WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«УДК 930 ББК 63 Д 75 Редакционная коллегия серии «HISTORICA» В. П. Сальников (председатель), П. В. Анохин, С. Б. Глушаченко, И. И. Мушкет, Р. А. Ромашов, П. П. Сальников, C. В. Степашин ФЕДЕРАЛЬНАЯ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Ребенок, поначалу не ведающий ничего о былом, по степенно улавливает из разговоров и рассказов окру жающих самое простое и доступное ему, затем, не пере ставая задавать вопросы, он узнает многое другое и с ка ждым годом все большее;

вводя эти отрывочные сведе ния в мир своих представлений, восполняя живой фан тазией пробелы, он восстанавливает последователь ность событий и, вглядываясь в мир как бы из самого себя, субъективно, зачастую превращает, неизвестно как, то немногое и малое, что знает, во многое и вели кое, и удивительное.

Подобным образом поступает любой народ во време на юности, человечество — на самых ранних стадиях своего развития. Из окружающей их действительности и из воспоминаний они творят собственную предшест вующую историю, богатую и пеструю, заполняя лаку ны своей фантазией и восстанавливая общий смысл;

тем самым они проясняют для себя мрак минувших времен и верят всему субъективному и фантастическо му, или самими же и выдуманному. Таким образом, мир их представлений отражает скорее их мироощуще ние, их одаренность, их сиюминутные интересы, а не реальность их бытия.

Момент, когда пробуждается рефлексия, сомнения в воображаемом мире, знаменует важный шаг вперед в истории развития как индивидуума, так и народов.

Ибо эта наполненность нашего Я, т. е. мир вообра жаемых реальностей и логических связей, окутываю щих наше Я словно атмосферой, словно дымкой, за ключающей его как бы в скорлупу, есть прежде всего что то традиционное, доставшееся нам по наследству от предков, вошедшее в привычку, оно наше и как будто не наше, скорее оно обладает нами, чем мы им, оно вла ствует над нами.

Но из совокупности того, что у нас есть в действи тельности или только в воображении, из понимания и ощущения нашего внутреннего мира, из нашего само ощущения рождается у нас новое представление о це лом, о части, об отдельном моменте. Наше Я, словно пресытившись обилием представлений, вместо того чтобы по прежнему наивно воспринимать новые, начи нает всем своим внутренним содержанием и благопри обретенным самоощущением отторгать их.

И, раз начавшись, эта реакция отторжения не пре кращается. Сомневаясь, замечая, что последующее не сходится с предыдущим, что разного рода противоре чия и несуразности соседствуют здесь bona fide,1 раз мышляя о том, что все подлежит проверке как возник шее в нас неосознанно и доставшееся нам от прежних времен, мы начинаем свободно распоряжаться тем, что до сих пор владело нами, властвовало над нами, и сами властвовать над ним.

Гете сказал некогда довольно туманно:

«Was du ererbt von deinen Vtern hast, Erwirb es, um es zu besitzen». В некотором смысле эти слова укладываются в ход нашего рассуждения. Ведь это мы получили «в наслед ное владенье» от наших предков сумму представлений, и после того как наша фантазия связала их внутренним единством смысла, дополнила и расцветила его, у нас возникло представление о целом, об отдельных частях целого, об их отдельных свойствах. Мы воспринимаем вещи так, представляем их себе так, судим о них так.

Но по какому праву? На каких основаниях?

Есть ли у наших взглядов, наших суждений ка кое либо реальное содержание? То, что мы имели и во что верили, мы впитали в себя с молоком матери, полу чили по праву наследства, заимели как бы ex autoritate,3 а не про праву нами самими приобретенно го, обоснованного, оправданного.

Вот почему мы перво наперво должны подвергнуть сомнению все, что у нас было до сих пор и чему мы вери ли, чтобы, проверяя и обосновывая, приобрести заново и осознанно.

Дело заключается тут в моменте зарождения сомне ний, который проступает более или менее ясно в разви тии любого человека, однако большинство людей до вольствуется тем, что пересмотру у них подлежат лишь житейские отношения, касающиеся лично их, а в ос тальном они живут, искренне полагая, что великие все охватные явления истории человечества таковы, каки ми они привыкли их видеть со школьной скамьи. И те, кто по роду научной или практической деятельности далеки от истории,— как юрист, естествоиспытатель или купец,— обходятся, что касается их представле ний о прошлом, тем немногим, что они вынесли из школьных, общеобразовательных предметов.

Впрочем, благодаря прежде всего общему образова нию у нас и сложились определенные, многократно от корректированные взгляды на прошлое. Мы знаем уже о Лютере, Цезаре, Карле Великом;

у нас есть некоторое представление об их деятельности, о тех обстоятельст вах, в каковых они действовали, о значении их деяний для их народа и времени, наша фантазия по мере сил работала над завершением и проявлением этой карти ны. Но было ли в действительности все так, как меня учили в школе и как я это себе представляю? Имело ли выступление Лютера в Вормсе такое огромное значе ние? И почему оно приобрело такое значение? О каких таких политических, церковных, национальных во просах шла речь в Вормсе, что убежденность Лютера в правоте того, что он свершил возымела такую сокруши тельную силу?

На этом примере можно увидеть, что подразумевает ся под понятием «исторический вопрос». Задаваясь этим вопросом, я уже знаю о Лютере и Вормсском рейхстаге, знаю в общих чертах сам факт, его контекст, его значение, по крайней мере, я так думаю. И в своем вопросе я примерно уже очертил круг того, что я ожи даю найти в поисках ответа, я уже интуитивно предпо лагаю, что за известными мне обстоятельствами кроет ся нечто иное и более важное;

моя интуиция основыва ется на совокупности всего мною пережитого и прочув ствованного. Именно поэтому я и могу поставить вопрос так, ставлю его так.

В таком вопросе уже содержится нечто очень личное, это уже мой взгляд на эти отношения, мое представле ние об этих деятелях, мое понимание этих событий вме сте с потребностью в толковании их, ибо пока всё в эм бриональном состоянии. В моем уме как бы произошел акт зачатия, концепции, и тотчас все силы и соки моего существа подключаются к формированию и развитию этой концепции. Она, как зародыш, растет и развивает ся во мне, прежде чем родиться, как бы проживает в ма теринском чреве души многие стадии становления и преобразования, чтобы постепенно созревать и стать жизнеспособной.

Это долгий и многотрудный путь. С постановки исто рического вопроса у нас появляется лишь некая воз можность, проблеск в душе, надежда. Речь идет о том, чтобы выяснить, так ли все было в действительности, как мы представляли себе в момент постановки вопро са, и можно ли это доказать. Теперь следует приступить к поискам необходимых материалов, к их разработке, чтобы увидеть, подтверждается ли предвосхищенная нами мысль. И по мере того, как эта мысль углубляет ся, как уточняется ее формулировка, она изменяется сама. Тут нас подстерегает опасность упустить ее из рук или погрязнуть в мелочах;

в огромной массе особенно стей и частностей мысль, кажется, ускользает от нас;

мы приходим в отчаяние от неразрешимости задачи, которую самонадеянно поставили перед собой. «Тыся чу раз я бросал на ветер уже исписанные мною лист ки,— говорит Монтескье во введении к своему „Esprit des lois“,4 — и если находил истину, то для того только, чтобы тут же утратить ее».5 У многих в поисках ответа опускаются бессильно руки, они сбиваются с прямой дороги на окольные тропы, их исследование растекает ся в ширину, а не идет в глубину, они довольствуются строительством ученых гипотез или предаются диле тантским удовольствиям ученого досуга. Для того что бы держать твердый курс и, несмотря ни на что, идти неуклонно к цели, надобно обладать характером.

Так обстоит дело в нашей области, да и в любой иной сфере высшей духовной жизни: будь то у мыслителя, поэта или любого исследователя, работающего в ка кой либо научной области. При начинании нового ис следования все повторяется: зарождение концепции, интеллектуальные усилия, даже муки творчества. Чем сильнее развит вопрошающий ум, чем богаче содержа ние вкладывает он в свой вопрос, приступая к новой за даче, тем значительнее вопрос, который он ставит.

Можно бы сказать, что именно в вопросе и в его поста новке проявляется гениальность историка. Например, когда Нибур в своей «Римской истории» задается во просом, кем были на самом деле плебеи и патриции;

или когда Токвиль, стремясь понять французскую револю цию, ставит вопрос об экономических и социальных ус ловиях жизни низших слоев населения Франции и т. д.

Из вышесказанного можно понять: то, что мы обо значили как исторический вопрос, отличается качест венно от простой любознательности вопрошающего ре бенка. Мы также далеки от того, чтобы считать любую оригинальную мысль, пришедшую нам в голову, исто рическим вопросом, таким, как его понимает историк и каковой ему нужен.

Был ли вопрос поставлен по существу или он никчем ный и порочный, выясняется не в поисках материала для ответа, не в критике этого материала и его интер претации — ибо это всего лишь три стадии методиче ской работы,— а из его аргументированного изложе ния, о чем пойдет речь в разделе «Топика».

Ибо добытое путем критики и интерпретации пони мание исследуемого нами по данному вопросу материа ла требует по свойству человеческой природы, чтобы его высказали понятным языком, и это понимание, как мы видели, есть нечто совсем иное, чем реконструкция объективного факта или внешней реальности того, что некогда, будучи в своем настоящем, находилось в со всем ином смысловом контексте, несравнимом с нашим сегодняшним.

Возьмем такой пример: сотни картин какой нибудь пинакотеки,— у любой из них свое собственное бытие, любая в отдельности поворачивается к ценителю искус ства, эстету, ученику художника и т. д. разными свои ми гранями. История же искусства ставит их в единый смысловой ряд, к которому они сами по себе не имеют никакого отношения, ведь не для того они были написа ны, но, поставленные в единый смысловой ряд, они представляют некую последовательность, непрерыв ность, влияние которой испытывали на себе, хотя и не осознавая этого, творцы этих картин и которая на осно ве выбора картин, даже по их композиции, технике ри сунка и колориту позволяет нам, хотя бы приблизи тельно, различать это пестрое, многообразное собрание по времени и странам.

Разумеется, историк искусств обязан, приступая к изложению, критически изучить каждую картину это го собрания, являющегося материалом его историче ского вопроса, чтобы убедиться в подлинности отдель ный картин и их названий;

затем он может приступить к интерпретации каждой отдельной картины по аспек там, относящимся к его дисциплине, как техника ри сунка, колорит, композиция, сюжет и т. д. Когда у него будут в руках все необходимые ему, как историку ис кусства, результаты, тогда он может приступить к изло жению их;

его !pdeixiV6 покажет нам, что он правильно и со знанием дела поставил вопрос. Это выражение «storhV !pdeixiV», т. е. «изложение исследования», употребляет Геродот, начиная свой исторический труд.

Напротив, если бы историк без предварительной под готовки принялся за исследование первого попавшего ся предмета? — например палимпсеста Плавта, поверх которого написана монашеская литания,— дабы под вергнуть его критике и дать его интерпретацию,— что же из этого бы вышло?

Поскольку он, не будучи филологом, не намерен под готовить эту литанию или Плавта, написанного под ней, для научного издания, а желает провести исследо вание как историк, то его изложение (!pdeixiV) свелось бы к тому, что он де изучил этот кодекс, свидетельст вующий о том, что в монастыре Боббио имели обыкно вение счищать текст древних рукописей, чтобы поверх него написать какой нибудь новый. Если целью иссле дования было проследить историю этого куска ослиной кожи, который был первоначально исписан комедией Плавта, затем в IX в. поверх него литанией и который вот уже 80 лет такие то и такие ученые трактовали как палимпсест, то такое изложение показало бы, что дан ный историк поставил в историческом смысле пороч ный вопрос.

Как видим, !pdeixiV есть испытание на расчет, до гадку. Ибо исследование должно быть нацелено не на случайную находку, а на поиск чего то определенного.

Оно должно знать, чего оно хочет найти;

вещам следует задавать вопрос правильно, тогда они дадут нам ответ.

Изложение же только покажет результаты поиска.

Вопрос и поиск, отталкивающийся от него,— это первый шаг исторического исследования. В «Очерке» для обозначения этого методического этапа научной ра боты употребляется слово «эвристика».

Как же нам вести поиск? Как подойти к ответу на во прос?

Просто мы начнем с другого конца: как я пришел к этому вопросу? Как возник у меня именно такой образ того или иного события, причастных к нему людей, об стоятельств и т. д.? Из каких таких черт сложилось во мне это представление (), которое я хочу про верить и откорректировать? Откуда у меня взялись чер ты, которые я обобщил таким образом? Каковы они, ка кова их достоверность?

Это как бы размышление про себя, вопрос к себе. Эв ристика, разлагая на составные части якобы простое, воистину многократно и в разных сочетаниях опосредо ванное, исследует элементы, из который состоит это Х.

Согласно вышесказанному речь пойдет о двух вопро сах.

1. Каковы в историческом вопросе элементы, пред ставляющиеся мне клубком переплетенных нитей, и как мне найти материалы, которые помогут мне распу тать этот клубок снова на отдельные нити, исследуя ко торые, я смогу дойти до их начала, чтобы убедиться обоснованы ли они, и если да, то насколько.

2. Каков вообще характер тех материалов, из кото рых мне всякий раз приходится выискивать необходи мое для моей работы? Быть может, в силу того, что они различны по виду, они различны и по своей ценности?

Все ли они стоят в одинаковом отношении к тем некогда существовавшим реальностям, о которых они должны для меня свидетельствовать?

I. Эвристика Исторический материал § 20, Для цели нашего курса лекций будет разумнее снача ла обсудить второй вопрос, чтобы получить общее пред ставление об источниках, а затем перейти к первому, чтобы поискать правило и метод, применяемые к част ным случаям.

Согласно эмпирической природе нашей науки мате риал для ее исследования должен иметься налицо и в таком виде, чтобы им можно было воспользоваться эм пирическим путем. Даже если это материал из прошло го, для нашей цели он пригоден уже потому, что имеет ся в наличии и доступен. Мы же своим исследованием постараемся воскресить в нашем воображении образ того, что было и навсегда минуло, и тем самым запол нить пустоту, лежащую позади нашего сегодня.

Все материалы такого рода принято называть источ никами. Однако будет весьма уместно закрепить имею щееся здесь существенное различие также и в названиях.

Как у наших современников, так и людей любой прежней эпохи существовала потребность в воскреше нии своего прошлого, которую они на свой лад умели или хотя бы пытались удовлетворять. Все, что позволя ет нам взглянуть глазами ушедших поколений на их прошлое, т. е. мемуары и письменные свидетельства, отражающие их представления о нем, мы называем ис точниками. Тот факт, что источники являются одно временно остатками того настоящего, в котором они возникли, для нас пока второстепенен;

существенным представляется нам в них то, что их авторы считали своей миссией рассказать о событиях или обществен ных условиях, свидетелями которых они были.

Совсем иначе обстоит дело, когда до наших дней со хранились всевозможные вещи из прошлого, и они в преображенном до неузнаваемости виде или руинах при сутствуют еще в нашем настоящем. Например, старин ное здание, старое цеховое устройство;

сам наш язык представляет собой добрый кусок прошлого, хотя и жи вой, и функционирующий в полную силу. Только иссле дователь распознает такие более или менее очевидные остатки прошлого и использует их как материал для ис следования. Другие вещи, скажем, выкопанные из зем ли или сохранившиеся под грудой мусора и щебня ста ринных церквей и давно заброшенных змков, являют ся тем более красноречивыми свидетельствами былых времен, поскольку они, как бы задумавшись, застыли в неподвижности сто, триста лет назад. Всю эту категорию материалов мы назовем остатками прошлого.

Между источниками и остатками расположена тре тья категория, обладающая одновременно свойствами и тех и других. Это остатки былого, из тьмы которого они свидетельствуют грядущим поколениям об опреде ленном событии своего настоящего, как бы фиксируют свое представление о нем. Из за их монументального предназначения назовем их памятниками.

Остатки прошлого § а) Естественно, количество их необозримо, так как все, что несет на себе отпечаток человеческого духа, че ловеческой руки может быть привлечено исследовате лем в качестве материала. На основе таких материалов и делаются бесчисленные исторические открытия, осо бенно о тех временах и о тех условиях, о которых источ ники, т. е. письменная традиция, говорят мало или во обще безмолвствуют.

История доисторической эпохи, ставшая такой попу лярной, особенно в среде естествоиспытателей, интере сующихся историей, целиком зиждется на подобных материалах. Эта наука зародилась в результате первых находок в могильниках на Севере Европы: выдолблен ных из кремня ножей, топоров, кирок и т. д. и найден ных при этом скоплениях остатков пищи, раститель ных и животных, из которых, между прочим, узнали о климатических и природных условиях того периода, которому принадлежали люди, обладавшие таким ору жием и инструментами;

например, узнали, что во вре мя каменных могильников в районе юго западного по бережья Балтийского моря еще не было лиственных де ревьев, а были только хвойные, т. е. климат этого края был холоднее, чем теперь, и, вероятно, холодные тече ния из Северного Ледовитого океана еще не были отго рожены продолжающимся и сегодня подъемом терри тории Финляндии (архивариус Лиш из Шверина). За тем в этом регионе были обнаружены другие могильни ки, где вместо каменных орудий попадались бронзо вые. По слою земли, в котором их находят, установили, что бронзовый век наступил после каменного;

находи ли остатки растительности, свидетельствующие о более мягком климате;

тот факт, что люди этого периода уже умели плавить и варить легкоплавкую медь и украша ли предметы, изготовленные из нее, чеканными и рез ными орнаментами, казалось, свидетельствовал о боль шом прогрессе культуры, о котором историческая тра диция, само собой разумеется, вообще ничего не сооб щала. Затем, в 1854 г., во время небывалого падения уровня воды на швейцарских озерах, было сделано в Цюрихском озере первое открытие так называемых свайных построек с фрагментами орудий, утвари, с рас тительными и животными остатками (профессор Фер динанд Келлер из Цюриха). Вскоре подобные открытия были сделаны на территории всех культурных стран Европы (Хельбиг. Италики в долине По. 1879). Был сделан вывод, что эти свайные поселения относятся от части еще ко времени каменных орудий, но преимуще ственно уже к бронзовому веку. Тот факт, что точно та кие же свайные постройки распознали в повествовании Геродота о пеонах, обитавших у Керкинитского озера, и увидели их на рельефах колонны Траяна, изображаю щих сцены его войн с дакийцами, натолкнул ученых на мысль, что подобные сооружения принадлежат не толь ко так называемой эпохе первобытного общества, но они характерны вообще для той ступени развития ци вилизации, которая при определенных обстоятельст вах, возможно, продолжалась в более поздние столетия и, очевидно, сохранилась до наших дней, например у туземцев острова Борнео. О свайных постройках уже есть обширная литература, останавливаться на кото рой я не буду. Естествознание занимает в ней потому та кое большое место, что, только опираясь на точные ес тественнонаучные знания, можно распознать и оце нить остатки костей, растительности, разнообразные камни и сделать на основе их изучения выводы о тел лурных условиях их тогдашнего существования. Но для историка важно здесь то, что эти остатки несут на себе отпечаток человеческого духа и его руки;

из всего того, что некогда употреблял и использовал человек, мы получаем представление, хотя и весьма расплывча тое, об условиях жизни людей, и свидетельство об этом не может дать нам ничто, кроме остатков. Для естество испытателя главное заключается в ответе на вопрос, су ществовал ли человек в так называемый третичный пе риод, предшествующий делювиальной формации.

Такое же значение имеет открытие в руинах гранди озных сооружений первоначальных смысла и цели их возведения. Так, например, ряд ступ, встречающихся от Гидаспа до великих пещерных храмов вблизи Бами ассана у перевала в сторону Бактры, представляют со бой — согласно рассказам китайских буддистов палом ников — буддийские монументы в память Будды и его учеников, а монеты, найденные в них, датируются вре менем от Александра до последних Сасанидов. Таковы мощные римские валы от Рейна до Дуная, в Северной Англии, Траянов вал в Добрудже;

особенно следует вы делить оба английских вала с развалинами римских ук реплений и лагерей, с большим количеством исключи тельно привлекательных антиков. Для исследователя здесь, как на ладони, полная картина военной и лагер ной жизни римлян. Далее так называемые кольцевые валы, земельные насыпи в регионе между Исполински ми горами и морем как немецкого, так и славянского происхождения;

так называемые «языческие пашни» близ Мюнхена и Ульма, вытянутые в длину площадки 40–60 м в ширину, приподнятые, на 4–5 м, с параллель но идущими бороздами, в которых увидели остатки пра германского земледелия, в то время как милевые камни римской дороги, проходящей через них, показывают, что эти пашни были уже здесь до 201 г. до Р. Х., когда еще никаких германцев южнее Дуная не было.

Чем чаще попадается такой материал, по счастливой случайности оказавшийся в одном месте, и чем он раз нообразней, тем живее предстает перед нами прошлое.

Нет ничего более впечатляющего, чем когда древние наскальные гробницы Египта, эти подземелья, храня щие тысячи изображений повседневных занятий, во очию показывают нам всю бытовую, экономическую и культурную жизнь страны Нила периода XVIII, даже XII династии, т. е. за две тысячи лет до Р. Х.;

или когда из раскопок Помпеи предстает нашему взору римский провинциальный город начала периода империи во всей полноте своей повседневной жизни, замершей в момент страшного извержения. Или еще: старинный торговый город Кулак южнее устья Гаронны, лежав ший с XV в. погребенным под песками дюн;

древние скифские царские курганы на юге России с их разнооб разными остатками эллинистической техники и вар варских потребностей. И многое многое другое.

Необозримо разнообразие предметов, которые мож но обобщить понятием «остатки» и по разному подраз делять. Для нашей цели достаточно следующего.

Прежде всего, необходимо выделить тот аспект, ко торый способствовал формированию одной характер ной особенности нашего времени. Это коллекции с на учной, особенно исторической направленностью. По жалуй, нечто подобное появилось уже в конце Грече ского периода. Аристотель, вероятно, был первым, кто основал естественнонаучные коллекции и собрание ли тературных произведений (, дидаскалии) и документов;

его школа, затем научные заведения в Александрии, Антиохии, Пергаме и т. д. не только ос новали большие библиотеки, но и, каталогизируя лите ратурные произведения, поднимали их общественную значимость.

Богатые римляне последовали примеру греков.

У римлян весьма популярным стало любительское кол лекционирование, направленное на собирание статуй, картин, резных камней, драгоценных сосудов для ук рашения дворцов и вилл;

однако о научном интересе не могло быть и речи. Позднее средневековый мир Востока и Запада также не продвинулся в этом отношении ни на шаг вперед. Когда монастыри и церкви собирали и хра нили реликвии, геммы, драгоценные камни и сосуды, ковры, диптихи и т. д., то здесь превалировал отнюдь не исторический интерес, а интерес совсем иного характе ра, а именно церковного благочестия и роскоши, како вые играли главенствующую роль в те далекие време на, когда в Афинах украшали всевозможными дарами по обету, реликвиями, трофейными доспехами Акро поль, в Додоне и Дельфах — храмы и т. д.

Вновь пробудившийся в Италии со времени Петрар ки (1350) интерес к классической древности привел к страстному увлечению собиранием ее остатков: монет, всевозможных произведений искусства, эпиграфов, ру кописей и т. д. Кое где и по эту сторону Альп, особенно со времени Карла Смелого и императора Максимилиа на последовали итальянскому примеру, в частности от дельные княжеские дворы, богатые патриции;

в среде знати все больше входило в моду собирание отдельных вещей для убранства своих покоев и демонстрации рос коши, или просто из любознательности. Об этом свиде тельствуют многочисленные кунсткамеры, собрания раритетов в Англии, заложенная около 1560 г. эрцгер цогом Фердинандом так называемая Амбразская кол лекция;

основанная около 1640 г. картинная галерея, дом принца Морица в Гааге и многое другое. Что касает ся исторического интереса, то он начисто отсутствовал у таких собирателей, они руководствовались только ин тересом обладания, например доспехами известного полководца, письменными принадлежностями знаме нитого поэта, охотничьим ножом такого то императо ра, шпагой такого то короля.

Поэтому в высшей степени интересно проследить, как постепенно, в течение всего каких то ста лет, скла дывалось иное отношение к таким вещам, как шаг за шагом приходили к пониманию, что из такого скопле ния диковинок можно извлечь и иную пользу.

Сначала к такому выводу привела потребность в упо рядочении сокровищ. В Вене, Париже, Берлине име лись тысячи монет, преимущественно античных. При наличии такого огромного числа золотых и серебряных ценных предметов было настоятельно необходимо для их учета навести порядок и составить их списки, чтобы можно было быстро просмотреть их запасы. В этом на правлении была предпринята не одна попытка;

и вот в конце XVII в. в Вене иезуит Экгель придумал простую историко географическую систему, по которой моне ты, относящиеся к одному городу или одной местности, были расположены в хронологической последователь ности. Это новшество вызвало большое число исследо ваний о происхождении каждой отдельной монеты, ее месте в хронологическом ряду, зачастую определяемом только по стилю и технике. Эта система, перенесенная на монеты Востока, средних веков и Нового времени, стала основой всех нумизматических собраний. Тем са мым монеты разных стран и эпох взаимно дополняют друг друга, а все вместе они образуют огромный corpus numismatum,7 в котором имплицитно содержится вся история монет и еще нечто большее. Торговля монета ми также способствовала систематизации: крупней ший торговец монетами первой половины нашего сто летия Мьонне (Париж) выпустил в свет каталог, состав ленный по той же системе с добавлением цен;

в нем вся масса обычных, редких и наиредчайших монет, пред назначенных к продаже, размещена по местам, отве денным им в системе. Неизмерима польза, которую из влекли из этого удачного начинания исторические со чинения по нумизматике.

Приблизительно тот же принцип применили к боль шим собраниям картин, в которых были собраны худо жественные произведения из разных мест: например в Дрездене, Мюнхене — из многих змков;

во Флоренции в палаццо Питти — из церквей и монастырей, в Париже при Наполеоне — в результате многочисленных завое ваний. Лишь постепенно научались смотреть на них с точки зрения истории искусств: распределять их по школам, т. е. историко художественному направле нию, а внутри школ, насколько возможно, и во времен но последовательности;

вместе с каталогами крупных й собраний исследователь получает систематизирован ный обзор истории живописи.

Как бы само собой, такой принцип, примененный к коллекциям вообще, привел к совершенно новому отно шению к собранным экспонатам. Все эти антики, майо лики, оружие, сосуды и всевозможные диковинки, нако пленные благодаря богатству и любительству, стали вос принимать под новым углом зрения и формировать из них технологические, этнографические, военно истори ческие и т. д. собрания. Например, тысячи японских, ки тайских, французских и т. д. изделий из фарфора, храня щиеся в Дрездене;

бесчисленные предметы скандинав ских древностей в Копенгагене;

собранные Линденшми том в Майнце предметы римского оружия и лагерной ут вари,— все это может показать, как коллекция, собран ная со знанием дела, придает отдельному, зачастую не значительному экспонату, такую значимость, о какой прежде никто не мог даже подумать. В результате секу ляризации, начавшейся с 1789г. во Франции, а затем, с 1803г., в Германии, Испании, Италии и т. д. в руки кол лекционеров попали из прежних мест обитания огром ные сокровища, состоящие из резных работ, миниатюр, ковров, гемм, изделий золотых дел мастеров и т. д. По степенно эти богатства возвращаются в крупные публич ные собрания и включаются в историко географическую систему, аналогичную для всех. Только на такой основе стало возможным изучать историю художественной и ре месленнической техники и производства.

Раз возникнув, идея проявляет себя по всем направ лениям стимулирующе и дает богатые результаты. На конец, и раннее христианство вошло в поле зрения кол лекционеров, и начался поиск и в этом направлении.

О первой христианской общине в Риме, в которую вхо дили и члены рода Флавиев могут дать нам самые досто верные сведения только римские катакомбы. В этих подземельях многократно повторяются аллегория Ор фея, пение которого глубоко трогает всех, аллегория Доброго пастыря, образцом которому послужила ста туя Гермеса, несущего на плечах овцу;

аллегория Псал мопения в ризах священнослужителя, аллегорическая сцена, как олень идет напиться к источнику и т. д.

Ту же линию продолжали, когда начали собирать ору дия земледелия и ремесла, станки и ткани, предметы почтового дела, артиллерийского искусства и т. д. и, сис тематизируя их, объединяли в коллекции, дающие обзор исторического развития технологии, земледелия и т. д.

Можно увидеть, что во всех этих коллекциях речь идет о предметах художественного и технического творчества человека, проявляющегося в этих остатках изделий и орудий труда и представляющего последова тельно довольно полный материал для изучения разви тия различных отраслей.

Разумеется, эти предметы включаются в коллекции не для того, чтобы на них снова взирали как на диковин ки. Коллекционирование является только первым ша гом, сразу же за ним возникает потребность в историче ском освоении всего собранного. И основой для этого служит каталог, который отнюдь не является только ин вентарным списком предметов, собранных в одном мес те, пронумерованных с указанием места происхожде ния, или просто путеводителем для беглого осмотра.

Любой отдельный экспонат требует более или менее критического исследования и основательной интерпре тации. Лишь постепенно каталоги начинают отвечать своему высокому назначению. Подступы к составле нию таких каталогов можно отметить только в области нумизматики и в составленном Фридрихом каталоге скульптуры, хранящейся в берлинских музеях.

б) Как вторую категорию остатков мы можем обозна чить пережитки учреждений и правовых институтов, в которых нравственные сообщества, народ, община, го сударство, общество, церковь и т. д. нашли свою форму, свое выражение, свое утверждение, так что они нагляд но показывают нам состояние человеческого общества прежних времен: сюда относятся различные государст венные устройства, законы, гражданские и церковные уставы, всякого рода правовые и экономические отно шения.

Частично такие отношения дошли до нас в виде писа ных кодексов законов и уставов, лежащих в их основе в качестве нормы. Хотя этим законам и уставам уже не соответствуют никакие ныне действующие институты, но это не делает их менее интересными. Для понимания начальной истории германских государств чрезвычай но важное значение имеют собрания так называемых Leges barbarorum,8 кодексы бургундов и готов, Lex Salica9 и т. д. В этой регламентации правовых отноше ний, в заповедях и запретах, в нормировании вергельда и т. д. мы видим те социальные условия, для которых они были созданы, чтобы регулировать правовые реше ния. Например, Capitulare de villis10 Карла Великого, т. е. хозяйственные распоряжения для императорских доменов, из каковых мы узнаем о полеводческих и садо водческих работах, о повинностях зависимых кре стьян, о домашних ремеслах, каковые Карл Великий распорядился перенести по римскому образцу в свои немецкие владения. Индийский кодекс Законов Ману, сборник исландских законов Грагас XII в. дают нам жи вое представление о социальных условиях и событиях, о который мы мало знаем или вообще ничего не знаем из исторических сочинений.

Но часто подобные пережитки укладов присутству ют в настоящем, хотя и видоизменившись, и под позд ними наслоениями. По всей Северной Германии кое где можно обнаружить своеобразные правовые институты, называемые фламандскими. Исследуя их и сравнивая с другими явлениями, мы узнаем намного больше, чем только историю этого правового института: такие выра жения и топонимы, как фламандская гуфа, фламанд ский церковный приход, флеминг вблизи Берлина, фламандская улица во многих городах по левому берегу Эльбы, являются остатками сельских и городских ко лоний, основанных беженцами из Нидерландов, кото рые покинули родные места вследствие большого на воднения и дошли до Вислы (конкурсное сочинение бельгийца де Боршграве. История бельгийских коло ний.1865). И когда в немецких городских хрониках и отдельных грамотах нам попадаются упоминания о го родском праве Любека, Магдебурга, Зюста, то лишь по сле изучения исключительно разработанного и своео бычного права этих городов, которое частично практи ковалось вплоть до 1848 г., например в городах Шлез виг Гольштинии и Мекленбурга, мы получаем некото рое представление о городской жизни, начиная с XIII в., о которой едва ли что нам расскажут сами город ские хроники. Мы не могли бы оценить значения Эр фурта, если бы не распознали в Эрфуртском праве водо пользования основы своеобразной культуры садоводст ва и разведения цветов на продажу и красильных расте ний, которое было занесено сюда из Майнца. И тот факт, что в Эрфурте, отчасти еще и сегодня, сохранили ту же культуру поливного садоводства и т. д., весьма наглядно иллюстрирует сведения из дошедших до нас станинных законоположений.

Общинный луг в любой немецкой деревне, каковой существует еще и сегодня, или по крайней мере сущест вовал во времена наших отцов, есть живой кусок исто рии. Если, исследуя это явление, оглянуться в глубь да леких времен, то можно увидеть, что такое распределе ние деревенского луга уходит своими корнями во вре мена первых поселений, и первооснову его можно рас познать еще и сегодня. И тут обнаруживаются харак терные различия в расположении деревни и луга в древ них гау гессенцев, свевов и фризов по нижнему течению Зале по сравнению с соседними гау тюрингов, с одной стороны, и саксов — с другой;

и далее, лежащие к Вос току от Зале и Эльбы немецкие и славянские деревни отличаются с первого взгляда тем, что последние распо ложены в форме подковы, первые же по обеим сторонам дороги, проходящей через деревню. Хотя Ниссен (Das Templum.1869) и не прав, утверждая, что он всегда рас познает в римских городах Италии ту же ориентацию, что и в римском лагере, по cardo11 и decumanus12, всеже такие города, как Турин, выросшие из castra stativa, имеют именно такую планировку.

Известно, что многие обычаи и нравы, сохранившие ся по крайней мере кое где до сегодняшнего дня, ухо дят своими корнями в древние языческие времена: ко стры в ночь на Ивана Купалу, пасхальная вода, гусь на Мартынов день, или юлклапп на Рождество и т. д.

С тех пор, как Гримм в своей Немецкой мифологии первым обратил внимание на этот факт, в Германии, Англии, Франции, повсюду вновь обнаруживали такие древние пережитки и приходили к пониманию, что в народных обычаях содержится много исторического материала о древних и древнейших временах (Манн хардт из Данцига).

в) Эти рассуждения подводят нас к третьей катего рии остатков. Те же исследования по германистике до казали, что в наших детских сказках о Белоснежке, можжевеловом дереве, о диком охотнике, крысолове из Гамельна и т. д. сохранились языческие представления древних германцев. Христианство, хотя и накрыло их волной, но полностью истребить не могло. Эти языче ские представления держались так цепко, что пережи ли даже славянское вторжение в земли между Эльбой и Балтийским морем, где некогда жили лангобарды и семноны.

Павел Диакон (Gesta Long. I, 9) говорит о лангобар дах: «Wodan, quem adjecta litera Gwodan dixierunt»,14 и такая форма имени Вотана сохранилась в рассказе о госпоже Гауде, бытующем в землях от Хафеля до Бар довика (В. Шварц. Современная народная вера и древ нее язычество. 2 е изд. 1862). Представление древнего языческого времени, переосмысленные и ныне уже не понятные, дожили до наших дней.

Подобное можно обнаружить и в Древней Греции, где в более светлый мир олимпийских богов все снова и снова вторгаются отзвуки преодоленной эпохи, темные фигуры древних богов, как называет их Эсхил, и разве только в мифологемах и их метаморфозах можно про следить ход исторического развития той эпохи вплоть до момента, когда с завершением эпической традиции появляются первые скудные известия об ее внешней истории.

То же можно сказать о любом религиозном и языко вом явлении и его преобразованиях как у греков, так и у любого другого народа. Язык, каков он есть в настоя щий момент, или как он сложился в великих литерату рах, представляет собой живой кусок истории, а имен но в лингвистическом плане, т. е. в грамматике и этимо логии, в языковых образах и метафорах. Такое выра жение, как «Knall und Fall»,15 могло возникнуть в на шем языке только после появления огнестрельного оружия (когда падению дичи наземь предшествовал выстрел из ружья);

другое выражение, «ich traue dem Frieden nicht»16 пришло к нам из тех времен, когда пы тались установить по всей Германии вечный мир, одна ко купец боялся поехать со своими товарами на ярмар ку в соседний город. Такие словари, как немецкий Гримма, французский Литтре, снискали заслуженную славу прежде всего тем, что они показывают словарный запас языка как удивительное отражение живой исто рии и мировоззрения различных времен и народов.

Известно, какую важную роль сыграло сравнитель ное языкознание для изучения происхождения наро дов, о которых не сохранилось никаких воспоминаний, как, например, на основе одинаковых названий до машних животных, сельскохозяйственных орудий, са мых простых занятий человека и т. д. можно доказать уровень культуры индогерманских народов до их раз деления.

Не менее показательно, как лингвистика открыла для себя важную вещь, что язык, будучи выразителем духа народа, является одновременно его пределом.

К пониманию китайской культуры пришли, лишь осоз нав, что язык китайцев не фонетический, а, так ска зать, офтальмический, что китайцы в принципе по иному мыслят, чем другие народы, а именно на основе не звуков, которые мы слышим, а знаков, которые ви дим, так что у письма китайцев есть такая особенность, что оно может быть прочитано и понято также носите лями других языков, а не только китайского, что оно есть пазиграфия, пользуясь которой, 200 млн поддан ных Поднебесной империи понимают друг друга, как бы далеко они ни отстояли друг от друга в языковом и этнографическом отношении.

Итак, после того как я обозначил первую категорию остатков как разряд творений рук человека, вторую — как разряд социальных и правовых пережитков, а те перь назову третью разрядом мировоззренческих пред ставлений, выраженных в языке, само собой будет по нятно, что к этому разряду следует отнести несравненно больше материала: это дошедшие до нас в письменном изложении и литература народов, и их научные труды, и всякие философские и религиозные воззрения, и ду ховный кругозор любой эпохи. Такая поэма, как Данто ва «Divina Commedia», для историка поучительна не только из за содержащихся в ней многочисленных ис торических экскурсов, но прежде всего она — драгоцен ный документ своей эпохи благодаря нравственным, религиозным и политическим взглядам автора;

и я не знаю ничего другого, что бы более величественно и про никновенно представило эпоху начала XIV в. Мы знаем относительно мало о духовной жизни трех последних столетий до Р. Х., но если воздать должное апокалипти ческим писаниям евреев, в том числе книге Даниила, а также Сивиллиным книгам, книге Еноха,— всей той синкретической литературе, которая существовала на ряду с ученой александрийской, то тут нам откроется мир идей, делающий действительно понятными те страстные стремления и упования, которые проклады вали путь зарождающемуся христианству.

г) Наконец, остатки письменного делопроизводства как официального, так и частного характера, свиде тельства которого сохранились в архивных актах, отче тах, отзывах, деловой корреспонденции, счетах. Ха рактерным для этих материалов является то, что они были фиксированными моментами торговых и деловых отношений, юридических сделок, моментами, случай но и частично сохранившимися и вырванными из не прерывного процесса, и, разумеется, не самими сделка ми, ибо многое, зачастую самое важное, совершалось не письменно, а устно. Даже из времени мы можем полу чить лишь самые общие сведения о ведущихся перего ворах;

даже самые что ни на есть аккуратные счета го сударства, общины лишь до определенной степени дос таточны для историка, так как они преследовали иную, деловую цель.

Ясно, что в данном случае исследователю не остается желать ничего лучшего, как иметь в руках подобные деловые остатки, каких бы подчас трудов и затрат вре мени ни требовало использование их для исследования.

Такие материалы, сохранившиеся только во фрагмен тах, уходят в глубокую древность. Среди иератических папирусов из древнеегипетских гробниц встречаются договоры, приказы, отчеты, относящиеся ко второму, даже третьему тысячелетию до н. э. Среди глиняных табличек, дошедших до нас из библиотеки Ашшурба нипала в Ниневии, кроме ученых и исторических запи сок имеются также деловые письма, договоры, счета, относящиеся к VIII в. до н. э.;

среди глиняных цилинд ров, найденных в Вавилоне и его окрестностях, есть счета одного торгового дома начала правления Селев кидов, написанные еще клинописью.

Затем следующими за вавилонскими оригиналами являются греко египетские папирусы, содержащие де ловые записи разного рода, общей численностью около 200 экземпляров: купчие, документы проверки сбора податей, акты Гермия (Амадео Пейрон), протокол одно го гражданского процесса, записанного от начала до конца. Из римской античности сохранились несколько восковых табличек, частично из Помпеи, частично из отдельных провинций и т. п.

В средние века только в VI в. помимо грамот появля ются письменные деловые документы, сначала касаю щиеся монастырей и церквей в Италии, Франции и Англии. Римские епископы стали составлять перечни сохранившихся актов очень рано. Уже в 419 г. папа Бо нифаций I говорит: «ut scrinii nostri monimenta declarant»17 (Яффе. Regest. № 142), до нас дошли regesta папы Григория I (590–604), которые были изда ны в 1702 г. бенедиктинцами. Следующим по возрасту является архив, сохранившийся в лондонском Тауэре, который ведется, если и не с самого норманнского за воевания, то во всяком случае со времени Генриха II (1150), и в котором, естественно, хранятся также мно гие документы англосаксонского периода;

а затем сле дует назвать несравненную книгу «Domes day»18 за 1086 г., составленную чиновниками короля, статисти ческую поземельную книгу, а также поземельную кни гу императора Карла IV за 1374 г. для марки Бранден бург. Затем, пожалуй, назовем архив в Венеции, в кото ром уже в 1300 г. работа шла полным ходом.

Само собой разумеется, что всегда и везде предприни мались попытки навести такой порядок в деловых бу магах, по крайней мере государственных, чтобы ими можно было пользоваться и всегда иметь их под рукой.

В Афинах для этой цели служил metron, для которого позднее построено было Фидием здание. В Риме Сулла основал так называемый табулярий, который до сих пор занимает весь всход на Капитолийский холм со сто роны форума, он должен был объединить все разбросан ные архивы и одновременно служить как бюро для всех чиновников администрации.

Немецкая государственность в первые столетия сред невековья долгое время не была привязана к постоянной резиденции, поскольку не было определенного центра правления, и наведение должного порядка для канцлера было трудным, даже невыполнимым делом. Например, вместе императором Генрихом VII в Италию переехала вся немецкая имперская канцелярия, а после его насиль ственной смерти в 1313 г. все немцы из его свиты ускака ли в спешке домой, оставив имперские бумаги в Италии на произвол судьбы, там они разрознивались, часть их ещё и сегодня находится в городском архиве Пизы (Фи кер. Остатки немецкого имперского архива в Пизе).

Естественно, что такие обустроенные городские рес публики, как Любек, Флоренция, Венеция, такие об разцовые администрации, как управления Тевтонского ордена в Пруссии, хранили свои деловые бумаги и дер жали их в надлежащем порядке, как это еще прежде было заведено в церквах и монастырях. В конце XIV в. и княжеские дворы начали проявлять интерес к архивно му делу, а, начиная с XV в. груда актов княжеских и го родских архивов росла со все возрастающей скоростью.

Уже в XV в. имеются огромная политическая коррес понденция дипломатов: oratores19 и ambassiatores, официальные записи переговоров на соборах в Констан це, Базеле, отдельные заметки о рейхстагах имперских сословий. В период Реформации добавились другие виды документов: протоколы коллоквиумов и диспу тов, мнения и письма теологов к их начальству. При Карле V и Филиппе II сложился совершенно современ ный стиль письменного делопроизводства, как это вид но, между прочим, из бумаг кардинала Гранвеллы, ко торые хранятся в Безансоне и составляют 82 фолианта;

часть этих бумаг была опубликована в 9 томах in quarto французским правительством по инициативе Гизо.

Не только изучение политической истории послед них столетий напрямую связано с сокровищами архи вов. Наверное, в еще большей степени зависит от них исследование внутренних социальных условий, торгов ли и ремесел, налоговой системы, военного дела.

В изучении архивов мы делаем только первые шаги.

Работа с архивными документами еще потому такая трудоемкая, что только некоторые собрания приведены в порядок, да и то кое как: но еще ничего по настояще му не обработано и ничего не доведено до того состоя ния, чтобы исследователь хотя бы с некоторой уверен ностью мог ориентироваться в массе архивных актов;

разве что грамоты, особенно до 1500 г., пользуются осо бым вниманием и с ними бережно обращаются.

Правда, уже в XVII и XVIII вв. не раз поднимался этот важный вопрос (например, Венкер. Архивный ап парат и чутье архивариуса), а в Майнцском универси тете до его гибели в 1793 г. была специальная кафедра архивоведения. Но только в нашем столетии, когда ис торическое исследование все более углубляется и наби рает силу, стали лучше понимать значение архивов;

и совершенно новым, по крайней мере по идее, был при нятый Наполеоном I по предложению Жерандо план создания в Париже cole des chartes;

21 эта идея, правда, была реализована лишь в 1821 г., однако школа эта служит теперь не столько архивоведению, сколько по ощрению исторического исследования вообще. Упу щенное во Франции пытались возместить в Бельгии;

по повелению короля Леопольда I была проведена реорганизация бельгийских архивов, и эту огромную работу поручили достойнейшему всяческих похвал Га шару, которого назначили archiviste general du roya ume.22 Тем самым было положено начало, и постепенно и в других странах делаются хотя бы первые попытки последовать опыту бельгийцев.

Памятники § Место памятников — между остатками и источника ми. Их предназначение состоит в свидетельствовании, сохранении для памяти какого либо момента того вре мени, тех событий, деловых отношений и юридических сделок, остатками которых они являются, а именно, в такой форме, в какой данный момент и его смысловой контекст воспринимали его современники, и в этом плане памятники аналогичны источникам.

а) В полном смысле слова сюда относятся грамоты, документальные свидетельства, предназначение кото рых состоит не только в том, чтобы заключать ка кую либо торговую или юридическую сделку, но и сви детельствовать в будущем об этом акте заключения при совершении новых сделок. При использовании таких документов для исследователя исключительно важно не забывать об этих аспектах. Есть различные виды гра мот. Поскольку и завещания, и долговые расписки и доверенности, векселя, акции являются в некотором смысле грамотами, то в конце концов вошло в привыч ку употреблять это слово довольно широко и небрежно.

Грамотами в подлинном смысле слова можно назвать лишь торжественное свидетельство, подтверждающее заключенные договоры и юридические сделки, вклю чая дарственные, документы о помиловании, дворян ские и прочие дипломы.

Конечно, при слове грамота мы в историческом пла не сразу же и прежде всего вспоминаем средневековые письменные документы, которые за последнее время уже изданы во многих сборниках: грамоты пап, церк вей, монастырей, императоров, королей, князей, горо дов и т. д.

Причина столь неутомимых, усердных трудов, за трачиваемых на публикации грамот, заключается в том, что для средних веков вплоть до эпохи Реформа ции, когда обычные архивные документы стали накап ливаться со все возрастающей скоростью, у нас, помимо источников, нет письменного материала, или есть всего немного, и в грамотах мы находим надежную опору для изучения правовых и прочих отношений.

Такие грамоты появляются в пору меровингских и лангобардских королей, постепенно облекаясь в те по стоянные формулировки, в которых как раз и проявля ется торжественный характер их обнародования.

Затем наряду с грамотами следует отметить breve, адресованное отдельному лицу, заверенное личной пе чатью, например папским перстнем;

далее placita, т. е.

распоряжения, постановления сословных собраний, а также решения таких собраний, когда они выступают в функции суда (сеньориальный суд). (О других фор мах см.: Гарри Бреслау. Канцелярия императора Кон рада II. 1872).

За усердным изучением средневековых грамот как то совсем забыли о том, что до сегодняшнего дня в частных и государственных делах имеют хождение со вершенно аналогичные документы, и они, хотя бы от части и иногда, представляют для исторического иссле дования не меньший интерес.

Исследование грамот Нового времени все еще нахо дится в полном пренебрежении. Исследовать их еще и потому так трудно, что нередко лишь после тщательно го изучения длящихся зачастую годами предваритель ных переговоров удается установить всего несколько статей или даже слов, из за которых то и затянулись официальные переговоры, и, лишь узнав эти слова, мы получаем в руки ключ к разгадке всего документа. На пример, в тайном договоре о Прусской королевской ко роне от 16 ноября 1700 г., в конечном итоге, все сводит ся к следующему: должно ли быть записано в договоре, что курфюрст Бранденбургский не полномочен, как того хотел император, или что курфюрст не надеется — как того добивались с прусской стороны, без одобрения императора возложить на себя королевскую корону.

Вот в чем суть: может ли только император присуждать королевскую корону, или курфюрст совершает суве ренный акт, признание которого испрашивают и у им ператора, как у любого другого суверена.

Теперь немного о трудностях датировки. В случае го сударственных договоров речь идет не только о дате за ключения договора, но и о дате его ратификации и даже обмена ратификационными грамотами, только после которого договор вступает в силу.

Мы можем проследить историю таких документаль ных свидетельств вплоть до античности. Кроме выше упомянутых, дошедших до нас в оригинале протоко лов, например египетских, у нас из античного периода есть также аутентичные копии государственных актов, а именно в виде надписей. Ибо сохранившиеся в переда че отдельных авторов договоры, например приведен ные Полибием договоры между Римской республикой и Карфагеном, дошли до нас как раз не в аутентичной форме;

или приведенный у Фукидида (V, 97) договор Афин с Мантинеей и Элидой, фрагмент которого был найден в виде надписи на камне;

из этого фрагмента оказывается, что у Фукидида данный документ пере дан с пробелами. С договорами, дошедшими до нас в виде надписей, дело обстоит иначе: тут мы имеем целый ряд подлинных документов, прежде всего афинских.

Ибо в Афинах публичное выставление на каменной сте ле документов является актом аутентичной публика ции;

в «Лисистрате» Аристофана, где в сцене перегово ров женщин Эллады парадируется античный судебный процесс, говорится: «t beboleutai ©n t stl paragr%yai»24 (513). Это псефизмы, высеченные на сте ле договоры с другими государствами;

составленные уходящими в отставку должностными лицами и адре сованные новым отчеты о произведенных выплатах, об отпуске наличности, например в казне, на корабель ных верфях. И здесь документ облечен в более или ме нее схематическую формулировку, которая была весь ма важна для его достоверности. Подобные документы из Афин, а именно прескрипты народных решений, по четные постановления и т. д., у нас имеются в таком ко личестве, что можно установить в их обычных, посто янных формулах и эту важную сторону их оформления.

Иногда такие документы, свидетельствующие о заклю чении государственных актов, встречаются и в других греческих городах;

частично их формулировки можно толковать по аналогии с аттическими.

Среди римского эпиграфического материала число подлинных документальных свидетельств меньше или, вернее сказать, здесь представлены в большом ко личестве лишь некоторые категории таких докумен тов, например «tabulae honestae missionis»,25 да еще от дельные senatus consulta26 и отдельные leges.27 Тем больше попадаются всевозможные надписи, реестры, весьма четкие формулы которых служат совсем иным целям, а отнюдь не заверению их как документов. Для исследования особенно важно учесть последователь ность перечисления должностей и почестей, как пере дается имя, какова характерная форма посвящения, похвальных слов и т. д.

б) Надписи. Здесь, как и повсюду, надписи не являются документами в собственном смысле слова, но все же они памятники очень своеобразного мемориаль ного предназначения, и поэтому их можно включить в нашу главу о монументах. Они представляют собой ис торический материал, освоенный во всем своем богатст ве только в XIX в.

Не все надписи могут быть использованы как истори ческий материал, например изречения из Корана, ук рашающие мавританские здания, также многие благо честивые сентенции на фасадах христианских домов и на надгробиях. Чем ближе к Новому времени, богатому прочими историческими известиями, тем заметнее от ступает значение эпиграфики на задний план, и только еще кое где можно отметить специфический интерес к ней, например, коллекционирование надписей Майнц ского собора или надгробных надписей на кладбищах Нюрнберга.

Для античности эпиграфический материал является тем значительнее, поскольку наше знание ассиро вави лонского мира, древнеегипетской истории и в очень большой степени греческой истории основывается поч ти исключительно на нем.

в) Монументальные памятники архитектуры и ис кусства. Многие надписи, о которых здесь шла речь, являются лишь более или менее значительным фраг ментом исторического памятника, на котором они раз мещены. Например, многочисленные надгробные сте лы;

бесчисленные посвящения на стенах храмов, на да рах по обету;

стихотворные надписи на статуях, на гер мах и т. д., а также эпиграммы в антологиях, нередко списанные с подлинных надписей на памятниках. Точ но такими же деталями монументов являются почти все иероглифические надписи Египта, ибо для целей немонументального письма там пользовались иерати кой и сверхскорописью, и еще раньше демотикой. Из персидских клинописных надписей по крайней мере несколько являются дополнениями пластического изо бражения, так, например, огромная Бехистунская трехязычная надпись на наскальном рельефе, на кото ром изображена победа царя Дария над магами и други ми восставшими против него царями.

Скульптура, произведение искусства в таких остат ках представляет собой подлинный памятник: такое произведение стремится своим изображением зафикси ровать на вечные времена прославляемое событие, оно подлинно исторической природы. Искусство по своей сути, в своих великих творениях монументально, и произведение искусства можно полностью понять лишь в его историческом контексте, а в своих совер шенных творениях оно понятно и без надписи. Таковы колонна Траяна, пергамские рельефы, увековечившие победу над галатами.

И при таком подходе в поле зрения исследователя оказалась бы не только скульптура и архитектура, но и живопись. У нас мало живописных памятников класси ческой античности. Настенные росписи Помпеи не ме мориального, а скорее декоративного характера;

пожа луй, большее значение имеют дошедшие до нас во фраг ментах прекрасные росписи палатинских дворцов. Ма лочисленность живописных памятников восполняют мозаичные работы, среди них мозаика из Помпеи, изо бражающая битву Александра (еще один апофеоз побед Атталидов над галатами), а на закате античности вели колепные мозаики в соборе San Vitale и San Apollinare nuovo, созданные в период великого остгота Теодориха (Кроуэ и Кавальказелле. История итальянской живо писи, в переводе на немецкий Макса Йордана. I, 1869).

Как мозаичное искусство, так и его дальнейшее раз витие, живопись по сырой штукатурке (al fresco), кото рая по происхождению — более раннее явление, с XI в.

распространяются и к Северу от Альп, обогатили Запад стилем византийского искусства, в то время, как в Си цилию и Испанию начинает проникать пестрая араб ская вязь изречений. Если мысленным взором окинуть все эти базилики, соборы, монастыри, княжеские двор цы и замки германо романского Запада, украшенные скульптурой и фресками, бронзовыми вратами, чаща ми и распятиями, инкрустированными античными геммами, облачениями священнослужителей и гобеле нами, то начинаешь лучше понимать техническое и ис торико художественное развитие Запада.

Особенно поразительно, как рано севернее Альп ста ли использовать живопись не только для украшения церквей, но и для создания подлинно исторических, мемориальных изображений. Как повествует Лиуд пранд, король Генрих I повелел написать в трапезном зале дворца в Мерзебурге zwgraja, картину битвы с венграми (ок. 930 г.), «adeo ut rem verum potius quam verisimilem videas».28 На палантине, вышитом по кан ве, конца XI начала XII вв. из Бойе, длиною более 200 футов, изображены сцены завоевания Англии нор маннами. С грандиозных фресок Джотто в Ассизи, фре сок в Campo Santo в Пизе на рубеже XIII и XIV вв., а се вернее Альп, веком позднее, с творений братьев ван Эйк, наступает великий период в истории живописи, который в мощном порыве вовлекает в свою орбиту со временные исторические события, изображая их. Я на помню о фресках в Сьенском соборе конца XV—начала XVI в., изображающих жизнь папы Пия II (Энея Силь вио Пикколомини), и о великом апофеозе папства, уве ковеченном в рафаэлевых Станцах, и т. д.

В этот период появляется гравюра на дереве и граб штих для размножения живописных произведений и распространения их среди народных масс. Появление гравюры на дереве по достоверным экземплярам мож но датировать уже 1426 годом (намного раньше появи лись оттиски с крашеных деревянных досок в «Biblia pauperum»,29 снабженные рифмованными подписями;

нищенствующий монашеский орден). Гравюра на меди возникает через полвека, родившись из техники черне ния золотых дел мастеров (черненые бронзовые пла стины для надгробных памятников, Любек). Бурные времена Реформации способствовали расцвету этих двух видов гравюры, тяготеющих к карикатуре, и их исключительно сильному воздействию особенно на светскую и церковную политику. Позднее, в мятежные времена, такие карикатуры стали ходовым товаром, например голландские карикатуры в период борьбы Нидерландов за отпадение от Испанской короны, кари катуры времен Тридцатилетней войны (собрание в биб лиотеке Гамбурга).

г) Синкретический характер памятников особенно привлекательно проявляется в монетах, являющихся сверх того и документами, и если уж какая либо кате гория памятников для исторических штудий представ ляет интерес, то это — нумизматика.

Если главное свойство монеты состоит в том, что ку сок металла, особенно благородного, путем чеканки, подтвержденной государственным авторитетом и га рантией, выдается в розничной торговле за определен ную стоимость, то, как свидетельствует Геродот (I, 94), а до него Ксенофан у Поллукса (IX, 83), этот чрезвычайно важный для торговли шаг первыми сделали лидийцы.

Нельзя сказать, чтобы культурные народы и раньше не употребляли благородные металлы в торговле для обмена. На египетских барельефах довольно часто мож но увидеть среди приносимых в качестве дани вещей горки золотых колец, а по свидетельству одного древне го автора египтяне пользовались в качестве разменной монеты скарабеями (камнями амулетами в виде навоз ных жуков). Вавилоняне, от которых по всему древне му миру пошла система мер и весов, при обмене товаров взвешивали благородный металл. Финикийцы, соглас но одному древнему сообщению, метили слитки взве шенного металла буквой, обозначающей число (belskoi или belo). Но именно лидийцы, которых Геродот называет также первыми розничными торгов цами (k%phloi), начали чеканить монеты (с какого вре мени — историк не говорит);

сопоставляя некоторые факты, можно предположить, что это, вероятно, случи лось незадолго до начала VIII в. до н. э. Ибо аргосский царь Фидон, сделавший так много для развития сноше ний между полисами Греции, уже чеканил серебряную монету, а время его правления приходится, пожалуй, на VIII Олимпиаду (а не на XXVIII).

Началось все с того, что на укрепленном на матрице (отсюда «quadratum incusum»30 самых древних монет) округлом куске золота или серебра оттискивали тот тип, который был гравирован на молотке, которым на носили удар: черепаху в Эгине, щит в Фивах, бокал на Хиосе или какой нибудь иной знак, бывший символом города. Сначала без надписи кругом, которая появи лась лишь в VI в.— по этим легендам можно с уверенно стью датировать монеты Фемистокла из Магнесии, и монеты Александра I Филэллина в Македонии,— уже с середины VI в. до н. э. монеты отличались художествен ной формой, которая достигла наивысшего совершен ства прежде всего в Македонии, Фессалии, Таренте, Си цилии. Официальный чекан города или владетеля горо да удостоверял, что монета действительно имеет ту стоимость, которой она обладала при ее выпуске, чекан был официальным свидетельством номинальной стои мости монеты.

Нет необходимости объяснять, каких больших успе хов добилось историческое исследование в этой облас ти. Существование индобактрийских государств после Александра можно установить и в историческом аспек те объяснить почти исключительно только по монетам.

По второму клейму сотен разных типов монет из Тарен та можно нарисовать картину ремесел города (ткачест во, красильное ремесло и т. д.). По монетам римских се мей знакомятся с родовыми святынями. Изображения на больших монетах римских императоров (Берлин ский музей) представляют величайший интерес для изучения топографии Рима;

кроме того, на них можно увидеть портреты императоров и членов их фамилий.

Для истории искусств также важны монеты Адриана с головой Олимпийского Зевса Фидия, монеты Книда со статуей Венеры, монеты из Афин со знаменитой скульптурной группой Гармодия и Аристогитона.

Другой очень поучительный аспект изучения мо нет — проверка их номинальной стоимости. Метроло гия Бёкка впервые натолкнула ученых на мысль о свя зи метрологических систем классической античности и их зависимости от вавилонской системы мер. Эту мысль затем развил И. Брандис («Система мер, монет и весов в Передней Азии до Александра». 1866) и под твердил ее главным образом монетами, а в 1860 г. Мом мзен в своей «Истории римского монетного дела» про следил своеобразную трансформацию системы веса Италии.

Вместе с клонящейся к закату империей приходят в упадок искусство и значительность типов монет, хотя монеты императоров Константинополя все еще лучше, чем восходящих германских империй, а затем и горо дов, и епископств.

Тем сильнее заявляет о себе восточная нумизматика:

например, весьма внушительные серии монет парфян ских Аршакидов, затем великолепные в художествен ном отношении монеты Сасанидов с легендами на пех леви, которые расшифровал Юстус Ольсгаузен. Затем следуют арабские чеканки, сначала калифов, затем бес численных династий от Испании до Индии.

Средневековая нумизматика Запада была в упадке, но еще хуже обстоит дело с исследованием ее ценно стей.

Начало ее исследованию положил Лелевель, теперь ею занимается Данненберг в Берлине («Немецкие моне ты времени саксонских и франкских императоров, 1876;

о стоимости см.: Сетбеер. К истории денежного и монетного дела в Германии. В журнале «Исследования по немецкой истории». 1, 2, 4, 6).

Лишь со времени Штауфенов снова можно говорить о некоторых художественных достоинствах (золотой Augustalis, августдор, Фридриха II итальянской рабо ты), которые затем, в XV в. доводятся до подлинного со вершенства чеканки;

примером могут служить монеты императора Сигизмунда. Но и эти монеты не могут по хвалиться пристрастием к изображению исторических событий;

на них можно увидеть бесконечные стилизо ванные в немецком стиле гербы, да еще святых покро вителей городов и мадонн. Только в конце XV в. появ ляются профильные портреты императоров, королей и князей. С тех пор здесь по прежнему не на чем остано вить взгляд, самое большее, что иногда попадается, это талеры с портретным изображением анфас. Кроме того, конечно, имеет место медальерное искусство.

Прежде чем я перейду к медалям, еще два замеча ния, касающихся нумизматики.

Нет ничего более привлекательного для наших ис следований, чем так называемые клады монет, т. е. на ходки закопанных в большом количестве в одном месте золотых монет. Когда в Восточной Пруссии нашли в горшке несколько сотен золотых монет, которые все без исключения были выбиты ранее определенного года правления императора Грациана, то тем самым удалось доказать, какими своеобразными путями они попали в этот край. В саду древнего Сидона в 1863 г. нашли более 3000 золотых статеров, на большинстве из них был све жий штемпель, по которому выходило, что эти монеты были закопаны между 310 и 306 гг. до н. э.;

среди них нет ни одной персидской монеты, только греческие Фи липпа, Александра и Филиппа Арридея, а также моне ты нескольких самостоятельных городов: такая наход ка была подобна лучу света, упавшему на покрытую мраком историю этого периода. В землях по побережью Балтийского моря нередко находили такие клады, в ко торых вперемежку лежат арабские и англосаксонские, или арабские и немецкие монеты, некоторые из них разрезаны ножницами. По этим монетам можно узнать распространение и пути средневековой торговли до XIII в. и понять, почему торговые города переносили свои конторы в Висби, на ливонское побережье (Нарва и Ре вель), в Новгород: из за конкуренции с итальянскими городами — с Амальфи, Пизой, Венецией — оптовая международная торговля была вынуждена уходить все дальше на Восток.

Второе замечание касается монет кризисного време ни, осадной монеты. Это монеты, которые правители выпускают в лихолетье, например во время осады горо да или оккупации чужой провинции, чтобы возместить недостаток платежных средств: например разрезают серебряную посуду, набивая на эти куски серебра им провизированный штемпель, или на имеющиеся в ок купированной стране монеты набивают символ, кото рый обозначает их как признанные деньги. Такие на бивки или перечеканки встречаются нередко среди ан тичных монет и поэтому очень поучительны (особенно часто встречаются имевшие широкое распространение коринфские монеты). Кроме того, такие набивки часто бывают на испанских пиастрах, французских кронах;

имеются бесчисленные осадные монеты времен фран цузской революции, особенно в Италии. Их часто нель зя причислить к настоящим осадным монетам, а просто желали сэкономить на расходах по переплавке монет, или нужен был предлог, чтобы придраться к тем, кто не сбыл изъятые из обращения деньги.

Исследование таких вещей представляет особую привлекательность. Следующий шаг к монетам кри зисного времени был сделан, когда произвольным, за частую не имеющим никакой стоимости кусочкам ме талла стали придавать фиктивную стоимость, набивая штемпель, например оловянная драхма Диониса I или медный талер (Myntetaler) Карла XII, медные пласти ны в ладонь величиной со штемпелем «4 риксдалера» (Александер Брюкнер. О медных талерах Карла XII).

А когда дело зашло так далеко, то оказались в сфере обесцененных ценных знаков, которые в конце концов со времени французских ассигнаций превратились в постоянный фактор денежного обращения.

Я уже упоминал о памятных монетах, медалях.

Кое что такого рода встречается уже в античности, на пример великолепные огромные золотые медали в честь Александра Великого, которые чеканил его по клонник Александр Север (Longprier. Tresor de Tarse.

Revue numism. 1868);

несколько больших медалей та ких римских императоров, как Диоклетиан. Особенно в последние пять столетий памятные монеты и медали стали своего рода компенсацией богатства форм антич ной чеканки. Только в конце XIV в. не без влияния ан тичных штудий, возродившихся со времени Петрарки, в Падуе, Мантуе начали чеканить tesserae (знаки) для различных публичных целей, с профильным портре том владыки города (Франческо ди Каррара) на одной стороне и с каким либо символическим изображением по античному образцу — с другой. Вскоре стали чека нить такие знаки в большом количестве, отливая их из бронзы, их называли «большие металлы» (медальоны, medaglioni). Со времени Пизанского собора 1409 г. это новое искусство достигло необычайного расцвета и пользовалось огромной популярностью для портрет ных изображений и для увековечивания важных собы тий и знаменитых деятелей, например великолепные итальянские работы XV в. (Лукреция Борджиа с Аму ром). Лишь к концу XV в. появились немецкие работы (Дюрер), затем работы нидерландских мастеров. Посте пенно возвращались к штамповке таких медалей, что явно не пошло на пользу их художественности.

Своеобразие данного искусства заключалось в том, что оно продолжало служить увековечиванию знамени тых людей и значительных событий. Уже в период Ре формации появилось множество таких памятных мо нет. Нидерландцы отметили свою тяжелую борьбу за свободу против Испании целой серией таких пфенни гов. А затем Франция, Англия, почти все государства.

Ничего нет более привлекательного, чем такие мону ментальные серии, на которых запечатлена история, и их стихотворные легенды (Afflavit Deus, Nostris ex ossibus и т. п.).

Позднее, правда, творилось много безобразий с эти ми знаками: выпускались чудотворные медали;

имели хождение серии профильных портретов, например, в начале XVIII в. были популярны портреты пап, и Фойг ту Младшему вздумалось воспроизвести в своей книге одну медаль из этой серии как портрет Пия II, в то вре мя, как есть прекрасные, подлинные медали с его изо бражением, правда, они являются раритетами.

д) Эмблематическое изображение на монетах и тем бо лее на медалях по большей части используется в гербах, этой удивительной символике, которая вот уже тысячу лет разрабатывается по крайней мере в Западном мире.

Ибо хотя, как полагают, можно найти гербы уже в грече ском мире, то там все же это слово можно употреблять только не в собственном смысле, поскольку там такие знаки лишь личного и индивидуального характера, в на стоящих же гербах главным является непрерывность рода. Правда, иначе обстоит дело с гербами городов.

Я сошлюсь здесь хотя бы на то, что в последнее время родилась идея свести истоки гербов к так называемым идеограммам, которыми, согласно «Саксонскому зер цалу», у немцев с древних времен метилась свободная собственность и которые сохранились до сегодняшнего дня в знаках — метах на заготовках средневекового крестьянского наследия, на тюках с товарами торговых домов. Это «знак от руки» или марка торгового дома (Михельсен, Гомейер), т. е. простые фигуры, чаще все го состоящие из перекрещивающихся штрихов. И, воз можно, именно отсюда происходят самые простые эле менты в геральдике, например черно белый щит герба Цоллернов, разделенный простым крестом;

или золо тые и черные полосы с поперечиной в асканийском и саксонских гербах — и такие наипростейшие знаки на зываются почетными. Лишь с XII в. добавляются так называемые фигуры в щите: львы, цветы, крылья, пти чьи когти и т. д., по видимому, это преимущественно местные обозначения крепости, города, власти, терри тории, по которым стали именовать себя, хотя эти зна ки были древними, как, например, саксонская лошадь, которая еще и сегодня красуется в брауншвейгском гербе, или эти знаки ad libitum31 выдумываются, неред ко с каким либо намеком на имя, например, графы фон Кеферштейн включили в свой герб трех жуков. Назы вал ли себя римский род Колонна по остаткам колонн у их родового замка или они включили в свой герб колон ну на основе своего родового имени, мне неизвестно. Та кие говорящие имена знала уже греческая античность, как это можно увидеть из монет, например, Родос — роза, Силинунт — лист плюща.

Уже с XII в. вошло в обычай присоединять к имени название владения, и вначале это происходило так: ска жем, второй, третий сын, получая новое владение, отка зывался от старого имени своего рода, например, млад шая ветвь графов Цоллернов называла себя графы Гох бергские, а другая, получившая во владение Нюрнберг, бургграфами Нюрнбергскими, но сохранила за собой черно белый щит. Это же явление можно наблюдать и у менее значительных родов вплоть до министериалов, так что генеалогическую связь в XIII–XIV вв. следует определять отнюдь не по имени, а, скорее, по гербам.

И, наоборот, если многие немецкие семейства носят та кие часто встречающиеся фамилии, как Штейн, Шён берг, Лимпург и т. д., то различие их гербов показывает, что они не родственники. Поэтому, когда колонна в гер бе графов фон Геннеберг побудила колоннов считать оба рода родственными, это не было такой уж нелепостью.

Но когда на Констанцском соборе в пору расцвета гербов папа Мартин V счел своим родственником бургграфа Нюрнбергского, только что ставшего курфюрстом Бран денбургским, то он просто принял за колонну несколько массивно нарисованный скипетр Рудного казначейства в гербе курфюрста Бранденбургского.

Источники § Говоря о памятниках, мы установили, что, будучи остатками прошлого, они предназначены также для фиксации, для сохранения в памяти потомков некото рых моментов внешнего события и его значения, а именно в таком художественном и символическом обобщении, чтобы вызывать у зрителя соответствую щие представления и чувства.

Статуя героя, его живописный портрет должны жи вописными или пластическими средствами выпукло передать как бы квинтэссенцию его исторического бы тия и деяний, а не показывать его таким, каким он мог оказаться в тот или иной момент. Фотографическое сходство является чисто внешним и сиюминутным, оно верно, но не истинно, ибо оно фиксирует лишь данный момент, один из многих, дополняющих и корректи рующих друг друга,— таланту художника дано путем обобщения высветить эти моменты и тем самым вы явить подлинную сущность портретируемого, или, как сказал один художник (Эдуард Бендеманн): «Хороший портрет есть проповедь». Иными словами, он показы вает портретируемого, каков он в своей истинной сущ ности или каковым он должен быть.

Еще одухотвореннее предстает перед нами образ дей ствительного в символических и аллегорических изо бражениях. Когда в 1513 г. Дюрер в прекрасной гравю ре «Рыцарь, смерть и дьявол» изобразил твердого и не преклонного, сильного своей верой рыцаря, которого не могут сбить с избранного им пути два самых ужас ных порождения человеческого страха и соблазна, то его гравюра явилась подлинным апофеозом Зиккинге на, рыцаря Франциска, аллегорией, прекрасней кото рой невозможно себе и вообразить.

Чем свободнее в художественном отношении такое произведение, тем слабее его внутренняя связь с дейст вительным фактом, пока она, наконец, в музыке, тан це, архитектуре не превращается в mmhsiV не столько действительного факта, сколько чувства, порожденно го им. Например, симфония Eroica, задуманная в 1809 г. как апофеоз Наполеона. Такова предпринятая для прославления светской власти папы проводимая по проекту Микеланджело перестройка собора Св. Петра, грандиозный купол которого во всем своем величии должен был вознестись выше древнего Пантеона.

Разумеется, что такие художественные творения все гда содержат в себе нечто иррациональное и тем самым неопределенное;

и чем они идеальнее, тем в большей степени иррациональны. И тот, кто пытается, прибег нув к реализму, подправить в них это идеальное, тот рискует разрушить самое лучшее, что в них есть.

По присущему человеку свойству мы не можем по стичь внешние вещи более ясно и точно, чем через слово и мысль, реализующуюся в словах, и мы представляем вещи определенно и четко лишь постольку, поскольку мы перевели их на язык слов, т. е. на наши понятия, су ждения, выводы, включили их в бесконечно подвижную и точную систему нашего представления и мышления.

Таким образом, параллельно происшествию, станов лению вещей идет перевод их на мысли, и насколько эта операция продвигается, настолько мы постигаем вещи и имеем их, они входят в наше сознание, они для нас суть происшедшие и здесь. Но при таком мыслен ном переводе сами вещи не остаются теми же, внешни ми и разрозненными, т. е. они не остаются прежними потому, что в процессе нашего осмысления их включа ются в смысловые связи, причинно следственные це почки, в системы поводов, целей, условий и т. д., кото рые не в них самих, а лишь в нашем восприятии, в на шем понимании их, значит, они не остаются прежними как раз по тем же причинам, по каким мы в силу наших чувственных и умственных способностей в состоянии понимать их.

К этому следует добавить еще одно замечание. Все, что усваивает наше представление, тотчас вступает в связь со всем нашим внутренним миром, становится в нем одним из живых элементов, изменяясь в дальней шем вместе с ним по мере того, как он вбирает в себя все новые и новые элементы.

Стоит только раз понаблюдать за самим собой, чтобы убедиться, как порой бывает трудно точно зафиксиро вать воспоминания, как смещается и изменяется образ того, что мы сами видели, даже сами делали, в чем уча ствовали. Дом, город, где мы жили в детстве, когда мы возвращаемся туда через десять, двадцать лет, кажутся нам совершенно другими, меньше, хотя они остались такими же, как были;

не дом, не город, а мы измени лись и вместе с нами наше представление о них.

Из этого обстоятельства непосредственно вытекает существенное различие между письменной и устной традициями. Общим для той и другой является, что они в мире представлений хранят и передают из поколения в поколение то, что было и произошло. Но письменная традиция перед устной имеет то преимущество, что она в определенный момент зафиксировала эти текучие представления и тем самым вырвала их из потока даль нейших превращений.

Естественно, что устное предание о недавних или только что совершившихся событиях несравненно бога че, чем письменное. Ведь только бесконечно малая час тичка того, что, передаваясь из уст в уста, становится воспоминанием, когда нибудь будет записана.

Большинство событий, связанных с Франкфуртским парламентом 1848 г., кануло в лету, так как провал все го этого предприятия свел на нет значение отдельных процессов, и ни один из участников не проявляет ни ма лейшего желания оставить подробные записки о нем.

Об ужасах французской революции еще в 1830–40 гг.

во многих семьях сохранились живые, передающие ды хание времени предания, рисующие происходившие тогда события весьма иначе, чем в книгах Тьера и Ла мартина, воспевающих их. Но с третьим, четвертым по колением постепенно умирает предание, согретое лич ным чувством;

письменное предание, если оно имеется, получает преимущество благодаря раз и навсегда за фиксированным редакции и пониманию, fable conve nue.32 Только в народе, до которого не доходят никакие преобразования такого рода, и только в отдельных, привязанных к совершенно определенному месту выра жениях хранятся воспоминания о событиях и людях, оставивших по себе в народе сильное, неизгладимое впечатление, как, например, о старом Фрице или Мар тине Лютере, или, когда где нибудь на Севере Герма нии слышишь от крестьянина рассказ о Шведском вре мени, после которого осталось «вот то заброшенное се ление» или «вот тот редут, насыпанный тогда»;

в таких рассказах спрессовано народное представление о Три дцатилетней войне.

Стоит поразмышлять над такими фактами, чтобы по нять, во что превратится устное предание, если его не будет обуздывать и удерживать в определенных грани цах сопутствующая ему, быстро распространяющаяся письменная продукция, безудержно преумножающая ся в течение последних триста лет.

Устное предание стремится к упрощению, оно из всех фактов запоминает лишь самое интересное, о том или ином историческом деятеле лишь один характер ный анекдот и, идеализируя его, сводит все к простым, предельно четким, пластическим представлениям. Для образованной публики Людовик XIV раз и навсегда охарактеризован фразой: «L’tat c’est moi»,33 хотя эта фраза нигде не засвидетельствована и не совпадает с его исторически подтверждаемыми взглядами. У любой великой армии складывается собственная мифология о своих героях, и она, пожалуй, не самая маловажная со ставляющая боевого духа армии. Достославная чекан ность и сила греческих и римских характеров объясня ется в немалой степени тем, что мы знаем о каждом из них всего один или несколько выразительных анекдо тов и на их основе строим образ, который, конечно, же будет весьма чеканным потому, что природное многооб разие реального бытия уже не нарушает монолитности личности.

Каким бы важным ни было различие между устной и письменной традицией, оно само по себе не носит прин ципиального характера, тем более, если принять в сооб ражение тот факт, что все, что сто или тысячу лет назад было еще устной традицией, дошло до нас лишь благо даря его записи.

Другой подход к рассмотрению источников предло жила так называемая критическая школа, а именно разделение источников на первоисточники и вторич ные, производные. При этом подходе предполагается, что историческая традиция восходит к одной первона чальной форме, а что все прочие, более поздние, так или иначе ее использовали. При этом обходят молчанием вопрос, как же возник такой первоисточник. Следует ли считать таковым любого из участников битвы, кто затем смог рассказать о ней? Что же он видел со своих позиций, будучи, вероятно, подначальным? Насколько он знает о взаимосвязи всех моментов сражения? и т. д.

Кроме того, само собой разумеется, что в том случае, когда более поздний источник оказывается произведен ным из более раннего, то он вовсе и не источник;

а если нельзя уже установить его первоисточник, хотя он имел таковой, то для нас он будет по необходимости заменой первоисточника, но тем самым его значение не повыша ется. Короче говоря, этот подход не дает нам критерия принципиального различения разнообразных источни ков, но он заслуживает быть рассмотренным нами в раз деле о критическом методе, где мы вернемся к нему.

Точно так же недостаточно продуман вопрос о разли чении прямых и косвенных источников, когда под кос венными понимают источники, написанные вовсе не о том, ради чего мы их привлекаем к исследованию, ис пользуя как источники. Понятно, что здесь речь идет не о различных источниках, а о нашем различном упо треблении их. Например, если Евангелия, особенно три первых, для нас совершенно достоверный источник о жизни Иисуса, но в то же время они приводят некото рые сведения о римском цензе, представляющие опре деленный интерес для изучения государственного уст ройства Римской империи и позволяющие разрешить некоторые вопросы хронологии, то в предназначение Евангелий все же не входило служить источниками по истории и государственному устройству Рима, и, допус кая, что эти книги верны в мелочах, бывших для них малозначимыми, мы поступаем на свой страх и риск.

Возьмем другой пример. Если мы используем труды таких авторов, как Видукинд, Титмар, Випон, желая установить, скажем, понятие «principes» в государст венном праве XI–XII вв., то мы как бы заранее предпо лагаем, что эти авторы выбирали слова с дотошностью ученого правоведа, но ведь их внимание было прикова но совсем к другим материям, а никак не к этим юриди ческим терминам. Их труды могли бы считаться кос венными источниками по вопросам государственного права лишь тогда и постольку, поскольку можно допу стить, что эти авторы понимали техническое значение этих слов в духе своего времени, а не старательно избе гали их, исходя из избранной ими манеры изложения, как, например, поступал Геродот, который весьма ста рательно избегает официальных и технических выра жений, заменяя их описательными.

Как мы видим, все, что верно в теории косвенных и прямых источников, относится к другому разделу на ших лекций. Эти исторические книги, будучи остатка ми времени своего возникновения, пожалуй, впитали в себя атмосферу своей эпохи и ее общие представления, однако они передают их не с фотографической точно стью до мельчайших подробностей, а часто намеренно высказываются суммарно.

Из природы источников вытекает другое различие, более значительное. Если источники суть мнения, вос приятия, то в них заложен двойной момент;

момент воспринимающего и того, что он должен воспринять.

Согласно вышесказанному источники можно будет различать по принципу: какой из этих моментов силь нее заявляет о себе, являются ли источники в большей степени субъективными или же они основаны прежде всего на знании предмета, положения дел.

Дипломат обязан писать свои донесения, придержива ясь, насколько только возможно, сущности дела, ибо от этого зависит принятие важнейших решений;

со своей позиции он не может увидеть того, в какой связи нахо дится отдельный, непосредственно им наблюдаемый мо мент с другими, происходящими далеко от него события ми. Но, может быть, это увидят в той инстанции, куда он посылает донесения. Именно поэтому он непременно стремится изложить увиденное как можно проще.

И совсем иная ситуация, если от него потребуют письменно высказать его мнение о положении дел, как они ему видятся с его точки зрения, и о мерах, которые следует принять. Здесь он также имеет дело с фактами и, возможно, даже с теми же, которые он уже сообщал, но теперь они ему нужны, чтобы обосновать свое мне ние, высказать свои соображения по плану действий;

тут он может изложить свою точку зрения на взаимо связь сообщаемых им событий и отношений. Такая па мятная записка, несомненно, может служить историче ским источником, но это источник совсем иного рода, чем его донесение.

И, таким образом, у нас теперь в руках то, что нам надо, принцип различения источников. Тот или иной процесс, факт воспринимается, а затем излагается либо по возможности сухо, по деловому, т. е. макси мально прагматично, а именно излагается или с опорой только на внешние моменты общего контекста, или на основе внутренней каузальной связи, т. е. или в основ ном реферирующе, или, скорее, комбинирующе — либо в изложении превалирует субъективный элемент над деловым. И тут снова возможны два варианта: субъ ективный элемент доминирует либо потому, что эмо циональность сильнее делового элемента, jantastikV сильнее nohtikV,35 например, в народном сказании;

либо потому, что фактический элемент служит лишь материалом и поводом для дальнейших соображений и аргументации, скажем, в речах Демосфена или Эдвар да Берка, в комедиях Аристофана или «Генриаде» Вольтера.

Само собой разумеется, что сочинения, которые мы называем источниками, писались не для того, чтобы стать образцами данного жанра, и их нельзя строго раз ложить по этим четырем рубрикам, напротив, здесь имеет место многократное взаимопроникновение и пе рекрещивание. Но эти четыре рубрики дают нам схему, по которой мы с самого начала можем ориентироваться относительно пригодности источников для историче ского исследования.

а) Субъективный ряд источников. Мы убедились, что параллельно любому происшествию идет непосредст венное восприятие, транспонирование его в представ ление. То, что видел очевидец и рассказывает, переда ется дальше из уст в уста, понимаемое в свою очередь каждым по своему, так что факт очень скоро обрастает слухами, окрашен ими, искажен до неузнаваемости.

В эпохи просвещенные и литературные затем, пожа луй, начинаются всевозможные корректировки, и вме сте с письменной фиксацией факта суждение может быть легко подвергнуто дальнейшей проверке.

Там, где нет такого контроля или он слабый, склады вается весьма примечательная форма предания.

В позднем средневековье во всех странах христиан ского мира мы встречаем так называемые историче ские, или народные, песни, которые доподлинно пред ставляли общественное мнение, особенно в смутные времена, уж тем более до появления печатных «лету чих листков». Вспомним, майнцские песни времен им ператора Сигизмунда, песни Петера Эшенлоера, что распевали в корчмах, песни швейцарцев времен их вой ны с бургундцами, боевую песню дитмаршенцев о ме чах у Неокоруса (издание фон Лилиенкрона).

Бытует ложное представление о народных песнях, как будто они родились сами собой, путем generatio aequivoca:36 «Кто песенку эту нам сочинил». Народ хра нит в памяти то, что ему по сердцу, переделывая на свой лад: «На прохладном берегу Зале» (Куглер).

Чаще всего такие песни исчезают вместе с ситуаци ей, породившей их. Другие же остаются, если они пре красны или выражают непреходящие, понятные всем чувства, например песни о принце Евгении;

или иногда в текст старинной песни подставляется новый персо наж, скажем, Марлборо (Мальбрук). Новая точка зре ния на народные песни привела к новому пониманию сущности народного предания, что дало прекрасные ре зультаты.

Теперь уже видно, к каким новым открытиям ведет такой подход. «Сказание о Дитрихе», «Битва воронов», «Песнь о Хильдебранте» уходят своими корнями во времена Великого переселения народов. Все эти сказа ния готов, бургундов, франков слились в цикле сказа ний о Нибелунгах. И у германских народов повсюду пели такие песни еще до Великого переселения народов (Tacitus. Ann. II, 88: «Arminius canitur adhuc barbaras apud gentes»). Поэтическая, т. е. рифмованная форма, не имеет осо бого значения;

были и прозаические предания такого рода. Например, в Греции lgoi, которые так часто при водит Геродот в качестве своего источника;

и Пиндар (Pyth. IV), рассказывая предания о Крезе, Фаларисе и других, называет в качестве преданий ka] lgioi ka] !oido, буквально «рассказчиков ремесленников».

Однако, как правило, предпочтение оказывают по этической форме, благодаря чему воспоминание и пре дание хотя бы как то фиксируется. Конечно, такую фиксацию нельзя сравнить с письменной: напротив, пе редаваясь из уст в уста, песни постоянно изменяются.

Во всех этих сказаниях, песнях мировосприятие, по существу, субъективно. И тот факт, что, как правило, это анонимная субъективность, каковая здесь изна чально заявила о себе, не меняет сущности дела. В па мяти и представлениях всех сородичей, всех, кто при надлежит к одному племени или народу, эти песни, сказания живут и развиваются, вбирая в себя все новые представления, открытия и даже факты. Так, во време на папы Калликста II, около 1122 г., был включен, ве роятно, самим папой в сказание о Карле Великом хро ники Псевдо Турпина рассказ о крестовом походе коро ля. При описании событий сказание в конечном итоге лишается всякой исторической достоверности и, пол ностью пренебрегая прагматической и фактической стороной дела, становится тем поэтичнее, и исполнен ное чувством, идущим из глубины души, оно превраща ется в яркое выражение духа народа.

Помимо сказаний есть еще другая категория преда ний. Точно так же, как нечто внешне созданное, вовле ченное в круг представлений становится полностью субъективным, так и самое субъективное, глубоко ду шевно прочувствованное и продуманное, все, что на полняет и волнует душу как предчувствие божествен ного, излагается в форме историй, которые принимают ся на веру. Религиозное чувство проецируется в форму священных историй, в которых наше самое сокровен ное пытается как бы представить логику своей реально сти, находит свое подтверждение и оправдание. Миф и сказание встречаются, срастаясь друг с другом, исто рия и вера взаимопроникают друг в друга и, если и та, и другая, неразрывно слившись, забывают подлинное значение своего содержания, они продолжают жить в виде сказок.

Таким образом, у нас имеются подходы, необходи мые для понимания гомеровских, германских, индий ских народных сказаний, более древних книг Ветхого Завета. Как в «Нибелунгах» миф и сказание неразрыв но переплелись, например миф о Зигфриде и Брунгиль де и т. д. со сказаниями о Великом переселении наро дов, так и в «Илиаде» и «Одиссее» (Бенедиктус Низе) и т. д. Для исторического исследования Ветхого Завета одной из самых трудных задач является разграничение мифа и сказания;

как полагают, в основе рассказов о Самсоне, Исааке лежит миф.

Уже в мифе о Зигфриде, которого убивает Хаген, как полагают, можно установить историю священного года и годовой цикл праздников, по которому, согласно язы ческим верованиям, совершался год. Сюда же относят ся культ и гимны о Деметре и Коре, Геракле и его двена дцати подвигах. В природе культа заложен обычай от мечать священную историю богов по годовому циклу, а именно песнями и плясками встречать их ежегодное возвращение. Майский граф, которого кое где и сего дня выбирают и воздают ему почести,— один из послед них отзвуков языческих времен;

сюда можно отнести также праздничные обряды в ночь на Ивана Купалу, каковые использует Шекспир в «Сне в летнюю ночь».

По таким поводам у греков появились не только гим ны в честь бога и его деяний, но и возникли прежде все го праздничные театральные зрелища, представление о «страстях» Диониса и k[moV38 праздничной процессии, для которых позднее Эсхил сочинил «Орестею», впле тая в ее действие реформу ареопага своих дней, как если бы она имела отношение к сюжету художественно обрабатываемого им мифа.

То же самое можно сказать о средневековых мисте риях, прообразе нового драматического искусства, ко торое, особенно в Испании, в комедиях де Вега и Каль дерона было доведено до совершенства. Церковь рано приступила к созданию своего циклического церковно го года и цикла христианских праздников, занявших место языческих. Жития мучеников и святых, бесчис ленные vitae Sanctorum,39 каковые собраны в грандиоз ном труде болландистов, трансляции, т. е. рассказы о переселении какого либо святого или перенесении ре ликвии к новому месту назначения, являются лишь фрагментами великой христианской мифологии, кото рая, как и в эпосе язычников, предстает перед нами как смешение сказания и мифа. Еще надо добавить истории о чудесах и видниях, пышным цветом расцветают ле генды, культ Девы Марии, складываются постепенно учения об ангелах, представления об аде и чистили ще — явления, все дальше отходящие от реальности, но все же рисующие ее в отраженном свете чудес и деяний святых. Я напомню о грандиозной поэме Данте, кото рый, с полной достоверностью, наглядностью и мощной силой поэтического воображения воспевая Ад, Чисти лище и Рай, все же стоит обеими ногами на почве совре менной истории, в гуще борьбы своего времени.

Именно в этой поэме со всей четкостью проявляется та, другая сторона субъективного восприятия. Пребы вая в предельно напряженном и возбужденном состоя нии духа, он обращается к священным и мирским исто риям, преданиям церкви и мучительным воспоминани ям свой собственной политической жизни лишь как к материалу и форме изображения своих самых сокро венных мыслей и размышлений, чтобы, опираясь на ве сомость пережитых фактов, представить их как бы не опровержимо истинными. Несомненно, поэма Данте — наиценнейший исторический источник, но такой, где любой факт не только насквозь субъективно окрашен, но и вообще претендует и может быть только фактом внутреннего мира поэта.

Итак, понятно, к какому виду источников мы подо шли. Это такие источники, где авторы мысленно обра щаются к вопросам своего времени, политическим, церковным, социальным и т. д., чтобы на основе своего мировосприятия, своих исторических взглядов про комментировать их. Это та манера, к которой прибега ют великие ораторы Афин и Рима, например, Демосфен в «Олинфских речах», обращаясь к своему народу;

точ но так же, как и пророки Израиля проповедовали, гро зя неминуемыми карами, как все визионеры, вплоть до Сивилл, в своих виде провозглашали наступление ниях конца света, близкий Судный день Господний — это все та же манера, которую затем подхватили хилиасты пер вых веков христианства, которая возродилась в пам флетах Квинтомонархистов церковной революции в Англии XVII в.

Если вникнуть в суть данных примеров, то, сдается мне, ни у кого не будет сомнений, какого рода источни ки я имею ввиду.

б) Прагматический ряд.

Слово «прагматический» понимается здесь в том смысле, как его употребляет Полибий. Pr%gmata — это государственные дела, и он употребляет trpoV pragmatikV в противоположность манере, вошедшей в обиход у риторов и авторов развлекательных книг, а также для противопоставления своих сочинений рас сказам о мистических и легендарных вещах (Pol. X, 1;

IX, 2 и др.). Для Полибия писать «прагматически» зна чит излагать события со знанием дела и предмета.

Итак, мы называем прагматическими такие источ ники, авторы которых умышленно писали по возмож ности сухо, по деловому в двояком смысле: или придер живаясь внешнего хода событий, нисколько не забо тясь о мотивах и чувствах, или исходя из внутренней логической связи причины и следствия, средств и цели и т. д. Я старательно избегаю слова «объективный», по тому что оно привело бы к совершенно ошибочному по ниманию. Сначала об этом.

Лессинг однажды сказал в своей порой парадоксаль ной манере, что звание истриографа подобает лишь тому, кто пишет историю своего времени и своей стра ны, так как только в этом случае он может выступать как свидетель. Это было выражением довольно плоско го скептицизма. Лессинг полагал, что, поскольку в пре дании есть так много искаженного и неточного, то в ко нечном итоге можно говорить с уверенностью лишь о том, что можешь подтвердить как человек, «видевший собственными глазами или слышавший собственными ушами». Лессинг забыл, как бесконечно мало видит и слышит отдельный человек, и, кроме того, то немногое из увиденного и услышанного может быть совсем незна чительным, если пишущий видел и слышал, находясь, не как Цезарь или Фридрих Великий, на командном пункте, в центре становящихся событий. И даже те, ко гда говорят о какой либо битве, переговорах, о приня тых решениях и их последствиях, вынуждены пола гаться на докладываемые им донесения, а последние в свою очередь — не слепки действительности, любое сло во в них, любая фраза есть выжимка множества собы тийных моментов, обобщенных рапортующим, т. е. лю бой другой вестовой сообщает со своего пункта наблюде ния и несколько иначе. Даже Фридрих II не смог разо браться в бесчисленных отдельных действиях, состав ляющих все вместе сражение, потому что, например о битве при Колине было распространено его военачаль никами, особенно из лагеря фон Дессау, не говоря уж из лагеря противников, множество противоречивых дан ных;

но в общем и целом ход этой битвы ясен. Я держал в руках бесчисленные донесения прусских офицеров из корпуса Йорка, например рапорты о сражении у Кацба ха: всего три четыре от командующих бригадами, на ос новании их Йорк поручил адъютанту составить общую сводку своего корпуса;

плюс донесения двух других корпусов;

эти сводки не только расходились между со бой в отдельных деталях, но русские господа кое где просто напросто лгали;

но затем по политическим сооб ражениям Мюфлингу пришлось составить общую свод ку в пользу русских, и битва была названа ради Сакена по речке Кацбах, в то время как главное сражение про исходило возле бушующей Нейсы. И так повсюду, где еще можно проверить предание. Изложение всегда тем ненадежнее, чем оно более детально, или, точнее гово ря, не в деталях и в их наглядности заключается исти на. Не те, кто видел «собственными глазами и слышал собственными ушами», как полагал Лессинг, являются ручателями истины;

с них и того довольно, если они верно передают все, что можно было увидеть и услы шать с их пункта наблюдения.

Чтобы завершить обзор прагматических источни ков, нам следует учесть еще один аспект.

Что касается преимущественно субъективной кате гории источников, то можно считать ее отличительным признаком некоторую невольную сентиментальную со причастность, потребность высказать то, что волновало нашу душу. Тот, кто сочинил этот логос, кто сложил эту песенку, имел в виду не сам факт, событие, свидетелем которого, возможно, он был, а то, как ему рассказать об этом по своему, попривлекательнее;

для него коррект ность повествования отошла на задний план, дав волю его чувствам, каковые его обуревали в момент этого происшествия, и его намерению пробудить такие же чувства у слушателей.

Смысл же и цель прагматических источников на правлены на знание предмета и беспристрастное сооб щение о нем, что для них с самого начала является оп ределяющим. И, таким образом, именно цель и дает нам необходимый критерий определения категории источников. И тогда для нас будет иметь значение, было ли сообщение предназначено одному или не скольким, или всем, с какой целью оно было записано, является ли оно личными дневниковыми записями или обращено к современникам, потомкам, или оно было предназначено для поучения, практического при менения, развлечения.

1. Наипервейший и самый естественный мотив напи сания письма — желание сообщить кому либо другому в письме, если этого нельзя сделать устно, о происшед шем или услышанном. И тем самым мы охарактеризо вали первую категорию источников, имеющую исклю чительное значение: письма.

Ценность письма целиком и полностью зависит от та лантливости и положения пишущего, но не только от этого, а до некоторой степени от положения и интересов адресата. Как отличается Шиллер в письмах к Гете от Шиллера в письмах к Вильгельму фон Гумбольдту!

А если письмо не относится к сфере частной корреспон денции, если оно направлено должностному лицу, глав нокомандующему армии, ведущему министру, сувере ну, то оно приобретает совершенно иной характер и ста новится деловым документом (Бисмарк у Пошингера).

Необъятная область эпистолярного материала про стирается от самых банальных мелочей до самых зна чительных писем. В письмах Лютера, Меланхтона и других реформаторов мы ощущаем живое мироощуще ние той эпохи. Сохранившиеся письма XV в. Энея Силь вио Пикколомини, Поджо, других деятелей времен Констанцского и Базельского соборов, вошедшие в со лидное собрание Мартена и Дюрана, дают нам массу са мого поучительного исторического материала в живом, хотя и одностороннем, восприятии непосредственных участников событий. И такие письма встречаются, на чиная от святого Бонифация, папы Григория Великого, двенадцати книг «Varia»40 Кассиодора. Можно себе во образить, какой сокровищницей будет для нас собрание писем в «Monumenta Germaniae historica», которое из дает Ваттенбах.

Есть превосходные собрания писем античного перио да: римского — письма Цицерона, Плиния Младшего;

греческого — письма многих знаменитых государст венных мужей, философов, ораторов и т. д.;

но боль шинство этих писем — подделки, как это стало неоспо римым фактом со времени появления критики Бентли на письма Фалариса.

Здесь следует учесть еще два момента. Во первых, письма по своей природе могут полностью перейти в ка тегорию субъективных источников, если авторы изли вают в них свои чувства и высказывают свои соображе ния, как, например, великолепные письма мадам де Се винье эпохи Людовика XIV или письма Рахель (Фарн гаген), и весьма показательно, что именно в конце XVIII в. стало очень популярно писать романы в пись мах («Кларисса», «Грандисон»).

Во вторых, очень интересны частные письма англий ских и голландских послов: законы республики и пар ламентерской Англии не позволяют в официальной корреспонденции обсуждать важные и секретные мате рии, и из этого положения находят выход: пишут о та ких вещах как бы тайно, в частных письмах. Это необ ходимо знать, чтобы оценить переписку Яна де Витта или Николая Гейнзиуса, или герцога Веллингтона.

Для критики источников интересны, но несколько в ином плане, отдельные письма эпохи Александра Вели кого. В своем исследовании об источниках по истории Александра я указал на то, что материалом, на основа нии которого написаны первые источники о походах Александра, были, как доказано, письма, а именно письма его самого и к нему;

достоверность одних можно установить со всей определенностью, другие дошли до нас в виде надписей (например, его указания по возвра щению эллинских изгнанников). А Эсхин рассказыва ет о Демосфене, как тот накануне битвы при Иссе, когда всяк ожидал, что маленькое македонское войско будет растоптано под копытами многочисленной персидской конницы, расхаживал в экклесии, торжествующе по казывая письма «во всех десяти пальцах». Мы из ис точников узнаём, что уже десятью годами раньше стра тег Тимофей брал с собой на войну Исократа, чтобы тот писал письма к демосу Афин, а Фукидид (VII, 10) упо минает письма, которые писал афинянам Никий из Си цилии. Было бы весьма заманчиво когда нибудь сопо ставить все из таких писем греческого, эллинистиче ского и римского времени, что можно еще разыскать и найти в наших источниках.

2. Вторым важным аспектом является тот факт, что именно из писем такого рода возникли газеты. Под этим словом я понимаю прежде всего тот тип храня щихся в наших архивах известий, которые стали появ ляться с XV в. прежде всего и главным образом в таких крупных торговых центрах, как Венеция, Данциг, Лю бек, а также Прага, Рим, Флоренция и т. д., они выхо дили из контор крупных купеческих домов, куда стека лись вести со всех сторон и адресовались деловым парт нерам, а немного позднее князьям. Например, я знаю реляции, посылаемые торговым домом Якоба Фуггера курфюрсту Фридриху Мудрому и его наследникам.

В конце XVI в. в доме Фугнеров была в совершенстве на лажена и стала регулярной рассылка таких известий;

собрание реляций дома Фуггеров за несколько десяти летий хранится в Веймарском архиве. С наступлением Реформации такие новости, реляции начинают печа тать уже в виде «летучих листков» с сообщениями о рейхстагах, религиозных диспутах, военных событи ях, и Слейдан добрую часть своих сведений черпал из подобных материалов. Затем, по преданию, в Венеции во время войны с турками в 1550 г. было принято распо ряжение, чтобы в одном трактире, вход в который сто ил одну gazetta, один веницианский алтын, публично растолковывали поступающие известия. Газета в со временном смысле слова родилась из таких листков от тисков, а именно с тех пор, как они начали выходить ре гулярно в почтовый день, обычно по четвергам. Первой такой газетой пока считается венская «Реляция всех самых знаменательных достопамятных событий» за 1609 год (в Гейдельберской библиотеке хранятся листков in 12), т. е. еженедельные номера, в которых каждый отдельный листок, помеченный датой, начи нается словами: «Новости из Праги, Лондона» и т. д.

В течение двух последующих десятилетий такие газеты стали выходить везде, в качестве заголовка особой по пулярностью пользовались такие названия, как «Мер курий» в Голландии и Франции, а в Англии и Голлан дии «куранты».

Весьма интересно, что уже в Риме со времени Цице рона имелась своего рода газета, сначала «acta diurna tam senatus quam populi».41 (Sueton. Caes. 20), а со вре мени Императоров «acta urbana»,42 естественно, как ис точники они в высшей степени важны.

Пожалуй, та же потребность вызвала издание {EjhmerdeV в лагере Александра, в них cообщали о собы тиях придворной жизни в царском лагере, и, вероятно, существовали и военные ефемериды в форме писем, мо жет быть, это были упоминаемые иногда письма к Ан типатру, которые затем регулярно рассылались через особых гонцов (bubliojroi) сатрапам и стратегам.

От газет мы продвинемся еще на один шаг вперед.

С тех пор, как вскоре после Вестфальского мира цензу ра стала пристальнее следить за газетами, воскрес ста рый обычай рукописных газет в новом значении, на пример, известный Абрахам Викефорт во времена Яна де Витта. Если сочинители таких газет не имели воз можности напечатать все, а зачастую самое лучшее, они наряду со своими газетами писали от руки реля ции, которые затем примерно раз в неделю рассылали в конвертах князьям, магистратам и т. д. за хорошее воз награждение, например, Руссе, Родрик, Гарейс, Мер лин, Амон и т. д.

Далее, в XVII в. стало очень популярным писать по литические брошюры в форме писем и публиковать их (Lettre d’un gentilhomme43 или Lettre d’un Hollandois un ami44 и т. д.), своего рода маска, дававшая то преиму щество, что можно было писать более индивидуально, выражая при этом свою, одностороннюю точку зрения.

Образцы подобных памфлетов, принадлежащих перу известных государственных деятелей, дает нам не толь ко английская литература (Уолпол, Честерфилд, Бо лингброк и т. д.);

Фридрих Великий писал, чаще всего сам, военные сводки во время двух Силезских войн, а именно в форме писем «Lettre d’un officier Prussien un de ses amis»,45 и его письма являются самым достовер ным источником об этих войнах.

3. Следующей формой непосредственных и первых сообщений мы можем назвать дневники самого разного рода, начиная с тех, которые ведутся целиком в личных интересах и с субъективной односторонностью, до та ких, которые регистрируют по возможности сухо еже дневные деловые происшествия, как это положено в служебных журналах, и тем самым они переходят, соб ственно говоря, из цикла источников в разряд деловых остатков. В таком случае главная цель состоит в том, чтобы зафиксировать все, что принадлежит летучему мгновению: факт, ситуацию, чувство или представле ние, какими они были на самом деле, прежде, чем более новые события и свежие впечатления видоизменят их.

Разумеется, такие дневники тем значительнее, чем шире кругозор того, кто ведет их, чем более богатое со бытиями время, когда он пишет, чем масштабнее его личность и чем более деятельное участие он принимал в событиях эпохи. Если Леопольд фон Бух из близкого окружения Великого курфюрста в 1674–1683 гг. вел дневник, то понятно, как важно, что этот дневник со хранился. Именно тогда, когда дневники пишутся с оп ределенным интересом, как, например, военный днев ник полковника фон Шака за 1812— 1815 гг. и дневник графа Фридриха Дона того же времени, которые я смог использовать для биографии Йорка, то они тем поучи тельнее.

Дневники приобретают для нас тем большее значе ние, чем более ранним является их происхождение.

Дневник Льва Рожмитальского, шурина короля Подеб рада, который вел молодой магнат во время своего путе шествия по Германии, Бургундии, Англии, Франции, Испании, приводит массу исключительно интересных известий. Если обратиться к античности, то к такому же типу относится дошедший до нас в отрывках в «Ин дике» Арриана дневник путешествий Неарха, который вел флот Александра от Инда к Евфрату. И, без сомне ния, в основе «Анабасиса» Ксенофонта лежат записи путевого журнала, сделанные во время возвращения на родину 10 000 греков, о чем свидетельствуют заметки о стадиях, парасангах и многое другое.

Исходным пунктом для определения другой, близ кой к журналам, категории мог бы служить еще один пример из античности. Царь Антигон Одноглазый час то приводил в изумление посланцев, являющихся к нему на аудиенцию, точностью своей памяти, он пом нил, кто уже раз был у него 10, 20 лет назад, о чем он вел с ним переговоры, какой ответ от него получил;

у него были pomnmata, записки для памяти, обо всех делах, и перед аудиенцией он наводил в них справку, чтобы знать суть дела.

Подобные заметки встречаются в самых различных формах. Так, например, журналы поступления и выда чи бумаг, которые были заведены в княжеских кабине тах, вошедшие в обиход в XIV— XV вв. книги ежеднев ных записей в отдельных патрицианских семьях в Нюрнберге, Майнце и т. д.;

обычай записывать все важ ные решения городского совета и происшествия в горо де, чтобы в практических делах иметь возможность на вести справку (бумаги служили в качестве свидетелей);

точно такой же характер носят книги записей маркгра фа Альбрехта Ахилла. Можно назвать много таких ис точников вплоть до полковых книг приказов и паролей, из которых мы черпаем, например, самые важные и иногда единственные сведения по военной истории Пруссии во время царствования Фридриха Великого.

4. Как четвертый вид непосредственных записей к дневникам примыкают хроники, анналы. Если письма, дневники характеризуются тем, что лицо или лица, ав торы или секретари, писали о том, что интересовало их лично или касалось круга деловых партнеров или кол лег, желая, чтобы эти факты не забылись, то хроники имеют иной кругозор. Хроники стремятся зафиксиро вать вообще все достойное внимания, что произошло или случилось в действительности, как правило, во вре меннй последовательности или, по крайней мере, по годам.

В наипростейшей форме таковую временну после ю довательность показывают списки эпонимов ассирий ских царей, которые издал Джорж Смит на основании глиняных табличек из Хорсабада: на каждый год прав ления какого либо царя на протяжении всего его царст вования приходится свой эпоним, т. е. высокие чинов ники двора, наместники провинций сменяют в этой должности друг друга по очереди. В этих списках в от дельные годы добавляют сведения о покоренных наро дах и завоеванных городах.

Несомненно, в Египте не только в одном храме ве лись такие хронологические записи, разумеется, в про стой последовательности царей с указанием их полных имен, и не только начертанные иероглифами — у нас есть несколько таких,— но и написанные демотикой на папирусе. Уже цитируемые древними !nagraja Фив и Гелиополиса были такого рода списками и, они, оче видно, имели исторические добавления, как это можно понять, обратившись к фрагментам книги жреца Мане та, приводимым, в частности, в книге Иосифа Флавия «Contra Apionem».46 Такого рода, пожалуй, и книги Царств и Паралипомена из Ветхого Завета.

Ибо здесь, как и повсюду в античности, не было дру гого типа хронологии — я имею в виду летоисчисле ния,— кроме как по правящим царям, причем каждый год их правления исчисляли по порядку.

Каких трудов и усилий стоило народам придти хотя бы и к такому малоудобному способу летоисчисления, можно наглядно проследить на примере греков. Каж дый греческий город сам по себе считал по эпонимам, жрецам, царям, архонтам, пританам и т. д. Списки та ких эпонимов были, но, конечно же, чем дальше вглубь веков, тем они были ненадежнее. Мы знаем о такой palaiot%th !nagraj спартанских царей, о списке жриц храма Геры в Аргосе, возможно, и здесь записы вали отдельные исторические факты. Но вряд ли с ними можно связать так называемых rogr%joi, o kat„ «toV prattmena gr%jonteV,47 как объясняют граммати ки это слово (ионийцы Азии говорят roV вместо ra, crnoV. Ибо древнейший из известных нам горографов (логографов) Харон из Лампсака — ровесник Персид ских войн. А всевозможные краткие хроникообразные заметки, встречающиеся у более поздних авторов, та ких, как Диодор, Диоген Лаэртский, заимствованы от нюдь не из древнейших, непритязательных хроник, а из таблиц александрийской эпохи, например, такую таблицу составил Аполлидор, а за сто лет до него подоб ная таблица (marmor Parium) была высечена на камне, вероятно, для дидактических целей. Своего рода атти ческие хроники во время Демосфена попытались соз дать Андротион, а через сто лет Филохор.

Что касается хронологической фиксации в Риме, то дела там обстояли не менее плачевно, употребляемые там для этой цели списки консулов из за колебаний от носительно начала года были малопригодны, так что, создавая со времени Третьей Пунической войны четкие списки, были вынуждены прибегать к различным вставкам, подтасовкам и другим насильственным сред ствам. Конечно, были уже annales maximi, вести кото рые был обязан Pontifex Maximus48, таблица месяцев, calendarium, и таблица лет, liber annalis («книга горо да» как ее называет Моммзен), в ней перечислялись ежегодные консулы. Но если оригинал этой книги и не погиб в так называемом «галльском пожаре» в 399 г.— ибо Рим не был тогда сожжен,— то все же во времена Варрона и Цицерона его уже не было, а были лишь ко пии, в том числе написанные в храме Юноны Монеты на полотняном свитке. В этой старой liber annalis, вероят но, кратко отмечались, какие знамения, триумфы, эпи демии и т. п. случались в каждом году. Далее, вероятно, такие записки делали и другие должностные лица, ска жем, плебеи эдилы, некоторые семьи. Обо всем этом трудно судить с уверенностью. Во всяком случае в Риме делали попытки писать повествования в форме анна лов, сначала Фабий Пиктор во время Второй Пуниче ской войны на греческом языке, а Невий и Энний ла тинскими стихами;

эта та форма, которую Тацит в сво их «Анналах» поднял на недосягаемую высоту.

Но наряду с анналами продолжали пользоваться ка лендарной формой, которая в свою очередь положила начало средневековых хроник, как показал Моммзен в статье о Хронографе 354 года. Этот римский хронограф императорского периода содержит календарь на год, консульские фасты до 354 года, расчет пасхалий до 412 г., список городских префектов, дни смерти муче ников и т. д. и, наконец, «Всемирную хронику» Иеро нима. Именно такую форму календаря ввели церкви и монастыри, и она стала основой записей всякого рода, необходимых для церковных и практических целей.

Затем, непрерывно развивая эту форму римского ка лендаря, добавляя другие случающиеся в каждом году события придворной и государственной жизни, посте пенно вырабатывали относительно подробные хрони ки. И нет ничего удивительного в том, что, например, один монастырь заимствовал свою хронику у другого, списывая ее, а затем продолжая на свой лад. Эти хрони ки, особенно более поздние, приближаются до некото рой степени к подлинной историографии, например хро ника Эккехарда монастыря Аура («Chronica Uraugien sis», ок. 1110 г.).

От этой более старой формы хроник отличается более поздняя, каковая складывается главным образом в го родах. В Италии ее начало можно датировать середи ной XIII в. (братья Виллани), в Германии — началом XIV в., со времени создания Страсбургской хроники Клозенера и Эльзасской хроники Якоба Твингера Ке нигсгофенского, а затем следуют городские хроники Любека, Кельна, Берна, Магдебурга. Уже то обстоя тельство, что их писали чаще всего не духовные лица, а городские писари, и что в этих хрониках интересы го рода и его округи выдвигаются на передний план, при дает им совсем иной характер. И они становятся под линной историографией, как, например, превосходная «Бернская хроника» Конрада Юстингера;

но они име ют еще то преимущество, что кругозор их авторов замы кается исключительно интересами города, и тем самым их пишут с односторонней точки зрения.

Параллельно с хрониками через все средневековье проходят исторические сочинения более свободной формы, обозначаемые то как annales, то как historiae.

Их образцами были римские хроники, и средневековые авторы отчасти подражали им, особенно Светонию. Это было отчасти продиктовано намерением получить та ким образом исторический обзор, например, Павел Диакон, писавший в эпоху Карла Великого, в основу своей хроники кладет Евтропия, а там, где тот заканчи вает свое повествование, выкручивается, как только может, а затем его хронику доводит до 820 г. Ландульф Сагакс. Целью одних хроник является проследить ис торию определенного народа или государства, напри мер, у Павла Диакона —историю лангобардов, у Григо рия Турского — историю франков, у Иордана — исто рию остготов. Задачей других было рассказать в форме анналов об определенных периодах времени, напри мер, Флодоар в своих «Анналах» подробно записывает современные события от 919 г. до 986 г.

Разумеется, значение сведений, сообщаемых хрони ками и анналами, тем меньше, чем дальше — как по времени, так и по общественному положению — их ав торы отстоят от записываемых ими событий, и наобо рот, их значение тем возрастает, чем ближе они к ним, тем более, если они их современники или так или иначе причастны к ним.

Таким образом, у нас есть теперь еще две формы ис точников, и та, и другая, собственно говоря, ставили перед собой цель просвещения современников и потом ков или по крайней мере претендовали на это.

5. Теперь перейдем к достопримечательностям;

в сочинениях под таким названием знаменитые деятели сообщают о событиях, свидетелями и участниками ко торых они были. Этот жанр появляется лишь тогда, ко гда складывается подлинная публичная жизнь, кото рая придает таким специфическим повествованиям значение и вызывает интерес к ним;

и здесь все равно, считает ли автор, что именно его ви событий особо дение привлекательно и его личность достойна особого вни мания, или он хочет так или иначе оправдать, объяс нить свои намерения, или желает, чтобы факты дошли до потомков в его интерпретации. Рассказчик здесь в центре повествования;

его интересы есть та категория, на основе которой и ведется повествование.

Примечательно, что такая форма изложения появи лась сначала в Греции в пору Перикла и софистов, а именно в „Upomnmata Иона Хиосского, и такая повество вательная форма развивалась вплоть до Арата;

в Риме первым к ней обратился Катон Старший в сочинении «De sua vita»,49 а затем ею пользовались вплоть до времени Императоров, а позднее она возродилась в высокопросве щенном мире позднего ислама — я имею в виду мемуары султана Бабура (ок. 1500). В западноевропейском средне вековье эта форма долгое время отсутствовала. Однако в некоторой степени сюда можно отнести «Antapodosis» епископа Лиудпранда времен Оттона I. Затем, начиная с XIV в. эта форма повествования возрождается прежде всего в романских странах. Во Франции, например, хро ники Фруассара о франко английских войнах XIV в., а затем хроники Филиппа де Коммина (ок. 1480) дают тол чок написанию ряда мемуаров, той традиции, которая с этого момента, все обогащаясь и преумножаясь, продол жается до наших дней в многообразии форм, тенденций, точек зрения, хотя и не без подделок.

6. Близки к мемуарам те рассказы, в которых видные деятели не только излагают достопримечательности своей жизни, но и берутся рассказывать со своей точки зрения историю своего времени, повествуя при этом на основе своего опыта и соответственно своим взглядам о тех событиях, свидетелями, а может быть, и виновни ками которых они были сами. Возглавляет такой раз ряд источников Фукидид, сюда же относятся и Поли бий, и явно тенденциозные Commentarii50 Цезаря.

В Риме, как правило, для этого вида изложения упот ребляют слово «historia», например, Гелий (Noct. att.

V, 18) проводит границу между историями и анналами:

«historia earum rerum, quibus rebus gerendis ipse inter fuerit is qui narret». Главным здесь является не прекрасный стиль и не со мнительная слава владения искусством исторического повествования, а компетентность, основательное зна ние обсуждаемых вещей. Такие мемуары встречаются в средние века, так, например, Нитхард, сын Эгинхарда и внук Карла Великого, который в Historiarum libri IV сообщает о междоусобице сыновей Людовика Благочес тивого, в которой он сам принимал участие как дипло мат и воин;

эти книги он написал в 840— 843 гг. по зада нию Карла Лысого. Можно назвать еще Випона, канц лера Конрада II;

епископа Николауса из Бутринто, ко торый писал для Генриха VII. Император Карл V сочи нил такую книгу об истории своей жизни, фрагменты которой сохранились. Карл V диктовал свои мемуары «De sua vita»,52 опубликованные в 1602 г., но затем бес следно исчезнувшие, пока их снова не нашли в переводе на португальский язык (Commentaires de Charles Quint publis par Kervyn de Lettenhove. 1862). К этой же кате гории относятся «Histoire de mon temps»53 Фридриха Великого и другие его мемуары.

7. Если, рассказывая о разряде источников, обоб щенных нами под понятием «прагматические», мы на чали с самых простых, деловых сообщений и заверши ли этот разряд комбинирующими источниками, т. е. та кими, в которых факты излагают, предварительно со поставив их, установив между ними более глубокую взаимосвязь, выявив более значительные цели и зада чи, то понятно, что записки государственных мужей и военачальников приближаются к источникам такого рода, ибо они стремятся не только сообщить факты, но и выявить их значение, их взаимосвязь, их подлинное историческое содержание.

В приведенных выше примерах авторы делают за метки, исходя из собственного опыта и в течение своей практической деятельности, и для нас их труды явля ются источниками, поскольку они на основе знания предмета так изложили факты, могли их так изложить.

Но точно так же, сопоставляя и выдвигая гипотезы, могут поступать и излагать события и те писатели, ко торые далеко отстоят от них. Все равно, будет ли это ис тория их времени, или история прошлого, даже давно минувшего времени, поскольку они рассказывают не о чем то своем, совершенном ими самими, ценность их изложения всегда будет заключаться именно в таких соображениях, сопоставлениях, выводах, причем не имеет никакого значения, произведены ли они на осно вании научного исследования или использования но вых материалов, остававшихся до сих пор вне поля зре ния историков: архивных материалов, грамот, остат ков иного рода;

и эти материалы могут стать тогда но выми источниками.

Следовательно, сюда относится огромное число исто рических произведений, которые весьма неравноцен ны, и для любого исследователя представляют совсем иной интерес, чем источники. В этих книгах главное — не эти соображения, т. е. представления, которые сло жились у автора, а сами материалы, которыми он опе рировал, и в этом случае следует попытаться, насколь ко это возможно, распознать цель этих операций, чтобы затем как бы вышелушить материал. Ибо в таких ис точниках обычно кроется то политическая или церков ная тенденция, которая сказалась на трактовке мате риала, например, по большему счету, в историографии Ветхого Завета, то на передний план выступает общеис торический интерес, т. е. стремление обобщить всеоб щую историю по возможности полно и наглядно, на пример у Диодора Сицилийского, то к рассказу приме шиваются патриотические и национальные тенденции, как, например, у Ливия или в «Истории Европы в 1789–1815 гг.» Тьера, истории эпохи, конец которой он еще застал будучи мальчиком. А, быть может, здесь проявляется интерес назидательного развлечения или занимательного назидания, образцы которого можно найти во многих скучнейших произведениях Вольтера.

А то заявляют о себе все эти тенденции сразу, как вооб ще в продукции новейшего времени.

Мы поговорим обо всех этих формах в разделе «То пика».

Естественно, что с ростом потребностей образования исторический материал начинают перерабатывать, под гоняя все сильнее под общепринятые понятия, и в конеч ном итоге мы имеем вместо живого постижения истории формальную fable convenue. И такой процесс мы можем наблюдать уже в Греции, где исторический материал обобщают, все сильнее ужимая, пока, наконец, пошлей шие школьные учебники и справочники не начинают удовлетворять потребности обучения и образования;

точ но так же было в римской литературе, когда писатели типа Флора и Евтропия поставляли суммарные, ужатые варианты великой историографии времен Республики и Августа. Они — последыши эпохи упадка историогра фии, в их книгах едва ли когда заходит речь о действи тельных взаимосвязях событий, понимании и исследова нии их. Я уже не говорю о нынешнем преподавании исто рии, каковое принято считать обязательным для общего образования;

это великое заблуждение нашей школьной и образовательной системы полагать, что подобные схе матические и поверхностные знания необходимы для об щего образования, и вообще могут дать его.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.