учительное знамение времени и найдет в этом объясне ние многим медицинским, главным образом гинеколо гическим, явлениям.

Хотя многочисленные vitae183 в грандиозном труде болландистов свидетельствуют о чудесах святых, хотя всякий день тысячи верующих видят, как на картине св. Януария выступает кровавый пот, как глаза мадон ны на картине обращаются в их сторону и из них капа ют слезы, то мы уверены все же, что подобное основыва ется на обмане чувств, болезненном состоянии или про сто обмане. Тогда мы говорим, что эти сообщения не верны, какими бы подлинными они не были;

но они од новременно для нас поучительны, поскольку характе ризуют тех, кто их передает или верит им.

Они неверны уж потому, что в силу человеческого по нимания подобные мнимые процессы невозможны.

Рассказчики, быть может, и не хотят сообщить ничего лживого, но они не способны правильно видеть;

они не лгут, они верят тому, что говорят, для них это правда, но по сути это неверно.

Вот одна и очень обширная сфера неверного. Такие неверные сообщения доставляют исследователю беско нечные трудности не потому, что он не догадывался, что они неверны, а потому, что бывает трудно, часто не возможно, представить себе духовную атмосферу, в ко торой жили и трудились люди минувших эпох. Часто просто не понять, как такой человек, как Меланхтон, мог безоговорочно верить астрологии, или такие госу дарственные мужи, как Сципион, Перикл, могли при давать особое значение для своих дальнейших действий знамениям во время жертвоприношения.

Очень близок к этому и другой пример. В эпоху Про свещения огромное значение придавали объяснению всяких таких вещей, как то знамения, чудеса, истории с привидениями, ведовские искусства и т. д., т. е. поис кам какого либо рационального зерна, которое затем якобы фантазия и обман, особенно обман свещеннослу жителей, раздували до чудовищных размеров, но, по мысли просветителей это рациональное зерно следова ло признать как факт и исторически правильно оценить его. Поступать таким образом было в равной мере и не критично и не исторически. Просто переносили уже ставшие привычными рациональные и прозаические взгляды на времена, когда их не было, по крайней мере, в таком виде;

не учитывали силу и доверие веры, фанта зии, субъективного видения, каковые можно наблю дать все снова и снова у любого ребенка. Тысячи и тыся чи примеров учат нас, до какой степени самообмана мо жет довести фантазия: те битвы в воздухе, которые так часто видели, то пение небесных сил, которое слышал, по его словам, св. Франциск, тот черт в Вартбурге, в ко торого Лютер швырнул чернильницу, и бесчисленное другое — есть не что иное, как субъективное ви и дение слуховая галлюцинация, и рациональный рассудок по ступает несправедливо, отыскивая везде в качестве по вода чего либо внешне фактического, а не психологиче ского или патологического, каковое имеет здесь место.

2. По другим причинам возникает второй разряд не верного. Никто не будет возражать, если мы признаем, что блестящие победы, изображенные на колонне Трая на или египетских монументах,— это идеализации, что эти изображения неверны и являются точно такими же гиперболами, как и, например, распространенные у римских императоров прозвища Germanicus, Britanni cus, Parthicus,184 или прекрасные прозвища наших средневековых государей: Благочестивый, Мудрый, Добрый, Кроткий и т. д.

Мы помним, что если Рубенс рисовал апофеоз Генри ха IV, Рафаэль и Пинтуриккио в Сьене — апофеоз Энея Сильвио, папы Пия II, то они должны были подчерки вать ex officio все самые блестящие эпизоды их жизни, отбрасывая сомнительные или даже бесславные. Или заупокойные проповеди XVII–XVIII вв., которые так часто использовали в качестве источников. Подобные прославления как исторический материал неверны;

уже из за их предназначения из всего контекста их со ставления мы можем понять, что они не хотели, да и не могли соответствовать действительному положению дел, что они просто обязаны быть неверными.

3. Пойдем дальше по этому пути. Кто полагает, что официальные документы, служебные отчеты имеют презумпцию верности, во всяком случае по своей при роде, тот весьма заблуждается. Если два князя, родст венника, брата после долгой борьбы заключают мир, а таково содержание многих грамот, то оба заинтересова ны в том, чтобы по возможности осторожно обойти при чину их распри, и в грамоте о мире может даже не про скользнуть ни малейшего намека, что ранее между ними были раздоры и ненависть и, возможно, всего че рез несколько месяцев они вспыхнут с новой силой.

С полным правом и всевозможным усердием привле кают особенно охотно донесения послов, чтобы из их точных и надежных сообщений уяснить политические условия. Но точны ли они? Надежны ли они? Выходят ли за пределы того двора, о котором они сообщают, зна менитые донесения венецианских послов XVI–XVII вв.

и разыскания, лежащие в их основе? Насколько обо снованы их данные о доходах князей, баронов и еписко пов страны их пребывания, которые они так любят при водить? И далее, эти, да и все иные послы сообщают лишь о том, что важно и интересно для их государства, их двора;

они видят и наблюдают с его точки зрения и, исходя из его интересов, и часто толкуют факты исклю чительно превратно, как, например, Бенедетти в 1870 г. в своих донесениях Наполеону III о Пруссии и Германии.

Что касается архивных документов или публика ций, то и здесь есть масса сомнительного. Целью их да леко не всегда является простая передача фактов;

ско рее, речь идет о том, чтобы произвести впечатление, по ощрить определенные тенденции, отвести подозрение от некоторых лиц, а других оскорбить. Среди всех бюл летеней, которые издал Наполеон I, не было ни одного более правдивого, чем пресловутый 29 й, в котором со общалось о Березине;

нужно было подготовить нацию к ужасному;

но в тексте этого бюллетеня едва ли можно уловить хотя бы слабый отблеск ужасающей действи тельности.

Мы увидели, как эти разряды отличаются от перво го, где фантазия подменяла деловой взгляд. Во втором деловой взгляд присутствует, но несколько замутнен мотивами и сопутствующими обстоятельствами и тому подобным, в третьем, деловом разряде взгляд несколь ко окрашен односторонностью точки зрения или неко торой предвзятостью, т. е. он не ахроматический, как говорят в оптике. Дело заключается в том, чтобы устра нить, насколько возможно, эту замутненность, чтобы исправить зрение.

Если очень повезет и у нас в наличии будет, кроме не сколько окрашенного мнения одной стороны, не менее окрашенное мнение другой, то тем самым у нас появится средство отделить то, что надежно, от того, что остается сомнительным. Поэтому, если, как, например, в «Олинфских речах» Демосфена, представлено мнение одной стороны, то с удвоенной осторожностью следует доверять ему и хотя бы попытаться разыскать все, что было сказано, например, в пользу царя Филиппа, если только кто либо в Афинах говорил в его пользу. Читая как историк книги Цезаря о Галльской войне, очень ско ро замечаешь, насколько тенденциозно он изображает эту войну. И даже удивительное военное искусство Ган нибала в изображении Полибия и его последователей да леко не получает правильной, заслуженной оценки.

Аналогично обстоит дело и во всем остальном. По всюду приходится довольствоваться констатацией че го то определенного лишь с некоторой долей уверенно сти, и при этом не надо полагать, что бльший фрагмент даст бльшую уверенность и хотя бы внесет бльшую ясность. Это так же, как в микроскопе, у которого уве личение достигается лишь за счет ясности. В общем, можно сказать: чем больше деталей, тем больше неуве ренности (ср. выше с. 129).

И это, впрочем, справедливо, ибо любой факт, любой процесс состоит из множества деталей. А человеческое восприятие есть просто сведение в единое представле ние многих единичных моментов. И даже фотография, передающая, скажем, дерево со всеми его листьями, прожилками на них, делает это лишь с одной стороны, на которую наставил свой фотоаппарат мыслящий чело век. Всю эту совокупность сучьев, ветвей, листьев, про резей и наростов на коре в зависимости от обстоятельств человек воспринимает по разному: живописец и рисо вальщик — по цвету и форме, ботаник — по семейству и виду, лесничий — как определенное количество саже ней дров и т. д. Истинным является каждый из этих взглядов, поскольку истину высказывает отношение между бытием и мыслью. Но целью рисунка художника является не верность, а характеристика дерева;

полнота и обстоятельность как будто относятся к верности ри сунка, но не они интересны художнику. Иначе у лесни чего, он воспринимает дерево лишь как древесную мас су;

ценность его данных состоит в том, что они прибли зительно верны. Верность, правильность лишь несколь ко приближается к действительности, лишь до некото рой степени. И это отношение понятий «верно» и «ис тинно» для нашей дисциплины исключительно важно.

4. Все предыдущее подводит нас к следующему сооб ражению. Для целей практической политики по праву придают большое значение статистике, и по крайней мере с начала нашего столетия методы и подходы, на ос новании которых она проводит свои изыскания, были доведены до высокой степени совершенства, хотя эта дисциплина, особенно с момента выхода в свет трудов бельгийского статистика Кетле,185 ушла, пожалуй, так далеко вперед, что претендует на открытие истинных законов исторического движения и полагает, что свои ми исследованиями объяснила жизнь народов, выявив движущие их причины (Энгель. Демология, или уче ние о человеческих сообществах. В журнале Королев ского Прусского Статистического бюро. 871).

Вероятно, можно было бы без труда доказать, что ста тистические изыскания, чем более детальными они становятся, тем они приобретают меньшую надеж ность, и что получаемые ими средние показатели (типа, в этой стране на каждую 1000 девушек 12 рожают вне брака;

на каждую 1000 человек приходится столько то воров), однако, не являются законами, каковыми они желают быть, законами, которые якобы положили ко нец свободе и ответственности тех, кого они касаются.

Однако критика этой науки не входит в нашу задачу.

Для нас достаточно, что она дает проверенную в некото рых отношениях, приблизительную картину реально стей, выраженное в цифрах представление об условиях и отношениях людей, нарисованную только с количест венной стороны и, можно сказать, довольно достовер ную картину для того, чтобы по ней можно было при мерно ориентироваться в практических делах, с одной оговоркой, что живая действительность подправит ис ходные данные и сгладит их погрешности.

Для исторического исследования статистические данные представляют своеобразный интерес и некото рым образом отсылают нас к старым временам. У нас есть цифры податей по древнеримскому цензу, цифро вые данные о двенадцати древнееврейских племенах во время их перехода через пустыню, многие данные о численности армий, например, персидского войска, ар мии Александра;

из средневековья у нас есть книги уче та земель общины и доходов, получаемых от них, и по земельные книги, например, кадастр марки Бранден бург за 1374 г., в котором для каждого города и деревни даны количество гуфов, арендные повинности и т. д.

(выше с. 99);

регистры королевств и земель императора Карла V, в которых указаны его доходы, поступающие от каждой из этих земель, а также доходы местных епи скопов, монашеских орденов, крупных вассалов и т. д.

Можно понять, какое значение для исторического ис следования должно иметь то обстоятельство, что будут собраны, насколько это в наших силах, статистические данные о былых временах. Лишь имея относительно точные данные о численности македонской армии, за воевавшей Азию, можно получить представление о по разительных успехах Александра, лишь на основе так называемых афинских списков подати с имущества и казначейских документов можно себе представить идею и превосходство политики Перикла;

самый чувстви тельный пробел в наших знаниях римской античности заключается в том, что у нас совсем нет никаких мате риалов о финансовых делах республики. Конечно, ста тистика оперирует только количественными показате лями. Но всякий знает, что у статистики есть критерий «больше» и «меньше», при котором число количествен ное приобретает очень даже качественное значение, как в известной притче о лошадином хвосте, из которого вы рывают один волосок за другим. Город, насчитывающий 100 000 душ, не только в 100 раз больше городка в душ, а благодаря своим тесным сношениям с миром и конкуренции и т. д. представляет собой качественно что то совершенно иное, чем городок, в котором все зна ют друг друга. И как нам считать Милан во времена Бар бароссы, Нюрнберг в пору императора Сигизмунда — большим городом или малым городком? Никто не пой мет борьбу Нюрнберга против Альбрехта Ахилла и два дцати других князей, если будет рисовать в своем вооб ражении этих князей по богатству и численности войска равными владетельным князьям XVIII в. Мы знаем о Нюрнберге той поры по спискам, составленным во время осады города курфюрстом Альбрехтом;

итак, дело за ключалось в том, чтобы точно определить число днев ных порций, и выяснилось, что город насчитывал 17 жителя: мужчин, женщин и детей, 446 лиц духовного сословия с их челядью, 150 евреев, кроме того, 9912 бе женцев из окрестностей;

но есть и другие данные, состав ленные одним из тогдашних попечителей, согласно ко торому по всем категориям, без священнослужителей и беженцев, в городе было 15 559 человек, а с последними 25 982 души. Итак, в момент, когда, казалось бы, чрез вычайные обстоятельства требуют точности, мы имеем два документа со значительно расходящимися данны ми. Даже если и тот и другой не верны, они дают нам приблизительное представление о величине тогдашнего города, а Нюрнберг, который наряду с Мецем, Страсбур гом, Ульмом называли самым большим городом импе рии, насчитывал где то от 15 до 18 тысяч жителей.

Если Лютер в своих «Застольных беседах», говоря о различных сословиях, заявляет, что горожанин имеет ежегодный доход в 8 гульденов, рыцарь в 80, граф в 800, имперский князь в 8000, а курфюрст в 80 000 гульде нов, то, хотя этот подсчет сделан весьма суммарно, он все же дает нам приблизительное представление.

Прежде всего нам необходимы такие, хотя бы и при близительные, представления, чтобы все снова и снова не впадать в самую что ни на есть пагубную ошибку, а именно ненароком и исподволь протаскивать наши се годняшние представления и навязывать их соответст вующим отношениям более ранних времен, т. е. рисо вать в своем воображении армии времен Густава Адоль фа как сегодняшние громады. Нечасто бывало, чтобы в те времена врага на битву поджидали более 20 000 чело век. Такая же картина во всех подобных случаях.

Подводя итоги различным способам применения критики при определении верности материала, мы сформулируем следующие вопросы, которые необходи мо задавать материалам:

1. Можно ли, исходя из опыта и познания людей, считать верным то, что дает нам наш материал? Напри мер, в вопросе о ведовских процессах.

2. Может ли быть верным сообщение в тех условиях, при тех обстоятельствах, при которых оно появилось.

Например, в различных вариантах идеализации. И в том и в другом случае критический метод, применен ный к воспринятым объектам, проверяет восприятие и его верность.

3. Можно ли заподозрить и распознать некоторую предвзятость мнения в мотивах, целях, личных отно шениях сообщающего? Например, во многих деловых отчетах.

4. Неизбежна ли неверность из за недостаточности средств наблюдения и восприятия, из за того, как про водится изыскание? Например, в статистических вы кладках. В двух последних случаях критика субъекта и его метода, т. е. как бы инструментария восприятия, проверяет последнее и его верность.

Таковы приблизительно возможные случаи. Можно заметить, что остается еще один неприятный момент.

Наш результат только тогда надежный, если он отрица тельный, т. е. если у нас есть доказательство, что дан ный материал неверный или не может быть верным. Но разве из этого само собой следует вывод, что там, где нельзя привести такое отрицательное доказательство, имеющиеся у нас данные верны? Если в последнее вре мя масса архивных документов показывает нам, как противоречивы, например, донесения дипломатов, во енные сводки воюющих государств, то можно ли счи тать верными, например, рассказы Ливия о войне с Ганнибалом, сообщения средневековых хроник о борь бе тевтонских рыцарей с язычниками и литовцами только потому, что мы не можем доказать их невер ность, поскольку у нас нет известий с противоположной стороны?

Здесь мы оказывается перед весьма сомнительной апоремой, которую нельзя было бы разрешить, если бы мы твердо не придерживались природы и задачи нашей науки. Наша наука весьма далека от того, чтобы иметь своим непременным условием или задачей абсолютную верность;

мы поступили бы вопреки логике, потребовав этого от нее.

Для верности любой вещи нормой являются реально сти, объекты, формально имеющие место быть в дан ный момент или бывшие во всем их многообразии. Не что воспринятое и по свойству человеческой природы переведенное в представление входит в него и через него, то, что нам кажется не абсолютно, а относительно верным. Мы, правда, говорим: А=B или 22=4, но это верно лишь до некоторой степени, а именно, если я мысленно добавляю: А есть и остается чем то иным, от личным от B, например, по растяжению, весу, дейст вию или чему то иному, в таком случае можно назвать AиBравными. Если я ставлю две вещи, каждую по два раза, то я могу их обозначить как 4 вещи, но при усло вии, если они одинакового вида или я понимаю их лишь как количество экземпляров и т. д. Мы совершенно привыкли к условным обозначениям на наших геогра фических картах, но эти карты представляют собой приблизительную картину тех частей поверхности зем ли, каковые человеческое представление обобщает сум марно, лишь приблизительно, лишь в некотором отно шении соответствующими действительности, лишь не которым образом верно.

Совершенно так же обстоит дело с историческими представлениями и данными: лишь в определенном от ношении они соответствуют тому, что здесь восприня то, о чем сообщено. Мы считаем эти данные верными не потому, что они объективно передают факты, условия, вообще прошлое. А потому, что с этой точки зрения, в этом отношении, для этой цели они соответствуют ре альностям, что они достаточны, чтобы их можно было мысленно обобщить в соответствующие представления.

Людям, знающим дело, обладающим проницатель ностью, ясным умом и историческим взглядом, дано познать и зафиксировать важные точки зрения, опреде ляющие отношения.

Наша наука, подвергая свои материалы критической проверке на их верность, сможет доказать, что одни из них верны, другие же не могут быть верными, а в ос тальном, где она бессильна привести такие доказатель ства, будет довольствоваться скептическими замеча ниями. Но она будет также исследовать, насколько, с какой точки зрения эти материалы верны: она не отбро сит в сторону отчет дипломата, военную сводку только на том основании, что другие дают противоположные сведения, или что в них какие то сообщения по сущест ву дела невероятны и, следовательно, определенно не верные, а наоборот, она попытается найти ту точку зре ния, с которой этот отчет воспринят и с которой можно объяснить все неточности или извинить их.

Следовательно, верифицированный нашей наукой материал, разложенный, так сказать, на его элементы, мотивы, намерения, предвзятости, предстанет перед нами обнаженным в своей относительной ценности, следовательно, и то демонологическое предание даст нам свидетельские показания, если не о бесах, то о ду шевном состоянии тех, кто в них верил, а из «Записок о Галльской войне» Цезаря нам станет ясно, почему и за чем он довольно часто приводит неверные сведения;

в «Histoire des Girondins»186 Ламартина мы увидим энту зиаста демократии, но, кроме того, и падкого на сенса цию фразера и лирика.

Итак, результатом этого раздела критики является верифицированный на самом деле материал;

это крити ка говорит нам: вот точка зрения сообщающего или по вествующего, именно с этой точки зрения предстают перед ним вещи в их одновременности и последователь ности, как в перспективе, в таком ракурсе, что одни за крываются другими и т. д.

Критика источников § 33, Утверждение в § 33 «Очерка», что критика источни ков есть применение к источникам критического мето да установления верного, не согласуется с господствую щим ныне мнением. Напротив, считают, что критика источников есть особый вид подлинно исторического метода, даже единственный метод, и, не сознавая при роды нашей научной задачи, рискуют подменить цель исторического исследования его средством. Поэтому очень даже стоит приложить усилия чтобы добиться яс ности в этом важном вопросе.

Нельзя сказать, чтобы он был очень старым. Впервые он задел за живое Нибура. Нибур считал, что у Фабия Пиктора было одно действительное, хотя и во многих отношениях фантастическое, предание времен войны с Ганнибалом, касающееся государственного устройства Рима с момента восстания общины, и Нибур надеялся по преданиям реконструировать его понимание этой ис тории, т. е. он хотел, прибегнув к сочинениям Ливия, Диониcия и т. д. путем критики очистить от шелухи зерно предания и выявить то, что в представлении этого автора было историей римского государства со времени Республики. Это точно так же, как у Бёкка, когда он в своей умной критике сочинения Манета категорически заявил, что путем критики он желает восстановить не египетскую историю, а историю, каковую представлял себе Манет.

Как видим, задача, сформулированная Нибуром, была, скорее, задачей филолога, а не историка. Ибо ис торическая задача есть не восстановление взглядов Фа бия Пиктора на римскую историю, а посильное иссле дование того, как эта история совершалась в действи тельности, и если Фабий писал в пору войны с Ганниба лом, то исторической задачей является не реконструк ция его взглядов на время децемвирата, а исследование вопроса, были ли и могли ли быть его взгляды верны ми, и если были, то насколько. Как далеко можно про двинуться таким образом, можно ли повсюду без разбо ру наводить такую критику, исходя из старых законов, институтов, прочих остатков, это уже другой вопрос.

Но даже если такое невозможно, то нельзя на этом успо каиваться и в отсутствие лучшего считать мнение дан ного автора верным, а следует отважиться открыто при знать, что здесь кончается наше знание.

Во второй раз критика источников заявила о себе в связи с изданием «Monumenta». Занимаясь весьма скуд ной и порой очень поверхностной историографией наше го средневековья, очень скоро пришли к пониманию, что часто одну хронику просто списывали с другой от на чала и до года Х или компилировали из третей и четвер той, и только в конце под несколькими последними года ми приводились самостоятельные известия. Этот спи санный материал сам по себе не имел никакой ценности, важно было доказать, откуда это было списано, следова тельно, кто был ручателем этих известий. И только тогда предстояло еще решить подлинно исторический вопрос, верны ли и эти оригинальные известия и т. д.

Продолжая исследования, затем выяснили, что даже относительно добросовестные средневековые истори ки, стараясь писать по латыни красиво, занимались стилистическими контаминациями в такой же мере, как хронисты контаминациями содержания. Напри мер, Эйнхардт,187 характеризуя Карла Великого, при бегает к риторическим украшениям Светония, или Ра гевин,188 писарь и продолжатель хроники Оттона Фрей зингенского, списал из Иосифа (Руфина)189 осаду Мила на или Павии вместе с описанием крепостных укрепле ний и осадных работ, однако, приспособив до некото рой степени чужие слова к новому событию.

Исключительное значение имело то обстоятельство, что исследуя таким образом источники, начинали ана лизировать большое число традиционных преданий, разлагая их на отдельные слои. Очень скоро поняли, что применение того же метода к античным источникам принесет хорошие плоды. Нашли, что Диодор, Евтро пий, Плутарх, проанализированные таким образом, приобретали иное значение, чем то, каковое им припи сывали по традиции, что «Всемирная история» Диодо ра есть не что иное, как отрывки из более или менее удачно выбранных авторов, большинство из которых благодаря его выпискам становятся нам до некоторой степени понятными;

что Евтропий при всей скудости своих рассказов все же имеет собственное мнение, это, если вам угодно, хорошо составленный учебник. Чем энергичнее и самостоятельнее собственный взгляд ав тора, которого разбирает критика источников, тем сильнее в его трактовке видоизменяются используемые им источники. Хотя Ливий в IVиVДекадах, как аргу ментированно доказал Ниссен, переводит Полибия за частую буквально, но делая выписки из него, он превра щает его изложение в нечто совершенно иное: он подго няет его под свое понимание римской истории, по пово ду которого Август, впрочем, весьма отличавший его, высказался в том духе, что он (Ливий) является сторон ником Помпея. Еще заметнее эта манера проявляется у Плутарха в его «Жизнеописаниях», где он ловко выби рает только то, что ему интересно, чтобы придать осо бую наглядность биографиям своих героев, при этом не слишком заботясь о прагматической логической связи.

Третья форма критики источников появилась вместе с исследованиями школы Баура о жизни Христа и о нача лах христианской церкви, с последующими изыскания ми о Моисеевом «Пятикнижии» (ср. выше с. 150). Пред ставители этой школы приступили к исследованию тра диционной истории фактов, которые относительно дол го, видоизменяясь, бытовали в форме устного предания и были записаны лишь спустя долгие годы;

они провери ли их в том направлении, как и в какой степени они из менились в восприятии столь многих поколений. Следо вательно, им нужно было доказать существование в дей ствительности того, что стало легендарным и приукра шенным и, наконец, было зафиксировано в этих писани ях, установить, насколько возможно, более ранние пись менные фиксации этого устного предания, которые, ве роятно, в наших источниках неразличимо слились. Они сначала учли отношение сказания к истории, мифа к сказанию, тем самым практически и методически про яснив подлинную сущность критики источников.

Речь прежде всего идет о том, чтобы отбросить три та ких нелепых понятия, которые вошли в критику источ ников, а именно понятия объективного факта, свиде тельства очевидца и полноты материала.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.