WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |

«УДК 316.6 ББК 60.55 З 82 Редакционная коллегия серии «Civitas Terrena» Баньковская С. П., Камнев В. М., Мельников А. П., Филиппов А. Ф. (председатель) Федеральная целевая программа «Культура России» ...»

-- [ Страница 9 ] --

Можно без труда заметить, что с самого начала сущест вования еврейского народа некоторые из евреев накапли вали большие богатства, что вообще еврейское население в среднем отличалось большей зажиточностью по сравне нию с другими народами и что, наконец, во все времена и во всех цивилизованных странах еврейское богатство во шло в поговорку.

Начало этому положил царь Саломон, который славил ся своим богатством даже среди весьма богатых восточ ных правителей, хотя, наверное, он нажил свое богатство не в результате удачных сделок (впрочем, кто знает?).

Ситуация остается такой же и во времена вавилонского плена, и вскоре после него. Из Библии мы узнаем о том, что некоторые изгнанники спустя недолгое время уже могли отсылать в Иерусалим золото и серебро (Зах. 6: 10– 11). Из торговых договоров, найденных на раскопках Ниппура, мы узнаем, что во время своего пребывания в Вавилонии евреи играли большую роль в экономической жизни этой страны (564). Мы знаем, что те, кто вернулся из плена домой, привезли в Палестину немалое имущест во (Ездра 1: 6–11). Позднее своим богатством начинают славиться священники (565), и, кроме того, бросается в глаза большое количество богатых и очень богатых лю дей среди талмудистов. Можно было бы без особого труда перечислись несколько дюжин раввинов, которые про славились своим богатством, и если бы мы сравнили чис ло богатых законоучителей с количеством бедных, мы увидели бы, что явный перевес находится на стороне пер вых (566).

Что касается евреев эллинистической диаспоры, то и здесь мы видим, что многие из них были людьми зажи точными и богатыми. В тех местах, где евреи проживали вместе с греками (например, в Кесарее), они превосходи ли последних своим богатством (567). Особенно много бо гатых евреев мы встречаем среди тех, кто жил в Алексан дрии: мы не раз слышим об очень богатых алабархах и видим, что александрийские евреи ссужали деньгами правителей.

Равным образом по отношению к средним векам у нас есть целых ряд свидетельств, на основании которых мож но с немалой уверенностью сказать, что и тогда евреи не знали недостатка в земных благах. Мы видим, что в Ис пании они ссужают деньгами Реккареда с той целью, что бы он ануллировал законы, принятые против евреев (568), видим, что в домусульманскую эпоху арабы зави довали их богатству (569). В IX в. в Кордове насчитыва лось «несколько тысяч (?!) зажиточных» еврейских се мей (570). Перечень таких сведений можно было бы без труда продолжить (571).

Что касается позднего средневековья, то здесь богатст во евреев становится чем то настолько общепризнанным, что не нуждается ни в каких особых обоснованиях (572), а по отношению к эпохе, простирающейся от конца сред них веков и до нашего времени, я сам привел множество статистических данных в этой книге.

Можно сказать, что от царя Саломона и до Блейхроде ра и Барнато еврейское богатство золотой нитью тянется через всю историю человечества, нигде не прерываясь.

Случайно ли это? И если нет, то какими объективными и субъективными факторами можно объяснить этот фено мен?

Объясняя еврейское богатство объективными (внеш ними) обостоятельствами, надо не забывать о том, что ев реев издавна учили видеть в деньгах высшее благо и что издавна они были вынуждены (в силу неопределенности своего положения) придавать своему богатству подвиж ную форму, то есть переводить его в золото и драгоценные вещи, дабы всегда иметь его при себе и в нужную минуту спрятать или куда либо взять. Хотя внешние обстоятель ства в значительной мере объясняют феномен еврейского богатства, они, конечно же, не являются достаточными, чтобы объяснить его в полной мере. Я не принимаю во внимание соображение, согласно которому для того, что бы названный феномен заявил о себе, необходимо, чтобы в такие внешние обстоятельства попали люди с совер шенно определенной предрасположенностью к деньгам;

я не принимаю во внимание и ту мысль, что все это стало происходить только в диаспоре, и самый существенный довод против таких взглядов заключается в том, что то или иное своеобразное положение и необычная ситуация могут объяснить лишь желание евреев стать богатыми, а также их предпочтение к какой то одной форме богатст ва. Однако к сожалению, слишком хорошо известно, что в данном случае (даже в большей степени, чем во многих других) одного желания недостаточно.

Следовательно, если мы хотим понять феномен еврей ского богатства, нам надо выяснить не то, почему евреи захотели стать богатыми (да и кто на земле не хотел этого с тех пор, как Альберих заполучил золото Рейна?), а в силу каких причин им удалось это сделать (или сохра нить свое богатство). Часто вполне обоснованно указыва ли на то своеобразное положение, в котором евреи нахо дились тысячелетиями, на то, что в силу своего отчужде ния от гражданской жизни у них было гораздо меньше поводов тратить деньги, чем у христиан, имевших такое же состояние. Евреям всегда было чуждо стремление жить в соответствии с правилами, предписываемыми тем или иным сословием, и, следовательно, их не обступали со всех сторон «самые разные потребности и сословные нужды». «Совершенно ясно,— пишет один автор, тонко проследивший эту связь,— что в сравнении с христиани ном, обладавшим таким же состоянием, что и еврей, по следний все таки всегда оказывался богаче, так как у христианина было множество средств и способов промо тать какую то часть своих денег, чего не было у еврея — как раз потому, что христианин принадлежал к господ ствующему классу, а еврей — к той прослойке, которую просто терпели. Кроме того, еврей, родившийся в богатой еврейской семье, еще в одном отношении находился в другой ситуации: именно в силу того, что в общественной жизни он не занимал такого положения, какое занимал христианин, роскошь, которой он предавался, не была сословной роскошью» (573).

Здесь, вне всякого сомнения, показана одна из причин еврейского богатства, а также выявлен тот факт, что «внесословная» жизнь еврея давала ему повод занимать ся некоторыми другими не менее важными видами эко номической деятельности. Отсюда берет начало и взгляд евреев на ведение хозяйства как свободную конкуренцию (о чем мы уже говорили), то есть современное буржуазное представление об экономической деятельности, а также мысль о том, что расходы надо согласовывать с дохода ми,— представление, которое было чуждым любому фео дальному обществу. С этим связано и стремление к эконо мии, о котором издавна упоминают как о характерной привычке евреев. Старая немецкая поговорка гласит:

«Семь вещей редки на свете:

Чтоб монахиня не пела, Дева от любви не млела, Чтоб на рынке — без воров, Без бород чтоб у козлов, Чтоб еврей был без грошей, Чтоб амбар был без мышей, А лихой казак без вшей».

В конечном счете, к этой экономии, наверное, и восхо дит феномен капиталистического накопления (как к од ной из многих его причин): умение преумножать состоя ние за счет нерастраченных частей дохода при одновре менном поддержании какиталистического предприятия на должном уровне. В повседневном языке это выражает ся в той мысли, что еврейские деньги дольше находятся в деле и потому растут быстрее, чем христианские. На пер вых этапах от евреев не приходилось ждать, что они ста нут приобретать какие либо земельные угодья, то есть тратить капитал на устроение феодального уклада жиз ни. Если еврей хотел экономить, он должен был снова вкладывать в торговлю вырученные деньги или по мень шей мере использовать их как рентный фонд в ссудных сделках, что, например, было довольно широко распро странено в XVII в. среди евреев Гамбурга. Мы знаем, что, когда у Глюкель фон Гамельн, а также ее друзей и подруг оказывались в свободном распоряжении некие незначи тельные суммы денег, они одалживали их «под залог» (как сегодня их приносят в банк под проценты). Таким образом, деньги продолжали «работать» и, следователь но, их сумма росла.

Но какими бы важными ни были все эти связи и отно шения, их все таки недостаточно для того, чтобы объяс нить, откуда взялось еврейское богатство.

Прежде всего надо снова вспомнить о том, что даже так называемые «внешние обстоятельства», о которых мы только что говорили и которые, кстати сказать, давали о себе знать только в диаспоре, да и то не всегда, ни к чему бы не привели, если бы им каким то образом не было со звучно определенное своеобразие человека, который в этих обстоятельствах оказался. Тот факт, что какой то народ ведет себя «рачительно», «экономно», никогда нельзя объяснить одним лишь влиянием внешней обста новки. Это ясно само собой и к тому же подтверждается вполне определенными данными. Мы видим, что и сего дня, то есть после того, как жизнь в условиях гетто уже давно прекратилась, после того, как евреи получили воз можность вести, так сказать, «феодальный» образ жиз ни, они в целом экономят все же больше, чем христиане.

Подтверждением этому являются следующие цифры: в Великом герцогстве Баденском (по данным статистиче ского ежегодника этого герцогства) за период с 1895 по 1903 гг. у протестантов капитал составил от 100 до 128.3, тогда как у евреев — от 100 до 138.2, хотя за тот же пери од доход протестантов возрос от 100 до 146.6, тогда как евреев — от 100 до 144.5.

Однако в каких бы взаимоотношениях ни находились между собой субъективные и объективные причины, ясно, что все приведенные до этого обстоятельства могли способствовать лишь поддержанию имеющегося богатст ва или быстрому увеличению приобретенного (через на копление), однако они не могли привести к его появле нию, так как прежде чем сохранять богатство или умно жать его, для начала его надо приобрести, а тут, в конечном счете, нужен талант, и если в каком нибудь на роде он так распространен, как у евреев, то тогда можно говорить об особом свойстве характера.

IV. Расовое обоснование самобытности В результате наших предыдущих изысканий мы при шли к следующему выводу: вполне вероятно, что на про тяжении нескольких тысяч лет антропологическое свое образие евреев, равно как и их духовная сущность не пре терпевали каких либо серьезных изменений, и то, и другое в течение довольно долгого периода времени, быть может, даже в течение всей так называемой «историче ской» эпохи носило на себе вполне определенный, четкий отпечаток.

Что доказывает такой вывод? Быть может, он доказы вает, что духовное и интеллектуальное своеобразие евре ев коретися в их расе? Догматические представители ра совой теории говорят, что это действительно так, но если мы хотим мыслить критически, нам надо признать, что это ровным счетом ничего не доказывает.

Наверное, для того чтобы понять, что все утверждения представителей «расовой теории» не имеют под собой ни каких оснований, нам не мешает проанализировать их аргументацию. Они выдвигают свои весьма сомнитель ные тезисы с такой убежденностью, которую может вы зывать лишь вера, не омраченная ни единой долей позна ния. Большинство представителей этой теории (мне нет нужды постоянно подчеркивать, что в данном случае я имею в виду лишь тех, кто своими поспешными вывода ми компрометирует в высшей степени достойные методы исследования, а не тех, кто нисколько не сомневается в чрезвычайно важном значении «расового фактора» в ис тории: к последним принадлежу и я и, кроме того, счи таю, что ради научной «расовой теории» необходимо об ратить внимание на недостаточность того подхода, кото рый прежде во многих случаях использовали для реше ния этой проблемы), итак, большинство представителей этой теории не утруждает себя апостериорным обоснова нием своих утверждений. Они, так сказать, приходят к «истине» напрямую, с помощью простого заключения:

все расы имеют специфическое духовное своеобразие — рассматриваемая нами группа людей (в нашем случае ев реи) является расой — следовательно, евреи обладают ра совым своеобразием;

или: следовательно, своеобразие, которое сегодня усматривают в евреях, коренится в их расовой самобытности.

Необходимо со всей решительностью заявить, что та кое заключение не имеет убедительной силы. Обе его по сылки лишены обоснования. Относительно второй по сылки («евреи являются расой») я уже высказывал свое мнение, и здесь мы ее не рассматриваем, памятуя о гораз до более серьезном обстоятельстве, а именно о том, что для обоснования главной посылки («все расы имеют спе цифическое духовное своеобразие») мы на данный мо мент совершенно не располагаем достаточным материа лом. Мы должны честно признать: мы совсем ничего не знаем о связи между определенными соматическими (антропологическими) признаками и физическим пове дением человека (как индивида, так и представителя группы).

Нам известно, что Карл Линней следующим образом характеризовал человеческие расы.

I. Человек (Homo sapiens). Познай самого себя.

1. Homo diurnus, дневной человек;

различается куль турой и местом проживания. Четыре разновидности:

а) американец (americanus): имеет красноватый цвет кожи, прямой стан, черные, прямые, густые волосы, ши рокие ноздри, лицо в веснушках, подбородок почти без волос;

упорен, удовлетворен, свободен;

раскрашивает себя лабиринтообразными (дедаловыми) линиями;

жи вет повинуясь привычкам;

б) европеец (europaeus): белый, сангвинического скла да, прилежен, имеет желтоватые, кудрявые волосы, го лубоватые глаза;

подвижен, остроумен, изобретателен;

носит облегающую одежду;

живет повинуясь законам;

в) азиат (asiaticus): имеет желтоватый цвет кожи, ме ланхоличен, вынослив, волосы темноватые, глаза корич невые;

жесток, любит роскошь;

носит просторное облаче ние;

живет повинуясь мнениям;

г) африканец (afer): черен, флегматичен, вял;

имеет черные, как уголь, волосы (contortuplicatis), блестящую, гладкую, как шелк, бархатную кожу, плоский нос, пух лые губы;

женщины носят готтентотовские передники и во время кормления имеют обвислые груди (feminis sinus pudoris, mammae lactantes prolixae);

хитрые, ленивые;

смазывают себя жиром;

живут повинуясь своим поры вам.

Сегодня все это вызывает у нас улыбку, но имеем ли мы на это право? Разве наши «систематики рас» не оказыва ются гораздо более наивными, разве они не ведут себя куда более самонадеянно? Разве мы не внесли в эту про блему просто неслыханную сумятицу, в свое время всерь ез рассуждая и при случае до сих пор продолжая рассуж дать о длинноголовых и круглоголовых представителях человечества? Возможно ли со всей серьезностью прово дить связь между формой черепа и уровнем цивилизован ности человека, совсем не учитывая проблем, связанных с анатомией и функционированием головного мозга? Го воря о том, что продолговатый череп принадлежит пове лителю, а округлый — рабу, мы, сами того не подозревая, оказываемся гораздо наивнее Линнея с его классифика цией.

После новейших исследований Нюстрома и других ученых шум, поднятый певцами долихокефалии не сколько утих, однако для того, чтобы показать всю бес почвенность сторонников этой теории, не обязательно иметь под рукой результаты проведенных изысканий.

Достаточно просто предложить этим господам обосно вать связь, которая, с их точки зрения, существует меж ду строением черепа (а также строением подошвы ноги и формой носа, поскольку, как известно, существуют тео ретики, усматривающие связь между формой носа и культурой) и духовно интеллектуальной сущностью че ловека.

Быть может, такое доказательство можно усмотреть в известных словах Чемберлена, сказавшего, что продол говатый череп германца «был выкован из самодовольной окружности животного вечно пульсирующим и взы скующим мозгом»? В таких словах, конечно же, содер жится много поэтического, и на каждого, в ком еще со хранилась способность к поэтическому мировосприя тию, эта мысль производит впечатление. Но можем ли мы сказать, что перед нами «доказательство»? Точно так же (особенно если оказываются правильными последние изыскания, согласно которым укороченный череп сфор мировался в результате напряженной умственной рабо ты и которые теперь дают повод гордиться всем тем, кто отстаивает брахикефалию) апологет укороченного чере па мог бы сказать, что «неустанная умственная деятель ность, взыскующая гармонии душа благородного человека приводит к тому, что череп, которого удлинила неукро тимая сила природы, постепенно все более округляется, как бы символизируя самодостаточную сущность окруж ности».

Можно ли считать «доказательством» и такой ход мыс ли: здесь я вижу культуру, которая представляется мне ценной и которую я воспринимаю как творение какой либо расы, скажем, германской;

там я тоже вижу культу ру, которая тоже кажется мне не лишенной ценности;

(может быть, она тоже порождена германским духом?);

правда, ее носителями являются люди, сформированные по другому;

следовательно, в тех краях все таки когда то были германцы, которые и привили тому народу такой тип культуры.

Такой вывод, вне всякого сомнения, радует и тешит сердце и душу, и, конечно, на такой гипотезе может хоть как то утвердиться новая «вера», когда старая иудей ская или христианская больше не кажутся притягатель ными, хотя все эти «теории» о культурном призвании «благородной расы» (теории об арийской или германской расах) на самом деле представляют собой не что иное, как приспособленную к современному восприятию старую веру в богоизбранный народ.

Как таковые они остаются неприкосновенными, вот только им не следует приукрашивать себя лоскутами на учной терминологии. В данном случае, как и везде, наука и вера (ради их обеих) должны быть разделены. Мы мо жем горячо верить в шесть дней творения, о которых по вествуется в Книге Бытия, в вознесение Христа на небо, не притязая на то, чтобы в таких рассказах содержались научные сведения о возникновении Земли или звездного неба, и равным образом сторонники долихокефалии или германофилы могут спокойно верить в свои теории и не забывать только об одном: им не следует беспокоить на учную общественность заявлениями о том, что их пред положения основаны на научных данных или вообще имеют что либо общее с наукой.

Равным образом, когда представители традиционной расовой теории, так сказать, нисходят до эмпирического обоснования своих положений, их доказательства звучат совершенно неубедительно. Как правило, стремясь дока зать, что духовное своеобразие того или иного народа ко ренится в его расе, они указывают на неизменность этого своеобразия и считают, что в их доказательстве нет ника ких пробелов, если им удалось проследить его вплоть до начала истории или усмотреть в каких либо сказаниях и мифах.

Стремясь доказать, что некоторые черты французского или немецкого народов коренятся в расе, довольно часто приводят описания Цезарем галлов или Тацитом герман цев, радуясь тому, что эти черты упоминаются и у рим ских писателей. Такой же подход применяется и при ана лизе еврейского своеобразия.

Возражая, можно было бы подчеркнуть (что я, собст венно, уже и делал), что довольно долгое постоянство оп ределенных интеллектуальных или физических особен ностей вовсе не является доказательством того, что они определяются расой. Так как о взаимовлиянии соматиче ского и психического мы не можем сказать ничего опре деленного, мы не можем исключить той возможности, что между постоянными физическими и духовными при знаками какого либо народа нет никакой внутренней взаимосвязи и что это постоянство обусловлено какими либо самостоятельными, независимо друг от друга дейст вующими причинами.

Вполне можно предположить, что в каждом поколении какие либо духовные признаки могли постоянно возоб новляться благодаря каким либо конкретным внешним влияниям или передаваться из поколения в поколение по традиции.

Как раз в таком народе, где традиция очень сильна, где отчужденность от остального мира, чувство семьи, рели гиозный культ, непрестанное и ревностное изучение Тал муда и прочие факторы создают все необходимые усло вия для сохранения и передачи уже имеющихся особен ностей, вполне возможно, что определенные свойства характера постоянно воссоздаются воспитанием и не ко ренятся в крови, не объясняются определенной физиче ской предрасположенностью.

Однако когда я говорю, что считаю недостаточной ар гументацию «расовых теоретиков» (и тут я с такой же ре шительностью возражаю сторонникам теории среды и приспособления), я вовсе не хочу сказать, что они совер шенно неправы в своем стремлении объяснить самобыт ность евреев их расовой принадлежностью, потому что доводы, приводимые их противниками, тоже вы выдер живают критики. В кругах «теоретиков среды» любят упоминать, что в древности евреи вели себя совсем не так, как ныне, что тогда они были храбрыми воинами и земле дельцами, а теперь, по славам Гердера, превратились в «презренное племя хитрых посредников» (как недавно в полемике со мной привела эту цитату одна сионистская газета). Даже если нарисованная картина действительно оказалась верной (а я уже показал, что она неверна), она все равно ровным счетом ничего не говорила бы против расового обоснования еврейского своеобразия. Поясню почему.

1. Вполне возможно, что в ту эпоху, когда народ пред ставал во всем своем воинственном обличье, индивиды с другой, не воинственной, а, например, коммерческой предрасположенностью, существовали, так сказать, в разрозненном виде, но потом с течением времени благо даря исчезновению других типов обрели большинство и тоже стали определять собою своеобразие народа, как прежде это делали их антиподы (которые в настоящий момент, быть может, тоже в народе присутствуют, но в силу своей малочисленности не имеют никакого значе ния).

2) Сначала не мешало бы самым тщательным образом выяснить, нельзя ли свести различные и якобы противо положные виды деятельности к одной и той же расовой особенности, когда общая картина, то есть собственно своеобразие народа в основном остается одним и тем же, тогда как виды его жизнедеятельности (в данном случае ведение войны и игра на бирже) остаются веьса различ ными.

3) Нельзя ли предположить, что определенные способ ности могут быть, что называется «в крови» народа, но на протяжении долгого времени не иметь возможности зая вить о себе — до тех пор, пока позднее внешние обстоя тельства не дадут им проявиться.

Столь же малоубедительным оказывается и другой до вод, согласно которому современное своеобразие евреев сформировалось в результате цепи исторических случай ностей. Совокупностью причин, которые якобы опреде лили еврейское своеобразие, является религия, другим фактором, о котором любят упоминать, является жизнь в гетто, и, наконец, третьим — многовековое общение с деньгами. Можно сразу же согласиться с тем, что все перечисленное так или иначе сказалось на еврейском ха рактере, однако это вовсе не опровергает предположе ния, согласно которому упомянутое своеобразие, объяс няемое влиянием религии, жизнью в гетто или кредит ными операциями, все таки растворено «в крови» народа.

1. Если мы говорим о том, что какое либо явление было вызвано какой то причиной, это не опровергает предпо ложения, согласно которому то же самое явление могло быть вызвано целым рядом причин.

2. Когда мы говорим о том, что какие либо особенные черты могли быть обусловлены определенными истори ческими событиями, всегда возникает мысль о том, что сами эти события и исторические обстоятельства могли быть обусловлены чертами характера людей, их пережи вавших. Что касается иудейской религии и ссудно де нежных операций, то здесь я уже приводил некоторые доводы, могущие сделать вполне достоверной переста новку причин и следствий. Принимая во внимание все эти соображения, можно было бы легко доказать, что, в конечном счете, жизнь в гетто является не причиной, а следствием своеобразия еврейского характера, и об этом я еще буду говорить в следующей главе.

Предыдущие исследования показали, что ни одна из приведенных точек зрения не может привести убеди тельлных доводов в свое обоснование. Отсюда, однако, ни в коем случае не следует, что ни одна из них не является истинной (и это само собой понятно), равно как не следу ет и того, что правильность какой либо из двух нельзя до казать. Как бы там ни было, мы не должны оставлять на дежды на то, что рано или поздно мы все таки «выберем ся из этого моря заблуждений», и я считаю, что, для того чтобы достигнуть заветной цели, нам надо лишь несколь ко изменить направление нашего пути;

в дальнейшем я хочу (прежде чем попытаюсь дать свое собственное объ яснение еврейского своеобразия) показать, как, по моему скромному разумению, при сегодняшнем уровне разви тия антропологии и биологии нам надо подходить к про блеме формирования видов (в нашем смысле) — показать и одновременно попытаться связать результаты упомя нутых естественнонаучных дисциплин с новейшими со циологическими изысканиями.

Метод исследования, до сих пор больше всего помогав ший нам понять природу всех тех явлений, которые мож но охватить не совсем однозначным общим понятием формирования рас,— это метод генетический, в свою оче редь распадающийся на географическо генетический и социологическо генетический. Известно, что первый своим возникновением обязан прежде всего научным трудам Морица Вагнера, Кольмана и Бастиана (574), тогда как второй, то есть экономическо генетический ме тод, до сих пор привлекал внимание лишь немногих ис следователей. Здесь, кроме работ Гумпловича (575), надо назвать главным образом работы cole des Roches, кото рые в основном обсуждают темы «социальной науки» (576) и основной недостаток которых состоит в том, что они посвящены лишь анализу становления тех или иных социальных организаций и почти не касаются становле ния человеческих типов).

В результате всех этих исследовний ученые пришли к следующему единому мнению: вид «человек», происхо ждение которого можно мыслить как в моногенетиче ском, так и полигенетическом ракурсе (в последнее вре мя второму варианту снова отдается предпочтение), в первый период своего существования развивается в раз ных регионах Земли (в так называемых обособленных центрах, говоря терминологией М. Вагнера) в относи тельно малых группах самого разного типа. Этот вид «дифференцируется», причем (и сегодня это тоже никем не оспаривается) «дифференциация» происходит под влиянием окружающей среды, в которую человек слу чайно попадает по причине своих странствований. Что в данном случае представляет собой эта «среда», что имен но в этой «среде» особенно повлияло на возникновение различий,— обо всем этом до сих пор говорилось лишь очень кратко. В будущем в первую очередь будут прово диться исследования этнографическо описательного или экспериментального характера. Первые, к каковым можно отнести работы К. Мерриана (577), будут в гораздо большей степени уделять внимание общим условиям жизни первобытных народов в соотнесении с их антропо логическим своеобразием, вторые будут выяснять, как те или иные факторы окружающей среды сказались на жи вой организм, подвергшийся их влиянию. Результатом таких исследований станет учение о раздражителях, ос новы которого мы только закладываем. Мне думается, что Р. Зоммер попал в самую точку, сказав, что «средой» он называет «не что иное, как большую совокупность раз дражителей» (578).

Эти факторы, вызывающие раздражение, лишь в ка кой то мере имеют климатическую природу в узком смысле этого слова: главную роль играют вторичные при родные условия, например, фауна и флора, и прежде все го, сами условия жизни человека, вбирающие в себя все эти компоненты, те условия, которые предполагают оп ределенный уровень его технической оснащенности и оп ределенный вид питания. При формировании какого ли бо типа человека решающую роль играет тот факт, явля ется ли он рыбаком или охотником, земледельцем или скотоводом, вынужден ли он в силу особенностей окру жающей среды заниматься каким то другим видом хо зяйствования. Мне кажется (отмечу мимоходом), что именно здесь и соприкасаются между собой экономиче ское рассмотрение истории и ее осмысление в контексте расовой теории или (скажем так, чтобы противопоста вить второй подход первому, чисто логическому) ее ос мысление в ракурсе антропологии. На первых этапах су ществования человеческого рода особенности экономи ческой жизни оказывали существенное влияние на фор мирование антропологического характера отдельных групп, который впоследствии в свою очередь сам стал ре шительным образом сказываться на формировании того или иного уклада экономической жизни. Именно на этом этапе развития человечества и могла возникнуть функ циональная связь между духовно интеллектуальной са мобытностью человека и его соматическим своеобрази ем, возникнуть тогда, когда своеобразие всех жизненных условий его существования стало сказываться на его фи зиологической целостности и формировать ее. Таким об разом, процесс формирования человека мы можем пред ставить только как одновременное медленное движение духовного и телесного в одном и том же направлении, но двумя самобытными дорогами.

Я сказал о медленном движении, поскольку время, по требовавшееся для расслоения человеческого рода на различные человеческие типы, измеряется чрезвычайно медленно. Если мы считаем возможным проследить ста новление человека в масштабе третичного периода (что теперь, по всей вероятности, кажется реальным), то то гда начальный этап развития человеческого рода отодви гается в новые неизмеримые дали, но если применитель но к формированию человека мы говорим лишь о четвер тичном периоде, тогда нам приходится иметь дело с отрезком времени, вбирающем в себя от двухсот пятиде сяти тысяч до пятисот тысяч лет (период, пришедшийся на формирование различных человеческих рас). Мы, ко нечно же, не можем со всей определенностью сказать, как происходило формирование различных разновидно стей человека. Открытым остается вопрос и о том, как возникали изменения: путем отбора или посредством со матогенной мутации.

В конце этой эпохи, которая, вероятно, завершилась до наступления ледникового периода, на Земле жило опре деленное количество различных по крови человеческих групп, которые можно назвать проторасами, или расами как таковыми. Само собой разумеется, что можно только догадываться, какими они были и чем в первую очередь отличались друг от друга. Мы можем только в какой то мере обрисовать границы, внутри которых могли наблю даться какие то различия, и должны прежде всего при знать, что они никогда не были столь значительными, чтобы те или иные расы можно было охарактеризовать как особые виды, так как смешение, происходившее ме жду ними, постоянно давало жизнеспособное потомство.

Таким образом, эти расы всегда представляли собой лишь некие «подвиды» или даже «разновидности» еди ного первобытного человека и тем самым постоянно яв ляли большое число одинаковых соматических и психи ческих черт. Мы знаем о том, что такая «всеобщность» образа человека дала повод для множества предположе ний о том, как должно происходить становление единого человечества: об этом рассуждали как Гердер, Гегель и Морган, так и Спенсер и Брейзиг. В данном случае такое направление исследования нас, конечно, не интересует, так как здесь речь идет лишь о том, чтобы в сходном оты скать отличное.

К сожалению в настоящий момент мы не можем с та кой же уверенностью определить верхнюю границу раз личия, с какой указываем нижнюю. Можно согласиться только с тем, что она проходит где то над сегодняшним уровнем отличия одних народов от других, являющих со бой результат смешения.

В том способе рассмотрения данной проблемы, кото рый я называю генетическим (579), необычным является то (и в то же время пробуждающим доверие именно к та кому способу), что пока он имеет дело только с опреде ленными возможностями, в лучшем случае — с вероят ностями, которые только в нашем стремящемся к упоря дочению разуме превращаются в некие необходимости, но которые в то же время имеют одно чудесное преимуще ство: они никак не противоречат четко выверенным ре зультатам предыдущего опыта и поэтому вполне могут найти свое подтверждение в будущих эмпирических ис следованиях. Пока до поры до времени утверждается только одно: согласно наиболее вероятному на данный момент способу развития человечества отдельные груп пы человеческих сообществ вследствие той или иной жизненной ситуации, которая продолжалась многие годы, по всей вероятности, обрели то своеобразие, кото рое мы и сегодня замечаем в разных сообществах и кото рое отличает одних людей от других.

Тем не менее в настоящее время мы не решаемся вос принимать эти различия как некую совокупность вполне определенных черт или признаков и еще менее стремим ся к тому, чтобы выявлять какие то необходимые связи между этими признаками и предполагаемыми неповто римыми судьбами тех или иных групп людей: решение такой задачи — дело позднейших исследований.

Кроме того, можно предположить, что ход действий будет таким: сначала мы будем исходить из перечня оп ределенных психических свойств (из того, что ближе на шему собственному опыту), затем выявим их взаимо связь с определенными внешними условиями существо вания, потом констатируем взаимосвязь определенных соматических признаков с наблюдаемыми психически ми особенностями и только после этого попытаемся ос мыслить упомянутые своеобразные антропологические явления, обозначившиеся в той или иной группе, как вы ражение или следствие определенных, вполне конкрет ных и неповторимых жизненных условий этой группы (я попытаюсь это сделать в последней главе).

Надо, однако, признать, что такое начинание столк нется с новой трудностью: дело в том, что упомянутые проторасы, односторонне развившиеся группы сегодня, наверное, просто не существуют. Во всяком случае мы можем с полной определенностью сказать, что все то, что мы называем культурными народами, представляет со бой продукт смешения различных проторас. Теперь мы вполне ясно осознаем, что процесс образования любого государства, являющийся единственной причиной появ ления более высоких форм культуры, покоится на слия нии тех особых, рано или поздно сталкивающихся между собой групп, которые Дюркгейм называет социальной протоплазмой;

что, следовательно, любое образование го сударства в то же время всегда является каким то антро пологическим новообразованием, возникающим в ре зультате смешения различных рас. В соответствии с этим за периодом дифференцирования должен следовать пери од интегрирования или, согласно Кольману, период взаи мопроникновения, пенетрации, в который мы продолжа ем жить сегодня.

Надо, однако, признать, что с этого момента наши познания о действительных процессах становятся еще более неясными (быть может, в силу недостатка материа ла), что, таким образом, нам надо соблюдать еще боль шую осторожность, когда мы решаемся говорить что ли бо вполне определенное.

Прежде всего надо ответить на следующий вопрос: что возникает в результате смешения различных человече ских видов или разновидностей? Что при этом получает ся из совокупности изначально различных соматических и психических особенностей, характерных для того или иного вида? Честный ответ гласит: мы этого не знаем. Се годня, правда, много рассуждают о «преимуществах» и «недостатках» такого смешения. Чемберлен, например, считает, что при скрещивании родственных рас получа ются «хорошие» результаты, при скрещивании неродст венных — «плохие», а «родственными» расами у него в свою очередь оказываются те, которые при скрещивании дают «хорошие» результаты.

Поступая таким образом, мы не слишком продвигаем ся вперед в наших познаниях, и то, что нам известно по нашему личному опыту, конечно, не является достаточ ным, чтобы делать какие то окончательные выводы. Мы знаем, что в результате многих смешений рождаются особенно красивые люди (прежде всего красивые женщи ны), однако они не слишком жизнеспособны и часто ока зываются душевно и нравственно неуравновешенными (580). Что это значит? В этой связи важное значение уже приобрели исследования Вольтмана, Лео Софера (581) и других ученых, посвященные проблеме так называемого «отсеивания». Согласно этим исследованиям «в смешан ных расах вновь и вновь происходит „отсеивание“, то есть тот или иной тип в какой то степени противится ор ганическому слиянию с другими, и если чужеродные эле менты оказываются не слишком многочисленными, то через несколько поколений они полностью отсеиваются из плазматического эмбрионального развития расы» (Со фер считает, что примеры такого «отсеивания» можно проследить на евреях).

Впрочем, проблема смешений только тогда становится значимой в деле осмысления самобытности того или ино го народа, когда смешиваются расы очень достаточно разные, то есть (согласно нашему пониманию) расы, сло жившиеся в принципиально разных жизненных услови ях (когда, например, какой либо кочевой народ, странст вующий по пустыне, смешивается с оседлым северным народом, занимающимся земледелием, или с народом, который тысячелетиями проживал в тропических ле сах). Когда же скрещиваются «родственные» расы (в опи санном здесь смысле), тогда, вероятно, изменения не слишком велики.

Тем не менее с тех пор как смешение, то есть образова ние народов заявило о себе, скрещивание стало еще од ним, новым, видообразующим моментом наряду с отбо ром и соматогенными мутациями.

Последствия смешения можно представить в виде ка кой либо жидкости, в которой твердое тело полностью «растворяется», или осмыслить как океан, в который обильно вливаются воды двух потоков, не растворяясь друг в друге целиком, или, наконец, как некое химиче ское тело, в котором атомы образуют определенную структуру и находятся в определенном взаимоотноше нии: всегда надо допускать, что в результате удачного смешения образуется группа людей, имеющих вполне определенное своеобразие «по крови» (так как было бы глупо предполагать, что в ходе смешения различных кро вей сама «кровь» как таковая исчезает.

Если мы тем самым приходим к выводу, что в каждом народе (как ранее в «чистых» расах) появляются качест ва, определяемые «кровью», это означает, что какие ли бо особенности физического строения и свойства харак тера, наблюдаемые в представителях того или иного на рода, не являются только что возникшими и значит пере даются по наследству (582). Здесь надо со всей реши тельностью подчеркнуть, что речь идет не о какой то «сноровке», а о тех способностях, которые дают возмож ность приобрести эту «сноровку» (приобрести легко, лег че, чем прочие, или приобрести вообще) в результате ка ких то упражнений, занятий, о той «предрасположенно сти» или «задатках», к исследованию которых сегодня постепенно начинают приступать (583). Не любовь к ма зурке или игре на флейте «сидит в крови» у человека, а танцевальные или музыкальные «задатки», которые в свою очередь (быть может, в соседстве с другими похожи ми на них задатками) коренятся в строении нервной сис темы.

Если мысль о такой родовой предрасположенности и появлении у тех или иных индивидов и народов соответ ствующих наследуемых свойств почти никем всерьез не оспаривается, можно по меньшей мере предположить, что среди представителей науки спор идет лишь о том, насколько постоянна (или изменчива) эта родовая пред расположенность (которую я из эстетических соображе ний не хочу называть предрасположенностью, основан ной на эмбриональной плазме). Итак, я говорю, что мо жет возникнуть впечатление, согласно которому существует лишь две точки зрения: первая гласит, что предрасположенность, характеризующая какие либо че ловеческие группы (народы), остается неизменной, по крайней мере, со времен образования их сегодняшней структуры (то есть с так называемой «исторической» эпо хи или с конца ледникового периода, в то время как вто рая утверждает, что изменения происходили уже в эм бриональной плазме, или наследственном протовещест ве, согласно терминологии Шэлмайера (и тем самым с какого то момента предполагается наличие прогресси рующей изменчивости). Я, однако, считаю, что в дейст вительности такое расхождение во взглядах среди спе циалистов (в данном случае — среди биологов) сегодня уже не наблюдается или наблюдается в такой мере, кото рая почти не имеет практического значения для решения антропологическо этнологических проблем. Сегодня на ивный «ламаркизм» можно, наверное, встретить среди тех врачей и социологов, которые стоят вдалеке от биоло гических исследований и по большей части даже не могут ясно понять суть вопроса.

Представление о том, что всякое весьма неопределен ное внешнее жизненное условие может заставить орга низм сойти с предначертанных ему путей развития, сего дня можно считать преодоленным. Даже те исследовате ли, которые считают в какой то мере возможным «наследование приобретенных качеств», уже не сомнева ются в том, что «качества», которые должны наследо ваться, обладают совершенно особенной, неповторимой природой, а именно они могут предполагать в себе нали чие самой эмбриональной субстанции. В то же время весьма сомнительно, что может существовать некий фак тор, оказывающий разрушительное влияние (наподобие действия яда). Я считаю, что даже мнемотеория Р. Семо на не вносит существенных изменений в такое понима ние проблемы. Она говорит лишь о том, что при опреде ленных обстоятельствах «энграмма» может оказывать довольно сильное влияние, способное затронуть эмбрио нальную клетку и тем самым благодаря привходящему воздействию внести в структуру наследственности некие ситуативно возникающие «способности». Нельзя, одна ко, со всей определенностью предсказать, когда возник нут такие особые обстоятельства. Можно лишь сказать, что сам Семон нисколько не сомневается в том, что на следственность поддается какому либо воздействию лишь в очень редких случаях.

Таким образом, среди специалистов чаша весов, по ви димому, все больше склоняется в пользу Вейсмана, а тем самым подтверждаются взгляды тех мыслителей, кото рые давно пришли к такому же выводу, причем не столь ко благодаря специальным естественнонаучным иссле дованиям, сколько путем спекулятивных рассуждений.

Я не знаю, задумывался ли кто нибудь о том, что теорию Вейсмана совершенно четко изложил Иммануил Кант, причем в ту эпоху, когда о биологии в современном ее виде нельзя было и думать.

Вот что он пишет: «Эта предусмотрительность приро ды — посредством скрытых внутренних приспособлений так вооружить каждое свое создание на все случаи в буду щем, чтобы оно могло сохранять себя и приспособляться к разным условиям климата или почвы,— достойна удив ления и при переселении животных и растений на новые места создает как будто новые виды их, представляющие собой не что иное, как видоизменения и расы одного и того основного рода, зародыши и природные задатки ко торого лишь развились различным образом под влияни ем тех или иных условий в течение долгого времени. Слу чай или всеобщие механические законы не в состоянии породить такие сочетания. Поэтому встречающиеся при тех или иных условиях результаты развития подобного рода мы должны рассматривать как предуготовленные.

Однако даже там, где не видно ничего целесообразного, одна только способность передавать по наследству свой особенный, приобретенный характер служит уже доста точным доказательством того, что для этого в живом ор ганизме должен быть особый зародыш или природные за датки. В самом деле, внешние вещи могут быть, правда, случайными, но не причинами порождения того, что с не обходимостью наследуется и передается как сходное. По добно тому как случай или физико механические причи ны не могут породить какое либо органическое тело, точ но так же они не в состоянии что либо прибавить к его силе воспроизведения, т. е. произвести нечто такое, что само передавалось бы по наследству, если бы только оно обладало особым сложением и соотношением частей. Воз дух, солнце и пища могут видоизменять развитие живот ного организма, но в то же время не могут сообщить этому изменению силу воспроизведения без такой причины;

то, что должно передаваться по наследству, уже заранее должно быть заложено в силе воспроизведения как пре допределенное к раскрытию при известных условиях, в которых данное существо может оказаться, и должно за тем постоянно сохраняться» (584).

На мой взгляд, слова, сказанные Кантом, настолько за мечательны и убедительны в своей простоте, что каждый (даже тот, кто ничего не слышал о результатах исследо ваний, полученных Вейсманом) может увидеть в них безупречное и окончательное решение рассматриваемой нами проблемы. Не так давно Юлиус Шульц снова пре красно и одухотворенно рассказал о том, каким образом признание вечно равной себе формы живого в действи тельности с давних пор соответствует нашей тяге к пости жению мироздания как единства.

Среди антропологов и этнологов сегодня вряд ли найдет ся известный ученый, который отрицал бы неизменность человеческих типов (по меньшей мере, в историческую эпоху). Можно без каких либо оговорок признать, что гос подствующим мнением является точка зрения, выражен ная крайне осторожным Й. Ранке, который сказал: «По гружаясь, насколько это возможно, в глубокую древ ность… мы обнаруживаем достоверные признаки того, что уже тогда существовали одинаковые различия между раз ными народами и расами, каковые мы наблюдаем и сего дня. Совсем недавно Г. Фрич убедительно показал сходство древнейших египетских изображений с лицами тех людей, которые сегодня проживают в Египте и около него» (585).

Когда сегодня, несмотря на это поразительное едино душие среди представителей наук, призванных в первую очередь дать оценку реальному положению вещей, время от времени все таки появляются совершенно дикие тео рии, говорящие о происхождении рас в новейшее время, и (что самое главное) возвещается мысль о приспособле нии индивидов к условиям новой среды (например, лю бят говорить о том, что в Соединенных Штатах в новой среде складывается «новая раса»), возникает вопрос о том (по меньшей мере тогда, когда речь заходит об обыч но уважаемых ученых), не являются ли причиной этих явных заблуждений те ошибочные представления, недо понимание и неправильная постановка вопроса, которые имеют место тогда, когда рассматриваемую нами пробле му пытаются решить. Надо сказать, что во многих случа ях такое подозрение подтверждается.

Особенно ярким примером такого непонимания явля ется популярная книга француза Жана Фино, которая носит весьма красноречивый, если не сказать тенденци озный, заголовок: «Расовый предрассудок». Процесс об разования какой либо расы автор понимает весьма про сто: берем какую либо группу людей (негров, эскимосов, французов или шведов), погружаем их в новую среду и уже в первом поколении перед нами появляется некая «новая раса». Как говорится, «вылитый итальянец за де сять часов». Однако довольно скоро замечаешь, что гос подин Фино совершенно не понимает сути проблемы, и об этом ясно свидетельствуют некоторые отрывки. Напри мер, на 196 и дальнейших страницах немецкого перевода книги автор говорит о том, какое влияние на человека оказывает парижская среда, чтобы показать, как быстро формируется новая «раса», а именно «парижанин».

Итак, новая раса, то есть группа людей с особыми насле дуемыми признаками. Затем автор завершает данный раздел такими словами: «Мы тем не менее видим, что те самые парижане, переселяясь в провинцию, вновь легко обретают прежний рост, здоровье и долголетие» (!).

Из других отрывков становится ясно, что то влияние, которое надо приписывать смешению или отбору, автор приписывает среде, и там, где появляются или исчезают родовые, основанные на крови, качества, он говорит о «наследовании приобретенных признаков». Видя такие заблуждения, надо еще раз настоятельно подчеркнуть, что изменения природного своеобразия какого либо на рода (будь то соматические или психические изменения) вполне могли совершаться в историческую эпоху и даже в значительной степени. Когда говорят о формировании «новой расы» в Соединенных Штатах, вполне можно до пустить, что так и происходит (и если пока ее нет в нали чии, то это, собственно, дела не меняет). Но происходит это, с одной стороны, благодаря смешению различных народов, а с другой — благодаря отбору определенного типа из всей массы того или иного народа. В другом мес те я уже говорил о том, что в ходе отбора общее поведе ние какого либо народа за сравнительно короткое время основательно менялось, но надо не забывать о том, что именно благодаря этому отбору, вне всякого сомнения, и подтверждается родовое качество, качество крови: отби рать можно только то, что уже есть в наличии. Равным образом поведение народа может измениться и благода ря перемене в его жизнедеятельности, но не потому, что «приобретенные признаки» стали наследоваться, а пото му, что одни задатки теперь заявили о себе, а другие, реализованные ранее, в новой ситуации пришли в упа док.

Поскольку после всех этих пояснений, призванных к тому, чтобы указать общее направление, в следующей главе я осмеливаюсь дать «генетическое» истолкование еврейского своеобразия, я должен стремиться к тому, чтобы по порядку проверить значимость следующих мо ментов:

— изначальные задатки тех рас, из которых позднее сформировался еврейский народ, задатки, которые мы можем постичь, проанализировав те жизненные усло вия, в которых они, как мы предполагаем, оказались;

— смешение различных элементов;

— отбор, в том его виде, как он предположительно со вершался под воздействием жизненных условий еврей ского народа в историческую эпоху.

Только в том случае, если перечисленные три момента ничего не смогут объяснить и окажутся несостоятельны ми, можно будет выдвинуть гипотезу о том, что в истори ческую эпоху происходило усвоение определенных свойств. Мы увидим, однако, что эта вспомогательная конструкция не является необходимой, что самобыт ность еврейского характера можно полностью объяснить на основании трех первых моментов. Если это возможно, тогда становится ясно, что упомянутая самобытность ко ренится в самом этносе, так сказать, в крови народа, и, следовательно, оказывается несостоятельной весьма не правдоподобная гипотеза, согласно которой на протяже нии тысячелетий неизменная самобытность и своеобра зие поддерживались лишь за счет упражнения, о кото ром сама «кровь» ничего не знала.

Глава четырнадцатая СУДЬБА ЕВРЕЙСКОГО НАРОДА Если мы захотим объяснить и обосновать всемирно ис торическое значение евреев и особенно их роль в эконо мике с помощью какого то одного предложения, нам придется сказать так: дело в том, что восточный народ оказался заброшенным на территорию северных народов и перемешался с ними в культурном отношении. Утвер ждают (и многое говорит в пользу такой глубокой и в то же время привлекательной гипотезы), что своеобразная культура классической древности, прежде всего грече ская, а также культура итальянского Ренессанса сфор мировались в результате объединения северных народов, оказавшихся в той среде, с постоянно проживавшими там народами.

В нашей ситуации не гипотеза, но основанное на досто верных фактах предположение гласит, что так называе мая капиталистическая культура нашего времени, на оборот, обрела свою самобытность в результате взаимо действия евреев, то есть южного народа, пришедшего в северные страны, с коренными жителями этих стран.

Если же мы захотим определить вклад каждой из сторон в общее дело, мы сможем сказать, что чрезвычайная ода ренность евреев в коммерции и, как мне кажется, в рав ной мере неповторимые научно технические способности северных народов (прежде всего, вероятно, германцев) во взаимодействии и способствовали весьма занимательно му расцвету капиталистической культуры.

Если мы хотим постичь своеобразие еврейского народа и понять необычайную действенность этого своеобразия, нам надо не забывать и следующее: главное заключается не в том, имеем ли мы дело с семитами, хеттами или кем нибудь еще, не в том, сохранили ли они «чистоту» или «смешались», а в том, что речь идет о восточном народе, который расходует свои лучшие силы в совершенно чуж дых для него климатических условиях в совершенно чу жом окружении.

Итак, восточный народ. Точнее, один из тех восточных народов, которые сформировались в регионе, простер шемся от Атласных гор на Западе до Персидского залива на Востоке;

которые сформировались из рас, зародив шихся в великих пустынях Северной Африки, Аравии и Малой Азии или на окраинах, в атмосфере палящего солнца и сухого, знойного воздуха;

которые, наконец, об рели свои признаки и особенности в совершенно неповто римой среде, остававшейся неизменной по меньшей мере с ледникового периода (для чего они, по оценкам Фореля, так сказать, имели в своем распоряжении двенадцать ты сяч лет, а по оценкам Гейма — шестнадцать тысяч).

Область, из которой происходили евреи, представляет собой большую песчаную пустыню, где то там то здесь встречаются богатые водой места, в которых живут люди и скот,— оазисы. Насколько нам известно, в самых об ширных водных бассейнах и сформировались первые вы сокие образцы культуры человечества: в Египте, в Месо потамии, в Палестине. Все они представляют собой не большие плодородные области, которые (в том числе и по величине) являются своеобразными оазисами в пустыне.

Их культура — своеобразная культура оазиса. В Египте количество земли, пригодной для возделывания, равно прусской Саксонии;

Месопотамия в период своего расцве та составляла примерно половину Верхней Италии;

вся населенная израильтянами Палестина в лучшем случае по своей площади была равна Великому герцогству Баден скому, в то время как Иудея (которая считалась местом постоянного пребывания евреев, хотя это до конца не вы яснено) составляла четыре тысячи квадратных километ ров, то есть приблизительно как герцогство Ангальт и гер цогство Саксен Кобург Гота вместе взятые. Однако и че рез эти небольшие оазисы (по крайней мере, через родину евреев Палестину) тоже тянулись пустыни. Самые плохие условия были в Иудее. На юге область, в которой можно было чем то заниматься, тянулась далеко в Хеврон и Вир савию и смыкалась с сегодняшней пустыней.

В этих землях обработка почвы выглядит как культу ра, связанная с оазисом. Почти любой оазис представляет собой некое искусственное создание, всякое знание и лю бая возможность сводятся к тому, чтобы суметь отыскать необходимое количество воды для разведения растений, и равным образом в том плодородном анклаве, частью ко торого является Палестина, любой вид земледелия осно вывается на водоснабжении. Больше всего земледелец трепещет перед засухой, боится того, что пустыня каж дый год снова начнет протягивать свои щупальца через тот клочок земли, который он с таким трудом у нее отвое вал. Он каждый миг боится того, что пустыня нашлет на него горячий, обжигающий ветер или полчища саранчи.

Он трепещет перед пустыней и потому, что (так по край ней мере нам надо представлять картину, которая сложи лась в те далекие времена) из ее бескрайних просторов могут внезапно нагрянуть бедуины и пронесутся по его земле, грабя и убивая, а если она понравится им, то оста нутся в ней надолго. Эти в собственном смысле обитатели пустынь, которых мы сегодня зовем бедуинами и к кото рым когда то принадлежали сами жители оазисов, боя щиеся их набегов, являются кочующими скотоводами, кочевниками. По причине устраиваемых ими грабежей в оазисах довольно рано возникли города с крепкими, тол стыми стенами, за которыми искали защиты жители этой равнинной земли. В лице этих кочевников пустыня снова вторгалась в самое сердце затерянных в бескрай них песках плодородных земель, по которым как бы не престанно проносился дух пустыни.

Таким не ведающим покоя и преданным странствова нию племенем бедуинов и были евреи, которые прибли зительно в 1200 г. до н. э., грабя и убивая, вторглись в Ха наан и решили отдохнуть здесь от своего вечного странст вования. Отдых означал, что лучше ничего не делать и заставить работать на себя местное население (естествен ное и вполне понятное желание любого народа завоевате ля!). Поэтому и говорится о том, что «введет тебя Господь, Бог твой, в ту землю, которую он клялся отцам твоим, Аврааму, Исааку и Иакову, дать тебе с большими города ми, которых ты не строил, и с домами, наполненными всяким добром, которых ты не наполнял, и с колодезями, высеченными из камня, которых ты не высекал, с вино градниками и маслинами, которых ты не садил, и будешь есть и насыщаться» (Втор. 6: 10–11).

Что делали евреи в земле, которую им дал Яхве? Как (и это самое главное) они организовали свою хозяйствен ную жизнь? Мы не можем сказать об этом с полной опре деленностью (586), можем только кое что предполо жить. Мы, например, уже видели, что люди, имевшие власть и силу, устраивали нечто, похожее на барщинное хозяйство, что, конечно же, предполагало захват боль ших территорий.

Можно предположить, что племя завоевателей сделало основную часть населения своими данниками (путем взи мания барщины, что, вероятно, встречалось чаще всего, путем сдачи земли в аренду или путем создания широкой сети кредитования), что в любом случае немалая часть ев реев осела в городах в качестве владельцев сдаваемых в аренду строений, взимателей ренты, в то время как под невольное население в качестве колонов или «свобод ных» крестьян обрабатывало землю, то есть «занималось земледелием». В то же время какая то часть завоевате лей, вероятно, нищала и опускалась до уровня батраков, однако таких в любом случае было немного. Это были люди, взимавшие дань, или по прежнему крепко держа щиеся пастушеской жизни кочевники или полукочевни ки. Последними были и почти всегда оставались те пле мена, которые осели на западном берегу Иордана, то есть в первую очередь евреи из колена Иуды, а также остатки Симеона и Левия наряду с некоторыми другими племена ми: природные условия, царившие здесь, располагали только к скотоводству. «Белы зубы [Иуды] от молока» (Быт. 49: 12). Другие племена, например колено Рувима и Гада, оставались полукочевниками, разводившими скот на восточном побережье Иордана, тогда как колено Манассии кочевало туда и обратно. Надо, однако, ска зать, что кочевой дух живо сохранялся во всех коленах, ибо, если бы это было не так, если бы Израиль на самом деле стал бы «земледельческим народом» в восточном по нимании этого занятия, тогда мы просто не смогли бы по нять, как возникла и обрела свои первые очертания иу дейская религиозная система.

Нельзя забывать, что духовные сочинения, в которых излагается иудейская вера, и главным образом Пятикни жие целиком проникнуты духом кочевничества. Бог, ко торый победоносно выступает против лжебогов, Бог Яхве — это Бог пустыни, Бог пастухов, и когда Ездра и Неемия сознательно восстанавливали его культ, они вполне определенно брали за основу древние традиции кочевого образа жизни, предавая забвению тот земле дельческий период в существовании народа, которого, быть может, по существу никогда и не было. В Жрече ском (Священническом) кодексе «тщательно обходится стороной всякое упоминание об оседлой жизни в земле Ханаанской… он говорит только о странствовании по пус тыне и со всей серьезностью притязает на законодатель ство пустыни» (587). Если же мы обратимся к историче ским книгам, к большинству пророков, этому хору пус тынников, если раскроем Книгу Псалмов, мы увидим, что всюду нас обступают образы и притчи из пастушеской жизни и крайне редко где то на заднем плане мы видим земледельца, «который сидит перед своей хижиной под фиговым деревом, пребывая в довольстве». Яхве — пас тырь добрый (Пс. 22), который соберет остатки Израиля, как овец в загон (Мих. 2: 12). Субботний год тоже имеет свой смысл: можно перестать заниматься землей и снова ощутить себя израильтянином на старый лад.

Израиль никогда не отказывался от своего деления на семейства и роды, и племена всегда держались друг дру га, как это бывает среди пастухов: родственная близость не уступала близости территориальной, и поэтому нет ос нований сомневаться в том, что еще в V в. до н. э. (а иначе, как уже говорилось, было бы просто невозможно понять все, что происходило в то время, и прежде всего процесс сведения иудейских духовных книг воедино), по крайней мере, в правящих кругах ощущалась сильная (быть мо жет, даже преобладающая) тяга к кочевничеству, кото рая в конечном счете давала о себе знать и в широких мас сах еврейского населения, так как в противном случае было бы просто невозможно так долго навязывать рели гию, целиком и полностью ориентированную на кочевой образ жизни.

Но, быть может, в ту эпоху такая сильная склонность к кочевничеству представляла собой просто проявление некоего обратного развития? Быть может, такие ин стинкты, вытесненные многими предшествующими ве ками, ожили под влиянием вавилонского плена, изгна ния в Вавилон? Вполне возможно, и здесь я хотел бы об ратить особе внимание на то обстоятельство, что, скорее всего, ссылка в Вавилон действительно оживила исче зающую тягу к кочевничеству или просто усилила ее. Та ким образом, даже признавая, что до этого времени (на протяжении полутысячи лет, которые протекли со вре мени завоевания Ханаана) сыны Израилевы в какой то мере вели оседлый образ жизни, мы все таки должны признать и то, что все силы словно поклялись воплотить себя в жизнь и стать чем то непреходящим. Едва какое либо растение пускало корень (настолько, насколько это вообще было возможно в тех знойных землях), его выры вали из земли. Можно сказать, что в дальнейшем ходе ев рейской истории изначальный инстинкт к кочевничест ву и тяга к пустыне, сидящие у евреев в крови, благодаря приспособлению или отбору лишь укреплялись и усили вались. Таким образом, говоря о судьбе еврейского наро да, мы можем сказать, что на протяжении тысячелетий он оставался народом пустыни и странствования.

Конечно, такая мысль не нова и выражать ее надо с опаской, потому что антисемиты самым отвратительным образом используют этот факт для своего злопыхательст ва. Нет никакого основания ставить под сомнение сам факт или не принимать его во внимание, говоря о своеоб разии еврейского народа, однако, глядя на недобросове стное злоупотребление этой мыслью в некоторых тенден циозных сочинениях (Дюринг, Вармунд и т. д.), надо пре жде всего основательно исследовать фактический мате риал и по мере возможности обосновать этот вывод. Все, что было сделано в этом направлении до сих пор, подверг лось грубому и глупому искажению, и в какой то мере мы даем нашим противникам с язвительной усмешкой от вергать «мысль о вечном кочевничестве» евреев как со вершенно нелепую и рассуждать о «странном стремлении многих сторонников расовой теории бранить семитов, на зывая их „кочевниками“» (Герц).

Было бы, однако, неплохо, если бы те, кто считает та кое «стремление» «странным», потрудились доказать, что оно ложно, вместо того, чтобы приходить в негодова ние, поскольку в приводимом силлогизме («в Палестине в древности занимались земледелием, евреи какое то время жили в Палестине, следовательно, евреи были зем ледельцами или [как иногда выражаются для пущей на глядности] аграриями») есть нечто несостоятельное.

Даже когда Герц в своей превосходной книге говорит о том, что город привязывает к земле и заставляет вести оседлый образ жизни, чего в свою очередь не могут сде лать «ни легкий деревянный дом, ни плуг» (как будто вестфальский крестьянин не такой «оседлый», как оби татель Берлина, проживающий в двухкомнатной кварти ре!), он, мне кажется, даже в кругу своих самых лучших друзей не может рассчитывать на безусловное признание такой мысли.

Поясним еще один момент: если кого то называют «ко чевником», то в этом нет никакого неуважения, и поэто му я считаю неоправданными разговоры о том, что кто то кого то «бранит», называя его «кочевником». В крайнем случае оскорбление в этом слове можно усмотреть тогда, когда с ним связывают идею грабежа, непрестанных «на бегов», отождествляя кочевничество с разбоем. Но даже если и так, все равно не понятно, почему какое либо силь ное и решительное племя бедуинов, во главе которого стоит человек, напоминающий царя Давида и так же, как и он, живущий разбоем, должно восприниматься как ме нее «значимое» и менее «симпатичное», чем какое ни будь оседлое африканское племя, занимающееся земле делием в лесу. В данном случае речь не идет о каком то оценочном моменте, и об этом я уже говорил в предисло вии. Наверное, само собой понятно, что в более поздние времена еврейской истории слово «кочевник» стало упот ребляться в переносном смысле. Мы же теперь, после всех этих многочисленных оговорок, попытаемся дока зать непреложность упомянутого факта: евреи благодаря приспособлению или отбору являются народом вечной пустыни и вечного странствования.

Мы уже намекали на то, что изгнание оживило в евре ях кочевнические инстинкты. Изгнание! Вавилонский плен! Желая быть объективными, мы должны признать, что о нем у нас нет никакого более или менее четкого представления. Мы почти ничего не знаем ни об исходе из Палестины, ни о возвращении в нее, и нам думается, что все это вообще стало возможным только в том случае, если в ту пору сыны Израилевы по прежнему оставались кочевниками или полукочевниками. Вряд ли можно было бы говорить о завоевании народа земледельца, в то время как насильственное переселение кочевых племен и сегодня — дело обычное. Такое переселение сегодня вос принимается как «действенное орудие, используемое властями для укрепления степных границ, и особенно Россия знает в этом толк» (588). С мыслью о том, что ко времени вавилонского плена израильтяне в своем боль шинстве все еще занимались скотоводством, согласуется с библейским отрывком, в котором говорится о выселе нии евреев из Палестины: «И выселил весь Иерусалим, и всех князей, и все храброе войско,— десять тысяч было переселенных,— и всех плотников и кузнецов;

никого не осталось, кроме бедного народа земли». И далее: «И пере селил он Иехонию в Вавилон;

и мать царя, и жен царя, и евнухов его, и сильных земли отвел на поселение из Иерусалима в Вавилон. И все войско, числом семь тысяч, и художников, и строителей тысячу, всех храбрых, ходя щих на войну, отвел царь Вавилонский на поселение в Вавилон». Во время второго набега увели «и прочий на род, оставшийся в городе, и переметчиков, которые пере дались царю Вавилонскому, и прочий простой народ вы селил Навузардан, начальник телохранителей. Только несколько из бедного народа земли оставил начальник телохранителей работниками в виноградниках и земле пашцами» (4 Цар. 24: 14–16;

25: 11–12). Сказанное под тверждает и пророк Иеремия: «Бедных же из народа, ко торые ничего не имели, Навузардан, начальник телохра нителей, оставил в Иудейской земле и дал им тогда же ви ноградники и поля» (Иер. 39: 10).

Кого бы мы ни причисляли к изгнанникам, ясно одно:

настоящих земледельцев среди них не было: скорее все го, они остались на своих прежних местах и после второй ссылки. Отрывок из Иеремии, по видимому, подтвер ждает то, о чем я говорил выше: земля обрабатывалась батраками, подневольными работниками, которые те перь, после того, как их хозяев увели в изгнание, стали собственниками обрабатываемой ими земли. Можно предположить, что в основном все оставшиеся на земле представляли собой остатки тех племен, которые жили здесь изначально и которые были порабощены евреями.

В таком случае получается, что в жилах у оставшегося ев рейства кровь была не такой чистой, как у еврейской ари стократии, переселившейся в Вавилон, которую в любом случае можно считать как бы снятыми сливками. В по следующие века такой точки зрения придерживались и в самом еврействе. Даже в Иудее считали, что потомок ев реев, родившийся в Вавилоне, обладает более чистой кро вью. Давно известно мнение, согласно которому «евреи, живущие в (римских) провинциях, относятся к евреям Иудеи как смешанное тесто к чистой муке, но последние, в свою очередь, тоже лишь тесто по отношению к евреям Вавилонии» (589). Раввин Иуда бен Йехескеель (220– 299) гг. оправдывает уход благочестивого Ездры из Вави лона только тем, что, уходя, он увел за собой в Иудею се мьи сомнительного происхождения, и, таким образом, оставшиеся уже не могли смешаться с ушедшими (!) (590).

Для нашего изложения важно отметить следующее:

изгнание, вавилонский плен способствовал отбору наи лучших представителей еврейства Иудеи, которые в лю бом случае не являли собой образец тяготения к оседлой жизни и которые в своем большинстве благодаря самому изгнанию смогли расстаться с еще имевшейся склонно стью к оседлости и укорененностью в земле;

они поняли, что им снова надо возродить свое древнее кочевничество (даже если до этого оно лишь дремало) и жить как горо жане (торговцы). (Можно предположить (на основании вавилонского Талмуда), что какая то часть оказавшихся в Вавилонии евреев и там продолжала заниматься земле делием, но повторилась ситуация, которая, как мы пред полагаем, сложилась в Палестине: городские евреи, став шие к тому же заимодавцами, позволяли обрабатывать свою землю батракам (неевреям?) (по крайней мере, это типичная картина, которую нам рисует вавилонский Талмуд, хотя и тут, конечно же, есть исключения: мы чи таем о том, что даже раввины ходили за плугом).

Еще более важным оказывается тот факт, что все, про исходившее во время пребывания в вавилонском плену, не было чем то единичным, но представляло собой впол не обычное явление. Уже до вавилонского плена многие евреи жили в Египте и других чужеземных странах, и с тех пор начинается долгий процесс отбора всех, кто не сильно тяготеет к земле, кто уже тогда был готов отпра виться в странствование, процесс отбора через доброволь ное изгнание, через расставание с собственной страной, что впоследствии и формирует диаспору. На чужбину всегда отправляются те, в ком сильнее всего пульсирует древняя кровь кочевника, и когда они приходят в чужие земли, эта кровь становится еще жарче и струится по все му их телу. У нас нет никаких сведений о том, чтобы ев реи, добровольно оставившие Палестину или Вавилонию (или вынужденные уехать оттуда по экономическим при чинам), где нибудь основали земледельческую колонию или долго просуществовавшее самостоятельное поселе ние (что мы видим на примере других переселенцев, осо бенно из Старого Света). Однако мы слышим о том, что странствующие евреи расселяются по всему земному шару, среди чужих народов, предпочитая останавливать ся в больших городах (591). Мы ничего не знаем и о том, чтобы кто нибудь из них, заработав какие либо средства, вернулся в родные пенаты, как, например, это делают швейцарцы, венгры или итальянцы. Они остаются в чу жих городах и поддерживают с родиной только духовную связь: в лучшем случае (как настоящие кочевники) они раз в год совершают паломничество в Иерусалим на праздник Пасхи.

Постепенно Палестина утрачивает свое значение для евреев как родина, и они в основном начинают жить в ди аспоре. Ко времени разрушения второго Храма (70 г.

н. э.), по всей вероятности, в диаспоре проживало гораздо больше евреев, чем в Палестине. Вряд ли можно при знать, что в те времена, когда Палестина была макси мально заселена, она могла прокормить больше миллио на или полутора миллионов человек (60–11 на один квад ратный километр;

сегодня ее население составляет самое большее 650 000 человек. Вся Иудея вбирала в себя 225 000 жителей, Иерусалим — 25 000 (592), однако уже к началу нашего летоисчисления большинство евреев проживало за пределами Палестины. В одном только Египте эпохи Птолемеев, как сообщают, проживало 7– миллионов человек, из них 1 миллион составляли евреи (593). От Иосифа, который цитирует Страбона, мы узна ем, что не просто найти на земле место, где не проживали бы и не господствовали (!) евреи. Перечисляя земли, в его эпоху заселенные евреями, Филон добавляет, что они по селились в бесчисленных городах Европы, Азии и Ли вии, на материках и островах, на морских побережьях и в местности, удаленной от моря. Уже к концу II в. до н. э. об этом же вещает оракул сивиллы (594), и Иероним под тверждает, что они заселились «от моря до моря, от Бри танского до Атлантического океана, от Запада до Юга, от Севера до Востока, по всему миру» (595). Из различных свидетельств становится ясно, насколько плотно они се лились, например, в Риме в эпоху ранней империи: когда еврейский царь Ирод прибыл в Рим, на аудиенцию к Ав густу его сопровождали, как сообщается, 8000 постоянно проживавших в этом городе единоверцев, а в 19 г. н. э.

4000 вольноотпущенников, способных носить оружие и «зараженных египетским и иудейским суеверием», были приговорены к высылке на Сардинию (596).

Если рассуждать о том, какой процент составляла ев рейская диаспора по отношению ко всему еврейству в це лом, вне всякого сомнения надо признать, что к моменту падения второго Храма израильтяне уже расселились по всему миру (597). Несомненно также и то, что в средние века это брожение не закончилось: Израиль продолжал свое беспокойное странствование по земле.

Основные направления этого странствования таковы:

с конца V в. евреи начинают медленно, но потом все быст рее и быстрее покидать Вавилонию и устремляться во все стороны — в Аравию, Индию, Европу. С XIII в. начинает ся отток из Англии, Франции, Германии: частично на Пиренейских полуостров, куда еще раньше переселилось много евреев из Палестины и Вавилонии, частично в ев ропейские восточные империи, куда, впрочем, уже с VIII в. устремился потом эмигрантов с юго запада, из Ви зантии, через Черное море. К концу средневековья Пире нейский полуостров и Россия с Польшей представляли собой два больших резервуара, вобравших в себя еврей ских переселенцев, которых не вместил Восток. С этого момента начинается новое движение, основные направ ления которого мы в общих чертах проследили. Сначала в путь трогаются выходцы из Испании, затем (после ка зацких погромов XVII в.) — восточные евреи. Переселе ние русско польских евреев проходило достаточно орга нично до тех пор, пока в конце XIX в. кратер внезапно не выбросил новую лаву, а именно сотни тысяч евреев, в по следние десятилетия устремившихся в Новый свет.

Внутри отдельных стран переселение тоже принимает какое то направление, например в Германии оно проис ходит с востока на запад. Если взять Позен, то можно ска зать, что Германия тоже приняла большое участие в со здании резервуара, вобравшего в себя «восточных» евре ев. Приблизительно в середине XIX в. (1849), к тому вре мени, когда большинство городов этого края по числен ности еврейского населения достигло высшей точки, из ста тридцати одного населенного пункта в двадцати од ном число жителей на 30–40 % состояло из евреев, в че тырех местах их было 41–50 %, в трех — свыше 50 % (до 64 %). За последние полвека число евреев в Позене силь но сократилось. В 1905 г. более 10 % евреев проживало лишь в десяти городах этой области, и нигде их число по отношению к общему числу населения не превышало 15 %. Если число евреев, проживавших в этой провин ции в 1840 г., мы примем за 100, то тогда получается, что в 1905 г. их оставалось только 39.4. В 1905 г. в этой про винции проживало 30 433 еврея, что составляло около 15 % от общего числа населения, тогда как в 1849 г. их количество составляло 76 757 человек, что составляло 57 % от общего числа. Таким образом, за пятьдесят пять лет еврейское население этого региона уменьшилось на 60 % (598).

Однако в последние полвека евреи интенсивно странст вовали и по всей остальной территории Германии, в ос новном преследуя одну цель: осесть в Берлине. Лишь за период с 1880 по 1905 гг. мы имеем следующие данные:

Область Прибытие Отбытие Восточная Пруссия — Западная Пруссия — Бранденбург 25539 — Городской округ Берлин 29008 — Померания — Позен — Силезия — Саксония — Шлезвиг Гольштейн — Ганновер — Вестфалия — Гессен Нассау — Рейнская область — Итого: 54547 Этот народ, гонимый веками и вынужденный постоян но искать какого то нового прибежища, народ, судьба ко торого нашла свое яркое выражение в сказании о «веч ном жиде» Агасфере (599), никогда в силу присущей ему тревоги, поселившейся в нем, не ощутил бы тяги к земле и стремления зажить оседлой жизнью даже в том случае, если бы в промежутке между двумя гонениями попытал ся пустить корни на своем родном клочке земли.

Все достоверные свидетельства о жизни евреев в изгна нии единодушно говорят о том, что лишь ничтожно ма лая часть переселенцев занималась земледелием, причем даже там, где это не было запрещено. Вероятно, больше всего они занимались сельским хозяйством в Польше в XVI в., но и там они все таки предпочитали жить в горо дах: по крайней мере нам известно, что в ту эпоху в поль ских городах на 500 крупных торговцев христиан прихо дилось 32 000 крупных торговцев евреев (600).

Итак, евреи были (неважно, добровольно ли или по принуждению) городскими жителями, и таковыми они остаются и до сего дня: в настоящее время в больших го родах Германии с населением свыше 50 000 человек про живает около половины или более евреев от числа всех евреев, проживающих в этой стране (в 1900 г. они состав ляли 43, 46 % от их общего числа), в Италии, Швейца рии, Голландии и Дании они составляют 4/5 от их общего числа, тогда как в Англии и Соединенных Штата практи чески все евреи — горожане. Надо сказать, что большой город — это как бы прямое продолжение пустыни: он так же далек от обжитого, дышащего паром клочка земли, как и она, и в равной мере заставляет своих обитателей вести кочевой образ жизни.

В силу вынужденного приспособления к окружающей среде, не прекращавшегося веками, старая тяга к кочев ничеству и власть пустыни еще более укрепились, а бла годаря отбору стали занимать все более господствующее положение, и вряд ли стоит сомневаться в том, что в не престанном странствовании, которое были вынуждены вести евреи, самыми сильными, максимально способны ми к сопротивлению и потому выжившими оказались не те, кто тяготел к уютной оседлости, а те, в ком не угасал беспокойный дух странствования.

И вот этот горячий, не ведающий покоя народ, кото рый бродил по пустыне не сорок лет, а четыре тысячи лет и более, наконец прибыл в свой Ханаан, то есть в север ные страны. Здесь он встретился с народами, которые в свою очередь тысячелетиями (пока он бродил от одного оазиса к другому) проживали в совершенно иной обста новке, никуда не устремляясь от своей земли — холодно кровными народами, которые отличались от евреев как арденнская лошадь отличается от арабского скакуна.

Скоро перестанут усматривать слишком большой смысл в том, чтобы именовать «арийцами» (или как ни будь еще) народы, которые издавна населяли Северную, Среднюю и Восточную Европу. Хотя новейшие исследо вания, проведенные в области соматологии, антрополо гии и археологии, а также в лингвистике и говорят о том, что немалая часть народов, населявших в начале камен ного века Среднюю и Северную Европу, были арийцами (601), это не имеет слишком большого значения. Разве что либо прибавляется в наших познаниях о характере этих народов, когда мы узнаем, что они были «арийца ми»? Если мы начнем слишком вдаваться в такие спеку ляции, мы снова погрузимся во все те «мистические» за блуждения, о которых я с содроганием сообщал, когда возникла идея на основании анализа языка и, быть мо жет, на основании некоторых согласующихся между со бой антропологических признаков (таких, например, как форма черепа и других) дать характеристику духов ного облика таких народов. Для нас важным и решаю щим является то, что эти «арии» были северными народа ми, которые родились на Севере и не могли акклиматизи роваться в жарких странах (602).

Считать их «ариями» и воспринимать как «ариев» — значит вводить себя в заблуждение, так как в таком слу чае возникает соблазн рассматривать темнокожего ин дийца как их брата, что явно не способствует лучшему по ниманию проблемы. Светловолосые, голубоглазые люди, которые издавна населяли Северную и Среднюю Европу, по крови вряд ли имели много общего с темнокожими ин дийцами, какими бы родственными ни были их языки, ибо в конечном счете их самобытность сложилась в совер шенно иной обстановке, в иной среде, характерной для северных стран. Сегодня мы можем по самим себе опреде лить, в чем заключалась эта самобытность, однако нам надо всегда помнить, что в те давние времена самобытно нордическое начало было выражено гораздо сильнее, чем сегодня. Если бы мы захотели выразить это своеобразие одним словом (в противоположность своеобразию пусты ни), это слово было бы кратким — лес. Пустыня и лес — две противоположности, определяющие как своеобразие стран, где они раскинулись, так и самобытность людей, которые там проживают. Лес налагает на север свой непо вторимый отпечаток: в этом лесу журчат ручьи, туман об волакивает стволы деревьев, «на влажном мху и покры том испариной камне» ютится жаба, зимой в нем иней сверкает на солнце, а летом поют птицы. Конечно, леса шумели и в Ливане, а сегодня шумят на юге Италии, где издавна есть что то и от пустыни, но всякий, кто когда нибудь бывал в южном лесу, знает, что общего между ним и нашим северным лесом — одно лишь наименование;

«такой человек должен признать, что этот лес (в Италии) по виду и ощущению представляет собой нечто иное, от личное от леса, раскинувшегося в Альпах или на берегу Балтийского моря. Лес южной Италии полон звуков, пронизан светом и голубизной, он преисполнен энергии и пластичности в своей устремленности ввысь, в своих из вивах и трепете;

часто он напоминает храмовую рощу» (Ген). В отличие от него наш северный лес полон прелести и призрачной таинственности, уюта и боязни в одно и то же время. Пустыня и лес, песок и болото — две великие противоположности, два совершенно разных мира, где различная влажность воздуха и прочие особенности ока зывают решающее влияние на существование человека (и мы это еще увидим): там символом выступает fata morgana, здесь — полоса стелющегося тумана.

Кроме того, как я уже говорил, все своеобразие север ной природы в далекие времена было выражено гораздо ярче, чем сегодня. Римляне описывают нашу Германию как суровую страну, полную болот и густых лесов, стра ну, над которой высится сумрачное небо, которая полна туманов, насыщена влажным, сырым воздухом, которая изобилует дождями, страну, где зима тянется долго, а бури наводят страх.

Здесь проживали народы (быть может, с ледникового периода), присутствие которых мы можем проследить на много тысяч лет назад. Согласно новейшим гипотезам германцам даже удалось пережить ледниковый период на острове в каком то уголке Франции. (Первым истори ческим сообщениям о германцах, которые восходят к 330 г. до н. э., мы обязаны римским писателям).

Даже если признать, что первые жители свайных по строек (которые, вероятно, жили еще в палеолите) пришли в эти земли с Востока, все равно получается, что они при шли из той среды, которая не полностью отличалась от на шей, а именно с травянистых степей Центральной Азии).

Итак, мы можем с уверенностью сказать, что здесь расы и народы, бывшие нашими предками, проживали в сырых лесах, среди болот и туманов, льда, снега и дождя и даже в самой воде, на свайных ростверках, где это было возможно. Они корчевали лес, превращали целину в па хотную землю и селились там, где их топор и плуг успели отвоевать полосу земли в глухой чащобе. Даже если эти племена и не стремились к полной оседлости (и на основа нии сообщений Цезаря можно заключить, что в ту пору охота и скотоводство еще оставались у них главным заня тием и что время от времени они меняли место прожива ния), все равно они уже срослись с землей. Хоть в какой то мере, но всегда земледелие присутствовало в их жиз ни: на основании анализа языковых данных можно с уве ренностью сказать, что «во всей индогерманской доисто рической эпохе не было такого периода, когда земледе лие было бы совершенно неизвестным». Самые древние жители свайных построек, о которых мы знаем, уже были земледельцами, но даже в том случае, когда мы на зываем северные народы «кочевниками», картина полу чается совершенно иной, чем тогда, когда мы говорим о каком либо кочевом племени бедуинов, и такие «кочев ники» все равно оказываются более привязанными к зем ле, чем земледельцы, живущие рядом с каким нибудь оа зисом в пустыне. Первые всегда остаются поселенцами, даже если и разводят скот, тогда как вторые всегда оста ются чуждыми земле, даже если и живут земледелием.

Это происходит потому, что на севере отношение к при роде более интимно, чем в жарких странах. На севере че ловек как бы погружается в природу, даже если он охот ник и вынужден бродить по лесам, или пастух, который прорубает в чаще просеку для своего стада. Я мог бы ска зать (боясь, что меня обзовут «современным мистиком»), что на севере даже вполне обычного человека связывают с природой нежные узы любви и дружбы, которых чело век, живущий в жарком климате, хотя бы итальянец, не чувствует с такой остротой. Нередко вполне обоснованно говорят о том, что на юге человек воспринимает природу с точки зрения каких то своих культурных целей. Чело век остается внутренне чуждым природе, причем даже тогда, когда он обрабатывает землю: в тех благословен ных краях нет подлинной сельской жизни — жизни в природе и с природой, когда ощущаешь сокровенную связь с деревом и кустарником, с землей, лугом, дикими животными и птицами.

Можем ли мы сказать, что такие разные природные миры, породившие не менее разные условия жизни, со вершенно по разному повлияли и на людей, которые в этим мирах жили? Можем ли мы сказать, что на еврей ском своеобразии, насколько мы его знаем, сказалось од нообразное странствование по пустыне, длящееся не одну тысячу лет, что оно просто усугубило его самым ре шительным образом?

Я отвечаю на эти вопросы утвердительно и в дальней шем попытаюсь обосновать эту взаимосвязь, хотя в то же время должен сознаться, что при сегодняшнем уровне знания «точных» доказательств правильности моей точ ки зрения (а они должны быть биологическими) привес ти нельзя. Для этого в настоящее время мы не располага ем всеми экспериментально эмпирическими основания ми, которые позволили бы объяснить, каким образом своеобразие среды и жизнедеятельности человека влияет на его анатомию и физиологию, а тем самым и на его пси хику. Здесь я хочу вспомнить о Хуане Гуарте де Сан Хуа не, проницательном враче, жившем в XVI в., о котором я уже упоминал и который в своем «Исследовании умов» дал ценные указания относительно того, в каком направ лении надо предпринимать такие изыскания;

кроме того, здесь же он (до сих пор единственный!) предприни мает серьезную попытку дать биологическо психологи ческое объяснение своеобразию еврейского народа путем анализа его прошлой жизни и тех условий, в которых он находился. Мысли этого замечательного человека, кото рый (в условиях своей эпохи выступая прямо таки как провидец) пытается решить проблему самобытности че ловека, показались мне настолько интересными и цен ными, что я решил, так сказать, вырвать их из незаслу женного забвения и здесь в общих чертах ознакомить с ними читателя (603).

Итак, своеобразие еврейского характера Гуарте объяс няет следующими условиями, в которых формировался еврейских тип:

1) жаркий климат;

2) скудная, неплодородная местность;

3) своеобразное питание, которое они, главным обра зом, имели во время своего сорокалетнего странствова ния по пустыне.

В это время они наслаждались весьма изысканной пи щей, а именно манной, пили совершенно чистую, легкую воду и дышали кристально чистым воздухом. От этого у мужчин образовывалось чистое, раскаленное от жары семя, а у женщин менструальная кровь была чистой и, так сказать, утонченной (sutil y delicada), в результате чего (уже как бы по Аристотелю) рождались дети весьма острого ума (de muy agudo ingenio).

4) «Но когда израильский народ вступил во владение обетованной землей, ему с его… столь острым умом при шлось претерпеть столько тягот, скудости, вражеских нападок, гонений и порабощения, что через всю эту тяго стную жизнь он приобрел жаркий, сухой и вспыльчивый нрав. … Постоянная печаль и непрестанная нужда приво дят к тому, что жизненные силы и артериальная кровь начинают скапливаться в мозгу, а также в печени и в сердце и, наконец, накапливаясь там все больше и боль ше, начинают взаимно сжигать и пожирать друга дру га. … Обычно в результате этого появляется много чер ной, накипевшей желчи. От этой черной желчи почти все евреи и доныне [имеют много страха и печали], а „для щиеся долго страх и печаль означают меланхолию («metus et maestitia diu durans melancholiam significat», Гиппократ). Эта накипевшая желчь является причи ной… сноровки, хитрости, лукавства и коварства (soler cia, astucia, versacia, malicia). Кроме того, она делает очень проницательным в определении заболеваний…“.

Далее, самым серьезным образом рассуждая о «наследо вании приобретенных признаков», автор опровергает мнение о том, что за три тысячи лет, пока евреи не ели манну, они утратили качества, полученные в результате поглощения такой пищи. Суть его изложения сводится к той мысли, что изменения, однажды полученные эм бриональной плазмой, продолжают сказываться и в дальнейшем. Впрочем, он склонен допускать, что остро умие может и покидать евреев.

Мадридский врач опускается в такие глубины, в кото рые я не отважусь повести читателя: пока что мы столк немся там с недоказанными догадками и дилетантскими предположениями. Нам лучше остаться на поверхности и в общем и целом удовольствоваться указанием на взаи мосвязи, существующие (согласно нашим опытным дан ным) между определенными психологическим своеобра зием, которое мы замечаем в евреях, и условиями их су ществования.

Характерной еврейской чертой, которая подобно кап суле вбирает в себя все остальные, является еврейское остроумие. Его, наверное, можно объяснить на основа нии того факта, что с древних времен, со времен кочевой пастушеской жизни евреи никогда не выполняли тяже лой физической работы, по крайней мере она никогда не была их основным занятием. Во все века на них не так сильно сказывалось проклятие, обрушившееся на Адама и Еву во время их изгнания из рая («в поте лица твоего бу дешь есть хлеб»), если, конечно, под этим «потом» мы по нимаем пот, появляющийся от физического труда, а не заботы и раздумья, которые, как известно, являются «умственным» трудом. Пастушеская жизнь в первую очередь предполагает тот вид деятельности, который свя зан с осмыслением, организацией, расстановкой, и все профессии, которые, как мы видим, впоследствии осваи вали евреи (в данном случае не важно, принудительно или добровольно), требовали не физического напряже ния, а умственных способностей. Если брать нашу родо словную, то почти во всех случаях, самое малое через два или три поколения, мы обнаруживаем, что наши предки ходили за плугом, стояли за наковальней или сидели за ткацким станком. Евреи же могут проследить свою родо словную на много поколений назад, и выяснится, что на протяжении многих веков или даже тысячелетий у них в роду были не крестьяне или ремесленники, а лишь мыс лители, так сказать, работники «умственного труда».

Можем ли мы сказать, что благодаря приспособлению и отбору тех, кто оказался наиболее способным к выполне нию такой работы, сформировалось и определенное свое образие таких людей? Вряд ли могло быть иначе, и мы можем без каких либо оговорок заключить, что условия их существования явились причиной их выдающихся умственных способностей. Видя это своеобразие воочию, не должны ли мы заключить, что оно восходит к той осо бой области, в которую евреи были вовлечены изначаль но?

Остается только добавить, что тот особый интеллектуа лизм, который мы наблюдаем в евреях, в конечном счете берет начало в пустыне, где камни и песок. Мы видим, что они наделены «абстрактным», «рациональным» мышлением, в них ярко выражено понятийно дискур сивное отношение к сущему и в то же время ослаблена чувственная созерцательность и то отношение к миру, которое основано на непосредственном восприятии.

Итак, пустыня и лес, юг и север! Резкие очертания зной ных, выжженных солнцем просторов, яркие солнечные пятна наряду с глубокими тенями, светлые звездные ночи, замершая природа,— все это можно схватить еди ным «абстрактным» восприятием, которому противосто ит «конкретика» всего северного, где щедро льются воды, одним словом, совершенно иное окружение, живая природа леса и поля, земля, источающая пар. Разве нель зя противопоставить абстрактно мыслящего еврея созер цательному и мечтательному северянину? И случайно ли то, что астрономия и искусство счета зародились в жар ких странах с их вечно ясными ночами и (добавим от себя) были развиты теми кочевыми, пастушескими наро дами, которые издавна знали толк в счете? Можем ли мы воспринимать шумеров, которые изобрели клинопись и виртуозно владели искусной системой шестидесятерич ного исчисления (604), как некий северный народ, в чем нас хотят уверить расовые теоретики германофильского толка? Можем ли мы сказать, что абстрактное представ ление о числе так же легко могло зародиться в голове кре стьянина, идущего за плугом по какому нибудь туманно му северному краю, или в сознании охотника, бредущего через лес?

Нет никакого сомнения и в том, что рациональное стремление к осмыслению каких либо первоначал так же восходит к южной природе с ее как бы искусственно соз данной, неорганической жизнью, восходит к вечной неопределенности и непредсказуемости той жизни, кото рую ведет бедуин, равно как устоявшееся существова ние, основанное на традиции или каком либо изначаль ном чувстве, в нашем сознании связано с уютным, надеж ным укладом, с той замкнутой жизнью, которую ведет землепашец, а также с туманно мистическими пейзажа ми, которые окружают северного человека. Мне не ка жется слишком невероятной та мысль, что ощущение живого, органического, органически сложившегося вы растает (или во всяком случае может легче вырасти) из живой и разнообразной природы севера, а не из мертвой природы востока. Пустыней оказывается и город (юг), потому что он отрывает человека от его исконного клочка земли, разрушает связь с животными и растениями, со всем органически сложившимся, а также угашает и уничтожает в нем подлинное сопереживание живому, то сопереживание, которое проистекает только из «понима ния» живой природы. С другой стороны, подобно коче вой жизни в пустыне, жизнь в городе заставляет разви вать интеллектуальные способности, ум постоянно нахо дится в движении, что то выведывая, узнавая, сообразуя одно с другим, упорядочивая. Жизнь требует от «кочев ника», чтобы он постоянно был начеку, судьба требует от еврея, чтобы тот постоянно был осмотрительным. Кроме того, он всегда должен соотносить свои действия с какой то целью, каждый миг оценивать обстановку, анализиро вать новое положение вещей, сообразовываться с новой ситуацией, выстраивать свою жизнь «целесообразно».

Евреи умеют приспособляться и, помимо прочего, они весьма подвижны, однако умение приспособляться и подвижность являются двумя основными чертами «ко чевника» который должен их иметь, если хочет одержать победу в борьбе за существование, тогда как крестьянин, ведущий оседлый образ жизни, просто не знал бы, что де лать с такими качествами. «Закон выживания, дейст вующий в пустыне, заставляет кочевника быть макси мально подвижным и уметь столь же быстро перемещать все, что он имеет в своей собственности. Лошадь и верб люд должны быстро перемещать его вместе со всем его скарбом с одного пастбища на другое, так как запасы, ко торыми он обладает, незначительны, они скоро исчерпы ваются, с их помощью он должен попытаться с быстротой молнии избежать нападения более сильного врага… Но и при обычных обстоятельствах умение так быстро пере двигаться требует от вождей племени и вообще всего пле мени определенного организаторского таланта» (605) (который, добавим от себя, совершенно не нужен земле дельцу). «Плуг и вол уступают копью, стреле и коню ко чевника в быстроте и силе» (606). Продолжая и развивая эту мысль, можно добавить, что с тех пор, как евреи пере шли через Иордан, и по сей день город требует от них той же самой большой подвижности.

Можем ли мы сказать, что намеченные нами противо положности между целеустремленностью, обращенно стью в будущее и радостным восприятием труда, который совершается в одном и том же месте, восходят к противо положности между кочевым и оседлым образом жизни?

И нельзя ли предположить, что вековые странствования еще сильнее развили в евреях эту целеустремленность, ко торая является подлинным, настоящим качеством кочев ника? С давних пор странствования по пустыне и до сего дня обетованная земля постоянно находится где то впере ди, и они устремляются к ней, с тоской вглядываясь в даль, как любой странник, обращая свое сердце в буду щее, как всякий, кому приходится странствовать и кому само странствование не несет никакой радости. Чем бед нее становится настоящее, тем сильнее влечет будущее:

все вокруг становится пустым, действительность — бессо держательной, всякое действие — бессмысленным, и только то, что обращено в будущее, еще имеет какую то ценность — это успех, достижение поставленной цели (при таком исторически сложившемся отношении к успе ху использование денег для займа и вообще капиталисти ческий характер взаимоотношений оказывает существен ную поддержку и в значительной мере способствует дости жению поставленной цели, так что ярко выраженная целеустремленность евреев в равной мере может быть как следствием, так и причиной их деятельности как субъек тов капиталистического хозяйствования).

Мы уже выяснили, что целеустремленность и беспо койный дух, который является лишь другим проявлени ем упомянутого своеобразия, предполагают немалую фи зическую и духовную силу. Все это, конечно же, имелось в тех проторасах, из которых сформировались евреи, и можно с достаточной долей уверенности сказать, что не легкие странствования и тяготы, которые евреям прихо дилось переживать в северных странах, лишь усилили и развили эти качества. Достаточно сравнить их деятель ность в различных регионах и на различных широтах, чтобы увидеть, что именно в этих странах еврей смог впервые полностью развернуть свои силы (и равным об разом, в полную меру реализовать все свои способности во взаимодействии с северными, холоднокровными наро дами). Достоянием еврейского народа стали те особенно полезные качества, которые в борьбе за существование лишь еще более развились благодаря отбору наиболее «пригодных».

Понятно, что совершенно различные условия сущест вования по своему сказались не только на самом характе ре народов, но и на их деятельности, на образе жизни.

Вода, лес и источающая пар земля заставляют слагать свои сказки, легенды и песни, они по своему упорядочи вают жизнь, не так, как это делают пустыни и оазисы. Не знаю, писал ли кто нибудь диссертацию на тему «Гете и вода», если нет, этим стоило бы заняться. Можно было бы показать, что самое подлинное в его поэзии идет от того неповторимого чуда, которое в немецком лесу творят дымка и туманы.

«Замерли снова долина и лес В серебристом тумане…» «Даруешь мне красу природы…» «По траве и камням Вниз спешит ручеек…» «В вечерних сумерках раскрылся мир…» Можно привести много других мест, в которых воспе вается красота природы, все походные и прочие песнопе ния свидетельствуют об этом.

Если мы вспомним строки, в которых говорится о том, как «от скалистых утесов и влажных лесов старины се ребристые тени встают», мы поймем, что являем собою ту часть человечества, которая отличается от другой, что мы отличаемся от тех наших современников, чьих отцов овевали знойные ветра пустыни. Однако несмотря на всю притягательность этой мысли, я не могу ее здесь разви вать, так как передо мной стоит вполне ясная и опреде ленная задача: выявить взаимосвязи между тем особен ным окружающим миром и определенным укладом эко номической жизни.

Ясно, однако, что природу различных экономических укладов в немалой степени можно объяснить противопо ложностью между кочевым образом жизни и земледели ем, противоположностью между пустыней и лесом.

В лесу, который подвергается корчеванию, на болоте, которое потом превращается в отвоеванный клочок зем ли, на этом самом клочке, по которому проходит плуг землепашца, формируется тот своеобразный экономиче ский уклад, который долгое время господствовал в Евро пе (до тех пор, пока не пришел капитализм), который мы называем крестьянским или феодально ремесленным и который покоился на идее пропитания, конкретно совер шаемого труда и сословного разделения. Из ограничен ной собственности, которой обладает крестьянин, рожда ется представление о некоей ограниченной, замкнутой в себе сфере деятельности, в которой экономический субъ ект будет находиться всегда и в которой ему суждено во все времена выполнять одну и ту же работу (согласно тра диции) (отсюда идея пропитания проникает во все осталь ные сферы экономики и формирует их по своему образу).

Впоследствии эти экономические образования, поначалу связанные между собой фактически, а потом — опреде ленными правовыми положениями, ложатся в основу ор ганически складывающегося сословного государства.

В бескрайней пустыне, в кочевом экономическом укла де формируется полная противоположность старому эко номическому укладу оседлых землепашцев — капита лизм. Здесь экономическая жизнь не знает никаких гра ниц, не предполагает никакой замкнутой трудовой деятельности: скотоводство не ведает пределов, причем сегодня или завтра оно может прийти в полный упадок, но через несколько лет возрастет в десять раз (стада коров, лошадей и овец быстро увеличиваются и так же быстро уменьшаются вследствие эпидемии или голода). Только здесь можно рассчитывать на значительный, неограни ченный прирост хозяйственного продукта (по словам Рат целя, «только значительное увеличение стада позволяет кочевнику экономически выжить»). Только здесь могла возникнуть мысль о том, что не качество, а абстрактное количество является основной категорией экономиче ской жизни, и именно здесь при ведении хозяйства впер вые начали считать. Мы уже говорили о том, что рацио нальный элемент вошел в экономическую жизнь благода ря кочевничеству, которое, таким образом, почти во всем стало предтечей капитализма, и мы начинаем в более яс ном ракурсе представлять, каким образом устанавливает ся связь между капитализмом и еврейством, которое вы ступает промежуточным звеном между капитализмом и его прообразом — кочевничеством.

Однако пустыня и странствование, как бы они не опре деляли еврейского своеобразия, все таки не являются единственными факторами, которые определяли еврей ский характер: были и другие, которые, однако, не ослаб ляли и не мешали двум первым, а скорее усиливали и обостряли их.

Еще одним велением судьбы, которому им пришлось подчиниться, были деньги: евреи веками являлись хра нителями сокровищ, и это обстоятельство наложило глу бокий отпечаток на их характер и определило его своеоб разие, так как в деньгах как бы слились воедино оба фак тора, определявшие еврейских характер, то есть пустыня и странствование. Деньги так же лишены конкретного содержания, как и земля, из которой евреи пришли:

они — только масса, только количество, как и стада, они так же текучи, так же ни в чем не укоренены, как и коче вая жизнь, у них нет корней, которые уходили бы в ка кую либо плодородную почву, как уходят корни расте ния или дерева. Постоянное обращение с деньгами все больше и больше отучало евреев от качественного вос приятия мира и направляло все их чувства в русло абст рактно количественных воззрений и оценок. Однако в то же время им удалось раскрыть все тайны, сокрытые в деньгах, они постигли все таинственные силы, которые в деньгах скрывались. Они стали властителями денег, че рез деньги, которые сумели подчинить себе, стали вла стителями мира, о чем я подробно говорил в первой главе этой книги.

Можем ли мы сказать, что они сами первыми нашли деньги или же им пришлось просто принять их и затем постепенно привыкнуть к этому гостю? Мне думается, что, говоря о любви евреев к деньгам, надо в равной мере предполагать то и другое.

Складывается впечатление, что поначалу деньги сами пришли к ним без их содействия или, лучше сказать, к ним притекли драгоценные металлы, которые потом пре вратились в металлические деньги.

Мне кажется, до сих пор не обращали внимания на то, какое обилие драгоценных металлов скопилось во време на правления царей в Палестине (в ту пору эти металлы, конечно, не имели формы денег).

Мы знаем, что царь Давид взял в качестве военных тро феев много золота и серебра и что чужие правители пла тили ему дань драгоценными металлами: например, царь Имафа Фой послал сына своего Иорама «к царю Давиду, приветствовать его и благодарить его за то, что он воевал с Адраазаром и поразил его, ибо Адраазар вел войны с Фоем. В руках же Иорама были сосуды серебряные, золо тые и медные. Их также посвятил царь Давид Господу, вместе с серебром и золотом, которые посвятил из отнято го у всех покоренных им народов: сирийцев, и моавитян, и аммонитян, и филистимлян, и амаликитян, и из отня того у Адраазара, сына Реховова, царя Сувского» (2 Цар.

8: 10–12).

Когда мы читаем о том, как золото и серебро использо вались при строительстве укреплений и храма, когда чи таем о жертвах и подарках других правителей (важней шие отрывки содержатся в Книге Исхода (глава 25 и сле дующие) и во Второй книге Паралипоменон), все рассказываемое граничит с невероятным, и тем не менее, по всей вероятности, нам рисуют достаточно верную кар тину (по крайней мере это подтверждается поразительно точными для тех времен статистическими данными).

«И сделал царь серебро и золото в Иерусалиме равноцен ным простому камню»,— читаем мы во Второй книге Па ралипоменон (2 Пар. 1: 15). Пророк Исайя, говоря об Иу дее, сетует на то, что «наполнилась земля его серебром и золотом, и нет числа сокровищам его» (Ис. 2: 7).

Где же хранились столь многие драгоценные металлы?

Задавшись этим интересным вопросом, талмудисты при шли к выводу, что все осталось в Израиле: «Вот что ска зал равви Александр: „Трое вернулись на родину: Изра иль, деньги Микрайима [см. Исх. 12: 35;

3 Цар. 14: 25] и скрижали Завета“» (607), однако «точного» доказатель ства такого странствования, конечно же, никогда не уда стся привести. Важно только то, что в начале еврейской истории в Израиле скопилось огромное количество золо та, которое, наверное, время от времени всплывало в ча стных запасах. К этому надо прибавить и прочие золотые потоки, которые стекались туда со всех сторон. Позднее, например, в эти края устремились большие потоки на личных денег как в виде налогов на строительство храма, так и в виде оплаты за различные услуги со стороны па ломников, которые каждый год в большом количестве посещали Иерусалим.

Цицерон (pro Flacco, c. 28) сетует на то, что ежегодно из Италии и всех провинций в Иерусалим уходит много зо лота, и действительно, стекавшиеся туда денежные мас сы (в двух видах, как мы уже отметили) были весьма зна чительными.

Говорят о том, что Митридат взял восемьсот талантов из налогов на храм, которые находились на острове Кнос;

Цицерон сообщает, что жадный до грабежа Флакк захва тил храмовые деньги в четырех городах западной части Малой Азии (в Апамее, Лаодикее, Пергаме и Адрамит тие) и что награбленное в Апамее составило сто фунтов золота. Кроме того, надо отметить, что каждый год к хра му стекалось огромное количество народа, пришедшего на богомолье. Даже если их число не составляло 2 700 человек, о которых говорит Иосиф Флавий, и даже если число синагог для пришлых евреев в Иерусалиме не дос тигало трехсот восьмидесяти (о чем сообщает тот же ав тор), все равно в этом городе скапливалась огромная де нежная масса, благодаря которой многие вполне могли стать богатыми и тем самым получить возможность да вать деньги под проценты. В первую очередь это, навер ное, были священники, о которых нам известно, что они располагали большими деньгами и не испытывали отвра щения к ссудным сделкам (608).

Можем ли мы сказать, что евреи сами открыли все тай ны, связанные с деньгами? Можно ли предположить, что технику денежной ссуды они разработали сами или, быть может, она была усвоена ими от вавилонян? Теперь, на верное, можно считать почти доказанным, что в Вавилоне еще до прихода туда ссыльных евреев наблюдалось до вольно живое денежное обращение, хотя о том, как имен но это происходило, у нас очень мало достоверных сведе ний. На основании уже переведенных источников нельзя с полной уверенностью говорить о том, насколько широ кое хождение имели сделки, связанные с деньгами и де нежными ссудами, и тем не менее можно предположить, что основы искусства обращения с деньгами были заложе ны здесь, и заложили их вавилоняне, двоюродные братья евреев. Вопрос о том, какой именно народ впервые сумел вырастить золотые денежные плоды, достаточно второ степенен, поскольку все они восходят к одному и тому же корню: важнее то обстоятельство (совершенно ясное в сво их последствиях), что затем евреи были вынуждены по любить деньги и постигать искусство обращения с ними.

Со времени исхода из Египта постоянная необходи мость перемещаться заставляла их придавать своему имуществу все более движимую форму, и среди всех этих форм деньги (наряду с украшениями) оказались самыми походящими. Это было единственное, что оставалось с ними, когда их голыми вышвыривали на улицу, их един ственный спаситель, гревший им сердце, когда их мучи ли и унижали. Как они могли не полюбить их, если с их помощью они могли подчинить себе сильных мира сего?

Деньги стали для них (а через них и для всего человечест ва) средством достижения власти при отсутствии силы:

народ, состоящий из маленьких, в социальном плане со вершенно невыразительных людей, тонкими нитями де нежных займов связал великана феодализма, как лили путы связали Гулливера.

Заканчивая это рассуждение, я хотел бы снова вспом нить о той странице в истории еврейского народа, кото рая многими воспринимается как весьма и по особому значимая в деле формировании еврейского характера и которая, будучи перевернутой, тем не менее не может не напоминать о себе: я имею в виду гетто.

Ясно, что гетто совершенно особым образом сказалось на общественном положении евреев: оно превратило их в презираемую касту париев. Основная часть его обитате лей принадлежала к низшим социальным слоям, кото рую даже единоверцы воспринимали как нечто неполно ценное. Противоположность между евреями из гетто и свободными евреями в свое время нашла яркое выраже ние в противоположности между ашкеназами и сефарда ми. Они воспринимали друг друга как враждующих меж ду собой братьев: точнее говоря, сефарды (сефардим) смотрели на ашкеназов (ашкеназим) свысока, видя в них назойливых попрошаек.

Вот что в середине XVIII в. с горькой усмешкой писал один немецкий еврей своему единоверцу сефарду (в ту пору, когда противостояние достигло предела): «Я знаю, сударь, что общее у португальских и немецких евреев — только религиозные обряды и что в гражданской жизни воспитание и нравы не дают надежды на какое либо дей ствительное сходство. Я знаю, что родство между ними сохраняется лишь по слишком давней традиции и что галл Верцингеториг или немец Арминий ближе тестю Ирода, чем вы — сынам Ефрема» (609).

Точно такого же мнения придерживается и сефард Пин то в своем известном возражении на нападки Вольтера «на евреев» вообще (610). Для Пинто принципиально важно, что, с его точки зрения, испанские евреи не нахо дятся «в одной куче» с немецкими: это два разных народа.

Вот что он пишет: «Лондонский еврей так же мало по хож на константинопольского еврея, как тот на какого нибудь китайского мандарина. Еврей из Бордо и немец кий еврей из Меца — совершенно разные люди». «Госпо дину Вольтеру не следует забывать о том, что португаль ские и испанские евреи тщательно следят за тем, чтобы не смешиваться с евреями других стран через брак, союз или как нибудь еще».

Пинто считает, что, если бы в Англии или Голландии еврей сефард женился на немецкой еврейке, его исклю чили бы из общины и даже лишили бы последнего при станища на фамильном кладбище.

Противоположность довольно часто находила свое вы ражение во внешнем поведении сефардов, которые счи тали себя еврейской аристократией и с опаской глядели на назойливую толпу «восточных», которые занимали более низкое социальное положение и, по мнению сефар дов, создавали угрозу их социальному статусу.

Поэтому в 1761 г. португальские евреи (или марраны) провели в Бордо неотложный указ, согласно которому все чужеземные евреи должны были за четырнадцать дней покинуть этот город. Инициаторами указа были Пинто и Перейра, которые были готовы пойти на все, лишь бы только «бродяги» (их единоверцы из Германии и Франции) как можно скорее убрались восвояси (611).

В Гамбурге сефарды организовали своеобразный над зорный орган, призванный к тому, чтобы не давать ашке назам вести нечистую торговлю и пускаться в мошенни чество в денежных операциях (о чем мы уже говорили в другой связи).

Чувство неприязни, которое, как уже говорилось, пи тали главным образом сефарды, прежде всего основыва лось на разнице в социальном статусе, однако, помимо этого, сефарды вели себя как аристократы, ибо считали, что они более благородного происхождения: они полага ли, что восходят к благороднейшему колену Иуды и гор дились своей кровью, веря, что именно это происхожде ние издавна стало для них, проживающих в Испании и Португалии, мощным стимулом обретения больших доб родетелей и защитой от поношения и унижений.

«Мысль о том, что они восходят к колену Иуды и что его основные семейства во время вавилонского пленения были высланы в Испанию, заставляла их еще более леле ять это отличие и способствовала возвышенности чувств, которое в них заметно» (612).

Итак, здесь есть о чем подумать, и я считаю, что у нас, наверное, есть причина более правильно оценить фактор гетто в развитии еврейской самобытности, чем это делали ранее. Можно предположить, что, поскольку сефарды считали сохранение достоинства и благородства высшей добродетелью, такая установка, не принимавшая все, что было свойственно ашкеназам, стала причиной, а не след ствием того, почему испанско португальские евреи не знали гетто. Иными словами, вряд ли стоит сомневаться в том, что какая то часть евреев не избежала гетто лишь потому, что они были склонны к такой жизни по самой своей природе.

Мы уже говорили о том, что при сегодняшнем уровне наших познаний и средств разрешения проблематичных ситуаций мы не можем со всей определенностью, ска зать, почему одни евреи оказались в гетто, а другие нет, и было ли это обусловлено их различными врожденны ми наклонностями, равно как не можем подтвердить, что сефарды издавна представляли собой социальную элиту еврейства (несмотря на то, что многое говорит в пользу такого решения). Вполне вероятно, однако, что различные наклонности по меньшей мере способствова ли тому, что жизнь тех и других сложилась именно так, а не иначе.

В то же время не следует переоценивать роль этих на клонностей: они не затронули самобытно еврейское нача ло и не сказались на его своеобразии. В конечном счете, решающие черты еврейского характера как в первом, так и во втором случае остаются одними и теми же. Таким об разом, жизнь в гетто имеет значение только в той мере, в какой в его атмосфере формируются привычки и навыки, дающие о себе знать в дальнейшей экономической дея тельности того или иного еврея и нередко самобытным образом сказывающиеся на его деловой жизни. В какой то мере такие привычки являются привычками челове ка, который стоит внизу иерархической социальной ле стницы, но в еврее они находят свое совершенно замеча тельное выражение: склонность к мелкому мошенниче ству, навязчивость, беспринципность, бестактность и т. д. Нет сомнения в том, что они сыграли свою роль, ко гда евреи начали штурмовать твердыню старого феодаль ного ремесленного экономического уклада: в той главе, которая была посвящена становлению современного эко номического сознания, мы нередко касались конкрет ных проявлений таких черт характера.

Тем не менее не следует слишком переоценивать роль этих в основном внешних черт. Когда мы говорим об об щественном положении евреев, они могут показаться нам очень важными, но в деле их экономического преус пеяния эти особенности не играют большой роли. Если бы евреи обладали только ими, они, конечно, не смогли бы добиться господства над всем миром.

На мой взгляд, гораздо бльшую роль играют другие по следствия жизни, проведенной в гетто, а именно тот факт, что в его условиях еще более укрепились и обозначились основные особенности еврейского характера. Мы видели, что в конечном счете этот характер выражался в беспоч венности и неукорененности, и совершенно понятно, что несколько веков, проведенные в гетто, только усугубили эти черты. Однако и здесь отчетливее проявилось только то, что изначально находилось в крови, в самом характере.

Жизнь в гетто еще более обозначила еврейский харак тер и, так сказать, окольными путями: она укрепила те силы, на которых в немалой степени утверждалось посто янство этого характера и которые были призваны к тому, чтобы благодаря отбору сохранить и еще более укрепить его черты. Я имею в виду религию и близкородственное размножение.

Религия того или иного народа сама берет начало в его сущности, и это положение, о котором мы говорили выше, лежит в основе всей нашей книги. Тем не менее истинным остается и то, что религия, построенная на строгом формализме (каковой и является иудейская), может оказывать решительное влияние на характер ее приверженцев, особенно в том, что касается унифицика ции и схематизации жизненного уклада. В свое время мы подробно говорили о том, в какой мере такое влияние оказывала иудейская религия: достаточно вспомнить о той рационализации, в которой мы усмотрели ее основ ную черту.

Можно сказать, что в том же направлении (сохранение и укрепление вида) действует и физиологическая состав ляющая иудейской религии, а именно близкородствен ное размножение, которое, как мы видели, евреи практи ковали на протяжении нескольких тысяч лет.

Итак, я говорю, что у евреев близкородственное раз множение является неотъемлемой частью их религиоз ных убеждений, более того, оно представляет собой пря мое следствие основной идеи, отличающей их религию, а именно идеи еврейской богоизбранности. В последнее время это было доказано рядом исследований, и здесь особенно следует упомянуть Альфреда Носсига, который так высказался по этой проблеме: «Поразительным био логическим результатом этой идеи избранности является тот факт, что евреи умеют выживать и не утрачивают не обычайной жизненной силы и способности к размноже нию. По видимому, мысль Моисея о „вечном народе“ тя готеет к воплощению в жизнь» (613).

Законы, регулирующие принятие пищи и супруже скую жизнь, способствуют хорошему поддержанию вида. «Само собой разумеется, что эти в высшей степени этические ценности старались сохранить и не допускали смешения тщательно сформированных рас между собой.

Запрет на смешанные браки способствовал тому, чтобы первый расообразующий фактор, а именно передача ра совых признаков по наследству, мог в полной мере про явить всю свою действенную силу, когда слегка наметив шиеся преимущества не только не уменьшались в про цессе их передачи от одного поколения к другому, а на против, постоянно увеличивались благодаря близкород ственному размножению». «Таким образом, близкород ственное размножение привело к тому, что благодаря почти постоянному наследованию расовых признаков они стали проявляться все сильнее в последующих поко лениях, стали все интенсивнее сказываться в жизни этих поколений, и кровосмешение уже почти не могло их уп разднить или существенно изменить. Доказано, что лю бая функция живого организма усиливается благодаря упражнению, и поэтому интенсивность наследования ра совых признаков только увеличивается через постоянное близкородственное размножение» (614).

Таким образом, религия и близкородственное размно жение являлись двумя железными обручами, прочно сковавшими еврейский народ и помогшими ему пройти через тысячелетия как некоей единственной в своем роде, неразрушимой глыбе. Но если она начнет распа даться? Какими будут последствия? Здесь мы не стави ли своей задачей дать ответ на этот содержательный во прос, так как пока мы видим, что евреи (по сей день) продолжают оказывать своеобразное воздействие на эко номическую жизнь, упомянутые обручи сохраняют свою силу. Нам надо было лишь разъяснить природу этого влияния и описать процесс становления еврейско го характера, самобытностью которого мы попытались объяснить удивительное влияние евреев на экономику и культуру в целом.

БИБЛИОГРАФИЯ Глава первая МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ. ХАРАКТЕР И МЕРА УЧАСТИЯ ЕВРЕЕВ В ФОРМИРОВАНИИ СОВРЕМЕННОЙ ЭКОНОМИКИ 1. Jak. Fromer. Das Wesen des Judentums (1905) (без указания источ ников).

2. Zeitschrift fr Demographie und Statistik d. Jud. 3, 140, 145.

3. Jak. Thon. Taufbewegung der J. in sterreich in der Z. f. D. u. St. 4, 6 ff.

4. Theophile Malvezin. Hist. Des juifs a Bordeaux (1875), 105.

5. Z. B. Luc. Wolf. Jessurun Family in Jewish Quarterly Review. (1889), 439 f.

6. См., например: Siehe z. B. Chr. Weiss. Histoire des refugies protest.

1 (1853), 164. 377. 379. 383;

2, 5.

7. Sigm. Mayer. Die okonomische Entwicklung der Wiener J., o. J. S. 7.

Глава вторая СМЕЩЕНИЕ СРЕДОТОЧИЯ ХОЗЯЙСТВЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ 8. О судьбе марранов в Португалии см.: M. Kayserling. Gesch. Der J.

in Portugal (1867) 84 ff. 167 ff.

Некоторые подробности, относящиеся, главным образом, к более позднему времени, можно найти в книгах Дж. Готхейла и Э. Адлера:

J. H. Gottheil. The Jews and the Spanish Inquisition in the Jew. Quart.

Rev. 15 (1903). 182 ff.;

Elkan N. Adler. Auto da F and Jew ib. Vol. XIII, XIV, XV. Относительно недавно (1907 г.) эти публикации под тем же заголовком были расширены до уровня самостоятельной книги, содер жащей много интересных деталей.

9. Vgl. z. B. Sieveking. Genueser Finanzwesen. 2 (1899), 167 mit Schudt, Judische Merkwurdigkeiten usw. 1 (1714), 128.

10. Risbeck. Briefe eines reisenden Franzosen ber Deutschland an seinen Bruder in Paris. 1780. Auszge bei H. Scheube. Aus den Tagen unserer Grovter (1873), 382 ff.

11. Об истории евреев, проживавших в Бордо, особенно хорошую информацию в своей отличной книге предоставляет Т. Мальвезин:

Thoph. Malvezin. Les juifs B. 1875.

Эта книга просто бесценна в силу обилия весьма поучительного фак тического материала, в ней содержащегося (и рассмотренного также с экономической точки зрения). Некоторые сведения о судьбе евреев в Марселе содержатся в книге Ж. Вейла: Jonas Weyl. Les juifs protgs franais aux chelles du Levant et en Barbarie etc. in der Revue des tudes juives. 12 (1886).

О жизни евреев в Руане см.: Gosselin. Doc. indits pour servir l’histoire de la marine normande et du commerce rouennais pendant les XVI. et XVII. sicles. 1876.

Пижонно, цитирующий эту книгу (Hist. Du commerce 2, 123) гово рит, конечно же, только о «натурализовавшихся испанцах и порту гальцах».

См также: Maignial. La question juive en France en 1789. Paris 1903.

Будучи ценным вкладом в литературу, посвященную еврейскому вопросу, эта книга также заслуживает особого упоминания. Она осно вывается на широком привлечении источников и написана взвешен ным и рассудительным языком. Она не только основательно знакомит с тем, в каком состоянии находился «еврейский вопрос» во Франции во время революции, но и дает сведения о развитии еврейской проблемы вплоть до 1789 года, а также содержит многочисленные выкладки, су щественно помогающие оценить проблему в целом.

Что касается Парижа, то надо сказать, что вплоть до XIX века число проживавших там евреев было относительно невелико, хотя и там они еще раньше играли заметную роль. Точные сведения о судьбе париж ских евреев в XVIII веке содержатся в трех книгах Леона Кана: Leon Kahn. Les juits Paris depuis le VI. sicle, 1889;

Les juifs sous Louis XV, 1892, und Les juifs Paris au XVIII. sc. 1894.

Однако (как это часто бывает при общении с такой литературой) не удается узнать как раз то, что хотелось бы узнать в первую очередь.

Много материала о судьбе евреев во Франции содержится в: Revue des tudes juives (начиная с 1880 г.), однако обобщающее изложение проблемы отсутствует.

12. Об истории евреев в Голландии см.: H. J. Koenen. Geschiedenes der Joden in Nederland. 1843.

Как общее изложение проблемы данная книга не утратила своей ак туальности и по сей день. Много нового материала содержится в еврей ских журналах, издающихся в Нидерландах. Из самостоятельных ис следований можно также упомянуть: M. Henriquez Pimentel. Geschied kundige Aanteekeningen betreffende de Portugesche Israeliten in den Haag. 1876.

Sam. Back. Die Entstehungsgeschichte der portugiesischen Gemeinde in Amsterdam. S. A. 1883.

E. Italie. Geschiedenes der Israelitischen Gemeent te Rotterdam, 1907.

13. Ranke. Franzsische Geschichte. 33, 350.

14. Schudt. Jd. Merkwrdigkeiten. 1 (1714), 271. Vgl. S. 277 f.

15. Помимо наименований, упомянутых в 13 ссылке, назовем так же: Carmoly in der Revue orientale. 1 (1841), 42 ff. 168 ff. nam. 174 f. и Graetz. G. d. J. 9, 292. 354 f. 490.

16. См. прежде всего: L. Guiccardino. Totius Belgu Descriptio (Ausg.

v. 1652), 129 seq., und vgl. R. Ehrenberg. Zeitalter der Fugger. 2 (1896), 3 ff.

17. См., например, Macaulay 4, 320 ff. и Ehrenberg. Zeitalter der Fugger 2 (1896), 303 ff.

18. Что касается истории евреев, проживавших в Англии, то на этот счет существует много превосходных работ. По прежнему богатым кладезем сведений остается Anglia Judaica or the History and Antiquitics ot th Jews In England… by D’Blossiers Tovey. 1738, хотя, конечно, этой работой надо пользоваться осмотрительно. Среди новых публикаций, посвященных еврейству, можно назвать новаторскую и для своего времени выдающуюся книгу Джеймса Пичотто: Sketches of Anglo Jewish Hislory. 1875.

К сожалению, богатый материал (касающийся и экономических реалий) не всегда подтвержден «источниками». История возвращения евреев в Англию весьма обстоятельно и, в основном, с правильной ис торической точки зрения представлена в: H. S. Q. Henriques. Th Return of th Jews to England. 1905.

В самое последнее время появилось превосходное изложение анг лийско еврейской истории, см.: Albert M. Hyamson. A history of the Jews in England. 1908.

Автор с большим искусством использует чрезвычайно содержатель ные специальные исследования последних десятилетий и на их основа нии рисует законченную картину истории пребывания евреев в Анг лии. Результаты специальных исследований, главным образом, пред ставлены в Jewish Quarterly Review, начиная с 1889 г. Кроме этого очень содержательного журнала существуют и многочисленные от дельные публикации, о которых мы упомянем в соответствующем мес те. Особо следует упомянуть только о публикациях, представленных в Anglo Jewish Hislory Exhibition. 1888.

18a. Относительно эпохи, предшествовавшей приходу к власти Кромвеля, см. прежде всего: L. Wolf. The Middie Age of Anglo Jewish History 1290–1656, опубликованную в Anglo Jew. Hist. Exh. Nr. (1888). P. 53–79. Положение евреев в Англии в какой то мере характе ризует тот факт, что уже в XV веке один из них без каких либо опасе ний задумал начать судебный процесс и имел перспективу его благо приятного исхода. Относительно любви королевы Елизаветы к заняти ям еврейской историей и языком, а также о ее общении с евреями см.

упомянутое издание (с. 65 и далее). В конце XVI века в Англии уже встречаются еврейские промышленники, см.: Cal. ot State Pap. Docm.

1581–1590 p. 49, zit. ib. p. 71. После правления королевы Елизаветы (1603–1656) в Англии, по видимому, насчитывалось немалое количест во евреев. В появившейся в 1625 г. брошюре The Wandering Jew Telling Fortunes to Englishmen (1. c. p. 72) говорится: «У нас в Англии немало евреев: немного при дворе, много в городе и еще больше в деревне».

19. «О чем я хорошо осведомлен»,— сообщает автор. См.: Anglia Judaica. P. 302.

20. О прежних еврейских общинах Нюрнберга сообщается в Allg.

Juden zeitung. 1842. Nr. 24. См. также: 8. Jahresbericht des Histor.

Vereins f. Mitteltranken und M. Brann. Eine Sammlung Frther Grabschritten. S.A. aus dem Gedenkbuch z. E. an Dav. Kaufmann (1900).

21. Чрезвычайно интересные документы содержатся в исследова нии Д. Кауфмана: Dav. Kaufmann. Die Vertreibung der Marranen aus Venedig im Jahre 1550 in Th Jew. Quart. Rew. 520 ff.

22. Alb. M. Hyamson. A History ot the Jews in England (1908) 174 f.

23. Maur. Bloch. Les juifs et la prosprit publique travers l’histoire.

1899. 11. В ордонансе содержатся следующие примечательные слова:

«Вам необходимо как следует учитывать тот факт, что по причине ком мерческой зависти купцы всегда будут желать их изгнания». В таком же смысле составлена и инструкция, адресованная губернатору коло нии. См. также примечание 80.

24. Thoph. Malvezin. Les juifs Bordeaux (1875), 132.

25. Thoph. Malvezin, l. c. p. 175.

26. Согласно архивным документам, см.: Unkunden Salom.

Ullmann. Studien zur Gesch. der J. in Belgien bis zum 18. Jahrhundert (1909), 34 ff.

27. milie Ouverleaux. Notes et documents sur les juifs de Belgique in der Rev. des tudes juives. 7, 262.

28. Collect. of State Papers (Thurloe) 4, 333. Ср. также: Walleys.

Ibid. P. 308.

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.