WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Вяч.Вс.ИВАНОВ · ЧЕТ И НЕЧЕТ Асимметрия мозга и знаковых систем © Издательство «Советское радио», 1978 г. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Пожелание Отдохнем! является инклюзивным, оно относится одновременно и к говорящему, и к слушающему, тогда как Отдохни! обращено только к слушающему. Точно так же Пой- демте! является инклюзивным обращением (к себе самому и к группе слушающих или к одному слушающему, если к нему обращаются вежливо а Вы), а Пойдите! — форма, обращенная к слушающему (или слушающим).

Если первые два лица в естественных языках обозначают уча- Рис. 37. Акт речевого общения и категория лица в естественном языке стников речевого общения, то формы третьего лица (а отчасти и формы эксклюзивного множественного числа) относятся, как правило, к тому человеку или тем людям, которые не участвуют в речевом общении.

Третье лицо по своему значению определяется отрицательно:

тем, что человек (или люди) не участвует в речевом общении, не является ни говорящим (первым лицом), ни слушающим (вторым лицом). С этим значением третьего лица согласуются и особенности его выражения во многих языках, где оно в глаго- ле часто обозначается отсутствием какого бы то ни было оконча- ния в отличие от первого и второго лиц, имеющих особые окон- чания.

Естественные языки различаются лишь тем, как в них выра- жается лицо: в глаголе (как это обычно в большинстве языков мира), в личном местоимении или же в каких-либо других фир- мах.

В русском предложении я думаю лицо (первое, указывающее на то, что мыслит говорящий — субъект речи, являющийся одно- временно и сознающим себя субъектом мысли) выражено лич- ным местоимением (я) и окончанием глагола (думаю). В анало- гичном латинском предложении cogito (я мыслю) нет необходимости в выражении лица посредством особого личного местоимения: латинское личное местоимение ego (я) может быть добавлено только для усиления (например, чтобы передать смысл именно я, а не кто-нибудь другой).

В английском / think (я мыслю) лицо выражено только местоимением, что видно из противоположного ему you think (ты думаешь). Этим объясняется разница между латинским изречением Декарта cogito ergo sum (я мыслю, следовательно, я существую), где союз ergo связывает две глагольные формы первого лица, и английским переводом этой фразы / thihk, therefore I am, в котором при каждом сказуемом — глаголе в форме первого лица (мыслю, существую) ставится подлежа- щее—личное местоимение первого лица, как и в обычном рус- ском переводе изречения. Отличие русского способа выраже- ния категории лица посредством личного местоимения от латинского обозначения с помощью личного окончания отчет- ливо видно в русских формах прошедшего времени, где в гла- голе (я думал, ты думал, он думал) лицо не выражается, оно передается личным местоимением.

Есть некоторые языки, где категория лица почти не выра- жена в глаголе, но и личные местоимения тоже употребляются в них ограниченно. Примером могут служить такие языки Вос- точной Азии, как китайский и литературный корейский язык.

Однако именно в подобных языках наглядно видна связь этой категории с характером речевого общения. В разговоре с нез- накомым человеком на литературном корейском языке (как и в литературном китайском) употребление личных местоимений считалось невежливым, они заменялись другими словами:

господин, учитель, хозяин дома и т. п. Такое почтительное на- именование слушающего составляет одну из характерных черт феодально-вежливых языков многих стран Азии определенного периода. Здесь отчетливо видна зависимость языковых форм выражения от самой социальной ситуации, преобладавшей в большинстве случаев речевого общения (рис. 38).

Перефразируя слова Бора, можно сказать, что естествен- ный язык весь пронизан ссылками на самый акт речевого об- щения. Этот вывод подтверждается исследованием целого ряда других основных грамматических категорий, которые свойст- венны значительному числу языков мира.

Ссылками на акт речи определяются такие основные кате- гории глагола, как время: настоящее время — это время, сов- падающее с актом речи, прошедшее время ему предшествует, "Раб, слуга" "Ученик" "Ваша милость" "Младший брат" "Господин" "Ничтожный человек" "Учитель" "Мелкая личность" "Старый старший брат" "Маленький человек" Рис. 38. Замены личных местоимений в феодально-вежливых языках а будущее за ним следует [118, с. 129]. Место «мига говоре- ния» между ему предшествующим прошлым и будущим, кото- рое за ним следует, раскрыла Марина Цветаева с присущей ей поэтической силой проникновения в душу языка:

Да вот и сейчас, словарю Предавши бессмертную силу — Да разве я то говорю, Что знала, — пока не раскрыла Рта, знала еще на черте Губ, той — за которой осколки...

И снова, во всей полноте, Знать буду — как только умолкну.

Сами глагольные времена в этих заключительных строфах стихотворения «Куст» обозначают миг речи (сейчас...говорю— настоящее время), предшествовавшее ему состояние (Что зна- ла — пока не раскрыла рта — прошедшее время) и будущее вре- мя, наступающее сразу по окончании речи (знать буду — как только умолкну).

Лирическая поэзия сосредоточена на выражении личности поэта в минуту самого акта поэтической речи. Оттого поэту может быть удивительно несовпадение его я, каким оно пред- стает в момент речи, и того — другого человека, который назы- вал себя прежде тем же словом, как в первых строфах стихот- ворения В. Ходасевича «Перед зеркалом», где тот — отраже- ние поэта в зеркале:

Я, я, я. Что за дикое слово' Неужели вон тот — это я?

Разве мама любила такого, Желтосерого, полуседого И всезнающего, как змея?

В этих стихах поэт до боли остро ощущает, что я принадле- жит только сейчас, только моменту речи. С прошедшим време- нем связаны другие я — мы меняем души, не тела, по словам Гумилева.

Характерно, что, издавая давно написанное сочинение, автор нередко делает примечание, в котором оговаривается, что сейчас он уже не согласен с тем, что думал раньше.

С точки зрения естественного языка представление о я вне времени («существующем довременно и единолично», говоря словами Ивана Карамазова) парадоксально, я определяется самим моментом речи. Сейчас — это временная точка, которую можно определить, только сославшись на акт речи: сейчас — это когда я говорю. Точно так же сегодня, в отличие от вчера и завтра, определяется как день, в который происходит акт речи. Естественный язык описывает время, отсчитывая от мо- мента речи, выступающего всегда как точка отсчета: этим язы- ковое время отличается от времени физического и от времени психологического (описанием различий между которыми начи- наются книги Винера по кибернетике).

Напротив, именно та теория времени, которая коренится в особенностях естественного языка, оказала влияние на ис- следования в области оснований математики. Одно из направ- лений этих исследований, восходящее к идеям Пуанкаре [76, с. 293], рассматривает натуральный ряд как такую после- довательность, еще не наступившие члены которой могут быть построены в будущем. Здесь проявляется то, что современная математика не только выросла из естественного языка, но и до сих пор иногда сохраняет с ним неразрывную связь в осмысле- нии самих своих основ.

К пониманию я в его отношении к моменту речи достаточ- но близок и общенаучный принцип, сформулированный круп- нейшим математиком XX в. Г. Вейлем: «Предположим, что существует в момент / только один индивид в некотором состо- янии С, существенно отличном от состояний всех других инди- видов, если через некоторый промежуток времени, особенно если это очень малый промежуток, в момент t' один и только один индивид находится в состоянии С', мало отличающемся от состояния С, или «подобного типа» для состояния С, то это свидетельствует о справедливости предположения, что мы име- ем дело с тем же самым индивидом и в момент t, и в момент t'. Вместо t и t' можно рассматривать целую последователь- ность моментов t, t', t"... Это волна, двигающаяся на поверхно- сти воды. Если отбросить внутреннюю уверенность в тождестве чьего-то «Я» и все связи, основанные на этой уверенности (Я тот же человек, который встречал вас тогда и сейчас), то нужно воспользоваться теми же средствами (вспомним знаме- нитые сцены узнавания в мировой литературе, начиная с «Одиссеи»)...» [119, с. 315—316J.

В финале «Одиссеи» Пенелопа сперва сомневается в том, в самом ли деле перед ней ее супруг, вернувшийся из ;

алеких странствий. Сама она так говорит своему сыну Телемаху:

когда он Подлинно царь Одиссей, возвратившийся в дом свой, мы способ Оба имеем надежный друг другу открыться. Свои мы Тайные, людям другим неизвестные, знаки имеем.

(Перевод В А. Жуковского) Подобным образом и в волшебных сказках героиня узнает героя по примете, одной ей известной. Следовательно, самый сюжет подобных древних произведений словесности основан в известной мере на особенностях представления времени в естественном языке.

Не только формы времени, но и формы наклонения в есте- ственном языке ориентированы на точку зрения говорящего.

Фраза ему следовало бы давно прийти означает, что, как пола- гает говорящий, кто-то третий, о ком идет речь, должен уже давно быть в том месте, где происходит разговор.

Каждое высказывание на естественном языке предполагает наличие в нем такого субъективного глагола, который можег быть опущен говорящим, но должен домысливаться слушаю- щим. Даже нейтральное предложение, казалось бы просто утверждающее объективный факт, Сегодня холодно при пра- вильном его понимании слушающим (человеком или вычисли- тельной машиной) предполагает возможность таких реплик, Рис. 39. Время и пространство с точки зрения говорящего как Ты что, мерзнешь? или Ты смотрел на градусник? или даже А у тебя болит голова? (если собеседник знает, что гово рящий реагирует на похолодание головной болью) и т. п. Сог- ласно математической теории формальных грамматик, если — грамматически правильное выражение, то и Я утверждаю, что — грамматически правильное выражение [46, с, 202].

Более того, эти два высказывания, как правило, равнозначны.

С моментом речи и самим говорящим соотносится то обоз начение пространства, которое выражается наречием здесь [120, с. 146]. Со слушающим и с другими лицами, не участвх ющими в акте речи, соотносятся другие пространственные на- речия там, в той стороне, туда и т. д. Во многих языках есть специальные пространственные обозначения, связанные с каж дым из трех лиц: в латинском языке hic — указательное место- имение первого лица, iste — второго лица, ille — третьего лица Латинское haec urbs (этот город) относится к городу, где живет говорящий (мой, наш город), ista urbs (этот город) означает твой, ваш город, ilia urbs (тот город) относится к го- роду, удаленному от говорящего (или упомянутому раньше) (рис. 39).

С точкой зрения говорящего связаны и другие пространст- венные обозначения местонахождения предметов и лиц или их передвижения. В русском предложении Слева раскинулись пу- стыри (начальная строка стихотворения Анны Ахматовой) в явной форме не выражено, слева от кого они раскинулись.

Во многих языках это уточнение необходимо.

В значительном числе языков понятие я по существу мыс- лится как гораздо более широкое, чем то, к которому привычны люди, говорящие на современных европейских языках. Я вклю- чает не только тело человека и его части, но в определенном смысле и другие предметы и даже других людей, от этого я не- отъемлемых. Например, обозначения рыболовных снастей в язы- ках Меланезии употребляются всегда с притяжательным место- имением типа «мой, от меня не отделимый». В ряде языков так же обозначаются и пространственные отношения: «мой, не от- делимый от меня верх» в смысле «надо мной» и т. д.

В подобных явлениях отчетливо проявляется то, что круп- нейший польский лингвист Курилович (1895—1978) назвал «антропоцентрической установкой человека, объясняемой из ос- новной ситуации речевого общения» [118, с. 26]. Говорящий субъект оказывается в центре как временной, так и пространст- венной картины, изображаемой в естественном языке.

129 5 Зак. «ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛИ», КОД И СООБЩЕНИЕ Акт речи, определяющий по существу все основные ка- тегории естественного языка, делает их значение чрезвычайно подвижным. Каждый человек, произносящий высказывание, дол- жен быть в состоянии приспособить слова и формы, обознача- ющие лицо, время, наклонение, пространство и другие категории, зависящие от акта речи, к условиям речевого обще- ния. Эти условия всегда различны, следовательно, значение таких слов и форм в определенном смысле «пустое». Слова я и ты не соотносятся ни с какой реальностью, кроме самого акта речи и его участников, каковы бы они ни были [120, с. 288]. Целый ряд языковых форм, таких, как вопрос, ответы да и нет, приказания, поняты только на фоне конкретного диалога, вне акта речи сами по себе они лишаются смысла.

В работе, основанной на применении к исследованию есте- ственного языка некоторых общих идей теории информации, один из создателей современной лингвистики Р. О. Якобсон называет слова и формы, зависящие от акта речи, «переключа- телями» — «шифтерами» [121] (английское shifter от to shift - переключать, переводить, сдвигать).

Мысль Р. Якобсона о роли «переключателей» развивает Р. Том в своей топологической модели естественного языка.

По его модели всякое языковое высказывание описывает про- странственно-временной процесс. «Переключатели» же локали- зуют область, в которой этот процесс развертывается. Локали- зация дается по отношению к той пространственно-временной области, в которой находятся говорящий и слушающий [42, 46, с. 215]. В устном естественном языке такая локализация необ- ходима в подавляющем большинстве высказываний. Поэтому не только в них всегда обнаруживаются «переключатели», но и более того — каждое высказывание в целом обязательно локализовано с их помощью.

Для описания особенностей «переключателей» Якобсон вос- пользовался понятиями «код» и «сообщение», получившими точное значение в теории информации.

Под кодом понимается способ представления информации в форме, пригодной для передачи по некоторому каналу (рис. 40). Предполагается, что при пользовании одним и тем же кодом (естественным языком в случае языкового общения) декодирующее устройство (мозг слушающего человека или вы- числительная машина) восстанавливает сообщение (смысл текста) в той же самой форме, в какой оно было закодировано кодирующим устройством (мозгом говорящего или машиной, использующей естественный язык) Пользуясь терминами «код» и «сообщение», заимствованными из словаря теории ин- формации, Якобсон характеризует «переключатели» как такие кодовые элементы, которые в самом коде (в языке) определя- ются отсылками к речевому сообщению (высказыванию). Со- общения о сообщении могут преобладать в нашей речи [121, с. 96]. Многие виды гуманитарных областей знания характеризуются преимущественной установкой на передачу речи других авторов в виде цитат или переложений. Но и в повседневной речи постоянно используются разные формы передачи чужих высказываний.

Рис. 40. Схема передачи информации Наш замечательный исследователь истории культуры.. Бахтин (1895—1975 гг.) показал, что по мере развития литературы происходит постепенное усложнение способов передачи «чужого слова» — слова другого человека, отличного от говорящего. По словам Бахтина, до недавнего времени целому направлению европейской мысли была свойственна монологичность, установка на мышление одного человека.

Прямо противоположный диалогический подход характерен и для науки XX века, и для его искусства, хотя предвосхищение этой тенденции есть у более ранних мыслителей и художников.

Нильс Бор говорил о серии картин японского художника Хокусаи «Сто видов Фудзи-ямы», что эти картины — лучшее воплощение его идеи дополнительности: одна и та же гора предстает в каждой из картин по-новому, общее впечатление возникает из всей их совокупности. Точно так же в романе Достоевского не предлагается одного-единственного взгляда на мир, читатель видит мир попеременно глазами Алеши Карамазова и каждого из его братьев.

Еще до выхода в свет в 1929 г. монографии.. Бахтина о Достоевском роль принципа диалогичности для всей челове- ческой культуры установил М. Бубер в книге «Я и ты», впер- 131 5* вые изданной в 1923 г. Первая часть этой книги посвящена личным местоимениям я и ты, которые Бубер называл «основ- ными словами» [122].

Говоря с полным правом о том, что эти слова обозначают не какие-либо предметы, а отношения, Бубер подчеркивал, что «примитивные» языки (такие, как зулусский и фиджи) выра- жают именно отношения прежде всего. В этой книге (и двух последующих, где развернута его концепция диалога) Бубер делит разные установления человеческих коллективов на та- кие, которые ориентированы на я, и иные — ориентированные на ты. Можно было бы сравнить этот подход с тем, что соглас- но современной лингвистике и поэтике различие точки зрения говорящего (я) и слушающего (ты) лежит в основе языковых категорий.

Если, как думал Бор (под чьим влиянием лингвистика и при- шла к этой идее), Рассел и многие другие крупнейшие ученые нашего века, язык самой науки стремится идти по пути преодо- ления ссылок на говорящий субъект, то и литература в ка- кой-то мере решает сходную задачу. Но в ней сложная картина мира создается путем переплетения разных индивидуальных картин.

Язык литературы при этом в передаче внутреннего моноло- га героя становится предельно субъективным. Эта характерная особенность искусства нового времени была отчетливо выраже- на Б. Л. Пастернаком уже в его юношеском эстетическом док- ладе, где утверждалось, что «эта субъективность не является свойством отдельного человека, но есть качество родовое, сверхличное, что это субъективность человеческого мира, чело- веческого рода... от каждой умирающей личности остается доля неумирающей родовой субъективности, которая содержа- лась в человеке при жизни и которою он участвовал в истории человеческого существования» [123, с. 219].

В сохранившихся тезисах этого доклада, прочитанного 10 февраля 1913 г., поэзия определялась как «безумие без безумного»: суть искусства состоит в передаче необычности взгляда художника на мир, но не в характеристике необычно- сти самого художника. Поэтому современное искусство обнару- живает неожиданные далеко идущие переклички с современной наукой, которая изучает взаимодействие прибора и объекта, этим прибором исследуемого (автор\ этой книги довелось слы- шать такую формулировку этой мысли от Б. Л. Пастернака не- задолго до его смерти — в апреле 1960 г.).

Понятие общечеловеческой субъективности в искусстве очень близко к тому, что лингвисты описывают как субъективность языка [120]. Это свойство характеризует не одного писателя не одного говорящего, а каждого писателя и каждого говоря- щего, потому что оно коренится в основных особенностях самого способа общения, ими используемого. Если раньше лирика пере- давала речь говорящего, то теперь и в поэзии, и в прозе учаща- ются опыты передачи внутренней речи.

Загадкой внутренней речи и ее происхождения все больше занимаются и ученые. В речевом общении детей друг с другом замечается особое явление, названное психологами «эгоцентри- ческой речью». Дети говорят в присутствии друг друга, но каж- дый из них говорит о своем. Но для того, чтобы думать вслух, детям еще нужно присутствие других ребят.

Как установил Ж. Пиаже, в определенном возрасте эгоцент- рическая речь у детей исчезает. По гипотезе Л. С. Выготского, в этом возрасте из эгоцентрической речи возникает внутренняя речь. В терминах кибернетики развитие внутренней речи из «внешней» можно сравнить с движением от программ, которые ранее вводились в машину, к программам, которые строятся самой машиной.

В том возрасте, когда ребенок только еще научился говорить и склонен к эгоцентрической речи, для него особую трудность представляют те слова, которые в языке «переключают» речь от одного говорящего к другому. Характерно, что дети, вполне уже усвоившие язык, тем не менее с большим трудом обучаются пра- вильному употреблению личных местоимений. Ребенку проще называть себя постоянно по имени, избегая коварного и загадоч- ного я: Петя хочет кушать вместо я хочу есть и т. п. Научившись же называть себя я, ребенок отказывает в этом праве своему собеседнику.

Трудность обучения личным местоимениям для детей состо- ит в том, что каждый из собеседников попеременно присваивает себе это наименование (я) и возможность называть другого на ты (или вы) (рис. 41).

Научившись менять личное местоимение в разговоре, ребе- нок не понимает, в каких случаях это делать не нужно. В своей книге «От двух до пяти» К. И. Чуковский рассказывает, что ког- да девочка услышала от няни песню:

И никто не узнает, Где могилка моя, эту песню девочка стала петь так:

И никто не узнает, Где могилка твоя.

Чуковский по этому поводу вспоминает о замечательном рас- сказе Пантелеева «Буква «ты». В этом рассказе девочка, обуча- ясь грамоте, никак не может взять в толк, что это за буква я и заменяет ее на «ты»: фразу в книге «Якову дали яблоко» она прочитала «Тыкову дали тыблоко».

Верность описания особенностей детской речи в этом расска- зе можно подтвердить словами трехлетней Наташи, пришедшей впервые из детского сада. На вопрос «Как зовут воспитательни- цу?» Наташа сказала: «Ее зовут На вы», «А как же ты ее зовешь? «На мы», отвечает Наташа.

То, что труднее всего выучить в дет- стве, раньше всего теряется при болез- ни, вызывающей поражение или рас- пад речи. Эта закономерность, сформу- лированная Л. С. Выготским, относит- ся и к личным местоимениям. Различ- ные типы душевных болезней и невро- зов характеризуются изменением отно- шения человека к самому себе. При шизофрении может произойти полное исчезновение местоимения я и других переключателей из речи больного [47].

Один из больных, описанных психиат- рами с такой точки зрения, постоянно твердил: «Я уже больше не я».

Связь особых представлений о соб- ственном я с психологией детского воз- раста хорошо видна у такого удиви- тельного человека, как С. В. Шерешев- ский, наделенный поразительной па- мятью. Он вспоминал о своем детстве:

«Вот утро... Мне надо идти в школу...

Уже скоро восемь часов... Надо встать, одеться, надеть пальто и шапку, гало- ши... Я не могу остаться в кровати..., и Рис. 41. Кто Робинзон?

вот я начинаю злиться... Я ведь вижу, как я должен идти в школу..., но поче- му он не идет в школу?... Вот «он» под- нимается, одевается... надевает гало- ши..., вот «он» уже пошел в школу...

Ну, теперь все в порядке... Я остаюсь дома, а «он» пойдет. Вдруг входит отец: «Так поздно, а ты еще не ушел в школу?» Шерешевский, многие поразительные психологические спо- собности которого были связаны с его крайней инфантиль- ностью, сохранил это я и в зрелом возрасте, когда он признал- ся психологу. «Вот я сижу у вас, я задумываюсь... Вы госте- приимный хозяин, вы спрашиваете: «Как вы расцениваете эти папиросы?...» «Ничего себе, средние...» Я бы так никогда не ответил, а он может так ответить. Это нетактично, но объяс- нить такую оплошность ему я не могу. Я отвлекся, и он гово- рит не так, как надо» [39, с. 84].

Необычное отношение к своему я проявляется и у многих больших поэтов, «наделенных каким-то вечным детством», говоря словами стихов Ахматовой. Немецкий романист и поэт Гессе описывал, как он самого себя наблюдал со стороны на курорте, словно раздваиваясь на наблюдателя и наблюдаемого (что опять-таки приводит на ум аналогию с современной физикой).

Как замечает Э. Бенвенист, слова гениального французско- го поэта Артюра Рембо je est un a litre (я - это кто-то другой) представляют собой характерное выражение такого душевного состояния, когда я как бы отделяется («отчуждается») от человека [120, с. 264] («я для меня мало, кто-то из меня вырывается упрямо», по словам другого большого поэта — Маяковского).

Согласно гипотезе, по которой развитие детского языка повторяет эволюцию языка вообще (как в биологии онтоге- нез — развитие индивидуального организма повторяет филоге- нез — эволюцию вида), следовало бы ждать, что и в истории языков сохранились следы позднего возникновения личных местоимений. По мысли известного философа Кассирера, одним из первых исследовавшего субъективность в языке, древней- шими словами, обозначавшими говорящего, могли быть указа- ния на его тело (еще до возникновения личных местоимений).

Косвенное подтверждение этому можно видеть в том, что в аранта некоторые слова со значением местоимений образо- ваны и от слов, обозначающих части тела. В развитии ребенка личному местоимению я предшествует осознание своего тела (как бы отражение его в зеркале) [48].

Чтобы обозначить себя самого в отличие от другого чело- века, во многих первобытных обществах говорящий пользуется средством, которое выходит за пределы естественного языка;

у каждого человека есть «своя песня». Такие песни известны У саами (лопарей) на крайнем севере Европы, у индейцев пле- мени сирионо в джунглях Боливии, у коряков на Камчатке.

Воспроизводя мир древних германцев, Вагнер в «Кольце Нибелунгов» оживил «собственные песни», присвоив каждому персонажу его лейтмотив. В кино сходный прием использован в «8Ѕ» Феллини, где у главного героя есть свой лейтмотив.

Автор этой книги слышал последние «собственные песни», еще сохранившиеся в памяти кетов (енисейских остяков), кото- рых он видел во время экспедиции по изучению языка кетов на Енисее летом 1962 г. У кетской «собственной песни» семь Рис. 42. «Своя песнь» и позывные радиостанции частей, потому что кеты верили, что у каждого человека семь душ, из них шесть могут быть общие с другими животными.

а седьмой душой человек (как и медведь, у кетов считающийся человеком) от них отличается. Шаманы у кетов могли обмени- ваться собственными песнями, и тогда душа от одного шамана переходила к другому.

У песни есть неоспоримое достоинство по сравнению с лич- ным местоимением я: это местоимение каждый говорящий себе присваивает заново (что и сбивает с толку детей), а собствен- ная песнь, как имя, принадлежит только ее владельцу (до тех пор, пока он по своей воле не отдаст ее другому). В наш век таким способом обозначают себя не люди, а радиостанции, чьи позывные можно рассматривать как своего рода «собствен- ные песни» в той системе связи, которую с кибернетической точки зрения можно уподобить общению между людьми (рис. 42).

Узнавание человека по голосу, относящееся к функциям правого полушария [25], бесспорно, древнее, чем называние человека по имени, не говоря уже об использовании местоиме- ний (способ обозначения индивида особой мелодией известен на гораздо более ранних стадиях биологической эволюции у птиц). Любопытно, что и жест указания на свое тело, по Кассиреру предшествовавший местоимениям, можно соотнести с функциями правого полушария.

При электросудорожном шоке правого полушария в речи больных обнаруживается большое число переключателей, в частности личных местоимений первого лица. Можно думать, что эти слова существенным образом связаны с характерными особенностями доминантного речевого полушария.

По модели известного польского психиатра Кемпинского, применившего к описанию психики человека некоторые кибер- нетические понятия, следует разграничивать энергетический метаболизм (обмен энергией между средой и организмом) и метаболизм информационный (обмен информацией между сре- дой и индивидом) [124]. В большой мере вторая задача — сло- весный обмен информацией с другими людьми - выпол- няется в человеческом обществе левым полушарием. Слова — переключатели служат для этого необходимым инструментом.

Установка на сознание самого индивида и соответственно на личные местоимения и другие переключатели соотносится с левым полушарием, тогда как взаимодействие с внешним миром принадлежит к основным функциям правого.

ЭГОЦЕНТРИЧЕСКИЕ СЛОВА И ЯЗЫК НАУКИ Наблюдения над детским языком, расстройствами ре- чи при нервных болезнях и языком первобытных племен позво- ляют предположить, что такие «переключатели», как личные местоимения, характеризуют относительно поздний период раз- вития естественного языка. Тем не менее во всех современных языках (не исключая и австралийских) мы встречаем хотя бы некоторые из «переключателей». Более того, именно они и состав- ляют специфику естественного языка, отличающую его от всех искусственных языков науки (в частности, математической логики) и машинных языков. Даже в тех случаях, когда язык 137 6 Зак. науки не стал еще полностью формализованным, в нем, например, в обычных научных сочинениях на русском языке, на- блюдается тенденция к стиранию форм личного выражения.

Ученые избегают называть себя личным местоимением пер- вого лица, а если это и делают, то даже в статьях и книгах, подписанных одним автором, используют местоимения множе- ственного числа (мы обнаружили в своей лаборатории), где менее явно выражено соотнесение высказывания с одним лишь говорящим. С этим согласуется и тяготение научного стиля к безличным или неопределенно-личным глагольным конструк- циям (было обнаружено, что...;

для этого добавляют следую- щие вещества и т. д.). Если в структуру естественного языка благодаря «переключателям» встроены ссылки на людей — участников акта речевого общения, то в современном научном языке субъектом — автором высказывания чаще всего оказы- вается целая группа людей. Одним из выражений этого слу- жит увеличение числа работ, под которыми подписываются группы ученых (в идеале, не всегда осуществляющемся, все] подписывающиеся под работой в ней реально участвуют) *.

Стремление к обобщенно-собирательному авторству прояв- ляется не только в числе подписей под работами или в употреб- лении местоимений мы, наш (и соответствующих глагольных форм), но и в том, насколько каждый труд должен учитывать опыт всех предшествовавших исследований по этой же теме.

Не только в обзорных сочинениях, которые становятся (осо- бенно в быстро развивающихся науках) одним из основных видов научных публикаций, но и в оригинальных статьях пол- нота библиографии и знание современного состояния проблемы считаются обязательными.

Для иллюстрации того, в какой степени на задний план отходит проблема личного авторства, можно напомнить, один из крупнейших представителей гуманитарной мысли XX] века Бахтин из пяти книг, изданных им при жизни, три первые опубликовал под чужими именами (из более ранних аналогичных примеров можно было бы вспомнить Спинозу и датского мыслителя XIX в. Серена Кьеркегора). Большая группа французских математиков, чьи работы составили эпоху в развитии этой науки, всему миру известна под условной общей фамилией Бурбаки. Для ученого высказывание мысли становится более существенным, чем преходящий факт упоми- нания его личного имени.

* Недавняя экспериментальная работа по физике высоких энергий, зани- мающая в журнале всего 3 страницы, была подписана 55 авторами [113, с. 687—688 и рис. 5].

Наука вся в целом может рассматриваться в кибернетиче- ском смысле как единая сложно организованная система, внутри которой выделение отдельных личностей с собственно научной точки зрения едва ли оправдано. Этим не умаляется их роль, но она тем значительнее, чем быстрее они помогают общему продвижению вперед науки как единого целого. Эта принципи- ально «сверхличная» (или «надличная») установка современ- ных ученых прокладывает себе путь через преграды личных тщеславий и стремления к отдельным «спортивным» рекордам в науке. Стирание субъективного и личного начала в науке согласуется с последовательным устранением в языке науки всех ссылок на данный акт речи и его участников.

Одним из первых глубоко проанализировал эту особенность научного языка Бертран Рассел. В своем логическом анализе естественного языка Рассел обратил особое внимание на «пере- ключатели», которые он именовал «эгоцентрическими словами» (или «эгоцентрическими особенностями» — английское egocent- ric particulars): «Целью как науки, так и обыденного здравого смысла является замещение изменчивой субъективности эго- центрических слов нейтральными общественными терминами» [125, с. 119—120]. По мнению Рассела, «в этом процессе наше- го избавления от субъективности истолкование эгоцентриче- ских слов представляет собой один из существенных шагов» [125, с. 124]. Значение достижений таких лингвистов, как Э. Бенвенист, Ю. Курилович, Р. О. Якобсон, исследовавших роль переключателей в естественном языке, выходит далеко за пределы лингвистики.

Мысль Рассела о характере эгоцентрических слов получила дальнейшее развитие у X. Рейхенбаха, который в своей книге по математической логике [126] первым из логиков посвятил Целую главу опыту логико-математического анализа естествен- ного языка. Рейхенбах исходил из различения индивидуально- го знака (английское token) и знака-символа (symbol), пред- ставляющего собой класс сходных друг с другом индивидуаль- ных знаков. Слова и предложения естественного языка представляют собой индивидуальные знаки. Значение эгоцент- рического слова всякий раз определяется соответствующим индивидуальным знаком, произнесенным или написанным во время индивидуального акта речи [126].

Вслед за Расселом Рейхенбах полагает, что слово это мо- служить для определения значения всех остальных эгоцен- трических слов. Все их значения выводимы из сочетания этот знак. Слово я означает человека, который произносит этот знак. Слово сейчас означает время, когда этот знак произно- 139 6* сится. Следовательно, задача определения значений эгоцентри- ческих слов сводится к определению значения сочетания этот знак.

Его значение можно объяснить сопоставив его с употребле- нием кавычек в логическом языке. В этом последнем кавычки ' ' служат для обозначения такого употребления слова, когда слово относится к самому себе, например, в предложе- нии 'душа' состоит из четырех букв, где 'душа' использовано не как обычное слово русского языка, а как название этого слова Такое употребление слова называется автонимным согласно терминологии, принятой в математической логике и математи- ке;

Якобсон [121] определяет такое употребление как «сооб- щение, относящееся к коду».

Если кавычки позволяют превратить слово естественного языка (душа) в автонимное наименование этого слова ('душа'), то особые знаковые кавычки (обозначаются стрелка- ми над строкой— ) позволяют превратить индивиду- альный знак в другой индивидуальный знак, обозначающий сам этот индивидуальный знак.

В таком случае, например, предложение На листе бумаги напечатали этот знак можно заменить равнозначным ему пред- ложением На листе бумаги напечатали. На листе бумаги напечатали этот знак. При такой записи, по мнению Рей- хенбаха, эгоцентрический характер утрачивается.

Необходимость различения логических ' ' и знаковых кавычек вызвана гем, что индивидуальный знак, но определению, не может повторяться — его можно употребить только однажды. Поэтому с помощью знаковых кавычек можно создать не имя индивидуального знака, а другой индивидуаль- ный знак, его обозначающий (условно каждый такой новый знак обозначается как ;

следовательно, приведенную фразу можно записать и так: на листе бумаги напечатали ).

Предложенный Рейхенбахом способ описания значения эгоцентрических слов предполагает возможность всякий раз пользоваться такими индивидуальными знаками, обозначаю- щими индивидуальные знаки. Например, в своей логической записи знаменитой фразы Мартина Лютера «Здесь я стою» (Hier stehe ich), сказанной на соборе в Вормсе в 1521 г., Рей- хенбах заменяет все высказывание, произнесенное Лютером, посредством условного сокращения (иначе можно в дан- ном случае записать с помощью знаковых кавычек как Здесь я стою ). Тогда здесь определяется как такое место где произносится, я определяется как тот человек, который говорит. Но само высказывание Лютера, скрываемое под знаковыми кавычками или под символом, все состоит из эго- центрических слов и форм, которые внутри этого высказывания могут быть определены опять-таки только через соотнесение самим этим высказыванием.

Для логической записи эгоцентрических высказываний Рей- хенбах применил йота-оператор (оператор дескрипции), что со- гласуется с пониманием им как индивидуального знака.

При таком понимании дескрипт удовлетворяет условию един- ственности. По этой же причине йота-оператор используется и для передачи в логическом языке того смысла, который в естественном языке (например, английском) выражается определенным артиклем. Определенный артикль в естествен- ном языке в большинстве случаев может рассматриваться как особого рода эгоцентрическое слово, потому что определенность отсчитывается с точки зрения говорящего (или слушающего).

В предлагаемой Рейхенбахом логической записи высказыва- ния Лютера используются, кроме обычной символики исчисления предикатов ( z— существует такой z, что или для некоторо- го z) символ (йота-оператор) для дескрипций, и условные обозначения конкретных предикатов st («стоять», немецкое stehen, английское stand), sp («говорить», немецкое sprechen, английское speak) и переменных x (человек), z (место).

Логическая запись st (x) ( z) sp (x,, z), (z) ( x) sp (x,, z) означает тот человек х, которому принадлежит произнесенное в месте г высказывание ( Здесь я стою ), стоит в том ме- сте, где человеком сказано ( Здесь я стою ) (буквально:

предикат стоять относится к индивидуальному объекту х, для которого выполняется условие, что х говорит в некотором месте 2, и к индивидуальному объекту z, для которого выполняется условие, что в z некоторый х говорит ).

Предложенная Рейхенбахом запись для эгоцентрических слов при всей ее кажущейся парадоксальности полезна в том отноше- нии, что в ней явно раскрываются скрытые в значении каждого из этих слов ссылки на данный конкретный акт речи (передачу сообщения ), вне которого понять их нельзя. Проблема их опре- деления сводится в простейших случаях к проблеме выработки логических средств записи прямой речи.

Рейхенбах приходит к выводу, что в определенном смысле эгоцентрические слова — это псевдослова, так как разные случаи их употребления не равнозначны. Значение этих слов может быть объяснено не на самом естественном языке, а лишь на дру- гом языке (метаязыке), на котором мы описываем этот естест- венный язык. Но и на этом метаязыке мы можем только описать тот отрывок прямой речи, ссылка на который определяет данное употребление эгоцентрического слова. Такое логическое прояс- нение смысла эгоцентрических слов весьма важно и для иссле- дования некоторых парадоксов, занимавших уже умы мыслите, лей Греции, а в XX веке оказавшихся одной из главных проблем математической логики.

Парадокс лжеца состоит в одновременной истинности и ложности следующего утверждения: «Это утверждение, кото- рое я сейчас делаю, ложно». Г. Вейль заметил, что в естествен- ном языке парадокс зависит от эгоцентрических слов это, я, сейчас, которые взрывают смысл высказывания [127]. В этом смысле можно согласиться с известной формулировкой логика Пеано — создателя весьма совершенных способов построения искусственного логического языка, оригинальность которых однако, долгое время затрудняла понимание работ Пеано и жур- нала, издававшегося им на этом языке Пеано о другом отчасти сходном парадоксе еще в начале нашего века сказал, что «он относится не к математике, а к лингвистике» Но именно матема- тика в XX веке много сделала для понимания сути парадоксов тем самым помогая уяснить и лингвистическою их сторону.

Современная формулировка парадокса лжеца совпадает с афоризмом Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь» [55] В высказывании «Я лжец» в явном виде парадокс еще не высту- пает (потому что лжец однажды и мог бы сказать правду) Но поскольку к каждому утверждению в естественном языке силу его субъективности можно добавить «Я утверждаю, что », это высказывание по языковым правилам оказывается равнозначным «Я утверждаю, что я лжец».

Из этого видно, что в естественном языке парадокс вызывает- ся субъективностью языка, благодаря которой в самом высказы- вании содержатся отсылки к нему самому — в эгоцентрических словах. Поэтому и способ явной логической записи этой особен- ности эгоцентрических слов, предложенный Рейхенбахом, суще- ствен для уяснения причин возникновения парадоксов в выска- зываниях на естественном языке.

Возможность построения такой машины, которая могла бы употреблять «эгоцентрические слова» («переключатели») так же, как их употребляют люди, обсуждалась Расселом [128, с. 105—106]. По мысли Рассела, машина, которая добавляла бы к словесному описанию испытываемых ею воздействий слово это (это— красный цвет, это — синий цвет и т. п.), не воспроиз- водила бы существенных черт человеческого речевого поведения В самом деле, в данном случае это — всего лишь добавление к последующим словам. По словам Рассела, с таким же успехом можно было бы построить машину, которая бы добавляла к тем же обозначениям цветов бессмысленное слово — абракадабра красный цвет, абракадабра синий цвет и т. п. [128, с. 105]. Мож- но заметить, что то же самое справедливо и в отношении той модели естественного языка, согласно которой к каждому выска- зыванию можно добавить предшествующее ему Я утверждаю, что...

По Расселу, машина приблизилась бы к моделированию че- ловеческой речевой деятельности, если бы через некоторое время после первого опыта машина могла бы описать его словами То был красный цвет [128, с. 105] Соответствующий физиологи- ческий механизм, лежащий в основе употребления слова то человеком, Рассел описывает как отсрочку словесной реакции на стимул, оговариваясь (с полным на то основанием), что эта схема еще слишком груба В качестве простейшего примера, противоречащего схеме Рассела, можно сослаться на распространенные у многих наро- дов анекдоты о тугодумах, которые не сразу реагируют на смешной рассказ.

Неважно, каков реальный промежуток физического времени между стимулом (в этом случае — смешным рассказом) и реак- цией (смехом или словами тугодума). Важно, воспринимает ли говорящий этот стимул как актуальный для себя в момент, когда он на него реагирует Поэтому описание эгоцентрических слов, в которых отчетливо проявляется субъективность естественного языка, в терминах строго объективных (например, с помощью интервала физического времени между стимулом и словесной реакцией на этот стимул) не соответствует сути описываемого явления. Для понимания языкового времени (как и вообще пере- ключателей — эгоцентрических слов) оказывается необходимым учитывать и различия между правым полушарием, ориентире ванным на настоящее, и левым, занятым планированием буду- щего.

Вообще оказалось недостаточным рассмотрение естественно- го языка как словесных реакций человека на стимулы внешней среды, особенно популярное в американской науке середины на- шего века Это убедительно показал Н. Хомский. Еще раньше Н. А. Бернштейн заметил, что язык не может быть описан с по- мощью подобной упрощенной схемы.

Н. А Бернштейн обратил внимание на значение таких эле- ментов языка (названных им «словами-операторами», что согла- суется с пониманием термина «оператор» в искусственных язы- ках), которые сами по себе ничего не обозначают, но указывают на различные отношения в речи. Наличие таких слов в языке, по мысли Н. А. Бернштейна, противоречит замыслу описать его просто как множество элементов (сигналов), отображающих некоторые другие множества / (сигналов стимулов, происходя- щих из внешней среды). В качестве примеров фраз, не поддаю- щихся такому объяснению, Н. А. Бернштейн приводил высказы- вания, содержащие эгоцентрические слова: ты мыслишь, мы по- мыслим и т. п. [18].

По мысли Н. А. Бернштейна, развитой потом во многих рабо- тах наших ученых, сам естественный язык представляет собой модель мира. Эгоцентрические слова предполагают такую модель, где в центре при разговоре находится сам говорящий.

ПОЧЕМУ СЛОВО «ЭТОТ» НЕПОНЯТНО РОБОТУ В ходе разговора человека с роботом, поднимающим кубики, в Лаборатории искусственного интеллекта, произошел та- кой обмен репликами. На приказание Grasp the pyramid (Схвати эту пирамиду) робот, оставшийся бездеятельным, возразил:

/ don't understand, which pyramid you mean (Я не знаю, какую из пирамид ты имеешь в виду). Робот ничего не будет делать до тех пор, пока человек не объяснит ему, какую из трех пирамид (красную, синюю или зеленую) он должен взять. Определенный артикль the в английской фразе (как и указательное местоиме- ние эту в русском переводе) — эгоцентрическое слово: говоряще- му ясно, какую из пирамид он имеет в виду, в устном разговоре он может пояснить это жестом, показать на предмет, но роботу эгоцентрическое слово непонятно.

В этом разговоре машина понимает только те случаи упот- ребления определенного артикля, где он относится к предметам, в данной ситуации единственным. По этой же причине машина правильно употребляет и понимает местоимения I (я) и you (вы), потому что они в этой предельно упрощенной ситуации всегда относятся только к самой машине и к одному и тому же человеку, с ней говорящему. При таком употреблении местоиме- ний, принципиально отличном от обычного их использования, они аналогичны собственным именам. Робот еще находится на уровне мальчика, называющего себя «Петя» («Петя играет» и т. п.). Робот умеет только переворачивать I (я) и you (вы), употребляя их то по отношению к себе, то по отношению к свое- му единственному собеседнику. Но в реальном общении I и you могут относиться к разным собеседникам, иногда многочислен- ным.

Для того, чтобы машина правильно понимала естественный язык, должны были бы быть, построены правила «переключения» всех эгоцентрических слов и форм на ситуацию каждого данного акта речевого общения. Каждый «индивидуальный знак» () по-новому определяет другие зависящие от него по своему значе- нию эгоцентрические слова.

В рассуждении Рассела интересна мысль о роли времени и памяти для моделирования значений эгоцентрических слов.

Можно попытаться выяснить, сколько таких индивидуальных знаков или высказываний хранится обычно в памяти человека.

Приблизительную оценку этой величины может дать то, что на- пример, каждый школьник помнит обычно свои разговоры с то- варищами и их ответы на уроках за последние дни, а лектор помнит вопросы, заданные ему после лекции или на семинаре.

Как видно из текстов евангелий и из мемуарной литературы нового времени, при большом внимании к другому человеку мож- но запомнить буквально все его основные высказывания на про- тяжении очень длительного времени. По отношению не только к близким, но и к далеким знакомым, употребление эгоцентриче- ских слов в последующих актах речи зависит от сохраняющихся в памяти предшествующих. Достаточно в качестве простого примера сослаться на то, что люди всегда помнят, с кем они на Вы, с кем на ты, и переход с одной формы обращения на другую отмечается обычно социальным обрядом (например, пьют на брудершафт).

Если воспользоваться сравнением языка с шахматной игрой, к которому часто прибегают математики и логики вслед за Гиль- бертом и лингвисты вслед за Соссюром, то употребление языка человеком в обществе можно было бы сравнить со многими пар- тиями, разыгрываемыми гроссмейстерами одновременно на раз- ных досках. Хотя в реальном языковом общении каждый следую- щий «ход» в одной из партий (каждый разговор с новым собеседником) может и отделяться большим временем от всех предыдущих, в памяти эти партии (разговоры) должны хранить- ся одновременно (все ходы записываются). Поэтому модель сеанса одновременной игры на разных досках и модель языково- го общения в основном тождественны. Благодаря смысловым особенностям эгоцентрических слов человек обычно справляется с такой задачей.

Приведенная выше схема разговора робота, играющего в ку- бики, с человеком [115] содержит предельное упрощение за счет сведения обоих собеседников к паре постоянных партнеров. По- этому эгоцентрические слова (я, ты) в такой схеме :водятся к ярлыкам (собственным именам), тождественным одному из партнеров. Если же представить себе реальные возможности об- щения на естественном языке многих людей с вычислительной машиной в режиме разделения времени (когда машина может одновременно обмениваться сообщениями с целым рядом потре- бителей), то одну из существенных трудностей при обще- нии может представить понимание машиной эгоцентрических слов.

При общении машины со многими людьми практически суще- ственной задачей может оказаться различение каждого участву- ющего в обмене информацией. Человек различает своих собесед- ников не благодаря эгоцентрическим словам, а вопреки им (к каждому из собеседников приложимы одни и те же личные местоимения). При опознании индивидуального человека вычис- лительной машиной были бы полезны не личные местоимения, а способы типа «собственной песни» или позывных, как каждый из нас умеет отличить знакомых по голосу, например при разго- воре по телефону;

согласно новейшим экспериментальным дан- ным, эта функция выполняется «неречевым» — правым полуша- рием [25];

моделирование ее на автомате — анализаторе речи наталкивается на значительные трудности [30]. Высказывания, начинающиеся с я, означают всего лишь «источник данного сооб- щения» и не могут способствовать опознанию данного лица иначе как путем его отождествления с автором или источником сооб- щения.

Трудности (по-видимому, на сегодняшний день едва ли лег- ко преодолимые), которые возникли бы при попытке обучения машины пониманию предложений, содержащих эгоцентрические слова, можно было бы пояснить на примере изречения Декарта я мыслю, следовательно, я существую. Логический анализ этого высказывания приводит к выводу, что оно содержит квантор существования ( ): существует мысль. Очевидно, изрече- ние Декарта могло бы быть сообщено машине (или проанализи- ровано ею самой) в форме: В источнике настоящего сообщения существует мысль, следовательно, источник настоящего сообще- ния существует. В этой форме сохранено эгоцентрическое слово «настоящий» («настоящее сообщение» употребляется в смысле индивидуального знака — ). Можно себе представить, что каждое вводимое в машину сообщение нумеруется, т. е. ин- дивидуальные знаки хранятся в памяти, закодированные соот- ветствующими числами (это в точности соответствует идее Рей- хенбаха, предлагавшего считать номер каждого индивидуаль- ным знаком для этого ).

Пусть изречение Декарта закон ровано как i. Тогда само сообщение l должно быть понято следующим образом: В источ- нике сообщения i существует мысль, следовательно, источник сообщения i существует (принципы формализованного изложе- ния этой идеи намечены еще в XVII веке Спинозой в книге «Основы философии Декарта, доказанные геометрическим спо- собом»).

Для обучения машины естественному языку в нее необходимо ввести некоторые предпосылки понимания значения слов (другой возможностью является формирование самой машиной системы таких предпосылок, иначе говоря, определенной модели мира, по некоторым вводимым в нее исходным данным). К этим пред- посылкам безусловно должно относиться и предположение, что у каждого вводимого в машину сообщения есть некоторый источник. В таком случае вторая половина изречения i автома- тически следует из самого наличия сообщения i, введенного в машину. Что же касается первой половины, его интерпретация машиной зависит от понимания слова мысль. Если, как это пред- ставляется возможным, это слово понимается как равнозначное «переработке информации», то первая половина сообщения i будет понята как указание на наличие переработки информации Б самом источнике сообщения i. Это, по-видимому, также долж- но соответствовать некоторым предпосылкам понимания языка.

В той мере, в какой сообщение i может быть понято машиной, оно все оказывается выводимым из предпосылок понимания языка и в этом смысле не несет никакой новой информации.

СООБЩЕНИЕ И ЕГО АВТОР Определение смысла эгоцентрических слов невозмож- но без отождествления источника данного сообщения с кон- кретным лицом. Но само это отождествление происходит чаще либо через это же сообщение (как в примере с изречением Лю- тера, разобранным Рейхенбахом), либо через предшествующие сообщения, исходившие от того же источника. Большинство имен незнакомых ему лично людей, известных современному интелли- гентному человеку, он определяет как авторов определенных сочинений (характерны обычные определения в кроссвордах:

«Роман русского писателя XIX века» и т. п.).

В «Ревизоре» Гоголя Хлестаков в сцене хвастовства перед городничихой и ее дочерью приписывает себе множество попу- лярных в те годы литературных сочинений:

«Хлестаков... Все это, что было под именем барона Брам- беуса, «Фрегат Надежды» и «Московский телеграф»... все это я написал.

Анна Андреевна. Скажите, так это вы были Брамбеус?

Хлестаков. Как же, я им всем поправляю статьи. Мне Смирдин дает за это сорок тысяч.

Анна Андреевна. Так, верно и «Юрий Милославский» ваше сочинение?

Хлестаков. Да, это мое сочинение.

Анна Андреевна. Я сейчас догадалась.

Марья Антоновна. Ах, маменька, там написано, что это господина Загоскина сочинение.

Анна Андреевна. Ну вот: я и знала, что даже будешь спорить.

Хлестаков. Ах да, это правда, это точно Загоскина;

а есть другой «Юрий Милославский», так тот уж мой.

Анна Андреевна. Ну, это, верно, я ваш читала...» Рассмотрим языковые высказывания двух видов: Я это напи- сал () и Загоскин — автор «Юрия Милославского» (2).

Первое сообщение (1) утверждает, что x — источник сообщения 1, ранее был источником некоторого письменного сообщения k (обозначено эгоцентрическим словом это). Во втором предложе- нии (2) утверждается, что лицо у, носящее собственное имя Загоскин, является автором письменного сообщения l, известно- го под заглавием «Юрий Милославский». Сходство обоих выска- зываний, 1 и 2, заключается в том, что оба они утверждают связь автора (источника) с некоторыми сообщениями. Различие между ними состоит в эгоцентрическом характере высказывания 1. Каждое из этих высказываний может быть записано на логи- ческом языке с помощью йота-оператора: обозначая автора (источник сообщения) как А, можно записать Различие между 1 и 2 обнаруживается в логической записи, из которой видно, что в 1) утверждается двойное авторство x — по отношению к k и к 1. 2 утверждается, что существует один и только один индивид, который является автором l — «Юрия Милославского» и этот индивид тот же самый, что и Загоскин (на специальном языке математической логики можно сказать, что у имен Загоскин и автор «Юрия Милославского» — один денотат). Хлестаков сперва нарушает эту предпосылку правиль- ного понимания языка, а потом выходит из положения, объявляя, что есть два разных романа с таким названием, а у них два автора: у одного (l) —Загоскин, а у другого (k) —сам Хле- стаков.

Следует подчеркнуть, что исключительная сложность и вели- чина сообщения типа, составляющего целую книгу, делает в принципе невозможной в логической записи передачу всего такого сообщения в знаковых кавычках т. е. передачу прямой речи. Это касается не только письменного сообщения, но и достаточно обширных устных. Следовательно, утверждения ав- торства относятся обычно не к самим сообщениям, а к другим индивидуальным объектам, их обозначающим (к заглавиям на письменном естественном языке).

Той же практической невозможностью повторить все сообще- ние в целом объясняется то, что в библиотечных каталогах большинстве справочно-библиографических изданий письмен- ные сообщения кодируются условно их заглавиями и авторами.

Именно это и создает те особые трудности переработки растуще- го множества научных изданий, для частичного преодоления ко- торые издаются реферативные журналы и разрабатываются информационно-логические машины.

ПАМЯТЬ КУЛЬТУРЫ Современное общество характеризуется наличием спе- циальной памяти коллектива (в частности, книгохранилищ, ар- хивов, дискотек, фильмотек и т. п.). В ней хранится огромное число письменных и иных сообщений с указанием их авторов.

Количество и сложность всего этого массива сообщений вызвало к жизни документалистику — дисциплину, изучающую этот мас- сив и способы его организации (в документалистику в широком смысле входит библиотечное и архивное дело и книговедение).

Ученый, работающий в какой-либо из бурно развивающихся областей современного знания, решает задачу, отчасти сходную с описанной выше моделью сеанса игры со многими партнерами (в режиме разделенного времени). Но число партий, разыгры- ваемых ученым, обычно существенно больше, чем при повседнев- ном устном общении. Он должен постоянно следить за потоком научных сообщений в своей области и нескольких (а иногда и многих) пограничных с ней областях.

Трудности усугубляются разнообразием языков, на которых эти сообщения печатаются, многочисленностью (иногда и ред- костью) соответствующих журналов. Поэтому естественна по- пытка облегчить труд ученого: часть этой непосильной вспомо- гательной работы перелагается на вычислительную машину.

Предполагается, что сообщения в какой-либо определенной об- ласти (например, в органической химии, где существенную труд- ность может представить обнаружение вновь синтезированного соединения в списках уже ранее описанных) могут храниться в информационно-логической машине (или комплексе таких машин), к которой ученый может по мере необходимости обра- щаться за справками. Число конкретных достижений за с лишним лет напряженной работы в этой области еще не очень велико, хотя в ряде стран машины помогают уже в обработке патентов и в решении некоторых других задач, связанных с поиском информации в большом массиве документов. Уже начинают выходить научные журналы (например, американский «Журнал вычислительной лингвистики»), приспособленные к обработке на машинах.

Размеры всей информации, накопленной в печатных изданиях и рукописях человечеством, до настоящего времени оцениваются примерно как 1014 бит (двоичных единиц информации). Этот расчет, предложенный чл.-корр. АН СССР С. Кардашевым [129], основан на том, что общее число всех печатных изданий и рукописей на Земле составляет около 108;

в каждой из книг содержится в среднем 106 бит (что равно среднему объему опера- тивного запоминающего устройства современной вычислительной машины). Однако несомненно, что значительная часть этой ин- формации может быть представлена существенно более сжатым образом, что в первом приближении дает величину порядка 1011 бит.

Число нейронов в мозге каждого человека превышает 1010, а согласно новейшим данным число нейронных соединений суще ственно превышает число самих нейронов, доходя до 1015— Поэтому современные работы по оценке информации, накоплен- ной всем человечеством, приводят к неожиданному и парадок- сальному результату: вся эта информация в принципе может быть усвоена и переработана мозгом одного человека.

Но эта возможность, теоретически существующая, реализует- ся в известной мере только у немногих людей Для более широ- кой реализации этих потенциальных возможностей необходима более разумная организация всею комплекса наших знаний.

Эта же задача ставится и при использовании вычислительных (в частности, информационно-логических) машин для хранения научной информации. Ясно, например, что оперативную память машины объемом порядка 10е бит было бы неразумно занимать одной книгой, которая при введении ее в машину на естественном языке заполнила бы весь этот объем. Между тем для переработ- ки научной информации этот наименее экономный способ оказы- вается и наименее эффективным.

Машина может успешно оперировать с этой информацией в случае ее представления на особом искусственном языке, кото- рый вместе с тем позволил бы и гораздо более сжато хранить в машине весь этот объем данных. Задача, следовательно, сво- дится к разумной перекодировке накопленного массива информа- ции: книгу имеет смысл держать не в виде той (буквенной) ин- формации, которая характерна для левого полушария (а именно количество этой информации и можно оценить в битах), а в виде комплекса значений, специфических для правого полушария (и представляющих существенные трудности для количественной оценки).

Основная трудность усвоения всей этой информации как ма- шиной, так и одним человеком, заключается в том, что до сих пор она сохранилась и передавалась не в виде единой системы зна- ний, а в качестве суммы текстов разных авторов. Научная ин- формация в библиотеках хранится в виде множества сообщений 1, 2,.. n, при n ), принадлежащих определенным авторам.

Внутри каждого такого сообщения содержится обычно значи- тельное число повторений (в пересказе или в цитатах) предшест- вующих сообщений. Текст m содержит обычно ссылки на тексты j, j+1,... m-1 или частичное (а иногда и полное) повторение этих текстов. В некоторых гуманитарных науках сообщения о предшествующих сообщениях составляют существенную часть всего научного текста;

то же самое относится и к обзорным статьям или монографиям по любой области знания Уже этим обусловливается значительное число повторов, делающих существенную долю научных текстов избыточной.

Повторы нельзя считать оправданными даже и с точки зрения помехоустойчивости сообщений при их передаче во времени:

история науки показывает, что чаще всего такие повторяющиеся от работы к работе (и в этом смысле помехоустойчивые, легко доходящие до следующих поколений) утверждения позднее ока- зываются устаревшими (а в конечном счете ложными), тогда как единичные (и не повторяющиеся в других трудах) высказы- вания в дальнейшем могут подтвердиться и найти развитие.

В качестве примера можно вспомнить о судьбе многочислен- ных идей Лейбница, который, по словам Винера, был предшест- венником кибернетики, и, как теперь признается многими,— предвестником также и современной математической логики, семиотики, новейшей лингвистики. Большинство наиболее заме чательных мыслей Лейбница частично оставались в рукописи еще долгое время после его смерти, и лишь недавно — больше, чем через 200 лет после его смерти — были изданы и изучены во всем объеме Сходная судьба характерна и для наследия другого предшественника семиотики — американского логика Перса.

Авторитет одного определенного автора может привести к тому, что именно его высказывания полностью или частично воспроизводятся в последующих текстах других авторов. Цирку- ляция одних и тех же сообщений в системах передачи информа- ции может иметь отрицательные последствия. С кибернетической точки зрения их можно сравнить с механизмом возникновения индивидуальных нервных расстройств при воспроизведении мозгом одного и того же травмирующего сообщения, т. е. при повторении травмы, повторно воспроизводимой центральной нервной системой.

Наука новейшего времени стремится (часто еще стихийно) к стиранию личности автора и к построению единой надличной системы информации. Достижение этой цели и означало бы вы- ход из того информационного кризиса, к которому ведет накоп- ление научных и технических сообщений отдельных авторов.

Поскольку каждое научное сообщение (не исключая и тех относительно редких, которые означают введение принципиально новой точки зрения на данный предмет) в существенной степени опирается на результаты всех предшествующих, само понятие авторства по отношению к научным сочинениям в известной мере проблематично. Информационно-логическая машина, в ко- торую заложен накопленный массив сведений в определенной области знания, при вводе в нее некоторых вновь опубликован- ных сообщений на те же темы может определить, что они не содержат никакой новой информации. Если в соответствующих статьях на естественном языке и будут содержаться эгоцентри- ческие высказывания типа «я установил, что», «мы полагаем...» и т. д., соответствующие дескрипции из логической записи на последующих этапах работы машины должны быть устранены.

Уже поэтому представляется, что для общения с информацион- но-логическими машинами эгоцентрические слова естественных языков не должны играть существенной роли.

Приписывание авторства любого текста определенной лично- сти, оформляющей окончательно эти тексты на естественном языке перед их сдачей в печать, может быть временной особен- ностью некоторого типа культуры. Это нисколько не более обязательно, чем характерная для языков Меланезии передача названий предметов с грамматическими характеристиками не- отъемлемой принадлежности. Категория принадлежности, харак- терная для левого полушария, может прилагаться к любым объ- ектам.

Понятие авторства, через которое в дескрипциях могут быть определены другие эгоцентрические слова, само оказывается логически трудно определимым. По отношению к любому науч- ному тексту можно было бы говорить только о некоторой коли- чественной доле авторства отдельного ученого (применительно к содержанию, остающемуся после перевода данного сообщения с естественного языка на искусственный, например, информаци- онно-логический). Но и задача точного определения такой доли сильно затрудняется тем, что часто почти одновременно ученые приходят к одним и тем же результатам (иногда частично зная о направлении работ своих коллег).

ХРАНЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ В БЕСПИСЬМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ Современная культура хранит в памяти всего общест- ва такую массу письменных сообщений определенных авторов, число которых превышает возможности запоминания одного ин- дивидуального человеческого мозга (хотя один мозг и был бы в состоянии запомнить реальный информационный запас куль- туры при более разумном его кодировании). Это неудобство ко- дирования, ошибочно называемое «информационным взрывом», составляет особенность человеческой культуры только на протя- жении последнего периода ее развития. Объем письменной памя- составляет отличие обществ, широко использующих письмен- тй ность (начиная с переднеазиатских цивилизаций III—II тысяче- летий до н. э.), от более ранних культур.

Промежуточный этап можно наблюдать, изучая такие ран- ние письменные архивы, как, например, клинописную библиоте- ку хеттских царей XIV—XIII вв. до н. э. из Хаттусаса (совре- менное селение Богазкей в центре Турции недалеко от Анкары).

На протяжении полутысячелетнего существования хеттской кли- нописи было накоплено значительное число текстов — по приб- лизительным подсчетам примерно четыре тысячи клинописных текстов с различными названиями, из которых до нас дошло около седьмой части. Каждый из этих текстов состоял из не- скольких глиняных табличек, покрытых тысячами клинописных знаков;

следовательно, всего несколько миллионов клинописных знаков, каждый из которых содержит несколько десятков бит, поэтому общий объем клинописной информации может оцени- ваться как величина порядка 108 бит.

Вся обширная литература, записанная особой иероглифиче- ской письменностью на дереве, погибла при пожарах городов.

Существовали уже и зачатки позднейшей документалистики.

Многочисленные писцы (в текстах упоминается более сотни писцов с разными именами) переписывали древние тексты (до нас дошло множество дубликатов одного текста), записывали новые, следили за порядком и сохранностью архива. Сохрани- лись составленные писцами каталоги, где при заглавии текста (часто обозначавшегося первой его строкой, например, «Когда я вызываю призрак мертвого») стоит имя лица, выступающего в качестве автора, а также приводятся сведения о сохранности табличек в архиве. Например, одна строка из каталога хеттских таблиц выглядит так: Одна клинописная глиняная табличка:

слова Туннавии, Старой Женщины — жрицы. «Когда я вызы- ваю призрак мертвого». Табличка не заканчивает текста, но мы не нашли последней его таблички. Из этого видно, что хеттские писцы уже использовали способ сокращенного обозначения все- го текста другим, индивидуальным знаком — его заглавием в со- четании с указанием автора.

Старая Женщина — жрица совершала обряд, произнося при этом текст заклинаний, во многом традиционный и принадле- жавший ей во всяком случае не в большей степени, чем совре- менному популяризатору науки принадлежат излагаемые им идеи. Слова «я вызываю призрак» не ею были изобретены впер- 153 Зак. вые. Тем не менее ее имя было обозначено в каталоге (и в са- мом тексте — обычно в начале его, и в заглавии, помещавшемся в конце) как имя автора. Представление об авторстве в том рас- ширенном смысле, в каком оно сохраняется до нашего времени возникает почти одновременно с письменностью Бесписьменные общества характеризуются исключительной прочностью культурных, религиозных, социальных традиций При отсутствии тех искусственных средств передачи информа- ции во времени, которые появляются после изобретения пись- менности, эта передача в основном осуществляется посредством запоминания и повторения сочетаний слов устного языка. Лучше всего они запоминались в составе поэтического сочинения, кото- рое исполняли под музыку.

Единство поэтической и музыкальной формы (предполагаю- щее участие в запоминании правого полушария) используется и как прием мнемотехники (техники запоминания), что до сих пор можно наблюдать у исполнителей древнейших религиозных гим- нов— «Вед» в Индии. В Индии письменность вошла в широкое употребление достаточно поздно (на рубеже нашей эры), а нау- ки (такие, как лингвистика, поэтика, логика, математика, астро- номия) развились за полтысячелетия до этого. Древнейшие индийские научные трактаты (даже пользовавшиеся особой си- стемой устных условных обозначений, например лингвистиче- ских) первое время существовали только в устной традиции.

В устной передаче сохранились и имена авторов этих трактатов В бесписьменных обществах в памяти каждого из специаль- но выделенных членов общества хранится значительное количе- ство текстов устной народной словесности. Для кибернетики, занимающейся проблемой объема запоминающего устройства человека, важны данные о размерах такой индивидуальной па- мяти в бесписьменных обществах. По подсчетам собирателя бе- ломорских былин А. В. Маркова, знаменитая северно-велико- русская сказительница М. А. Крюкова пропела ему 10300 стихов Как заметил в своей книге об узбекском героическом эпосе акад. В. М. Жирмунский, хорошие узбекские сказители могли исполнить в среднем около 30 дастанов, в каждом из которых было несколько тысяч стихов. Рекордной памятью отличался узбекский сказитель Пулканшаир, знавший до 70 дастанов (т. е. несколько сот тысяч стихов). В каждом стихе (строке) со- держится несколько десятков двоичных единиц информации Следовательно, максимальный объем запоминающего устройства можно оценить как величину порядка 107 бит (на основании экс- периментально-психологических данных предел долговременной памяти человека оценивался как 109 бит).

Иначе говоря, предельный объем индивидуальной памяти при устной передаче информации в бесписьменных обществах сопоставим с памятью одной современной вычислительной ма- шины новейших образцов и с предельным объемом памяти все- го коллектива (количеством информации, содержащимся во всем множестве письменных сообщений) в таких раннеписьменных обществах, как хеттское.

Выигрыш при переходе к письменной передаче информации заключается не в передаваемых количествах информации, а в ее качестве. Во-первых, с самого начала существования письменно- сти она использовалась для записи различных языков (и даже преимущественно именно для записи необычного, чужого или мертвого священного языка). Так, в клинописном архиве хетт- ских царей были найдены тексты на семи разных языках. Во- вторых, письменность позволяет в принципе сохранить в памяти общества текст, резко отличающийся от всех, принятых в данном обществе, и в этом смысле характерный именно для его автора.

Среди дошедших до нас 600 текстов хеттского архива из об- щего числа 4000 всего лишь два или три текста можно охарак- теризовать как носящие отпечатки творческой индивидуально- сти, тогда как остальные следуют общепринятым клише. По существу в этот период записываются многие тексты, еще доста- точно близкие к фольклорным. Но если фольклор в принципе обращен ко всем членам небольшого племени, то письменность в ранний период использовалась очень узкой группой лиц, при- надлежавших к жречеству и другим высшим социальным слоям.

Поэтому появление письменности в начале (и в течение очень большого отрезка времени) не означало обычно и расширения круга лиц, пользующихся информацией.

Существенное отличие бесписьменной фольклорной традиции от современной письменной литературы можно пояснить ссыл- кой на научно-фантастический роман Р. Брэдбери «451° по Фаренгейту». В этом романе (и в одноименном фильме Трюффо) тоталитарный режим преследует всех, у кого обнаруживают книги, книги же безжалостно сжигают. Немно- гочисленные любители книг, которым удается сбежать из этого книгоненавистнического ада, для сохранения художественной литературы делят ее между собой. Каждый из них выучивает Какое-нибудь одно произведение (или книги одного какого-ни- будь автора) и заменяет другим книгу, которая легко может по- гибнуть. Такая специализация функций напоминает устройство Муравейника, где один из муравьев может служить как бы боч- кой для других членов сообщества: они наполняют его до краев медом, который он может срыгивать, когда его товарищи хотят полакомиться. Точно так же в чудовищной социальной утопии Брэдбери мозг человека-книги до краев переполнен тем авто- 155 7* ром или той книгой, которой его начиняют. Из этого видно, что письменной литературе уже не суждено снова стать фольклором.

ТВОРЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ ЧЕЛОВЕКА Уже и изучение фольклора позволяет думать, что спо- собности человека обнаруживаются не в пассивном запомина- нии, а в творческом воспроизведении. Как бы много ни мог за- помнить человек, творческий характер его памяти препятствует пассивному запоминанию обширных письменных текстов: левое (речевое) полушарие не столько запоминает тексты, сколько создает их заново.

С. В. Шерешевский мог запоминать длинные списки из тыся- чи слов, в том числе бессмысленных, и воспроизводить их через большие промежутки времени. Не зная итальянского языка, он запомнил со слуха первую строфу «Божественной комедии» и воспроизвел ее по памяти без ошибок 15 лет спустя. Его память была связана с правым полушарием. Воспоминание он описывал как «легкое щекотание в левой руке» [38, с. 19]. Но ему трудно было запоминать длинный связный текст на родном языке. Как он сам объяснял, «каждое слово вызывает образы, и они нахо- дят друг на друга, и получается хаос» [38, с. 38]. Именно потому, что память речевого (левого) полушария — творческая и образ- ная, запоминать можно только добавляя от себя, как это и де- лают сказители. Запоминать полностью длинные письменные тексты люди (особенно люди творческие) не умеют. Достаточно напомнить о предельном проявлении этого: Достоевский начисто забывал собственные романы. Когда он дописывал «Преступле- ние и наказание», ему пришлось заново его перечитать, потому что за время сочинения романа он запамятовал его начальные главы. Напротив, удивительные примеры запоминания больших музыкальных произведений представляет память таких компози- торов, как Шостакович (видимо, речь идет о способностях право- го полушария).

При колоссальном запасе творческого потенциала человека его возможности пассивного запоминания словесных текстов не- сопоставимо малы, в особенности у взрослого. Запоминать целые тексты на естественном языке легче всего в раннем возрасте (т. е. до того времени, когда завершилось разделение функций обоих полушарий). Опыт обучения подтверждает, что когда че- ловек действительно усваивает опыт предшествующих поколе- ний, он делает это, сам решая задачи, а не зазубривая наизусть тексты. Культуры, ставящие своей целью усвоение на память обширных текстов, превращают почти целую человеческую жизнь в подготовительный период учения, как в старом Китае, где нередко подготовка к экзаменам длилась до старости (хотя иероглифический характер письма и должен был облегчать за- поминание для правого полушария;

в этом смысле частично оправдана идея соотнесения восточной культурной традиции с правым полушарием у Орнстейна) [130] *.

Характерно, что даже предельная величина (109 бит), полу- ченная в экспериментальной психологии для объема долговре- менной памяти человека, на несколько порядков меньше пред- полагаемой информационной способности мозга в целом. Уже это делает необходимым существование при мозге и внешней пассивной памяти. Первые попытки создания такой памяти вовне начались с самого раннего периода истории Homo sapiens — такова была уже в верхнем палеолите функция рисунков и дру- гих знаков (в том числе счетных), зарубок и т. п. (ориентиро- ванных, как позднее письменность, на зрительно-пространствен- ные способности правого полушария).

Появление письменности, и в особенности книгопечатания, означало создание такой долговременной памяти, которая в принципе ничем не ограничена. Вместе с тем книги являются социализированной памятью всего коллектива. Поэтому, напри- мер, сообщество ученых, пользующихся единой библиотекой, с кибернетической точки зрения можно сравнить с такой вычис- лительной системой, внутри которой разные вычислительные ма- шины, разобщенные пространственно, связаны с единым долго- временным запоминающим устройством.

Исследователь, работающий в области таких гуманитарных наук, которые, как лингвистика, предполагают обращение к мно- гочисленным изданиям древних текстов, словарям и справочни- кам, практически неотделим от своей подсобной библиотеки (и связанных с ней картотек и систематизированных выписок).

Хорошую кибернетическую аналогию системе, образуемой иссле- дователем и его библиотекой, представляют современные маши- ны с оперативными запоминающими устройствами порядка 106 бит при внешних запоминающих устройствах со свободным доступом общей емкостью 108—109 бит.

Уже вскоре после изобретения книгопечатания в XVI в. Сер- вантес в «Дон-Кихоте» описывает своего героя, чья библиотека в 100 томов (общий объем информации порядка 108 бит), по * С правым полушарием Орнстейн соотносит и практикуемое в некоторых восточных традициях включение от внешней среды [130], аналогичное со- стоянию при гипнозе, связываемому с правым полушарием [24, с. 269]. Но в обоих случаях речь идет о негативном прерывании связей с внешней сре- дой, которыми занято правое полушарие, поэтому в этих именно состояниях особое значение приобретает левое полушарие, что видно из роли слов гипно- тизера.

мнению окрестных жителей, составляла единое целое с Дон-Ки- хотом;

поэтому, желая избавить его от предполагаемой психиче- ской болезни, священник и цирюльник сжигают книги и заму- ровывают самое помещение библиотеки.

Современный интеллигентный человек немыслим вне того продолжения его памяти, которое представляют собой книги (с той существенной оговоркой, что число их должно быть ра- зумно ограничено теми, в которых содержится реальная ин- формация;

здесь кое в чем можно согласиться и с цирюльником из романа Сервантеса). По-видимому, в самом близком будущем едва ли не еще более важное подспорье для памяти при поиске нужной научной и технической информации могут представить и вычислительные машины, особенно информационно-логические.

Они могут в гораздо большей степени, чем каталоги книгохра- нилищ и библиографические реферативные журналы, облегчить трудоемкий процесс управления памятью.

Отличие машин от книг может состоять, в частности, в без- личном характере содержащихся в них сведений. По контрасту с безличным (надличным) характером научной информации, со- держащейся в машинах, книги могут приобрести подчеркнуто субъективный характер. Это можно сравнить с ролью фотогра- фии для развития нефигуративной живописи.

Увеличение возможностей памяти всего коллектива (в том числе и с помощью вычислительных машин) может иметь суще- ственное значение для высвобождения творческих возможностей мозга. Показательно, что приведенные выше предельные числа, характеризующие связные тексты, запоминаемые сказителем, существенно меньше и возможностей человеческого мозга в це- лом, и информационных параметров культуры. Поэтому увели- чение внешней пассивной памяти отдельных лиц и целых коллек- тивов при возможности управлять памятью может привести к реализации тех творческих способностей мозга, которые недо- статочно использовались в дописьменных и домашинных культу- рах. Сопоставление современной культуры с дописьменной фольклорной традицией позволяет лучше выявить их различия.

Для сказителя произносимый им текст в очень большой сте- пени существует заранее, хотя в его памяти чаще всего хранятся не весь текст, а основные формулы (штампы), из которых он монтируется, и общая его схема. Но монтирование текста по этой схеме осуществляется со скоростью, превосходящей ско- рость обычного говорения. Можно думать, что речь идет об ав- томатизированном процессе. Этот термин следует понимать буквально: скорость, с которой сказочники или сказители вос- производят текст (совершенно при этом не уставая несмотря на возраст, часто преклонный), находит аналогию в выводе текста из вычислительной машины. Процесс сказительства прерывается с гораздо большим трудом, чем обычное говорение. Автору вспо- минается, как во время экспедиции на Енисей ему и его изнемо- гавшим от усталости товарищам по экспедиции пришлось по- сменно записывать тексты, без устали произносившиеся пожилой сказочницей — кеткой, которая никак не хотела прервать свои многочасовые рассказы.

В фольклоре задана и тема, и способы ее воплощения. Поэто- му можно согласиться с тем определением, которое (на основа- нии фольклора) дают литературе американские лингвисты Джуз и Хоккет: «В каждом обществе, известном истории и антрополо- гии, с одним незначительным исключением, имеются некоторые речевые произведения, короткие или длинные, которые все чле- ны общества согласно оценивают положительно и которые, по их желанию, должны повторяться время от времени, преимуще- ственно в неизменном виде» [131]. Такое же отношение к устной литературе есть и у детей, которые требуют, чтобы им повторяли один и тот же рассказ без изменений.

«Незначительное исключение», о котором говорят Хоккет и Джуз, — это европейская и американская литературы нового времени. Но и в них классические произведения, положительно оцениваемые всеми 'Читающими членами общества, находятся в распоряжении каждого, который их может повторить для се- бя— перечитать. Разница состоит, однако, в стремлении к по- явлению таких новых произведений, которые несут наибольшую информацию в точном смысле слова, т. е. не похожие ни на одно из ранее существовавших (Лев Толстой в этом видел характер- ную черту всех лучших произведений русских писателей XIX века — от «Мертвых душ» Гоголя до «Записок из мертвого дома» Достоевского).

Однако парадоксальным образом авторы наиболее ориги- нальных из таких сочинений нисколько не настаивают на сугубо личном характере своего авторства. Достаточно привести только одно свидетельство — надпись Пастернака Асееву на книге сти- хов «Сестра моя жизнь», которую Пастернак посвятил Лермон- тову: «Передаю я тебе эту сестру твою, твою столько же, сколько и мою. Это не «третья моя» книга: она посвящена тени, духу, покойнику, несуществующему;

я одно время серьезно ду- мал ее выпустить анонимно;

она лучше и выше меня» [132, с. 762]. Автор, осознающий значимость своего произведения и себя самого через него оценивающий (как Блок, кончивший «Двенадцать» и сделавший в записной книже 29 января 1918 г.

запись Сегодня я — гений), вместе с тем может ощущать ди- станцию между произведением и собой как его автором («Се- годня, когда я пишу, — я гений») и самим собой вне этого произведения («Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон») Характерен псевдоним, под которым Иннокентий Анненский при жизни печатал свои стихи: Ник. Т-о ( = никто).

Когда Пушкин обращался на ты к своему «новорожденному творенью», в этом было осознание его значимости — оно начи- нало жить своей жизнью, отдельной от жизни автора.

Такая литературная традиция уходит своими корнями в са- мый начальный период существования письменной литературы.

Еще на Древнем Востоке, в Вавилоне и прилегающих странах, существовали письма к богам молитвы, которые считались письменными посланиями от человека (например, царя) к богу.

Посылая такое письмо, человек наставлял свое сочинение как настоящего посланца: «Пойди и скажи вот что моему божест- ву...» Среди таких древних текстов обнаруживаются и литера- турные сочинения высокого художественного и философского достоинства. Пока произведение недостаточно значительно, пов- торяется схема фольклорного воспроизведения штампа, как в стихах Мандельштама:

И снова скальд чужую песню сложит И как свою ее произнесет.

Когда же произведение оказывается значительнее окружаю- щей его литературы (и литературы предшествующей), оно вну- шает и своему автору чувства, заставляющие его относиться к нему как к особому самостоятельному явлению. В первом слу- чае авторство сомнительно из-за того, что произведение во мно- гом следует сложившейся традиции, во втором случае автор сам сомневается в том, вправе ли он считаться автором.

ОЦЕНКА СЛОЖНОСТИ СООБЩЕНИЯ Еще на раннем этапе занятий кибернетикой в нашей стране в 1957 г. акад. А. Н. Колмогоров обратил внимание на то, что к числу высоко организованных систем можно отнести не только человека и вычислительную машину, моделирующую некоторые его функции, но, например, и симфонию Баха.

Уникальность всякого произведения подлинного искусства ведет к практической невозможности постановки задачи стати- стического определения количества информации в нем (хотя саму тенденцию к созданию таких произведений и можно было бы описать как стремление к отбору текстов, несущих макси- мальное количество информации). Если имеет смысл задача ста- тистического определения информации во всем множестве теле- грамм на русском языке или даже во всем множестве техниче- ских статей по определенной теме, то аналогичная задача не может быть поставлена, например, по отношению к «Войне и миру». Не существует такой статистической совокупности, в ко- торую это сочинение входило бы в качестве одного из многочис- ленных его членов [133].

Отчетливое понимание этой особенности художественной ли- тературы (как и других видов искусства) привело А. Н. Колмо- горова к такому изложению основ теории информации, которое избегает обращения к теории вероятностей. Вместе с тем поня- тия «энтропии» и «количества информации» оказываются при этом применимыми к индивидуальным объектам (в частности, к тем сообщениям, которые являются произведениями художест- венной литературы или других видов искусства) [133].

Энтропия Н(х/у) понимается как минимальная длина (l) такой программы Р, которая позволяет построить индивидуаль- ный объект по заранее заданному объекту у:

Н(х/у)=тiп l(Р).

Условная энтропия H (x/y) (энтропия объекта x относитель- но объекта y) может пониматься как количество информации, необходимое для построения x при данном у. Если обозначить посредством «заведомо заданный объект», то может быть опре- делена безусловная энтропия:

H (x/)- H (x).

Информация в объекте у относительно определяется как разность безусловной энтропии (х) и условной энтропии Н(х/у):

1(х/у)=Н(х)-Н(х/у).

Тогда 1(х/х)=Н(х).

Благодаря такому толкованию теории информации централь- ным становится понятие сложности (длины) программы Р, по которой строится индивидуальное сообщение [134, 135]. Совре- менная математическая теория стиха, позволяющая приближен- но оценить сложность программы построения стихотворного тек- ста, может быть одной из иллюстраций подобного подхода к ин- дивидуальным сообщениям По словам А. Н. Колмогорова, наиболее простым способом моделирования процесса написания поэмы Пушкина было бы повторение самого этого процесса. Сходным образом, по мысли Дж. фон Неймана, сложность зрительного аппарата головного Мозга не позволяет дать такое его описание, которое было бы проще его самого. Развитие этих идей привело Дж. фон Нейма- на к исследованию автоматов такой сложности, при которой соз- дание объекта проще, чем его описание. Пользуясь введенными выше понятиями, можно сказать, что безусловная энтропия Н (х) оказывается не меньше длины самого объекта х:

H (x) l(x).

Отсутствие закономерности, которая позволила бы задавать та- кие объекты программой, более короткой, чем они сами, позво- ляет говорить в таких случаях об их случайном характере.

Создаваемая в последние годы теория вычислений на маши- нах с определенными ограничениями на способ вычисления, в ча- стности на время, дает возможность точно поставить вопрос о соотношении между искусственным языком и тем автоматом, который этим языком пользуется.

Проблему можно пояснить изложением двух возможных под- ходов к таким предельно сложным индивидуальным сообщениям x, для которых H(x)>t(x).

Можно пробовать оценить величину l(x) и соответственно сложность программы Р, нужной для построения x, или же ав- томата X, необходимого для построения такой задачи. Идя по этому пути, А. Н. Колмогоров сделал вывод о неосуществи- мости задачи моделирования на машинах процесса писания «Евгения Онегина»: «заменить» Пушкина могло бы только аст- рономическое число вычислительных машин, которые бы заняли пространство от Москвы до Ленинграда и работали бы непре- рывно несколько лет. Бережное воспитание поэта для общества оказывается единственным оправданным способом решения та- кой задачи.

Другой подход к проблеме предельно сложных сообщений развивается в исследованиях, посвященных возможным контак- там с внеземными цивилизациями. Чл.-корр. АН СССР Н. С. Кардашев разработал принятую многими специалистами в этой области классификацию типов цивилизации по уровню их технологического развития.

Первый тип близок к тому, который достигнут на Земле. По- требление энергии в цивилизациях этого типа составляет вели- чину порядка 4-1019 эрг/с (из этого видно, что еще существуют огромные возможности увеличения информационного запаса че- ловеческой культуры в пределах ее энергетических возможно- стей). Цивилизации второго типа — это такие цивилизации, кото- рые овладели энергией своей звезды (в случае Солнечной систе- мы — энергией Солнца). Они потребляют энергию порядка 4-Ю33 эрг/с. Цивилизации третьего типа овладевают энергией своей Галактики и потребляют около 4-1044 эрг/с [129, с. 39].

Теоретически возможные цивилизации четвертого типа, овладев- шие энергией в масштабе комплекса Галактик, в этой схеме не рассматриваются.

Исследования возможностей контакта с цивилизациями вто- рого и третьего типа показывают, что массивы всей письменной информации, накопленные человеческой культурой (порядка 1014 бит) могут быть переданы при полосе частот 1000 МГц за 105 с (немногим более суток), а существенные результаты, со- держащиеся в этих массивах (порядка 1011 бит) — за 100 с [129, с. 47]. Для сопоставления можно напомнить, что информация порядка 109 бит (предельный объем пассивной долговременной памяти человека) может быть введена в вычислительную маши- ну из другой вычислительной машины за 20 мин.

По отношению к цивилизациям третьего типа (и тем более четвертого) предполагаются достигнутыми способы генерации импульсов сверхгигантской амплитуды при неизбежной сверх- краткой длительности. Остается открытым (и доступным для об- суждения только в плане научной фантастики) вопрос о том, имеет ли смысл говорить о возможности рассмотрения человече- ского мозга как потенциального приемника таких сверхкоротких импульсов.

Но принципиальная возможность принятия подобных им- пульсов человеческим мозгом может быть сопоставлена с много- кратно описанным в истории культуры фактом «одномоментной» переработки мозгом одного человека огромного массива инфор- мации. Это могло бы представить значительно больший интерес, чем распространенная в популярной (а отчасти и научной) ли- тературе (и даже в кино) фантастическая тема былых посеще- ний Земли пришельцами из Космоса.

Авторы подавляющего большинства тех (относительно не- многочисленных) произведений, которые определяют вершины человеческой культуры, склонны были, не преувеличивая своих личных заслуг, связывать возникновение этих текстов с такой «одномоментной» переработкой (или приемом) больших масси- вов информации. Поэтому остается неизвестным, действительно' ли правы те специалисты по космической связи, которые предпо- лагают, что приемники на Земле никак не реагируют на сверх- короткие импульсы, которые, возможно, посылают обогнавшие нас в своем развитии разумные существа [136, с. 254]. По аль- тернативной гипотезе, такие импульсы оставили существенный след в истории человеческой культуры. На этом пути можно искать и естественно-научный подход к понятию гениальности.

Исследования в области контактов с неземными цивилизаци- ями предполагают, что некоторые последовательности сигналов из Космоса относятся к числу осмысленных сообщений. Труд- ность их дешифровки видна из того, что каждое такое сообще- ние, посланное одной из цивилизаций второго или третьего типа, вероятно, характеризуется энтропией Н()>l(). Поэтому с точки зрения наблюдателя на Земле они будут описаны как случайная последовательность сигналов. Усмотреть в такой как бы случайной (с нашей точки зрения) последовательности осмысленное сообщение представляет собой задачу значительно более сложную, чем дешифровка любого сообщения на естест- венном языке.

С отличиями энергетического свойства между цивилизация- ми первого и третьего типов могут быть связаны и различия в характере устройств, кодирующих сообщения, и самих ко- дов— систем знаков, которые всегда зависят и от характера устройства, ими пользующегося.

Голландский ученый Фрейденталь разработал язык для об- щения с космосом «Линкос», в большой мере основанный на осо- бенностях математики, сложившейся в человеческом обществе.

В частности, серия передач в космос по математике и логике должна начинаться с «урока», посвященного натуральному ряду.

Но многократно повторяющееся различными математиками ут- верждение о первичности натурального ряда (по словам Кронекера, «целые числа создал Господь Бог, все остальное — творение рук человеческих») может быть связано с некоторыми специфическими особенностями человеческого мозга и человече- ских языков (как естественных, так и искусственных, включая языки математики, ср. [137]). Теоретически мыслимы такие си- стемы, для которых последовательные операции, столь сущест- венные для естественных и искусственных языков и вычисли- тельных машин, как и для левого полушария мозга, могут вооб- ще не играть роли.

Системы (такие, как цивилизации третьего и четвертого ти- пов), способные к одномоментной передаче огромных массивов информации, могут в принципе не знать построения последова- тельностей (слов или других знаков, в частности, натуральных чисел) во времени (поэтому и логический вывод в том виде, в каком он существует в искусственных языках, для такой си- стемы едва ли понятен). Можно предположить, что такая систе- ма может легко построить правила перевода любых последова- тельностей знаков в сообщение, устроенное принципиально «вне- временным» образом, но обратное (возможность перевода любо- го такого сообщения в последовательность знаков) заранее не очевидно.

Мозг человека отличается от современных вычислительных машин, совершающих в основном последовательные операции, тем, что он может одновременно решать большое число парал- лельных задач. Можно представить себе систем) очень большого объема, существенно более ориентированную на решение парал- лельных задач, чем человеческий мозг Дешифровка сообщений такой системы потребует подхода, отличного от всех методов анализа обычных естественных и искусственных языков. Любо- пьггно, что наиболее ценные проявления человеческой культуры характеризуются таким использованием языка, которое можно описать как применение последовательности знаков для переда- чи одновременно нескольких сообщений (это и называется мета- форичностью искусства;

характерно определение всей матема- тики как одной грандиозной метафоры у Винера). В этих явле- ниях естественных языков можно видеть приближение к тем принципиально отличным от них видам передачи информации, которые могли бы быть характерны для цивилизаций третьего типа. Представляется возможным, что именно анализ осо- бенностей правого полушария мозга может оказаться особенно важным для исследования проблем связи с внеземными циви- лизациями. В этой связи можно опять напомнить роман Хойла «Черное облако», где мыслящее облако пользуется исключитель- но языком иероглифического типа.

Установленная в последнее время по клиническим данным зависимость эйфории от дефицита функций правого полушария мозга [25;

НО] заставляет с особым вниманием отнестись к тем описаниям специфического состояния, предшествующего эпилеп- тическому припадку, которые не раз давал Достоевский, основываясь и на собственном опыте, и на свидетельствах таких занимавших его исторических личностей, как Магомет. При этих состояниях эйфория, свидетельствующая о специфическом возбуждении правого полушария, самим больным может истол- ковываться и как особый вид коммуникации. Отличие в таких случаях фиктивной коммуникации (представляющей собой по существу, как и при упомянутых видах химической стимуляции мозга, вынесение вовне межполушарных связей) от реальной кажется исключительно важным.

Предложенная выше двухмашинная модель мозга в извест- ной мере может быть связана с ограниченными возможностями современной кибернетики. Эта модель так же не может претен- довать на полноту описания, как не могли логические схемы нервных сетей времени создания первых вычислительных машин.

Даже если оставаться в пределах кибернетических систем, реа- лизуемых в настоящее время, можно сослаться и на такую инте- ресную модель, как дистанционное управление роботом-марсо- ходом, осуществляемое вычислительным комплексом на Земле.

Модели такого типа могли бы оказаться полезными при обсуж- дении проблем связи с внеземными цивилизациями. В частности, интересную модель могло бы представить такое теоретическое построение, в котором допускается дистанционное управление передачей непрерывной информации в ту часть двухмашинного комплекса, которая моделирует работу правого полушария.

«Я» И ДРУГОЙ ЧЕЛОВЕК Постановка вопроса об осмысленности части сигна- лов, получаемых из Космоса, возвращает человечество на новом витке развития к задачам, волновавшим его в ранние периоды истории культуры. Различение сообщений, поступающих от лю- дей и являющихся индивидуальными знаками, от других сигна- лов, получаемых из внешнего мира, было относительно поздним достижением человека. Первобытные люди склонны были истол- ковывать все явления природы как осмысленные сообщения:

закаты и грозы понимались ими как индивидуальные знаки. Раз- граничение наук о знаках (объединяемых общей наукой о зна- ках— семиотикой) и наук, исследующих незнаковые явления, было намечено еще в средние века. Но тем не менее в широкий обиход ученых это деление вошло сравнительно недавно. Во время работы семинара по общим проблемам теории языка, ко- торый вели совместно в Массачусетсском технологическом инсти- туте Нильс Бор и Роман Якобсон, оба этих крупнейших ученых противопоставляли по этому признаку предмет физики, изуча- ющей сигналы, полученные приборами из среды, и лингвистики, занимающейся сигналами как частями осмысленных знаков*.

Различение существ, которые способны к передаче и приему знаковых последовательностей и поэтому могут считаться «оду- шевленными» (точнее «знаконосными»), и всех остальных су- ществ и явлений, занимало уже ученых древней Индии. Одному из крупных древнеиндийских логиков принадлежит весьма глу- бокий трактат на эту тему под характерным заглавием «Обосно- вание чужой одушевленности» (русский перевод этого трактата был издан акад. Ф. И. Щербатским). Автор трактата со стрем- лением к точности, предвосхищающим науку нашего века, опи- сывает те внешние признаки поведения, по которым можно прий- ти к заключению о наличии у другого человека психической дея- тельности.

О неослабевающем внимании к этой проблеме мыслителей новейшего времени свидетельствует, например, раннее сочинение известного французского писателя Ж.-П. Сартра «Бытие и не- бытие» (1943 г.), одну из основных частей которого составляет раздел «Существование другого человека» («L'existence d'autrui»), рассмотренное Сартром с экзистенциальной точки зрения. В частности, Сартр подробно разбирает, как язык и остальные способы общения с другим человеком позволяют удо * В человеческом мозге задача такого разграничения знаков и не-знаков отчасти решается чисто физиологически — левое полушарие ориентировано на звуки как части знаков-слов, правое — на все неречевые звуки (включая му- зыку).

стовериться в его существовании. Та тенденция развития совре- ленной математики и физики, которую Г. Вейль определил как движение «прочь от идеалистической точки зрения к «экзистен- циальной» (119, с. 338], отчетливо сказалась в том, как сам Вейль формулирует проблему «чужой одушевленности»: «внут- реннее осознание самого себя является основой моего понима- ния окружающих меня людей» [119, с. 358, 359, ср. 48].

Моделирование этих человеческих способностей на вычисли- тельных машинах не только представляет один из наиболее важных кибернетических психологических экспериментов, но и необходимо для целого ряда важнейших применений машин чет- вертого поколения.

В качестве одного из наглядных примеров научно-фантасти- ческого характера можно сослаться на программу поведения марсохода-робота, разработанного в Калифорнийском техноло- гическом институте совместно с Лабораторией реактивного дви- жения. Робот снабжен телевизионными камерами и лазерным локатором, которые позволяют ему двигаться по местности и ма- нипулировать с камнями. Но если представить себе, что на Мар- се, кроме возможных примитивных форм жизни, сохранились и неизвестные нам высшие ее формы, такой робот начнет манипу- лировать и с ними как с камнями! Предполагаемое на разных этапах вмешательство человека может не успеть приостановить разрушительные последствия такой «манипуляции», тем более, что определение нечеловекоподобных высших форм жизни и для человека представляет крайне сложную задачу (ср. {81]).

Спускаясь с неба на землю, можно вернуться к роботу «Язон», предназначенному для уборки цехов предприятий. Ро- бот снабжен механическими и ультразвуковыми датчиками пре- пятствий, телекамерой и ультразвуковым локатором. Но это уст- ройство само по себе не обеспечивает безопасность людей, кото- рые работают с роботом (двигающимся со скоростью 3 м/с и весящим 100 кг). На это указывают и создатели проекта.

Серьезная работа над программами, которые позволили бы машинам отличать людей (а вероятно, и животных и другие вы- числительные машины) от всех остальных объектов и соответ- ственно вносить коррективы в управление роботами, нужна не только для решения относительно несложных проблем техники безопасности.

На 1-й Международной конференции по проблеме связи с внеземными цивилизациями, состоявшейся в Бюраканской астрофизической лаборатории (Армения) в 1971 г., один из вы- ступавших задал вопрос: «Разве не могут вычислительные ма- шины четвертого поколения, разрабатываемые в настоящее вре- мя, приблизиться к столь сложной цели логических связей, кото- рая бы породила недостатки, присущие современному человеку, — скажем, такие отрицательные черты, как честолю- бие, алчность, зависть?» [136, с. 142]. В качестве примера приво- дилась ситуация взаимоотношений космонавта и машины во время полета на Юпитер, описанная в научно-фантастическом романе Кларка «Космическая Одиссея 2001 года». В этом рома- не (и в одноименном фильме С. Кубрика) машина, которая должна была поддерживать температурный режим, нужный для жизни усыпленных на время полета космонавтов, сознательно их убивает, после чего единственный оставшийся в живых кос- монавт вынужден ее демонтировать.

Интересной чертой романа и фильма является то, что в про- грамму поведения машины было встроено понятие ее собствен- ной личности, в том числе осознающей себя как «я» в ходе по- стоянных бесед с космонавтом, которого она должна была развлекать во время полета. Это влияет и на ее поведение, в ча- стности, и на то, как она употребляет эгоцентрические слова До настоящего времени понятие «личности» использовалось в реальных экспериментах на вычислительных машинах только с целью проверки психологических и психоаналитических гипо- тез [138, 139, 140]. Так, в программу, целью которой было моде- лирование отношений между отцом, матерью и сыном («комп- лекс Эдипа»), Колби ввел понятие «я» для того, чтобы выяснить процесс образования психологических конфликтов;

не исключе- но, что в будущем на двухмашинных комплексах возможны и более сложные эксперименты, которые могли бы привести к проверке гипотез о связи шизофрении и маниакально-депрес- сивного психоза с нарушениями межполушарных связей [22, 110].

Обсуждая подобные уже реализованные на машинах про- граммы, один из их создателей, Дж. Лойелин, высказывает до- пущение, по которому в будущем можно думать о создании ма- шин с чертами человеческого характера. В этой связи он обра- щает внимание на то, что уже сейчас каждая из наиболее слож- ных программ обладает уникальными чертами [140].

Приведенные выше соображения делают проблематичной же- лательность широкого употребления машинами, в особенности информационно-логическими, эгоцентрических слов по отноше- нию к самим себе (хотя машины должны уметь понимать эти слова в речи человека): это привело бы только к резкому усиле- нию того информационного кризиса, вызванного научным «яче- ством», который с помощью машин должен быть преодолен. Для его преодоления машина (как и современный ученый) должна быть ориентирована не на Хлестакова, приписывающего себе чужие тексты, а на Пастернака, отказывавшегося признать своей им же написанную гениальную книгу.

Но если трудно себе представить, какие положительные ре- зультаты может иметь использование машиной всего комплекса понятий, связанного со словом «я», то не менее ясно, почему следует машину обучить правильному употреблению «ты» («вы») и «он» («другой») как обозначению иной сложно орга- низованной системы (человека и вычислительной машины), по отношению к которой запрещены негативные действия (соответ- ствующие решения, вероятно, должны быть закреплены между- народным правом, чтобы запретить использование машин во вред людям).

У человека такие негативные запреты, составляющие основу нравственности, формируются благодаря частичному отождеств- лению другого человека с собой. Это было много раз описано нашими писателями, например, Пастернак в своей ранней пове- сти «Детство Люверс» писал о своей героине:,,...в ее жизнь впервые вошел другой человек, третье лицо, совершенно безраз- личное, без имени или со случайным, не вызывающим ненависти и не вселяющим любви, но то, которое имеют в виду заповеди, обращаясь к именам и сознаниям, когда говорят: не убий, не крадь и все прочее — «не делай ты, особенный и живой — гово- рят они, этому, туманному и общему, того, чего себе, особенному и живому, не делаешь» (выделено Пастернаком).

Чрезвычайно глубоко эта тема была раскрыта.. Бахти- ным в его исследовании диалогического мышления Достоевско- го: «сознание себя самого все время ощущает себя на фоне со- знания о нем другого, «я для себя» на фоне «я для другого» [141].

В качестве пояснения Бахтин приводил слова Тихона из гла- вы «У Тихона» в «Бесах»: «если кто простил вас за это, и не чтоб из тех, кого вы уважаете или боитесь, а незнакомец, чело- век, которого вы никогда не узнаете, молча, про себя читая вашу страшную исповедь, легче ли вам было от этой мысли или все равно?» Бахтин так комментирует вопрос Тихона Ставроги- ну: «этот другой человек — незнакомец, человек, которого никто никогда не узнает выполняет свои функции в диалоге вне сюже- та и вне своей сюжетной определенности, как чистый человек в человеке, представитель всех других для я. Вследствие такой постановки другого общение принимает особый характер и ста- новится по ту сторону всех реальных и конкретных социальных форм» [141]. Возможность выхода за пределы конкретного рече- вого общения говорящего и слушающего и достижение понима- ния каждого человека как другого, равного в каком-то смысле я, и создает нравственные основы человеческого общения.

Исследование переключателей-шифтеров привело Р. Якобсо- на к выводу, что, обучаясь слову я, ребенок понимает свою при- надлежность к целому ряду возможных говорящих, каждый из которых использует одну и ту же меняющуюся функцию слова я и тем самым связан со всеми другими говорящими [142, с. 22].

Серьезное решение тех проблем кибернетики, о которых речь шла выше, зависит, следовательно, не от того, может ли машина понять местоимение «я», а от того, может ли она с этим значе- нием соотнести обобщенное представление о «другом», который и должен составить предмет забот каждого члена кибернетиче- ского коллектива независимо от того, человек это или вычисли- тельная машина.

Сеть каналов связи между людьми и вычислительными ма- шинами четвертого поколения предполагает и сеть взаимных обязательств. Только тогда кибернетический коллектив, с общей характеристики которого начиналась эта глава, превратится из сети каналов общения в сеть таких отношений, которые в любом случае были бы полезными для человека и никогда не станови- лись бы для нею опасными.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА Путь некоторых областей науки, отраженный в этой книге, может показаться извилистым. Он начинается с попытки рассмотреть человеческий мозг как минимальное кибернетиче- ское сообщество: комплекс, между частями которого непрерывно происходит обмен информацией, как между вычислительными машинами, образующими единую систему. Человеческий мозг — удивительное явление, которое до недавнего времени рассматри- вали как только биологическое — оказывается как бы общест- вом в миниатюре.

От изучения диалога между полушариями мы постепенно двигались к диалогу между людьми и между людьми и вычисли- тельными машинами. Наши ученые только в последние годы осознали [143, с. 104] пророческий характер давно уже высказан- ной мысли о единстве естествознания и наук о человеке. Естест- вознание в последние годы перешло от века физики, обеспечив- шего человечеству новые источники энергии (и возможность не- виданного разрушения), к веку биологии, чреватому еще более неожиданными открытиями.

Одна из главных неожиданностей заключается в том, что именно биологические открытия приоткрывают завесу над един- ством знания, включая и гуманитарные науки, постепенно все больше привлекающие к себе внимание ученых. Открытие нейро- психологией различия между функциями полушарий мозга поз- воляет связать выводы физиологических исследований с данны- ми других наук о человеке.

Противопоставление правого и левого (в частности, правой и левой руки) объединяет новейшие достижения физической и культурной антропологии, языкознания и других гуманитарных дисциплин. Вместе с тем благодаря изучению функциональной асимметрии мозга науки о человеке сближаются и с другими областями знания, где проблема симметрии и асимметрии ста- новится все более значимой Еще Пастер предположил, что все живое характеризуется особого рода асимметрией Позднее уче- ные пришли к выводу, что биологическая эволюция описывается в терминах специфической асимметрии Теория асимметрических языковых противопоставлений и подобных им бинарных проти- вопоставлений, открытых этнологами в «примитивных» общест- вах и поддающихся математическому и кибернетическому моде- лированию, идет к постепенному сближению с гораздо более общей теорией, охватывающей и функциональную асимметрию мозга, и те соотношения, которые физика микромира выявляет при рассмотрении материи и антиматерии Принцип сохранения симметрии Кюри может помочь объяснить возникновение асим- метричных систем в асимметричном мире.

Речевое (доминантное) полушарие мозга человека, чьи опи- сания мира передает словесный язык, соотнесено с полярным ему правым полушарием, воспринимающим целостные об- разы.

Для бионики, использующей биологические модели при проек- тировании новых технических, в частности кибернетических, си- стем, загадка структуры правого полушария вдвойне интересна.

Если, как предполагает сейчас большинство исследователей, морфологически (по структуре на нейронном уровне) оба полу- шария мало отличаются друг от друга, то из этого может следо- вать принципиальная возможность решения на устройствах типа вычислительных машин таких задач, связанных с распознавани- ем, хранением и созданием целостных (непрерывных) образов, которые еще не удается моделировать.

С другой же стороны, выше указывались и такие доводы, ко- торые говорят в пользу важности континуальных моделей рабо- ты мозга (по-видимому, на уровне более высоком, чем нейрон- ный). Моделирование подобных процессов может открыть неви- данные возможности в техническом овладении самыми сложны- ми сторонами человеческой творческой деятельности.

Язык представляет собой интерес как такое явление духовной жизни человека, которое отчасти поддается и исследованию био- логическими методами. Поэтому использование достижений био- логии в гуманитарных науках, которого можно ожидать в близ- ком будущем, вероятнее всего, может ускориться именно благо- даря кибернетическому исследованию языка и мозга.

Обращение исследователей к относительно простым систе- мам, таким, как первобытное общество с дуальной организацией, определяется не только тем, что эти системы гораздо легче мо- делировать с помощью методов математики и кибернетики. Эти ранние системы позволяют легче уяснить те принципы, которые в известной мере сохраняются и на следующих этапах развития.

Среди одной из тех задач постепенно вырисовывающейся об- щей теории, которые представляются особенно заманчивыми, можно отметить несомненную связь дуального принципа, по ко- торому каждая древняя социальная единица делится на две (с дальнейшими двоичными делениями), и митоза — деления клетки, при котором происходит удвоение хромосом. Речь идет не просто о внешнем сходстве простейших культурно-антрополо- гических и генетических явлений, находящем известный фор- мальный аналог и в принципе двойственности в математике.

Суть дуальных членений в древних обществах связана с био- логическим значением разнополости, обеспечивающей перемеши- вание наследственных задатков [144, с. 30]. Наличие биологиче- ских истоков у подобных ранних принципов организации (отча- сти продолжающихся и позднее в парном браке) согласуется и с тем, что некоторые рудиментарные их формы находят у антро- поидов: указанный выше закон, по которому группы обменива- ются друг с другом женщинами как сообщениями (при дуально- экзогамной системе) находит аналог в структуре организации сообществ шимпанзе [145, 146].

Как и в исследовании языка и орудий [143], сопоставление с данными приматологии позволяет структурной антропологии выявить те общие принципы, которые особенно важны для со- единения биологических исследований с социальными. В каких- то отношениях развитие кибернетической техники воспроизводит направление биологической эволюции, что делает занятия исто- рией весьма актуальными. Кибернетику, конструирующему ро- бототехническое устройство с двумя искусственными «руками» — манипуляторами, практически важно знать, как сложилась си- стема управления руками у человека.

Обоснованный в новейших антропологических работах тезис о зависимости речевых функций доминантного полушария от локализации в каждом из полушарий не только управления основной — правой рукой, но и сложными формами построения деятельности обеих рук [28, 34], может иметь практическое зна- чение для инженеров, создающих робототехнические системы по двухмашинному принципу. Исследование принципа парности в технике, начатое нашими учеными в духе бионики [14], сулят существенные практические результаты.

С точки зрения биологической эволюции вычислительные ма- шины являются продолжением функций молодого — левого по- лушария мозга. Те свойства, которые характеризуют это полу- [царие в отличие от правого, в вычислительных машинах, опери- рующих с дискретными последовательностями символов, доведе- ны до крайнего своего выражения. Для человека назвать (с по- мошыо левого полушария) то, что он иногда смутно восприни- мает (правым полушарием), уже значит осознать этот смутный образ. Но для вычислительных машин и человеческие слова мо- гут оказаться столь же смутными. Поэтому сравнение машин с левым полушарием позволяет лучше понять некоторые его особенности и в то же время задуматься над свойствами правого полушария, моделирование которых сулило бы переворот в ки- бернетической теории и в практике построения вычислительных машин.

Если правое полушарие мозга с раннего детства связывает человека с внешним миром, то левое облегчает ему быстрое вхождение в то общество, в котором он живет. Более того, левое полушарие можно в известной мере считать представителем этого общества в нейропсихологической структуре личности.

В этом полушарии закреплен родной язык человека и его внут- ренняя (интериоризованная — введенная внутрь) словесная речь, на этом языке основанная.

Развивая идеи Выготского о происхождении внутренней речи и Бахтина о диалоге, наши логики в последние годы пришли к выводу, что «внутренняя речь... может быть представлена как диалог тех культурно-исторических образов мышления (деятель- ности), которые интериоризованы в различных голосах моего собственного «Я» и спор которых выступает как форма полага- ния, творчества новых культурных феноменов (знаний, идей, произведений искусства...)» [147, с. 160]. Иначе говоря, в левом полушарии находятся те обусловленные культурно-исторически программы поведения, которые общество вводит в человека.

В социальной значимости левого полушария можно видеть объ- яснение его относительно малой морфологической изменчивости в отличие от правого, где биологически допустимы значительные индивидуальные вариации. На этом пути могут быть сделаны интересные выводы и о психофизиологических и генетических истоках изобразительного искусства и музыки (а возможно, и некоторых других искусств), связанных с правым полушарием.

Кибернетический подход к изучению языка и мозга, начав- шийся с представления мозга как сообщества, приводит далее к включению одного из членов этого общества — левого полуша- рия — в весь широкий коллектив, пользующийся языком. Про- цессы обмена информацией внутри мозга и внутри общества (а также и между цивилизациями, включая и обсуждаемые в на- стоящее время возможности космических «диалогов», что потре- бовало бы создания новой науки — «космической лингвистики» [148]) предстают как разные стороны единого процесса.

Большой интерес представляет выявление возможностей при- ложения знаний об асимметрии мозга в будущем. Внимание специалистов по искусственному интеллекту все более привлека- ет мысль Шеннона, согласно которому «эффективность решения таких задач, как распознавание образов, перевод с одного язы- ка на другой, предполагает создание другого типа вычислитель- ных машин, чем мы имеем сегодня. Мне кажется, что это долж- ны быть вычислительные машины, которые будут выполнять ес- тественные операции с образами, понятиями и смутными анало- гиями, а не последовательные операции с десятиразрядными числами» [155, с. 309—310;

156, с. 75]. Решение этой кибернети- ческой задачи и означало бы моделирование функций правого полушария. Поэтому оно может иметь огромное значение для кибернетической теории и практики ближайших десятилетий.

Как и при исследовании явлений асимметрии, явления, преж- де относившиеся к совершенно разным областям знания, объ- единяются воедино благодаря применению идей и методов ки- бернетики.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Вигнер Е. Этюды о симметрии. Пер. с англ. Ю. А. Данилова. Под ред.

Я. А. Смородинского. М, «Мир», 1971.

2. Гете И. В. Избранные философские произведения. Пер. с нем. М., «Нау- ка», 1964.

3. Боровин Г. К., Карпов И. И., Лазутин И. М., Платонов А. К. Система вывода информации на экран дисплея, 1973. (Ин-т прикл. математики АН СССР, Препринт, № 48).

4. Охоцимский Д. Е., Платонов А. Н. Алгоритмы управления шагающим аппаратом, способным преодолевать препятствия. — «Изв. АН СССР. Техни- ческая кибернетика», 1973, № 5.

5. Вукобратович М. Шагающие роботы и антропоморфные механизмы.

Пер. с англ. Ю. А. Шнейдера Под ред. В С. Гурфинкеля. М., «Мир», 1976.

6. Гусев С. В., Тимофеев А. В., Якубович В. А. Об одной иерархической системе управления интегральным роботом. — В кн : Труды IV Междунар.

объединенной конф. по искусственному интеллекту. Серия 9. Алгоритмы управ- ления движением и роботы. М., Научный совет по комплексной проблеме «Кибернетика» АН СССР, 1975, с. 9.76-984.

7. Цетлин М. Л. Исследования по теории автоматов и моделированию биологических систем., «Наука», 1969.

8. Барроу Г. Дж., Крауфорд Дж. Ф. Робот Эдинбургского университета Марк 1,5. — В кн : Интегральные роботы. [Сб. статей]. Вып. 2. Пер. с англ.

Под ред. Г Е. Поздняка., «Мир», 1975, с. 7—27.

9. Фельдман Дж., Спрулл Р. Программное обеспечение для Стэнфордской системы «глаз — рука». — В кн.: Инте!ральные роботы. Вып. 1. Пер. с англ.

Под ред Г Е. Поздняка М, «Мир», 1973, с 404—419.

10. Финкель Р., Тейлор Р., Боле Р. и др. Обзор AL, системы программи- рования для автоматизации. — В кн.: Труды IV Междунар. объединенной конф. по искусственному интеллекту. Сер. 7. Технические средства и мате- матическое обеспечение искусственного интеллекта. М., Научный совет по комплексной проблеме «Кибернетика» АН СССР, 1975, с. 7.134—7.158.

11. Сутро Л., Килмер У. Совокупность решающих устройств для управ- ления роботом. — В кн. Интегральные роботы. Вып. 1. Пер. с англ. Под ред. Г. Е Поздняка. М, «Мир», 1973, с. 112- 161.

12. Пособие по применению промышленных роботов. Под ред Кацухико Нода. Пер. с япон. В. В. Потуловой. Под ред. П. Н. Белянкина, Б. Ш. Ро- зина, В. Н. Данилевского, «Мир», 1975.

13. Гиляров М. С. Обратные связи и направление эволюционного процес- са. — «Вести АН СССР», 1976. № 8, с. 68-76.

14. Бианки В. Л. Эволюция парной функции мозговых полушарий. Л., Изд-во ЛГУ, 1967.

15. Шафрановский И. И. Симметрия в природе. М, «Недра», 1968.

16. Желудев И. С. Симметрия и ее приложения., Атомиздат, 1976.

17. Пол Р. Моделирование, планирование траекторий и управление дви- жением робота — манипулятора. Пер. с англ. А. Ф. Верещагина, В. Л. Гене- розова. Под ред. Е. П. Попова. М., «Наука», 1976.

18. Бернштейн Н. А. Очерки по физиологии движений и физиологии ак- тивности. М., «Медицина», 1966.

19. Иванов В. В. Лингвистика и исследование афазии. — В кн.: Струк- турно-типологические исследования. М., «Наука», 1962.

20. Ле Корбюзье. Архитектура XX века. Пер. с франц. М., «Прогресс» 1970.

21. Газанига М. Расщепленный мозг. В кн.: Восприятие. Механизмы и модели. Пер. с англ. М., «Мир», 1974, с. 47—57.

22. Мосидзе В. М., Акбардия К. К. Функциональная симметрия и асим- метрия полушарий мозга. Тбилиси, «Мецниереба», 1973.

23. Moscowitch М. On the representation of language in the right hemi- sphere of the right-handed people. — «Brain and Language», 1976, v. 3, № p. 47—71.

24. Lateralization in the nervous system. Ed. S. Harnad, R. W. Doty, e. a.

New York, Academic Press, 1977.

25. Балонов Л. Я., Деглин В. Л. Слух и речь доминантного и недоминант- ного полушарий. Л., «Наука», 1976.

26. Sasanuma S. Капа and Kanji processing in Japanese aphasics. — «Brain and Language», 1975, v. 1, № 2, p. 369—383.

27. Миллер П. Физиологическая психология. Пер. с англ. Под ред.

А. Р. Лурия. М., «Мир», 1973.

28. Teuber H.-L. Effects of focal brain injury on human behavior. In: The nervous system. Ed. D. B. Tower. V. 2. The clinical neurosciences. New York, Raven Press. 1975, p. 457—480.

29. Deutsch D, Musical illusions. — «Scientific American», v. 213, October 1975, № 4, p. 92—105.

30. Физиология речи. Восприятие речи человеком. Л., «Наука», 1976.

(Сер. «Руководство по физиологии»). Авт.: Л. А. Чистович, А. В. Венцов, М. П. Гранстрем и др.

31. Лурия А. Р., Цветкова Л. С., Футер Д. С. Афазия у композитора. — В кн.: Проблемы динамической локализации функций мозга. Сборник трудов, посвященный С. А. Саркисову. М., «Медицина», 1968, с. 328—333.

32. Corballis С. М., Beale I. L. The psychology of left and right. Hillsdale, New Jersey, Lawrence Erlbaum Associates Publishers, 1976.

33. Лурия А. Р. Основные проблемы нейролингвистики. М., Изд-во МГУ, 1975.

34. Origins and evolution of language and speech. Ed. by S. R. Harnad, H. D. Steklis, and J. Lancaster (Annals of the New York Academy of Science, v. 280), New York, 1976.

35. Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. Из неопуб- ликованных трудов. М., Акад. пед. наук, 1960.

36. Sperry R. W. Lateral specialization in the surgically separated hemi- spheres. — In: The neurosciences: Third Study Program. Cambridge, Massachu- setts, MIT Press, 1974, p. 5—20.

37. Прибрам К. Языки мозга. Пер. с англ. Под ред. А. Р. Лурия, М., «Прогресс», 1975.

38. Лурия А. Р. Маленькая книжка о большой памяти. М., Изд-во МГУ, 1968.

39. Братчиков И. Л. Синтаксис языков программирования. М., «Наука», 1975.

40. Иванов В. В. Очерки по истории семиотики в СССР. М., «Наука», 1976.

41. Baker W. E. Syntax in English poetry 1870—1930 (Perspectives in Cri- ticism 18), Berkeley — Los Angeles, 1967.

42. Thorn R. Modeles mathematiques de la morphogenese. Recueil de textes sur la theorie des catastrophes, et ses application. Paris, Union generate d'edi- tions, 1974.

43. Bar-Hillel Y. Language and information. Reading, Mass., 1964.

44. Гладкий А. В. Формальные грамматики и языки. М., «Наука», 1973.

45. Luria A. R., Simernitskaya E. G., Tubylevich В. The structure of psy- chological processes in relation to cerebral organization. — «Neuropsychologia>, 1970, v. 8, p. 13—19.

46. Том Р. Топология и лингвистика. Пер. с. с пред. Ю. И. Манила. — «Успехи мат. наук», т. XXX, вып. 1, 1975, с. 199—221.

47. Jakobson R., Lubbe-Grothues G. Ein Blick auf die Aussicht von Holder- lin. — In: Jakobson R. Holderlin. Klee Brecht. Zur Wortkunst dreier Gedichte.

Eingeleitet und herausgegeben von E. Holenstein. Baden-Baden, Suhrkamp Ta- schenbuch Wissenschaft 162, 1976, S. 27—96.

48. Lacan J. Ecrits. Paris, Editions du Seuil, 1966.

49. The autobiography of Bertrand Russel. vol. II, 1914—1944, London, 1968.

50. Wittgenstein L. Bemerkungen uber die Grundlagen der Mathematik (Remarks on the foundations of mathematics), The MIT Press, Cambridge, Mas- sachusetts, 1967.

51. Bar-Hillel Y. Semantic information and its measures. — In: Cyberne- tics. 10th Conference, N. Y., 1957, p. 33—48.

52. Деглин В. Л. Функциональная асимметрия — уникальная особенность мозга человека. — «Наука и жизнь», 1975, № 1, с 104—115.

53. Monod J. Le hasard et la lecessite. Paris, Seuil, 1970.

54. Casagrande J. B. Comanche baby language. — In: Language in culture and society: A reader in linguistics and anthropology. Ed. by D. Hymes. New York, Harper and Row, 1964, p. 244—248.

55. Манин Ю. И. Теорема Геделя. — «Природа», 1975, № 12.

56. Rosenfeld L. Niels Bohr, 2 ed., Amsterdam, 1961.

57. Geschwind N. Language and the brain. — «Scient. Amer.», 1972, v. 226, № 4.

58. Hecaen H. Acquired aphasia in children and the ontogenesis of hemi- spheric functional specialization. — «Language and Brain», 1976, v. 3, p. 114— 134.

59. Critchley M. Speech and speech-loss in relation to the dualuty of the brain. — In: Interhemispheric relations and cerebral dominance. Ed. by K. Mountcastle. New York, The John Hopkins Press, 1962.

60. Brown R. The first language, Cambridge, Mass., MIT Press, 1973.

61. Dobelle W. H., Mladejovsky M. G. Phosphenes produced by electrical stimulation of human occipital cortex, and their application to the development of a prosthesis for the blind. — «J. Physiology», 1974, v. 243. p. 553—576.

62. Krefnin H., Dubois-Charlier F., Bierwisch M., Hecaen H., Weigi E. Les troubles de la lecture, 1'alexie. — «Languages», 1976, v. 44, dccembre.

63. Kuschel R. A lexicon of signs from a Polynesian outliner island. A des- cription of 217 signs as developed and used by Kagobai, the only deaf-mute of Renell Island (Psykologisk Skriftserie № 8), KШbenhavn, Psykologisk Laborato- rium, K0benhavns Universitet, 1974.

64. Taylor A. R. Nonverbal communication systems in native North Ameri- ca. — «Semiotica», 1975, v. 13,,Nb 4, p. 329—374.

65. Gushing F. Manual concepts. — «American Anthropologist», 1892, v. 5.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.