WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«УДК 316.6 ББК 60.55 З 82 Редакционная коллегия серии «Civitas Terrena» Баньковская С. П., Камнев В. М., Мельников А. П., Филиппов А. Ф. (председатель) Федеральная целевая программа «Культура России» ...»

-- [ Страница 4 ] --

2) Основополагающими для развития современных предъявительских бумаг стали Антверпенские Кутюмы от 1582 г., в которых за обладателем таких бумаг впервые было признано право иска (193). После Антверпена такое правовое осмысление предъявительской ценной бумаги быстро распространяется по всей Голландии: приблизи тельно так же быстро, как расселяются в этой стране ев рейские семьи, переехавшие в нее из Бельгии (194).

3) Мы уже упоминали о том, что в Германии предъяви тельские ценные бумаги начали свое хождение в связи с управлением государственным долгом герцогства Сак сонского. В 1748 г. впервые сумма займа, определенная ландтагом, была проставлена на этих документах. При чина объяснялась просто: «Так как из прошлой практи ки становится ясно, что благодаря утверждению подат ных свидетельств на основе бумаг на предъявителя все цессии и трансакции существенно упрощаются в отноше нии кредитования и кредиторов, решено следовать тако му начинанию и в будущем». В 1747 г. авантюрист Би шопфилд предложил министру план «по сделкам, касаю щимся пожизненной и семейной ренты», причем сообщалось, что «Бишопфилд, по видимому, был связан с голландскими евреями» (195). 20 сентября 1751 г. объ является запрет на спекуляцию саксонскими государст венными бумагами. С одной стороны, на финансовые дела в Саксонии оказывали влияние голландские евреи, с другой — такое же влияние оказывали польские евреи, так как саксонский княжеский дом имел связи с Поль шей. Учитывая это очевидное совместное влияние еврей ских финансистов и торговцев на развитие финансов Сак сонии, Кунце предполагает, что в использовании предъя вительских бумаг «образцом и мерилом служил мамре» (196).

4) К первым ценным бумагам, в которых в Новое время стали вносить клаузулу на предъявителя, можно отнести морские страховые полисы («quas vocant caricamenti»).

Существуют совершенно однозначные сообщения о том, что еврейские купцы из Александрии первыми стали ис пользовать формулы «o qual si voglia altera persona», «et quaevis alia persona», «sive quamlibet aliam personam» («или на усмотрение другого») (197).

Это сообщение представляется мне важным и по дру гим причинам, так как именно в этой связи мы, помимо прочего, узнаем, почему «еврейские купцы из Александ рии» стремились к тому, чтобы использовать предъяви тельские бумаги. Здесь мы касаемся крайне важного, на мой взгляд, момента. Гораздо важнее всех доказательств существования внешней связи между евреями и предъя вительскими ценными бумагами мне представляется то обстоятельство, что считать евреев родоначальниками предъявительских бумаг нам приходится по бесспорным внутренним причинам. Какой бы старомодной ни каза лась такая точка зрения, я рискну решительно стать на ее защиту: даже мало мальское осмысление какого либо со бытия кажется мне таким же важным, как и «докумен тальные» доказательства, основанные на тысячах источ ников.

5. Итак, внутренними причинами, объясняющими связь современных предъявительских ценных бумаг с ев рейским правом (или с еврейской торговой практикой) является тот факт, что евреи проявляли слишком боль шой интерес к формированию именно предъявитель ских ценных бумаг (и в некоторых отношениях такой ин терес проявляли только евреи).

Что заставило «еврейских купцов из Александрии» включить в свои морские страховые полисы оговорку на предъявителя? Стракка (a.a.O.) считает, что они боя лись за свой товар. Дело в том, что их товарами вполне могли завладеть морские пираты христиане или же ад миралы и капитаны королевского католического флота, так как морские грузы евреев или турок они воспринима ли как законную добычу. Предвидя такую возможность, «еврейские купцы из Александрии» проставляли в своих страховых полисах какое либо христианское имя, на пример, «Павел» или «Сципион», и получали товар бла годаря привнесенной оговорке на предъявителя.

Как часто в средние века и даже в Новое время этот прием (позволявший скрыться под чьим либо именем, но тем не менее самому получить какую либо партию това ра, долг и так далее) оказывался весьма действенным!

Предъявительские ценные бумаги стали желанным сред ством, позволявшим сохранять инкогнито. Благодаря таким бумагам во время гонений можно было вывести из поля зрения властей нажитое имущество и спокойно пе реждать волну преследований. Предъявительские бума ги давали евреям возможность помещать свои деньги в самых разных местах и в момент опасности прибегать к услугам подставных лиц или переносить свои претензии на третьи лица, не оставляя ни малейшей возможности выйти на след спрятанного имущества. Мимоходом заме тим, что почти необъяснимый факт, а именно тот факт, что в средние века евреи в любой момент могли полно стью лишиться «всего имущества», но вскоре вновь стать богатыми людьми, в какой то мере находит свое объясне ние в рассматриваемой нами проблеме: дело в том, что ев реи никогда не утрачивали своего имущества полно стью, значительная его часть переводилась на подстав ных лиц. Уже обращали внимание на то (и мне кажется, с полным основанием), что для таких целей были необхо димы чистые предъявительские бумаги и только они, в то время как для достижения прочих целей, тоже требовав ших оговорки на предъявителя (прежде всего, для упро щения процедуры представительства в судебных делах) вполне годились (или даже оказывались лучшими) иные формы оговорок (198).

Интерес к ценным бумагам на предъявителя (или, луч ше сказать, к их распространению, так как в собственно еврейских кругах они имели хождение издавна) усилил ся тогда, когда евреи (о чем мы еще поговорим более под робно) стали заниматься биржевыми спекуляциями, свя занными с продажей товаров и ценных бумаг.

Из экспертизы, проведенной в Амстердаме в 1670 г.

(речь идет об игре на повышение в торговле китовым усом, которую спекулянт пытался вести через подстав ных лиц), становится ясно, сколь изощренно предъяви тельские ценные бумаги использовались в торговле това рами уже в XVII в. (199).

Нет сомнения в том, что появление предъявительских документов весьма благоприятствовало спекулятивной торговле ценными бумагами. Когда евреи начали профес сионально заниматься выпуском ценных бумаг, все их внимание сосредоточилось на том, чтобы расширить хо ждение предъявительских документов. Ясно, что проце дура размещения малых денежных сумм большим коли чеством вкладчиков становилась почти невозможной без тех упрощений, которые представлялись предъявитель скими бумагами, особенно когда дело касалось выпуска государственных облигаций. Поэтому нам не кажется не обоснованной исконная связь между развитием профес сиональной эмиссионной деятельности и развитием предъявительских ценных бумаг (200).

О том, в какой мере деловые интересы евреев, а именно их стремление облегчить биржевую торговлю ценными бумагами и способствовать расширению этой торговли сказались на формировании и обращении предъявитель ских бумаг, мы узнаем из соответствующих высказыва ний раввинов. Весьма поучительным нам представляется следующий отрывок из Шаббатая Когена (Schach 50, 7):

«Покупатель предъявительских ценных бумаг имеет право требовать от должника возмещения ущерба, если тот оплатил под расписку или, не желая огласки, даже без нее, дабы не ставить под угрозу торговлю такими бумагами. Если же Ашер и товарищи считают неприме нимым к штароту все распоряжения, сделанные равви нами для развития торговли, поскольку торговля долго выми расписками вследствие трудности их передачи не может быть очень широка, то эти авторы стоят на стороне штарот [т. е. рукописных расписок] как подлинных бу маг;

что же касается предъявительских ценных бумаг, обращение которых в настоящее время [т. е. в XVII в.] становится гораздо больше, чем обращение движимого имущества, то ко всем упомянутым предписаниям рав винов относительно расширения такой торговли надо относиться с большим вниманием».

Здесь я затрагиваю еще один момент, который кажется мне очень важным. Я полагаю, что в приведенном отрыв ке выражен совершенно определенный «дух», вполне яс ная и определенная «правовая воля», и, кроме того, счи таю, что такие высказывания не единичны.

6) Если мы попытаемся окинуть взором все еврейское право, касающееся предъявительских ценных бумаг, если постараемся постичь все его своеобразие, мы, конеч но же, заметим, что сама идея предъявительских ценных бумаг естественным образом берет начало в «духе еврей ского права», что такие бумаги настолько отвечают духу еврейского права, насколько они оказываются чуждыми внутренней природе права римского или германского, так как предполагают безличные отношения кредитора и должника.

Мы знаем о том, что римское право трактовало обяза тельство как некое в высшей степени личностное отноше ние между двумя людьми: обязательство представляло собой связь между двумя лицами, причем вполне опреде ленными. Условие заключения такого отношения своди лось к тому, что два лица или более «движимые различ ными мотивами, сходились в одном, то есть приходили к одному решению» (Ulp. L. I, 3 D. De pact. 2, 14). В резуль тате такого понимания заимодавец не мог перенести свое требование на третье лицо и если он все таки хотел это сделать, такая процедура предполагала выполнение не которых весьма серьезных условий. Даже когда в более позднем римском праве процедура переноса (благодаря учению о делегации, новации и цессии) упростилась, это никак не сказалось на личностном характере обязатель ственных отношений. Долговое обязательство сохранило свою изначальную природу и явилось лишь еще одним доказательством упомянутых личных отношений. Не смотря на его наличие, допускались всевозможные воз ражения против уплаты долга, основывавшиеся на лич ных отношениях должника с первым кредитором или его преемником.

Однако таким же (если не бльшим) глубоко личност ным характером отличалось и немецкое договорное пра во. Согласно германскому праву должник платит свой долг только тому, кому он обещал это сделать. Требова ние нельзя перенести на третье лицо (таким же образом до 1873 г. обстояли дела и в английском договорном пра ве). Только в ходе рецепции римского права возможность уступки требования стала предусматриваться и в Герма нии, и как раз по причине глубоко личностного характе ра германского права люди, желавшие каким то образом справиться с недостаточно развитой цессией, довольство вались, как мы видели, различными оговорками на предъявителя. Тем не менее я считаю (и это выражено достаточно ясно), что предъявительская ценная бумага как «воплощение» безличных долговых отношений ни как не отвечала духу немецкого права, о чем, собственно, свидетельствует появление оговорки на предъявителя.

Основополагающий для современных бланковых и предъявительских документов тезис, согласно которому «даже в руках каждого последующего покупателя цен ной бумаги, совершенного незнакомого с первым ее вла дельцем, эта бумага является документальным носите лем права», «не получил своего полного развития ни в древности, ни в средние века» (201).

Такое замечание, конечно же, правильно, но только при одном условии: если мы не принимаем во внимание еврейского права, так как без труда можно доказать, что оно было знакомо с «объективацией» долговых отноше ний, выраженной в современной предъявительской бу маге (202).

Основная идея еврейского обязательственного права сводится к тому, что обязательства могут существовать даже по отношению к совершенно незнакомым лицам, и, таким образом, сделки можно заключать с кем угодно.

Такая мысль находит свое выражение в некоторых уче ниях. Охарактеризуем ее вкратце.

В еврейском праве нет слова, выражающего идею обя зательства: оно знает только «долг» (Chow) и «требова ние» (Thwia). В еврейском праве требование и долг вос принимаются как два самостоятельных начала. Весьма характерным подтверждением правового отождествле ния понятий «требования» и «обязательства» с матери альным предметом служит создание искового права по средством символа приобретения. Таким образом, стано вится ясно, что против перенесения требования и замес тительства в момент заключения той или иной сделки не существует никаких законодательных препятствий.

Лицо, которому предъявляется требование, по отноше нию к которому совершается уступка требования или су ществует определенное обязательство, может не опреде лять себя как такового: оно может определить себя через какое либо конкретное дело или деловое свойство, и, та ким образом, требования или обязательства начинают со относиться с этим делом или свойством и лишь в том слу чае — непосредственно с обладателем этих свойств и дел, если возникает необходимость сохранить личностный характер обязательственных отношений.

Несмотря на то, что обязательственное правовое отно шение берет начало в субъекте, однажды возникнув, оно превращается (в двух своих ипостасях, а именно как тре бование и как обязательство) в самодостаточную, абсо лютную, отъединенную от всякой индивидуальности субстанцию, силы и свойства которой наглядно могут проявляться в действиях любого человека. Таким обра зом, отношение обязательства может возникнуть как по отношению к какому либо конкретному кредитору, так и по отношению к некоей общности людей и вообще по от ношению к чему то всеобщему. В соответствии с этим пе ренос обязательства совершается через простую передачу ценной бумаги, так как сама сделка одинаково относится как к цеденту, так и к цессионарию. Таким образом, об ладатель ценной бумаги является как бы членом некоего абстрактного сообщества кредиторов (такова юридиче ская конструкция, представленная Ауэрбахом).

Итак, выражая эту же мысль по другому, можно ска зать, что в еврейском праве нет никакой необходимости воспринимать субъектов обязательственного отношения как конкретных личностей, поскольку какие либо качест ва или свойства тоже могут через своих естественных пред ставителей устанавливать обязательственное отношение.

Воля господина переносится на конкретную вещь, благо даря чему в бездушном, неживом предмете усматривается некое проявление воли, необходимое правовому субъекту, усматривается некий факт, который своим существовани ем уже нисколько не обязан конкретной природе упомяну того правового субъекта. Владелец предъявительской цен ной бумаги может восприниматься как кредитор постоль ку, поскольку он владеет этой бумагой: все остальное, что он представляет собой как личность, не входит в долговые обязательственные отношения. Таким образом, в момент передачи предъявительской ценной бумаги образ заимо давца нисколько не меняется, так как новый владелец этой бумаги вступает в кредитные отношения только как некая абстрактная величина, а именно лишь той малой до лей всех своих личностных свойств, которая определяет его как владельца данной ценной бумаги. Субъекты права яв ляют собой определенные свойства конкретных личностей, а эти личности в свою очередь предстают как носители, как представители упомянутых субъектов.

Итак, перед нами несколько смелое построение, кото рое, к тому же, несет на себе явную печать субъективиз ма, однако каждый, наверное, подвергнув беспристраст ному анализу представленный Ауэрбахом материал, убе дится в том, что еврейское право гораздо абстрактнее древнегерманского или римского и что оно расчищает путь безличностному, «объективному», «вещному» по ниманию правовых отношений. И мне кажется, мы не поступим слишком дерзновенно, если предположим, что именно из этого «духа» и рождается современная предъя вительская ценная бумага. Таким образом, ко всем внеш ним причинам, о которых мы говорили, можно присово купить и эту глубоко внутреннюю причину, объясняю щую смысловую перекличку предъявительских бумаг со всем еврейским правосознанием,— присовокупить для того, чтобы лишний раз подтвердить правоту моей гипо тезы, согласно которой по своей сути и в своем обращении современные предъявительские ценные бумаги имеют еврейское происхождение (хотя, конечно, дело не обош лось и без прочих привходящих влияний).

II. Торговля ценными бумагами 1. Формирование правил обращения ценных бумаг В современных ценных бумагах, которые мы называем фондами, коммерциализация экономики находит самое яркое выражение. По самой своей внутренней сути цен ная бумага предназначена для того, чтобы находиться «в обращении», и если она не становится предметом тор говли, значит она, так сказать, не следует своему «при званию». Можно, конечно, возразить, сказав, что нема лая часть ценных бумаг влачит свое существование в сей фе того или иного рантье, который воспринимает их не как предмет купли продажи, а как инструмент получе ния ренты, и вовсе не собирается их продавать. Однако когда ценная бумага пребывает в таком покое, она пере стает быть фондом и для того, чтобы играть такую роль, ей вовсе не надо быть тем, чем она является, поскольку такую службу вполне могло бы сослужить какое нибудь именное долговое обязательство. Отличительной особен ностью ценной бумаги является именно ее свободная про даваемость, и как раз ради этого и совершался долгий и мучительный процесс «объективации». Все своеобразие нашей экономики, которое ей придали ценные бумаги, заключается только в скором перемещении последних, благодаря чему они быстро меняют своих владельцев.

Все это давно и хорошо известно, и об этом я здесь упоми наю лишь ради связности изложения.

Однако если предназначение фондов заключается в том, чтобы быстро и легко переходить из рук в руки, то гда для развития самого института ценных бумаг прин ципиально важными оказываются все те установления, благодаря которым облегчается процесс смены их вла дельца. Здесь главную роль играет соответствующее пра во, и оно оказывается пригодным в том случае, если соз дает условия для быстрого возникновения новых отно шений меду двумя людьми или между каким либо чело веком и конкретным делом.

Если условия существования какого либо общества с необходимостью предполагают, чтобы та или иная вещь оставалась в руках одного и того же владельца (как это, собственно, и происходит в частном хозяйстве), тогда право будет делать все, для того чтобы связь между ве щью и человеком была как можно прочнее, однако если какой либо народ основывает всю свою жизнь на непре станном приобретении каких то новых благ, тогда право будет принципиально ориентировано на то, чтобы обес печить возможность свободного обращения тех или иных ценностей. Это опять таки банальные вещи, о которых я упоминаю лишь для того, чтобы подойти к самой сути об суждаемой здесь проблемы.

Итак, наша жизнь, основанная на непрестанном дви жении, и прежде всего торговля ценными бумагами, тре буют создания такого имущественного права, которое по зволяло бы как можно легче упразднять старые и уста навливать новые правовые отношения, то есть осуществлять прямо противоположное тому, к чему стре мились немецкое и римское право. Эти оба вида права, как известно, стремились к тому, чтобы во всех отноше ниях затруднить переход собственности из рук в руки и упрочить связь с собственностью, предоставив собствен нику широкие полномочия для виндикации. Согласно римскому и древнему немецкому праву собственник мог вернуть незаконно утраченное имущество, никак не ком пенсируя затрат, которые претерпел новый временный владелец этого имущества. В противоположность этому в современном праве почти везде упоминается о том, что возвращение утраченного имущества возможно только в том случае, если его прежний владелец заплатил нынеш нему ту сумму, которую тот затратил на приобретение этого имущества (если у нынешнего владельца нет ника ких долговых обязательств перед прежним).

Откуда берет начало этот принцип современного зако нодательства, чуждый древним видам права? По всей ве роятности, из еврейского права, в котором издавна боль шое внимание уделялось возможности обращения всяче ских средств.

На защиту добросовестного покупателя становится уже Талмуд. В Мишне мы читаем: «Если кто либо узнал свою утварь или книги, ныне находящиеся во владении другого, и если о краже, учиненной в доме первого, стало известно в городе, приобретший названное имущество должен под присягой объявить, сколько денег он потра тил на его приобретение и получить эти деньги обратно, если же нет, то он на это не имеет права, ибо в таком слу чае можно предположить, что была совершена обычная купля продажа» (B. Q. 114 b, 115 a). Таким образом, в любом случае добросовестный покупатель, ничего не знавший о пропаже имущества у его прежнего владельца и приобретший его за деньги, может требовать возмеще ния потраченных им денежных средств и при определен ных условиях он без каких либо оговорок может сохра нить это имущество за собой. Гемара колеблется на этот счет, но в конечном счете и она приходит к той мысли, что добросовестного покупателя на рынке надо «защитить» и что прежний владелец обнаруженного имущества дол жен покрыть затраты, понесенные нынешним его вла дельцем.

Принцип свободы обращения средств, выраженный в Талмуде, евреи сохраняли в своем торговом праве на про тяжении всего средневековья и (что в данном случае весь ма важно) довольно рано добились того, чтобы этот прин цип принимался во внимание во время судебных разби рательств в христианских судах. На протяжении многих веков (когда речь заходила о приобретении движимого имущества евреями) принималось во внимание особое ев рейское право. Первое его признание мы обнаруживаем в той привилегии, которой король Генрих IV в 1090 г. наде ляет евреев города Шпейера: «Если у какого либо еврея обнаружат украденное имущество и если он станет утвер ждать, что купил его, то ему надлежит под присягой, дан ной согласно его закону, подтвердить сумму, потрачен ную на его приобретение;

после того как прежний владе лец имущества заплатит ему эти деньги, он должен вернуть ему имущество». Такую оговорку, касающуюся евреев, мы встречаем не только в Германии, но и в других странах (во Франции, например, она существовала уже с середины XII в.) (203). Имеется она и в «Саксонском зер цале» (III, 7, 4). Вероятно, впоследствии благодаря но вым кодификациям это важное правовое положение об рело всеобщую значимость. Гольдшмидт, считающий, что «недопустимость истребования даже украденного имущества в третьи руки» тоже восходит к еврейскому праву, признает, что еврейское правосознание прежде всего сказалось на торговых обычаях (204) (хотя в общем и целом он судорожно старается если не отвергнуть влия ние евреев на развитие торговли и торгового права, то по меньшей мере умалить его;

евреев, так сказать, вообще нигде не было!).

2. Биржа Главное, конечно же, заключается в том, что для цен ных бумаг был создан особый рынок. Я имею в виду бир жу.

Так как предмет, поступающий в продажу, являет со бой совокупность объективированных правоотношений, торговля биржевыми ценными бумагами лишается лич ностной окраски. Такова сущность биржи, отличающая ее от прочих рынков. Договора, которые здесь заключа ются, в своих деталях не предполагают каких либо лич ностных оценок и заключений: они осуществляются пу тем взаимодействия незнакомых друг другу лиц. Делец получает возможность заключать большее количество сделок, однако это происходит не в силу того, что он ис пытывает личное доверие к своим партнерам: согласно Эренбергу абстрактная оценка его кредитоспособности оказывается достаточной для того, чтобы он мог заклю чать эти договора. В основе таких сделок лежит не ка кая то индивидуальная цена, сложившаяся в результате диалога двух или более покупателей и продавцов, а не кая средняя абстрактная величина, которая механиче ски возникла на основании множества единичных цен.

Таким образом, торговля на бирже представляет собой объективированный и автоматизированный процесс, лишенный какого бы то ни было личностного вмеша тельства.

Теперь биржу по праву называют рынком взаимозаме нимых (взаимопредставляемых) товаров, ценностей (Ве бер, Эренберг, Бернгард), однако необходимо пояснить, что сама биржевая торговля становится как бы «заменяе мой» или, лучше сказать, объективированной, подобно тем предметам, с которым и она связана (так как стандар тизация товаров, являющаяся предпосылкой биржевой товарной торговли, в конечно счете приводит к тому, что эти товары как бы утрачивают свое «лицо», «обезличива ются» и теперь уже оцениваются не в соответствии с их изначальным своеобразием, а согласно тому, что являет ся в них общим).

Вряд ли стоит доказывать, что поступление на рынок ценных бумаг и их продажа по заниженным и завышен ным ценам напрямую связаны с существованием бирже вой торговли. Я хотел бы лишь сказать несколько слов о той особой роли, которую, на мой взгляд, играет в бирже вой торговле так называемая «спекуляция», так как в этом вопросе у каждого автора своя точка зрения и терми нология.

Общепризнанного понятия спекуляции, выработанно го в контексте вышеупомянутого определения биржи, не существует. Большинство авторов понимают спекуля цию в самом широком смысле («рискуй и выигрывай»), имея в виду или определенный вид деятельности, или оп ределенный вид сделок. Нет сомнения, что при таком подходе никак не определяется то явление, которое в этих широких рамках совершенно отчетливо заявляет о себе как «спекуляция» в более узком смысле слова. Эрен берг, например, противопоставляет спекуляцию торгов ле, считая, что в первом случае речь идет о временнй раз нице в ценах, а во втором — о пространственной. Однако при таком подходе под понятие спекуляции подпадают многие сделки, которые в торговых кругах никогда не были бы названы спекуляцией. Например, в торговле то варами всегда используется разница цен во времени (тор говля какими либо видами урожая), но никто не назовет спекулянтом торговца, если он, покупая пшеницу, рас считывает на то, что весной она поднимется в цене. О спе куляции скорее можно говорить в том случае, если мы (вслед за Максом Вебером) ограничиваем торговлю това рами, котирующимися на бирже. Мне, правда, хотелось бы еще сильнее конкретизировать понятие спекуляции, противопоставив ей реальную сделку: под спекуляцией я понимаю покупки, не предполагающие действительную доставку товара или (в сфере торговли ценными бумага ми это практически то же самое) приобретение процент ных бумаг, основанных на инвестированном капитале.

В любом случае нам надо понимать спекуляцию имен но в этом более узком смысле слова, если речь идет о роли спекуляции в биржевой торговле, так как потом оба по нятия начинают противопоставляться. Однако эта про тивоположность может существовать только как проти воположность между реальной сделкой и сделкой на раз ницу (в описанном выше более широком смысле слова), в масштабе которой важнейшей формой спекуляции сно ва предстает сделка на разницу, но уже в более узком (подлинном) смысле слова. Сегодня, вероятно, уже все согласятся с тем, что сделка на разницу по отношению к реальной сделке играет роль некоего первопроходца. По крайней мере, когда речь заходит о торговле ценными бу магами, нет никакого сомнения, что «спекуляция» уве личивает рынок спекулятивных бумаг и повышает веро ятность заключения реальных, действительных сделок.

Причины этого (они не всегда с должной ясностью изла гаются сторонниками такой точки зрения, равно как о спекуляции как созидательнице рынка в отношении про изводимой ею корректировки цен, всегда говорится весь ма нелестно, хотя она по меньшей мере и тут так же зна чима) доходчиво излагает уже Исаак де Пинто (205), рассуждение которого я привожу здесь дословно, потому что всегда интересно послушать, как много лет назад ос мыслялись и выражались те или иные истины. Итак, он пишет:

«1) Возможность продать свои бумаги на какой то срок и получить на них же какую то разницу заставляет мно гих вкладывать в это дело свои деньги, с которыми они никогда не расстались бы, если бы не эти выгоды;

2) в Англии и Голландии много богатых людей, кото рые не хотят вкладывать деньги в какие то новые бума ги, не желая подвергать себя риску во время войны. Но что они делают? Они вкладывают по десять, пятнадцать или двадцать тысяч фунтов стерлингов в аннуитеты, ко торые продают на срок биржевым спекулянтам, в резуль тате чего получают большой процент со своих денег, не переживая той неопределенности, которая выпадает на долю этим спекулянтам;

они проделывают это годами, и счет идет на миллионы… Таким образом, английское правительство благодаря такой игре вымело деньги не только тех, кто хотел этих бумаг, но даже все деньги тех, кто вовсе к этому не стре мился».

И далее:

«…Обращение, которое создает такая игра, огромно, и просто невозможно представить, насколько она облегча ет возможность в любой момент сбыть с рук эти ценные бумаги, причем на весьма значительную сумму. Именно той легкости, с которой частные лица избавляются от этих фондов, Англия, например, обязана столь же легкой возможностью делать огромные займы».

Не следует забывать о тенденции нивелирования и унифицирования ценных бумаг, благодаря которым спе куляция, вне всякого сомнения, выступает как фактор образования рынка, так как она, конечно же, облегчает смену владельца той или иной ценной бумаги, действие которой воспринимается в контексте какого либо кон кретного срока: я имею в виду процентные ставки, день уплаты процентов, погашение какой либо отдельной кассой и т. д. (206).

Наконец, надо обратить внимание на следующий факт:

то, что называют «профессиональной спекуляцией», на самом деле заслуживает такого наименования лишь от части. Та тысяча или две тысячи человек, которые на больших биржах занимаются, как говорят, профессио нальной «спекуляцией», на самом деле (строго говоря) заняты профессиональной торговлей ценными бумага ми, то есть заключают как реальные сделки, так и сделки на разницу, и в каком то смысле заменяют дилера Лон донской биржи. Таким образом, джоббер заключает оба вида сделок, и в результате можно выделить следующие категории биржевой торговли:

1) реальные сделки, заключенные по случаю (сделки с теми, кто хочет вложить реальные деньги, или с их пред ставителями);

2) спекулятивные сделки, заключенные по случаю (спекуляция «непрофессиональных» спекулянтов, кото рая является спекуляцией как «инсайдеров» [большая спекуляция], так и «аутсайдеров»;

3) профессиональная торговля, предполагающая ре альную сделку;

4) профессиональная спекулятивная торговля (по следние два варианта — профессия «джобберов»).

Если мы захотим проследить развитие «биржи», нам придется отметить (не учитывая постепенное образова ние внешней организации) два момента:

1) развитие профессиональной торговли ценными бу магами (фондами);

2) развитие спекулятивной техники (техники срочных сделок).

С этими двумя направлениями развития соседствуют или вливаются в них все прочие, которые вместе с ними образуют «биржу».

До сих пор у нас не написано основательной истории развития биржи, и этот факт заслуживает большого со жаления. По этой причине (поскольку я, конечно же, не могу даже в какой то мере заполнить имеющиеся здесь огромные пробелы) мне придется (дабы, так сказать, на ложить хотя бы пару заплат) слегка обрисовать тот зад ний план и смысловой фон, на котором как можно четче обозначаются затрагиваемые мною основные моменты (я имею в виду роль евреев в формировании фондовой биржи;

товарной биржи в силу недостатка материала я пока не касаюсь).

История формирования биржи распадается на два больших периода: с начала XVI в. и приблизительно до начала XIX в. (период внутреннего роста, когда развива ются все слагаемые биржи, хотя она сама еще не пред ставляет собой органической составной части экономи ки) и с начала XIX в. и до сегодняшнего дня (период, ко гда постепенно вся экономика проникается духом бир жи).

Мы сосредоточим свое внимание главным образом на первом периоде, то есть на периоде интенсивного разви тия, тихого созревания.

Сегодня, наверное, можно с уверенностью сказать, что истоки современной фондовой биржи надо искать в тор говле векселями или, говоря более конкретно, в объеди нении торговцев этими бумагами: те места, где в XVI и особенно в XVII вв. возникают первые известные биржи, прежде являлись средоточиями оживленной торговли векселями (207).

Однако не вызывает сомнения и тот факт, что в эпоху формирования бирж на вексельном рынке почти безраз дельно господствовали евреи. В XVI—XVII вв. и в какой то мере даже позднее во многих регионах сделки по вексе лям считались сферой их деятельности.

Если, например, обратиться к Венеции XVI в., то, в другой связи, я уже приводил доказательства на этот счет (208).

В Амстердаме евреи занимают ведущие позиции в тор говле векселями и золотом и, хотя совершенно однознач ные упоминания о них относятся лишь к концу XVII в.

(209), вполне можно предположить, что они там появи лись раньше.

В XVII в. Франкфурт на Майне становится как бы фи лиалом Амстердама. Уже в XVI в. Стефан пишет о евре ях, которые «не столько украшали [ярмарку], сколько были ей в пользу, особенно в сделках по векселям» (210).

В 1685 г. христианские купцы Франкфурта сетовали на то, что евреи прибрали к рукам все сделки по векселям и маклерство (211). Мы знаем о том, что друзья Глюкель фон Гамельн осуществляли «торговлю векселями и про чими бумагами, как это принято у евреев» (212).

Евреи положили начало банковскому делу и вексель ной торговле и в Гамбурге. В 1733 г. в заключении Гам бургского магистрата о роли евреев в торговле векселями говорилось о том, что они «почти все» оказались «умель цами», которые «превзошли наших» (213). Даже к концу XVIII в. в Гамбурге регулярно торговали векселями поч ти одни евреи.

Что касается других немецких городов, то на этот счет мы имеем недвусмысленное сообщение о том, что, напри мер, в городе Фюрте в течение XVIII в. «почти вся [тор говля векселями] находилась в их руках» (214).

О ситуации в Вене, в которой, как известно, к концу XVIII в. начала работать серьезная биржа, государствен ный канцлер Людвиг (эпохи правления Леопольда I) со общает следующее: «Особенно в Вене от действий и веры евреев нередко зависят важные дела. Они превзошли всех прочих на рынке как менялы и торговцы» (215).

О евреях из Бордо говорится, что «их основное заня тие — покупка векселей и поставка в королевство золота и серебра» (216).

О том, что в начале XIX в. в Стокгольме евреи занима ли главенствующее положение на вексельном рынке, мы узнаем из заключения, данного депутатом Вегелином (1815 год) (217).

Занимая ведущие позиции в торговле векселями, ев реи стали основателями современной торговли ценными бумагами, и здесь мы должны констатировать еще один, гораздо более важный факт: их своеобразие сказалось на бирже и биржевой торговле, и произошло это потому, что они положили начало «срочным сделкам», выработали правила биржевой торговли и, если угодно, стали зачина телями биржевой спекуляции.

Сейчас мы не можем с полной уверенностью сказать, когда именно началась спекуляция ценными бумагами.

Представителям «итальянской» школы хотелось бы, чтобы такое явление современной экономической жизни впервые заявило о себе в Италии. Согласно Сивекингу уже в XIII или (самое позднее) в XIV в. в Генуе достигли самого широкого развития все виды биржевой спекуля ции. Он пишет о том, что «какие то доли государственно го долга отчуждались… Плавающий курс приводил к оживленной торговле кредитными паями, что можно на блюдать уже в XIII в. в Генуе. На основании постановле ний генуэзского коммерческого суда и материалов из Ве неции можно говорить о том, что здесь было заключено около тысячи четырехсот сделок, которые по своей фор ме были похожи на срочные сделки и сделки на разницу» (218). Однако исходя из всего того, что он сам сообщает нам о материалах упомянутых постановлений, такой вы вод сделать нельзя (219). В крайнем случае можно оты скать какие то следы сделок на разницу, которые могли совершаться в Венеции в XV в., так как уже в 1421 г. там запрещают торговлю банкнотами. Однако те примеры, которыми мы располагаем относительно обращения этих бумаг в Генуе и которые наверняка относятся к XIII в., а также, на мой взгляд, и к XV в., не свидетельствуют о «спекулятивном» характере сделок, даже если мы пони маем слово «спекуляция» в самом широком смысле.

В данном случае мы имеем дело с действительными сдел ками, которые заключались частными лицами, а не про фессиональными биржевыми маклерами.

Если мы не хотим впасть в полное заблуждение, если не хотим, чтобы случайные явления, возникающие то здесь, то там, сбили нас с толку, мы всегда должны принимать во внимание общий настрой, общее экономическое настрое ние. Мы видим, что в XVI в. все, что напоминало продажу бланковых векселей, самым решительным образом осуж далось и отвергалось, и на этот счет не было разногласий ни в консервативно настроенных кругах, ни в правитель стве, ни среди самых передовых по тому времени людей, каковым был, например Серавия делла Калле, который писал, что «самой коварной сделкой оказывается та, ко гда что то продают, еще не успев это купить» (220).

Исходя из сказанного, я считаю, что на данный момент нам надо удовольствоваться выводом Эренберга, кото рый считает, что хотя сделка на срок появилась уже в XVI в., она нигде не упоминается как основное орудие спекуляции (221).

Итак, не в XIII в. и не в Генуе, а в XVII в. в Амстердаме надо искать начало современной биржевой спекуляции.

Есть достаточные основания считать, что биржевая спе куляция начала осуществляться на акциях Ост Индской компании.

Огромное количество одинаковых бумаг, внезапно появившихся в обращении, широко распространившая ся страсть к игре, высокие проценты, которые с самого начала связывались с этим предприятием, нестабильная прибыль и обусловленные этим колебания в настроении и неопределенность решений,— все это, по всей вероят ности, способствовало тому, что на хорошо подготовлен ной почве Амстердамской биржи спекуляция акциями быстро расцвела буйным цветом (222). За какие то во семь лет она распространилась так широко, что власти стали воспринимать ее как явное зло, как нарушение об щественного порядка, которому надо было положить ко нец на законодательном уровне: постановлением Гене ральных Штатов от 26 февраля 1610 г. запрещалось про давать акций больше, чем их было в реальном наличии (надо сказать, что такие запреты в дальнейшем издава лись не раз (в 1621, 1623, 1677, 1700 гг.), но каких либо существенных последствий не имели).

Задавшись вопросом о том, кто именно спекулировал акциями, мы увидим, что это делал каждый, у кого были деньги, и прежде всего богатые посетители биржи без ка ких либо вероисповедных различий.

Однако несмотря на это, можно предположить, что в развитии первой биржевой спекуляции главную роль сыграли евреи. Повидимому, самая специфическая их деятельность заключалась в том, что, с одной стороны, они наладили профессиональную торговлю ценными бу магами, а с другой — выработали правила заключения срочной сделки. Мы располагаем некоторыми свидетель ствами, однозначно подтверждающими правильность та кого предположения. К концу XVIII в. все сходились на том, что торговлю ценными бумагами «изобрели» евреи (223). Этому, конечно, нет никаких доказательств, одна ко такую точку зрения, получившую повсеместное рас пространение (даже если она возникла и в более поздние времена), нельзя сразу же отбрасывать, тем более что в ее пользу говорят и другие свидетельства. Прежде всего данная точка зрения говорит о том, что евреев считали больше всего способными к такому «изобретению». Как бы там ни было, но в ту эпоху они принимали главное уча стие в такой деятельности, и это подтверждается други ми источниками. О том, что это произошло даже гораздо раньше (а именно во второй половине XVII в., что само по себе имеет важное значение), свидетельствует уже упо минавшийся Ник. ван Холи. Мы можем с уверенностью говорить и о том, что евреи принимали самое деятельное участие в скупке акций обеих индийских компаний. От носительно Ост Индской компании у нас есть достовер ные свидетельства де Пинто (224), а что касается Вест Индской компании, акции которой привели к возникно вению еще более дикой биржевой лихорадки, то здесь мы имеем письмо директоров компании, в котором говорит ся о том, что евреев надо допустить в Новый Амстердам, «так как они располагают большим капиталом, который вложили в акции этой компании» (225). Наконец, отно сительно обеих компаний вместе говорит послание Ма нассии бен Израиля к Кромвелю, в котором автор отмеча ет, что «у евреев немалая доля [в голландской] Ост Инд ской и Вест Индской компании» (226).

Однако особое значение я придаю одной книге, которая появилась в Амстердаме в конце XVII в., принадлежала перу одного португальского еврея и впервые подробно ос вещала все вопросы биржевой торговли во всех ее облас тях, причем освещала настолько хорошо, что, как уверя ет нас один знаток этого дела, «по сей день по форме и со держанию она представляет собой самое лучшее озна комление с тем, что происходит на фондовой бирже».

Я имею в виду Иосифа де ла Вега и его книгу, появив шуюся в 1688 г. (227). Эта книга говорит о том, что пер вым «теоретиком» срочной сделки был еврей. Де ла Вега сам был торговцем, и в своей книге он описывает атмо сферу, в которой жил и действовал. Если мы рассмотрим это художественное произведение в контексте всего того, что нам известно о деятельности евреев на Амстердам ской бирже (начиная с торговли векселями), если при мем во внимание все, что в XVIII в. повсюду говорилось об их роли в формировании торговли акциями, нам ста нет ясно, что общий вывод должен звучать в той смысло вой тональности, которая была намечена выше, и, по меньшей мере, говорить о том, что в становлении совре менной биржевой торговли евреи сыграли решающую роль, если вообще не стали ее основоположниками.

Если кто то усомнится в правильности такого вывода, я присовокуплю к перечисленным косвенным доказа тельствам прямое свидетельство очевидца, о котором я узнал позднее (благодаря сообщению моего парижского друга Андре Сайю).

Мы располагаем документом 1698 г., который, вероят но, принадлежит одному французскому послу в Гааге и в котором он четко и ясно пишет своему правительству о том, что евреи сосредоточили в своих руках биржевую торговлю ценными бумагами и ведут ее в соответствии со своими представлениями на этот счет. Приведем са мое важное место из этого послания: «В этом государстве [Голландии] евреи играют большую роль, и благодаря прогнозам этих так называемых политических спеку лянтов, которые сами нередко пребывают в неуверенно сти, цены на акции колеблются так сильно, что сделки заключаются по несколько раз на дню, причем назвать их можно не столько сделками, сколько игрой или за ключением пари, тем более что евреи, создающие такую атмосферу, прибегают к уловкам, на которые попадают ся даже самые порядочные люди».

«… Их еврейские маклеры и агенты являют собой са мых искусных в этом роде людей, которые только есть на земле». «Что касается векселей и акций, то у них их все гда в достатке» (228).

Автор, знакомый со всеми тайными биржевыми улов ками, очень подробно сообщает о том, почему евреям уда лось занять господствующее положение на бирже Ам стердама, но об этом я поговорю в другой связи.

Положение на Амстердамской бирже становится еще более понятным, если мы проследим, как развивались в ту эпоху другие биржи.

Прежде всего обратим свой взор на Лондон, который в XVIII в. затмил Амстердам и, как известно, создал одну из первых бирж. В Лондоне влияние евреев на торговлю ценными бумагами ощущалось, вероятно, еще сильнее, чем в Амстердаме, и, кроме того, можно с некоторой уве ренностью предположить, что благоприятные условия для биржевых спекуляций, сложившиеся в Лондоне к концу XVII в., возникли в результате деятельности ам стердамских евреев, которые в ту пору переселялись в столицу Великобритании. Таким образом, история ста новления Лондонской биржи является еще одним под тверждением того, что начало профессиональной торгов ле на бирже в Амстердаме, в основном, было положено ев реями. К той поре они, очевидно, настолько преуспели в таких делах, что вполне могли стать наставниками в этой весьма важной сфере торговой деятельности.

Рассмотрим некоторые этапы развития Лондонской биржи, в ходе которых евреям удалось занять ведущее положение на ней.

В 1657 г. Соломон Дормидо еще был вынужден хода тайствовать о том, чтобы попасть на Королевскую Лон донскую биржу, так как официально доступ туда евреям был закрыт. Тем не менее закон о недопущении, по види мому, бы целиком и полностью предан забвению, во вся ком случае, мы видим, что к концу XVII в. биржа (кото рую с 1698 г. называют Change Alley) уже полна евреями.

Их число так велико, что определенную часть здания прямо называют «еврейской галереей». Как пишет один современник, «биржа кишит евреями» (229). Можем ли мы сказать, что переход на фондовую биржу был связан с тем, что число евреев на товарной бирже постоянно росло и отношение к ним было самое неприязненное? Как бы там ни было, но именно с этим «исходом» связано начало фондовой спекуляции в Англии (230).

Но откуда взялся такой неожиданный преизбыток ев реев? Мы точно знаем, откуда он взялся. Все началось с тех пор, когда в свите Вильгельма II множество евреев пе ребралось из Амстердама в Англию. Мы уже упоминали о том, что вместе с собой они принесли в Лондон хорошо от лаженную технику биржевой торговли. Об этом пишет Джон Френсис, и его повествование подтверждается мно гочисленными свидетельствами, которые в Новое время были представлены иудаистами.

Биржа появляется как Минерва, то есть уже в почти за конченном виде. Главными посредниками в деле оформ ления первых английских кредитов были евреи. Они по могали советами Вильгельму III, а один из них, богатый банкир Медина, ежегодно платил ему 6000 фунтов стер лингов, получая взамен свежую информацию о ходе во енной кампании. Для Медины день победы английской армии стал днем получения прибыли, для английского оружия — днем славы. Приемы игры на повышение и по нижение, ложные сообщения с поля битвы, мнимые курьеры, тайные биржевые котировки, тайный меха низм работы золотого тельца,— все это было хорошо из вестно пионерам биржи и сполна ими использовалось.

Кроме сэра Соломона Медины (или «еврея Медины», как его называли), которого можно считать основателем фондовой биржевой спекуляции в Англии, мы можем на звать целый ряд имен других еврейских дельцов эпохи королевы Анны, которые мощно спекулировали на бир же. Нам, например, известно, что Манасия Лопес приоб рел целое состояние благодаря тому, что умело использо вал панику (возникшую в связи с ложными слухами о смерти королевы) и скупил все правительственные бума ги, быстро упавшие в цене. Кроме того, мы знаем о том, что в более позднее время на бирже действовал Самсон Гидеон, звавшийся «великим брокером евреем» среди «язычников» (231). Для того чтобы представить, сколь сильными в финансовом отношении были евреи тогдаш него Лондона, вспомним о том, что в начале XVIII в. око ло ста еврейских семей имели годовой доход 1000– 2000 фунтов стерлингов, около тысячи — 300 фунтов стерлингов (Пичотто). Некоторые евреи (Мендес да Кос та, Моисей Харт, Аарон Франкс, барон Дагиляр, Моисей Лопес Перейра, Моисей или Антон да Коста, в конце XVII в. занимавший пост главы Банка Англии) принад лежали к числу богатейших лондонских торговцев.

Однако событием, которое, на мой взгляд, по своему значению превосходит создание крупной биржевой спе куляции, заправлявшейся крупными финансовыми дельцами, я считаю тот факт, что на Лондонской бирже евреи положили начало профессиональной торговле цен ными бумагами и так называемой «профессиональной спекуляции». Оба эти явления впервые заявляют о себе в первой половине XVIII в. и, по всей вероятности, их зачи нателями стали брокеры. Таким образом, брокер поро дил своего яростного противника — джоббера.

До сих пор, насколько я знаю, на этот процесс не обра щали внимания, однако его можно прекрасно проследить по материалам, написанным в ту эпоху.

Мы располагаем свидетельствами весьма надежного автора, который в частности пишет: «Биржевой джоб бинг… поначалу представлял собой простую сделку, воз никавшую по случаю передачи процентов и акций от од ного человека к другому по мере того, как кто то из них отчуждал то, чем он располагал, однако благодаря рве нию биржевых брокеров, которые взяли это дело в свои руки, оно превратилось в торговлю, причем в такую, ко торая велась с максимальной интригой, хитростью и уловками, скрывавшимися под личиной добропорядоч ности;

брокеры постоянно меняли участников, понижа ли и повышали стоимость акций так, как им было это угодно, и всегда имели под рукой продавцов и покупате лей, которые были готовы отдать свои деньги, поверив их корыстным разговорам» (232).

Из других источников мы знаем о том, что среди броке ров было немало евреев. Уже в 1697 г. на Лондонской бир же из общего числа брокеров, насчитывавших сто чело век, двадцать человек приходилось на чужаков и евреев.

Можно предположить, что в последующие десятилетия их число только увеличилось. Согласно Джону Френсису «евреи стекались на биржу со всех уголков земли». От од ного весьма добросовестного наблюдателя, оказавшегося там в тридцатые годы (то есть после того, как со времени вторжения евреев на биржу истек срок, равный человече ской жизни), мы узнаем о том, что брокеров евреев оказа лось слишком много, работы на всех не хватало, и такая ситуация привела к тому, что более половины из них по неволе начали заниматься профессиональной торговлей ценными бумагами, то есть из брокеров превратились в джобберов. Согласно нашему автору переизбыток броке ров привел к тому, что «почти половина евреев брокеров стала джобберами» (233). Он же сообщает о том, что в то гдашнем Лондоне проживало уже 6000 евреев.

Превращение маклеров в джобберов, которое приме нительно к Лондонской бирже можно довольно основа тельно проследить по имеющимся свидетельствам совре менников, не ограничивалось одним только Лондоном.

Такой же процесс совершался и во Франкфурте на Май не, во всяком случае мы знаем о том, что там к концу XVII в. евреи сначала сосредоточили в своих руках всю маклерскую деятельность (234), а потом, используя сло жившееся положение, по всей вероятности, начали иг рать главную роль в профессиональной торговле ценны ми бумагами (и тем самым связанной с нею «профессио нальной спекуляцией»).

Что касается Гамбурга, то там уже в 1617 г. действова ли четыре еврея из Португалии, а позднее — двадцать (235).

Если мы вспомним о том, что согласно общему мнению евреи положили начало арбитражным сделкам на Лон донской бирже (236), что с конца XVIII в. они, прежде всего в Лондоне, принимали самое деятельное участие в обсуждаемом здесь грандиозном развитии биржевой спе куляции ценными бумагами, нам придется согласиться с тем выводом, к которому на основании обстоятельных изысканий пришел один известный исследователь: став сегодня средоточием мирового денежного обращения, Лондон прежде всего добился этого благодаря евреям (237).

Все прочие фондовые биржи эпохи раннего капитализ ма сильно уступают биржам Амстердама и Лондона.

Даже в Париже оживленная финансовая жизнь начина ется только в конце XVIII в., а первые следы спекуляции ценными бумагами, или ажиотажа, как это называется во Франции, мы обнаруживаем лишь в начале этого сто летия. Ранке считает, что слово agioteur впервые было употреблено в письме Э. Шарлотты от 18 января 1711 г.

(238). Автор письма считает, что появление этого слова связано с billets de monnaye, поскольку раньше об этом совершенно ничего не знали. Период, связанный с дея тельностью Джона Ло, вероятно, не оставил никаких серьезных последствий, так как еще в тридцатых годах чувствовалось, сколь сильно Франция отстает от своих капиталистически развитых или, по меньшей мере, уже довольно сильно занятых биржевой торговлей соседок:

Голландии и Англии. Мелон говорит по этому поводу сле дующее: «Обращение ценных бумаг составляет одно из главных богатств наших соседей;

банки, аннуитеты, ак ции,— все у них обращено к торговле» (239). Следова тельно, можно предположить, что во Франции до этого еще не дошло. В указе от 7 августа 1785 г. читаем: «Ко роль уведомлен о том, что уже какое то время в столице действует некий рынок…» и так далее. Речь в данном слу чае идет о срочных сделках с ценными бумагами.

Низкое развитие биржевой торговли во Франции XVIII в. ясно свидетельствует о том, что в ту эпоху евреи играли сравнительно незначительную роль во француз ской экономической жизни и прежде всего в экономике Парижа. Это происходило потому, что те места, где они все таки играли какую то роль (например, Лион и Бордо), не были приспособлены для того, чтобы стать очагом воз никновения фондовой торговли. Лион, правда, в XVI в. пе режил период короткого расцвета, причины которого еще недостаточно выяснены, во время которого он стал средо точием оживленного обращения ценных бумаг, но все это не имело никаких существенных последствий (240).

Однако и тем немногим, что в XVIII в. в Париже напо минало биржевую спекуляцию и профессиональную тор говлю ценными бумагами, он обязан евреям. Местом этой спекуляции, где разыгрался первый ажиотаж, свя занный с упомянутыми billets de monnaye, была (и еще долгое время оставалась) Rue Quincampois, позднее став шая весьма известной через аферу Джона Ло. На этой улице, как сообщает один автор, жило «много евреев» (241). Человеком, с именем которого по праву связывают первую спекуляцию ценными бумагами, великим масте ром ажиотажа (до Джона Ло) был Самуил Бернард, из вестный финансист Людовика XIV. По его имени («бер нардинки») называли обесценившиеся впоследствии банкноты (242). Что касается уже упомянутого Джона Ло, то, помимо своих бредовых идей, все свои познания в области ведения биржевых дел он приобрел в Амстердаме (243). Говорят, что он был евреем (Ло = Леви) (244), одна ко я не берусь это утверждать. Быть может, это и так, по крайней мере, его отец, как известно, был ювелиром и банкиром. Он принадлежал к протестантскому исповеда нию, однако это еще ни о чем не говорит. Внешне он был похож на еврея, что можно видеть на его портрете (напри мер, на портрете немецкого издания его книги «Мысли о товарно денежной торговле», вышедшей в 1720 г.). Он отличался редким сочетанием авантюризма и властолю бия.

В Германии XVII—XVIII вв. какое то развитие полу чили только биржи Франкфурта на Майне и Гамбурга, то есть те места, которые по преимуществу были наводне ны евреями. В другой связи мы уже показали, насколько ясно прослеживается здесь их влияние.

Надо сказать, что и Берлинская биржа с самого начала предстает как еврейское учреждение. Уже в начале XIX в., до того, как евреи получили свободу в 1812 г., они начали заявлять о себе в числовом отношении: из четы рех «биржевых старшин» два (!) были евреями. Что каса ется биржевого комитета, то он выглядел так:

а) биржевые старшины — 4;

б) старшины обеих гильдий — 10;

в) представитель корабельшиков Эльбы — 1;

г) представители еврейских торговых кругов — 8;

Итак, мы видим, что из двадцати трех членов биржево го комитета десять — евреи, признанные таковыми, так сказать, официально. Можно только догадываться о том, сколько человек были крещеными или тайными еврея ми.

На Берлинской бирже евреи тоже занимали сильные позиции в маклерстве: из шести официально признан ных биржевых маклеров трое были евреями (из двоих маклеров, занимавшихся поставками сукна и шелка, один был евреем, каковым являлся и его заместитель, и, таким образом, из общего числа, равного трем, двое при надлежали к иудейскому исповеданию) (245).

В XVIII в. в Германии торговля ценными бумагами и спекуляция ими совершались только в Гамбурге и во Франкфурте на Майне. Мы знаем, что уже в начале этого столетия в Гамбурге торговля акциями была запрещена.

В постановлении Гамбургского совета от 19 июля 1720 г.

мы читаем: «И посему совет глубоко озабочен и встрево жен тем, как некоторые частные лица под прикрытием страховых компаний начали самовольно создавать усло вия для торговли акциями и торговать ими;

из этого мо гут проистечь весьма опасные и в высшей степени вред ные последствия как для всего общества, так и для упо мянутых частных лиц…». В Гамбургском каталоге монет и медалей (1753 г.), на странице 143 (№ 4) представлена памятная медаль, выбитая в честь торговли акциями.

В предисловии к своей «Justitia selecta Gent. Eur. in Cambiis» Раумбургер сетует на «весьма скверную и пагуб ную торговлю ценными бумагами и акциями».

Можем ли мы сказать, что начало этой торговле было положено евреями? По меньшей мере на основании упо мянутого указа можно предположить, что толчок торгов ле акциями давали страховые компании, а в Гамбурге, например, морскими страховками заправляли в основ ном евреи (246). В остальном упомянутые нами свиде тельства о биржевой торговле в Гамбурге дают не слиш ком много материала и не сообщают ничего однозначного и конкретного;

что касается Франкфурта, то здесь нам тоже остается довольствоваться одними предположения ми. На первый совершено надежный след такой торговли мы наталкиваемся в Аугсбурге (1817 г.). Перед нами за ключение тамошнего вексельного суда от 14 февраля 1817 г., который отклонил жалобу по поводу оплаты сделки на разницу, мотивировав свое решение тем, что такие сделки представляют собой «азартную игру». Речь шла о курсовой разнице в 17 630 флоринов, которая полу чилась в результате покупки лотерейных билетов на сум му в 90 000 флоринов. Интересно, что истцом выступил некто Гейман, а в качестве ответчика предстал некто Ульман! Этот случай можно назвать первым официально засвидетельствованным случаем спекуляции ценными бумагами в Германии (247).

Таким образом, мы оказываемся в той эпохе, которую я по сравнению с предыдущей называю новым периодом биржевой спекуляции. Чем он характеризуется? Что на деляет его тем своеобразием, которое мы связываем с пу гающим словом «современность»?

Сегодня биржа воспринимается совсем по иному, чем сто лет назад, и это очень хорошо видно из различия в оценках, которые мы обнаруживаем в авторитетных кру гах той эпохи и настоящего времени.

До середины XVIII в. и далее даже в кругах, заинтере сованных в капиталистическом развитии экономики, ничего не хотели знать о спекуляции на фондовом рын ке. В больших английских, французских, итальянских и немецких торговых словарях и терминологических справочниках, посвященных торговле и изданных во второй половине XVIII в., о торговле и спекуляции фон дами или вообще ничего не упоминается, или (если уж об это заходит речь) выражается крайнее возмущение та кой неслыханной практикой. В XVIII в. даже солидные торговцы отзывались о спекуляции на бирже так, как се годня о ней отзываются мелкий буржуа или аграрий. Ко гда в 1733 г. в английском парламенте обсуждался зако нопроект, предложенный Джоном Бернардом, все были возмущены «бесчестной практикой биржевых джоббе ров». Спустя какое то время к таким же сильным выра жениям прибегает один автор, рассуждающий о «тех об манщиках, которых мы называем биржевыми брокера ми». Он говорит о том, что деятельность биржевых джоб беров вызывает «общественное недовольство» и «позо рит нацию» (248).

Неудивительно, что при таком всеобщем осуждении фондовой спекуляции на протяжении всего XVIII в. все законодательства запрещали ее самым строжайшим об разом.

Однако недовольство «биржей» было более глубоким и простиралось до самих основ, на которых она держалась:

недовольство вызывали сами фондовые бумаги как тако вые. Здесь, конечно, государственная власть становилась на сторону тех, кто их защищал, однако власть и джоббе ры чувствовали себя в полном одиночестве по отношению к той сплоченной массе всех остальных людей, которая и выносила такое отрицательное суждение (за исключени ем некоторых частных лиц, охотно скупавших долговые обязательства). Государственный долг воспринимался как нечто постыдное, на что государству не следует идти.

Лучшие умы воспринимали непрестанную государствен ную задолженность как тяжелейшее зло, которое надо устранить всеми имеющимися средствами. В этом отно шении практики и теоретики были едины. В торговых кругах самым серьезным образом размышляли о том, как можно кассировать государственный долг, и задава лись вопросом, не следует ли стремиться к добровольно му банкротству государства как к его последнему спасе нию. И все это происходит в Англии во второй половине XVIII в.! (249). Давид Юм называет государственные зай мы «безусловно губительной практикой» (250), а Адам Смит, как известно, употребляет самые сильные слова, выражая свое недовольство тем, что задолженность госу дарства постоянно растет. У него мы читаем о «губитель ной практике финансирования», о «пагубном средстве постоянного финансирования», которое «постепенно ос лабляет всякое государство, к нему прибегающее», об увеличении и без того «огромных долгов, которые уже сейчас подавляют и в перспективе, наверное, погубят все большие европейские государства» (251).

Будучи зеркалом складывающейся ситуации во всех прочих отношениях, Адам Смит и здесь дает точное ото бражение того, как складывалась экономическая жизнь его эпохи. Ничто так не характеризует все своеобразие тогдашнего народного хозяйства (хозяйства эпохи ранне го капитализма в противоположность нашему), как тот факт, что в величественном здании, каковым явилось экономическое учение Адама Смита, для ценных бумаг, биржи и биржевой торговли не нашлось, так сказать, даже каморки. Он построил целую систему националь ной государственной экономики, в которой о бирже не было упомянуто ни единым словом!

Почти в то же самое время появляется книга (о кото рой, впрочем, знал и Адам Смит, не пожелавший упомя нуть имени автора и просто по случаю сказавший, что, дескать, «один автор» дерзнул выразить свою сумасшед шую точку зрения), в которой речь идет только о кредите и его выгодных сторонах, о бирже и ее роли в экономике, книга, которую по праву можно назвать славословием го сударственной кредитной политики и торговли ценными бумагами, книга, которая настолько была обращена в бу дущее, насколько трактат Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» был (как теория) обращен в прошлое. Я, конечно же, имею в виду «Трактат о кредите и обращении» португальского еврея Иосифа де Пинто. В этой книге содержится и подробно разбирается все то, что потом, в XIX в. будет сказано в защиту госу дарственного кредита (и вообще «объективации» кредит ных отношений), а также в оправдание профессиональ ной торговли ценными бумагами, фондовой спекуляции и так далее. Подобно тому как Адам Смит своей системой завершает эпоху экономического развития, в которой биржа представлена слабо, Пинто своей теорией кредито вания знаменует наступление новой эпохи, в которой спекуляция фондовыми бумагами становится средоточи ем экономики, а биржа — «сердцем экономического тела».

По мере того, как кредитование и биржа расширяют и углубляют свою деятельность, общественное мнение мед ленно, но неудержимо начинает склоняться в их пользу.

Постепенно начинают появляться соответствующие за коны, и когда наполеоновские войны подходят к концу, когда воцаряется долгожданный мир, биржа, уже не сдерживаемая тягостными оковами враждебного ей за конодательства, быстро набирает силу.

Что реально изменилось в самой сути ценных бумаг и спекуляции ими? Что изменилось в действительном по ложении вещей (а не только в его «идеологическом» ото бражении) и каковы эти отличия, на основании которых мы можем говорить о наступлении новой эпохи в жизни биржи? И наконец (это, естественно, наш главный во прос), как всему этому содействовали евреи?

Надо сказать, что сама технология заключения бирже вых сделок не претерпела в Новое время каких либо су щественных изменений. Она обрела свою законченную форму уже в 1688 г., когда появилась книга, вышедшая из под пера де ла Веха. Само собой разумеется, что со вре менем сложились какие то дополнительные формы сде лок, но и здесь, стремясь отыскать их зачинателей, мы встречаем евреев. Например, страховым сделкам во Франкфурте на Майне начало положил В. Вертхеймер, зачинателями сделок при фрахтовании судна и найме матросов тоже были евреи (в начале XIX в. для осуществ ления таких сделок в составе фирмы «Promes sen—Komit» было организовано целое общество) (252).

Однако центр тяжести в происходящем развитии при ходился не на увеличение числа каких то новых сделок, а скорее на экстенсивное и интенсивное увеличение фон дового обращения.

Мы знаем о том, как быстро с середины XVIII в. и еще быстрее — с начала XIX столетия, начало расти число го сударственных долговых обязательств, которое тем са мым способствовало прямо пропорциональному (или даже большему) увеличению объема фондовой спекуля ции. Во второй половине XVIII в. даже в Амстердаме и Лондоне спекуляция, так сказать, делала лишь пробные выстрелы, причем предпочтение отдавалось спекуляции акциями. Согласно достоверному свидетельству одного из современников применительно к Амстердаму (и тем самым ко всей тогдашней бирже вообще) первый серьез ный «удар» по государственным займам датируется 1763 г.: он сообщает о том, что до сих пор в основном спе кулировали акциями, «но после последней войны все ри нулись в бескрайний океан аннуитетов» (253). Еще в се редине XVIII в. на Амстердамской бирже котировались лишь сорок четыре ценные бумаги, из них двадцать пять представляли собой государственные и местные облига ции внутреннего займа и шесть — немецкие займы.

К концу столетия число внутренних бумаг уже составля ло восемьдесят, а немецких — тридцать (254). Но как бы стро вырос фондовый рынок во время и после наполео новских войн! Если к 1770 г. на Амстердамской бирже со времени ее открытия было заявлено заемов на сумму 250 млн гульденов, то за четырнадцать лет (1818– 1832 гг.) один единственный лондонский банкирский дом выпустил государственных долговых обязательств на сумму в 440 млн марок. Об этом знают все, но знают также и о том, что представлял собой этот «один единст венный» банкирский дом, который почти за десятилетие смог выбросить на рынок ценных бумаг на сумму в пол миллиарда марок. Упоминая об этом банке и четырех его филиалах, я провожу связь между нашим общим рас смотрением фондового развития и тем специальным во просом, который мы подняли.

Расширение рынка ценных бумаг с 1800 по 1850 г. оз начает расширение сферы влияния дома Ротшильдов и всего, что с ним связано, так как это имя означает нечто большее, чем ту фирму, которая его носит. Оно означает все еврейство, занятое на бирже, поскольку именно с его помощью Ротшильды смогли превзойти всех остальных или, точнее говоря, занять главенствующую позицию на фондовой бирже, которую они, как мы видим, удержива ют все это время. Когда в обществе ходили слухи о том, что министру финансов, отошедшему от этого всемирно го банкирского дома и не пожелавшему более иметь с ним дела, непременно придется подать в отставку, то в этом не было никакого преувеличения. В середине XIX в. говори ли, что «в Европе существует только одна власть и эта власть — Ротшильд;

его приспешники — дюжина других банкирских домов, его солдаты и оруженосцы — все чест ные торговцы и работники, его меч — спекуляция» (А. Вейль). Хорошо известны многие остроумные замеча ния Генриха Гейне о Ротшильдах, и в них лучше, чем в бесконечных цифрах отражается вся своеобразная зна чимость этого редкостного феномена. «По сути, господин Ротшильд являет собой самый лучший политический ба рометр, не хочу сказать „флюгер“, поскольку это слово звучит не слишком уважительно». «Этот частный каби нет на самом деле является диковинным местом, пробуж дающим возвышенные мысли и чувства, как при созер цании мирового океана или звездного неба: ясно видишь, сколь мал человек и сколь велик Бог».

Я вовсе не собираюсь писать здесь историю Ротшиль дов, пусть даже в общих чертах: каждый может легко уз нать о всемирно историческом значении этого дома из литературы о нем, отчасти довольно хорошей и в любом случае весьма обширной (255). Я бы просто хотел обра тить внимание на пару весьма характерных особенно стей, которыми Ротшильды наделили биржу и обраще ние ценных бумаг на ней, обратить внимание для того, чтобы лишний раз показать, что не только в количествен ном, но и в качественном отношении современная бир жа — это биржа Ротшильда, то есть еврейская.

Первой отличительной особенностью, характеризую щей биржу со времен появления на ней Ротшильдов, яв ляется ее международный характер. Ее интернациона лизм (и это не требует каких либо особых доказательств) представляет собой необходимое условие значительного расширения сферы обращения ценных бумаг, которые нуждаются в централизованном учреждении, в мировой бирже, куда стекались бы «капиталы» со всех уголков земли. То, что сегодня нам кажется вполне естествен ным, а именно интернациональный характер кредитного обращения, в начале XIX в. вызывало крайнее изумле ние, если такое на самом деле случалось. Когда в 1808 г.

во время войны Англии с Испанией Ротшильд оплатил расходы на содержание британской армии в самой Испа нии, это было воспринято как нечто неслыханное и весь ма способствовало упрочению и росту его авторитета и влияния. До 1798 г. существовал один дочерний банкир ский дом во Франкфурте, однако, как известно, в 1798 г.

сын старого Майера Амшеля основал филиал в Лондоне, в 1812 г.— в Париже, в 1816 — в Вене, в 1820 г.— в Не аполе. Таким образом, появилась возможность разме щать займы других стран как внутренние, и население привыкло вкладывать свои деньги и в чужие ценные бу маги, так как проценты и дивиденды оно получало у себя дома в своей валюте. Один писатель начала XIX в. как о чем то крайне важном и имеющем далеко идущие по следствия сообщает о том, что «каждый обладатель госу дарственный ценных бумаг может… без каких либо за труднений получать проценты там, где это ему удобно:

банкирский дом Ротшильда во Франкфурте выплачивает проценты применительно к нескольким правительствам, парижский банкирский дом Ротшильда платит процен ты австрийских металлургических предприятий, неапо литанскую ренту, а также проценты по англо неаполи танским облигациям в Лондоне, Неаполе или Париже — по желанию клиента» (256).

Круг заимодавцев расширяется, и Ротшильды стре мятся к тому, чтобы выкачать из населения последние деньги, где бы таковые ни находились. Они добиваются этого благодаря искусному использованию биржи в эмис сионных целях.

На основании всего того, что мы узнаем из воспоми наний современников (257), можно предположить, что выпуск австрийских билетов Ротшильдами в 1820– 1821 гг. явил собой целую эпоху как в практике креди тования, так и в обращении ценных бумаг на бирже.

Впервые были пущены в ход все пружины самой дикой фондовой спекуляции, призванные к тому, чтобы соз дать «настроение» в пользу этих бумаг, и этим займом датируется (по крайней мере на материке) начало спе куляции ценными бумагами;

«их появление можно рас сматривать как сигнал к началу оживленной и широ кой торговли государственными ценными бумагами» (Бендер).

Итак, «создать настроение». Отныне это станет лозун гом, который завладеет всей биржей. Для того чтобы соз дать это настроение, постоянно (путем систематической купли—продажи) менялись котировки, менялись курсы ценных бумаг, к чему Ротшильды прибегали с самого на чала своей эмиссии. «Для того чтобы осуществить эти ма нипуляции на бирже и вообще денежном рынке, они при бегали ко всевозможным средствам, пролагали всевоз можные пути, прибегали ко всевозможным биржевым и прочим махинациям, приводили в действие всевозмож ные рычаги, жертвовали большими и малыми суммами денег» (258). Таким образом, Ротшильды создавали «ажиотаж» в том конкретном смысле этого слова, как его понимают французы, и такого до сих пор не происходило ни с одним большим банком, тем более если дело касалось государственных займов. Итак, мы видим, что Ротшиль ды использовали средства, придуманные амстердамски ми евреями, и путем создания определенного настроения оказывали искусственное воздействие на рынок, стре мясь к новой цели: популяризации и удачному размеще нию ценных бумаг.

Однако мы только тогда поймем столь сильно изменив шееся отношение банкира к бирже и общественности, ко гда вспомним, что в те времена, о которых идет речь (то есть в эпоху Ротшильдов), в коммерческой жизни про изошла новая кристаллизация, возникла новая форма деятельности, новая форма сделки, утверждавшая само стоятельную форму экономической жизни и выдвигав шая новые, самостоятельные требования — эмиссия.

III. Возникновение ценных бумаг Эмиссионная деятельность, которую мы здесь рассмат риваем, ставила своей целью посредством выпуска цен ных бумаг общественного займа, то есть путем самостоя тельного производства этих бумаг добиться получения прибыли, и поэтому она имеет крайне важное значение для дальнейшего развития экономики, так как в ней со крыты мощные источники капиталистических сил. От ныне ценные бумаги (фонды) появляются не потому, что ощущается острая потребность в деньгах и кредитах: их выпуск становится содержанием собственно капитали стического предприятия, интересы которого, следова тельно, теснейшим образом связаны с максимально ши роким производством этого товара. Если раньше просто ждали, когда же наконец появится человек, нуждаю щийся в деньгах, то теперь понуждают к тому, чтобы он появился. Посредник в предоставлении займа становит ся агрессивным, и в значительной мере именно он опреде ляет, насколько интенсивно будут развиваться события.

Это обстоятельство лишь в редких случаях проявляется отчетливо (например, в частных ссудных сделках).

О том, как в своей основе выглядит внутренний механизм современной кредитной политики, мы узнаем тогда, ко гда речь заходит о том, чтобы обременить долгами малые государства. Мы знаем, что здесь проводятся прямо таки розыскные мероприятия: «Теперь у нас есть богатые фирмы с широким организационным аппаратом, сотруд ники которых не жалеют времени на то, чтобы рыскать по всему свету в поисках государств, нуждающихся в иностранных кредитах» (259).

Понятно, что с появлением такого новшества меняется отношение кредитного посредника и к бирже, и к населе нию. По отношению к ним он становится агрессивным со всем по другому, уяснив, что теперь его деятельность в гораздо большей степени, чем раньше, заключается в размещении ценных бумаг,— раньше, когда такое прово дилось лишь от случая к случаю.

У нас пока еще никто не написал хорошую, основатель ную историю эмиссионной политики банков и эмиссии как своего рода профессиональной деятельности. Когда такая деятельность началась, можно только догадывать ся, и, наверное, мы никогда не сможем с точностью это установить, так как она развивалась постепенно из слу чайного кредитного посредничества, которое само по себе долгое время представляло собой нечто среднее между комиссионной деятельностью и самостоятельным торго вым начинанием. По существу, развитие самостоятель ной эмиссионной деятельности начинается в XVIII в., и здесь мы в любом случае можем выделить три этапа, ко торые понадобились для того, чтобы переход из одной формы в другую окончательно совершился.

На первом этапе этого развития какому нибудь богато му банкирскому дому (или просто какому нибудь автори тетному финансисту) доверяют размещение займа за оп ределенную ставку комиссионных, доверят тому банкир скому дому, который раньше, еще до биржевого способа помещения займа, сам непосредственно покрывал его (независимо от того, владел ли заимодавец необходимы ми для этого средствами или частично доставал их у дру гих;

в последнем случае перед нами нечто похожее на заем в депозитном банке, но в тоже время значительно от личающееся от современной формы заема). Такое мы на блюдаем в Австрии на протяжении всего XVIII в. «Боль шие займы, в основном зарубежные, осуществлялись по большей части через посредство какого либо авторитет ного банкирского дома или консорциума банков. Соот ветствующая фирма обеспечивала мобилизацию капита ла путем государственной подписки, а также его достав ку в финансовое управление, выплачивало причитаю щиеся проценты и соразмерные доли отдельным участ никам, в случае необходимости с помощью собственных авансов на ассигнованные фонды, и выступала посредни цей в разнице, касающейся заинтересованных лиц,— все это, разумеется, за соответствующие комиссионные» (260). Мы видим, что еще в шестидесятые годы XVIII в.

на Венской бирже частные банки выступают по отноше нию к правительству только как комиссионеры: во время конвертации им «доверялось использование амортиза ционного фонда», из которого они должны были выку пить старые ценные бумаги, по возможности, на 1–1.5 % выше, чем тут же предлагавшиеся частные.

Однако приблизительно в это же время появляются и те, кто «торгует именно займами». В 1769 г. «итальян ские и нидерландские банкирские дома охотно взялись за мобилизацию займов» (261), и известное описание природы эмиссионного процесса, которое дает Адам Смит (B. V. Ch. 3), позволяет лучше понять суть этого яв ления. «В Англии… торговцы обычно представляют со бой тех людей, которые дают деньги правительству, од нако, поступая таким образом, они имеют в виду не уменьшение, а, напротив, увеличение своих торговых капиталов, и если бы они не надеялись с какой то выго дой продать свои бумаги в подписке на новый заем, они никогда не подписались бы на него» (в то время как во Франции, по его мнению, богатые финансисты, как пра вило, напрямую выступают заимодавцами). «Несколько лет назад в экономически важных регионах Европы об разовались союзы главных банкиров, которые принима ют участие в торгах на получение желанных для них зай мов» (262).

По видимому, эмиссионные банки как таковые, то есть такие предприятия, основной деятельностью которых является эмиссия ценных бумаг общественного займа, образуются не из той массы банкиров, которые, как мы видим, в XVIII в. занимаются эмиссией, но как чем то по бочным. Скорее всего эмиссионные банки организуют люди, которые профессионально занимаются торговлей ценными бумагами, то есть дилеры. В конце XVIII в. мо нополия лондонских банкиров на эмиссию бумаг госу дарственного займа нарушается вторжением конкурен тов, пришедших с биржи. Здесь снова первый шаг делает еврейский банк, который тем самым кладет начало чисто биржевой эмиссии. Я имею в виду «Ротшильдов» XVIII в., которые в ту пору были властителями ‘Change Alley,— Абрахама и Бенджамина Гольдсмидов. В 1792 г.

они, будучи первыми членами биржи (Stock Exchange) (263), начинают конкурировать с банкирами в размеще нии нового займа и до самой смерти одного из братьев, а именно Абрахама, наступившей в 1810 г., безраздельно господствуют на рынке ссудного капитала. В данном слу чае мы, вероятно, имеем дело с первым настоящим эмис сионным домом, которому потом на смену пришел дом Ротшильда. Наверное, это был первый дом, который осу ществлял самостоятельную эмиссионную политику.

Однако мы знаем, что существовать за счет профессио нальной эмиссии бумаг общественного займа могли толь ко очень немногие большие фирмы. Операции с ценными бумагами, осмысляемыми как профессия, не получили бы широкого распространения, если бы ограничивались только изготовлением государственных долговых обяза тельств. Совершенно новое и притом довольно широкое поле деятельности открылось тогда, когда нашли средст во и способ изготовлять ценные бумаги и для частных нужд. Здесь надеялись на то, что благодаря должному на пору можно будет заполучить просто безмерное количе ство покупателей. Из этого стремления изготовителей ценных бумаг расширить рынок сбыта и возникают два принципиально важных для всей современной экономи ки начинания: грюндерские сделки и ипотека.

Грюндерская деятельность сводится к изготовлению акций и облигаций, предназначенных для продажи;

та кую деятельность осуществляют фирмы, «в открытую за рабатывающие деньги изготовлением в массовом поряд ке акций и прочих ценных бумаг, которые они потом на вязывают населению» (Крамп). Вряд ли стоит говорить о том, какой натиск претерпевает экономическая жизнь.

Отныне многочисленные и в какой то мере важные пред приятия вновь и вновь стремятся к тому, чтобы вливать новые капиталистические силы в новые и более масштаб ные начинания, нисколько не считаясь с таким стабили зирующим понятием, как потребность, и другими кате гориями. «Заявляет о себе та сила, которая с чрезмерной ростовщической плодотворностью порождает большие акционерные общества» (Книс).

Вряд ли стоит сомневаться в том, что в придании капи тализму динамики, а именно в развитии грюндерства вы дающуюся роль сыграли евреи, которые, быть может, во обще стали основоположниками этого начинания.

Первый этап грюндерской деятельности просматрива ется не совсем ясно. Насколько я знаю, первый четко обо значившийся момент в ее истории опять таки связан с до мом Ротшильдов. По видимому, всеобъемлющая грюн дерская деятельность, приведшая к профессиональному «учредительству» и вообще сделавшая его возможным, впервые разворачивается в связи с началом строительст ва железных дорог, то есть с тридцатых годов XIX в., и здесь Ротшильды действительно оказались первыми (на ряду с некоторыми другими еврейскими домами, напри мер, Эйхталя, Фульда и др.), кто осуществлял это новое начинание и способствовал его расцвету.

Насколько я знаю, точные статистические данные, ка сающиеся этих начинаний, мы получаем только в той мере, в какой нам удается проследить весь масштаб пред полагаемых концессий или, в крайнем случае, величину инвестированного капитала, а не долю участия каких либо грюндерских компаний. Тем не менее мы знаем, что Ротшильды «проложили» немало железнодорожных ли ний (французская и австрийская северные железные до роги, итальянско австрийские дороги и многие другие).

На основании свидетельств, оставленных сведущими в этом деле современниками, мы приходим к выводу, что Ротшильды действительно были первыми «железнодо рожными королями». В статье, вышедшей в 1843 г. в аугсбургской Allgemeine Zeitung (статье, на которую не раз обращали внимание и потом часто ссылались), мы читаем: «Когда в последние годы [то есть до 1843 г.] дух спекуляции объял промышленные предприятия и кон тинент ощутил потребность в железных дорогах, Рот шильды захватили инициативу и оказались на высоте положения». Как бы там ни было, именно дом Ротшиль да начал задавать тон в строительстве железных дорог, как раньше он это делал в эмиссии займов. «Почти каж дое общество возникало только с его согласия и хотя они возникают, хотя он предоставляет им свободу действий, они, конечно же, не много от этого выигрывают» (имеет ся в виду в Германии). «В том, что касается железных до рог, то здесь дом Ротшильда не организует никаких об ществ, и если речь заходит о концессии на строительство какой нибудь дороги, то всякое участие в этом начина нии, которое этот дом позволяет отдельным лицам, яв ляется лишь уступкой, своеобразным денежным подар ком, которым он одаривает своих друзей… Так называе мые промессы уже имеют несколько франков сверх но минала… Таким образом, во всех его начинаниях превос ходство и сила Ротшильда очевидны, и счастливый итог (за весьма редкими исключениями) приходится только на его долю» (речь идет о Франции). «Ротшильд — глава железных дорог, и там, где некогда правил сильный ку лак, теперь господствует общество… и все такие общест ва непроизвольно подчиняются этому главе, потому что, если он захочет, он может уничтожить всех остальных.

Этот глава — Ротшильд.— Так говорил А. Вейль в своей брошюре о Ротшильде, написанной в 1844 г., и сегодня, в 1857, почти ничего не изменилось» (264). Такие оцен ки современников могут быть для нас очень полезными, так как, во первых, они содержат много фактического материала, а во вторых, мы видим, что как враги Рот шильдов, так и те, кто восторгается ими, высказываются о них одинаково.

Итак, со времен появления Ротшильдов и на протяже нии многих десятилетий грюндерство оставалось сугубо еврейским занятием. Такие известные имена, как барон Гирш или Д. Струсберг, принадлежали евреям (опреде ленный тип, который мы не можем назвать профессио нальными грюндерами наподобие Струсберга, представ ляют американские трастовые магнаты). Надо отметить, что мелкие и средние грюндеры в основном тоже были ев реями. Ниже мы представляем небольшой обзор грюн дерской деятельности в период с 1871 по 1873 г. в Герма нии, который показывает, что в ту пору удивительно много евреев принимало участие в самых различных грюндерских начинаниях (265). Надо отметить, что в приводимых цифрах доля их участия в этой деятельно сти отражена далеко не полно, так как, во первых, пред лагаемый обзор ограничивается лишь некоторыми грюн дерскими предприятиями (причем «самыми сомнитель ными», от которых осторожные евреи, наверное, с самого начала предпочитали держаться подальше), и, во вто рых, потому что именно тогда во многих случаях евреи действовали через подставных лиц, которые в свою оче редь нанимали других подставных лиц.

Итак, из двадцати пяти больших частных грюндер ских домов первого разряда шестнадцать носили еврей ские имена.

— Королевские металлургические заводы — 13 учре дителей, из них 5 евреев;

— Континентальное железнодорожное общество (с ка питалом в 10 миллионов талеров) — 6 учредителей, из них 4 еврея;

— в 12 берлинских земельных обществах из 80 членов наблюдательных советов 27 евреев;

— Строительный союз «Unter den Linden» — 8 учреди телей, из них 4 еврея;

— в девяти банках из 104 учредителей 37 евреев;

— в девяти берлинских пивоваренных заводах — учредителя, из них 27 евреев;

— в 20 северо немецких машиностроительных фабри ках — 148 учредителей, из них 47 евреев;

— в 10 северо немецких горнопромышленных общест вах — 49 учредителей, из них 18 евреев;

— в 20 бумажных фабриках — 89 учредителей, из них 22 еврея;

— в 12 северо немецких химических фабриках — учредителей, из них 22 еврея;

— в 12 северо немецких текстильных фабриках — учредителей, из них 27 евреев.

Если говорить о сегодняшнем дне, то процент участия евреев в «учредительских обществах» можно установить только там, где частные банки по прежнему играют боль шую роль, например, в Англии. Здесь согласно банков скому альманаху за 1904 г/ из 63 торговых банков 33 яв ляются еврейскими или имеют еврейское участие и из этих 33 банков 13 принадлежат к ведущим (по данным моего коллеги Яффе).

В то же время в тех странах, где частные банки были вытеснены акционерными банками (прежде всего в Гер мании), крайне трудно точно определить процентное уча стие евреев. Здесь нам может пригодиться применяемый в этих изысканиях «генетический» метод, который по зволяет проследить, каким образом благодаря еврейско му влиянию акционерный банк заправлял учредитель скими делами.

Использование принципа работы акций для производ ства ценных бумаг вообще или, согласно моей термино логии, «объективация», «овеществление» эмиссионных и учредительских обществ в свое время представляло со бой определенный этап в развитии капитализма, роль ко торого мы опять таки не может достаточно полно осмыс лить, потому что благодаря этому новшеству динамиче ский принцип капиталистической организации снова стал проявляться максимально широко, благодаря нему интерес к новым формам экономической жизни уси лился.

Великую грюндерскую эпоху невозможно представить без существования спекулятивных банков, идет ли речь о пятидесятых годах, когда они только появились, о се мидесятых и тем более о девяностых. Строительство же лезных дорог, требовавшее максимальных затрат, могло совершаться только благодаря посреднической деятель ности больших учредительских банков и несмотря на то, что в тридцатые и сороковые годы частные банкирские дома совершили немало, им все таки не удалось достичь того уровня, на который вышли большие банки. Во Фран ции на железнодорожное строительство с 1842 по 1847 г.

было выделено 144 млн франков, а с 1848 по 1851 — 130 млн, однако в одном только 1855 г. на это дело пошло 500 млн франков, а в 1856–520 млн (266). Такую же кар тину мы наблюдаем и в других странах. «Вся огромная работа по строительству наших [немецких] железнодо рожных сетей, пришедшаяся на этот период [1848– 1870 г.], была совершена… только благодаря посредниче ской деятельности банков» (267). Мы прекрасно понима ем, в чем крылись причины столь явного превосходства банков над частными банкирскими домами.

С одной стороны, благодаря скоплению больших масс капитала в огромных акционерных банках значительно расширились возможности учреждения новых предпри ятий. Их становилось безмерно больше, когда (как, на пример, у нас) учредительские банки строились на депо зитных. С другой стороны, страсть к непрестанному «уч редительству» возрастала в той мере, в какой вообще акционерное общество могло сильнее понуждать к этой деятельности по сравнению с частным предприятием.

Необходимость получения высоких дивидендов всякий раз оказывается сильнее, чем простая жажда прибыли, характерная для какого либо отдельного предпринима теля.

Современники прекрасно понимали, что если речь идет о создании акционерных обществ через акционер ные же общества, значит они являются свидетелями крайне важных событий, и это подтверждает уже упоми навшийся Кунце, который, преисполнившись наивного преклонения перед капитализмом, характерного для той эпохи, поет дифирамбы этому новому явлению: «Эта идея, а именно социальная централизация сил, в созда нии предъявительских ценных бумаг как бы обрела свою художественную форму, а в только что сложившемся об разе кредитных организаций… она стала доступной само му широкому воплощению в жизнь, какое только может представить себе человеческое разумение. В этих новых централизованных кредитных союзах, благодаря кото рым в обращение было пущено бессчетное количество предъявительских спекулятивных и наделенных капи талом ценных бумаг, наиболее полно и ярко выразилась характерная для нашего времени устремленность к орга низации и единению социально экономических ценно стей и сил: централизованный кредитный союз по пре имуществу является просто акционерным обществом, единым банкирским домом, капиталистом en gros, самим принципом социального единения, в который вдохнули жизнь» (268).

Однако таким «централизованным кредитным сою зом», который воспевает Кунце, и стал основанный в 1852 г. Crdit mobilier, а также прочие учредительские банки, в последующие годы созданные в других странах.

Я намеренно говорю об «учредительских» банках, пото му что в банковском управлении каким либо учредитель ским обществом заключалось принципиально важное новшество, с которым впоследствии связалось другое, а именно биржевая спекуляция ценными бумагами.

Для новой (и в то же время достаточно старой) структу ры, заявившей о себе в связи с созданием Crdit mobilier, не нашли подходящего обозначения, которое бы ясно и точно ее характеризовало. Такие структуры можно на звать фондовыми банками, потому что они имеют дело с ценными бумагами, однако в таком обозначении слиш ком акцентируется внешняя сторона дела. В конце кон цов банк, который занимается ссудными операциями с привлечением ценных бумаг, тоже «имеет дело с ценны ми бумагами». Быть может, лучшим наименованием стал бы «спекулятивный банк», так как эти банки на са мом деле занимаются спекуляцией, но «учреждать» — это все таки не спекулировать, а они как раз и стремятся к тому, чтобы заниматься учредительской деятельно стью. Если Crdit mobilier мы переведем как «банк, кото рый занимается выдачей денежных ссуд под залог недви жимого имущества», то в таком случае почти никакого отражения не найдет спекулятивно учредительская дея тельность такой структуры. Такие банки можно назвать «инвестиционными», но для Crdit mobilier как раз не свойственно участие в создании производственных или торговых предприятий.

«Инвестиционные банки» существовали задолго до 1852 г.: таким банком был банк, основанный Джоном Ло. Кроме того, таким банком был и основанный в 1761 г. Австрийский торговый банк, располагавший ка питалом от 10 до 15 (позднее до 60) миллионов и предна значенный для того, чтобы вести морскую торговлю с Левантом, осуществлять военные поставки, проводить табачную монополию, вести денежную торговлю, а так же осуществлять мелочную торговлю, основывать новые фабрики и поддерживать уже существующие (269). Ин вестиционным банком являлось основанное в 1822 г.

в Брюсселе Socit gnrale des Pays Bas pour favoriser l’industrie nationale, которое уже в 1849 г. имело в своем портфеле 90 836 1/2 акций сорока шести различных ак ционерных обществ номинальной стоимостью в 68 729 франка. В качестве инвестиционного банка можно на звать и основанный в 1848 г. банковский союз, чье «уча стие в промышленных предприятиях» в 1851 г. в денеж ном отношении уже составляло 434 706 талеров. В его отчете о состоянии дел за 1852 год (S. 3) читаем: «Прав ление банка считает, что задача большого банковского образования заключается не только в том, чтобы через собственное широкое участие в делах производить новые промышленные ценные бумаги, но и в том, чтобы, поль зуясь своей рекомендацией, прошедшей основательную проверку, призывать деловые круги вкладывать неис пользованные капиталы в такие предприятия». Что ка сается рассматриваемой нами новой идеи, то она не та кова: речь идет не о том, чтобы «принимать участие» в создании промышленных предприятий и получать ка кую то прибыль в виде дивидендов, а о том, чтобы полу чать ее в результате ажиотажа, возникавшего в момент выпуска акций. В грюндерской деятельности просмат ривается явная параллель со спекулятивной торговлей:

не какое то действительное создание того или иного предприятия, а прибыль, получаемая от сделки на раз ницу,— вот цель, к которой надо стремиться. В этом смысле наименование «спекулятивного банка» с самого начала как нельзя лучше характеризовало специфиче скую деятельность уже упомянутого Crdit mobilier, ко торую, впрочем, нельзя охарактеризовать однозначно, коль скоро речь заходит о не совсем свойственных для него операциях, каковыми могли быть инвестицион ные, эмиссионные сделки, затем «собственно банков ские» сделки и так далее. Сегодня во Франции банки, похожие на упомянутый Credit mobilier, называют Banques d’affaires (270), и надо сказать, что это самое точное наименование: беда только в том, что его нельзя перевести.

Однако в данном случае речь идет не только о названи ях, но и о делах, и здесь нет никакого сомнения: с прихо дом на рынок Crdit mobilier «учредительскими» сделка ми (а также и фондовой спекуляцией) начинает заправ лять банк, и по своему происхождение (что, собственно, и вызывает наш столь оживленный интерес) это новшест во — еврейское.

История Crdit mobilier хорошо известна (271). Здесь для нас прежде всего важно, что его, так сказать, духов ными и финансовыми основателями явились два порту гальских еврея, Исаак и Эмиль Перейре, равно как еврея ми были и прочие основные участники этого начинания.

Список держателей акций показывает, что упомянутые Исаак и Эмиль Перейре вместе владели 11 446 акциями, Фульд Оппенгейм — 11 445 акциями, что среди прочих серьезных акционеров были М. Фрер, Б. Фульд, Торло ния (Рим), Соломон Гейне (Гамбрург), Оппенгеймер (Кельн), то есть главные представители европейского ев рейства (Ротшильдов среди них не было, так как все это начинание было направлено против них).

В ближайшие годы Crdit mobilier породил целый ряд своих законных и незаконных отпрысков, причем все они были еврейской крови.

В Австрии первое предприятие, созданное по такому типу, называлось «Привилегированным австрийским кредитным учреждением». Оно было создано в 1855 г.

С. М. Ротшильдом.

Первым учреждением, которое воплощало принципы Crdit mobilier в Германии, стал Промышленно торговый банк (Дармштадтский банк), основанный в 1853 г. по инициативе кельнских Оппенгеймеров. «Вполне воз можно, что основание Дармштадтского банка было не только инспирировано, но и осуществлено обоими фран цузскими финансовыми гениями, так как „основная со вершенно необходимая помощь иностранных капита лов“, о которой говорится в отчетном докладе 1853 г., по всей вероятности, была предоставлена со стороны Crdit mobilier» (272). Один из первых директоров Дармштадт ского банка, носивший фамилию Гесс, являлся высоко поставленным служащим Crdit mobilier.

Первоначально христианским было Берлинское дис контное (учетное) общество, основанное Давидом Гансе маном, однако то, что он по своей инициативе создал в 1851 г., представляло собой чистый оборотный банк, ко торый первоначально не имел ничего общего с грюндер ством и спекуляцией. Только в письме, которое Гансеман 22 апреля 1855 г. направил членам общества, содержит ся призыв к расширению этого общества, причем все ска занное в этом письме смутно напоминает устав, действо вавший в Crdit mobilier.

Третьим большим спекулятивным банком, созданным в пятидесятые годы, стало Берлинское торговое общест во. Среди основателей мы вновь обнаруживаем некото рые кельнские дома, в свое время основавшие Дарм штадтский банк. На этот раз вместе с ними в создании принимают участие самые известные берлинские банки (Мендельсон и компания, С. Блейхредер и компания, Р. Варшауэр и компания, Г. Шиклер и другие).

Наконец, отметим, что в создании Немецкого банка (1870 г.), в основном, тоже принимали участие евреи.

IV. Коммерциализация промышленности Итак, в создании спекулятивных банков капитализм на какой то момент достигает высшей точки своего раз вития. С их помощью коммерциализация экономиче ской жизни достигает предела, и организация по прин ципу биржи завершается.

Рожденные биржей спекулятивные банки впервые приводят эту биржу, то есть спекуляцию, к полному рас цвету. Через них торговля ценными бумагами приобрета ет неслыханные ранее масштабы (273). По своей внутрен ней сущности такие банки постоянно тяготеют к непре станному увеличению ценных бумаг ради получения прибыли, получаемой в условиях ажиотажа. Однако даже их собственные акции нередко дают мощный сти мул для спекуляции, и они сами в не меньшей степени принимают в ней участие как напрямую, так и окольны ми путями (через репортные сделки, которые сегодня, как известно, стали «мощнейшим и важнейшим рыча гом спекуляции»). Благодаря спекулятивным ценным бумагам банки получили возможность, играя на низких ставках, создавать видимость наличия большой денеж ной массы, что обычно сопровождалось оживлением спроса. Появлялся стимул играть на повышение. С дру гой стороны, используя большие запасы ценных бумаг, они легко могли понижать курс. Репортные сделки они целиком и полностью соразмеряли со своими спекуля тивными планами и прочими замыслами. Таким обра зом, теперь большие банки фактически завладевают па ровым клапаном той машины, которая называется бир жей, и учитывая тот факт, что теперь они занимают главенствующее положение (особенно в Германии), а также то, что, имея широкую клиентуру, они могут в зна чительной мере следить за обращением ценных бумаг и осуществлять их продажу путем покрытия прямо у себя, можно сделать вывод о том, что в ходе капиталистическо го развития биржа упраздняется некоторыми мощными финансовыми структурами, находящими свое воплоще ние в больших банках (274). Однако такую точку зрения можно признать правильной только с одной оговоркой:

финансовые магнаты действительно упраздняют биржу, вбирая ее в себя. Как общественный рынок биржа претер певает издержки современного развития, но как форма и принцип экономических отношений она приобретает все большее значение, поскольку все большие сферы эконо мической жизни подчиняются ее законам.

Таким образом, постоянно расширяется тот самый процесс, который я называю процессом коммерциализа ции.

Если мы захотим в нескольких словах определить на правление, в котором движется современная экономика, нам надо будет сказать, что в экономической жизни все большее влияние получают биржевые диспоненты бан ков.

Любое экономическое действие все больше и больше определяется финансами. Возникнет ли новое промыш ленное предприятие, расширится ли уже существующее, получит ли владелец магазина средства, необходимые ему для расширения своего дела,— все это решается бан кирами в своих банках. Равным образом поиск рынка сбыта все больше и больше становится той проблемой, ко торую решает искусство ведения финансами. Сегодня са мые большие промышленные предприятия одновремен но являются финансовыми обществами, но и всякие про чие отрасли ради обретения рынка сбыта все больше обращаются к биржевым финансовым сделкам. Биржа влияет на ценообразование большинства изделий и сы рья, и тот, кто хочет победить в конкурентной борьбе, должен сначала овладеть биржей. Наши большие транс портные предприятия уже давно представляют собой не что иное, как большие финансово торговые общества, и можно с уверенностью сказать, что все экономические процессы все больше растворяются в торговых сделках, после того как сугубо техническая сторона дела вверяет ся специально предназначенным для этого силам.

Самым ярким примером коммерциализации промыш ленности является, как известно, электрическая про мышленность. Характеризуя ее как новый вид промыш ленной организации, можно в общем и целом сказать, что руководители электрических компаний первыми осознали, что важнейшая задача промышленности за ключается в том, чтобы самой искать себе рынок сбыта.

До этого большая капиталистическая промышленность в основном довольствовалась пассивным ожиданием зака зов. Обычно представлять какую либо фабрику в каком либо большом городе поручали агенту, который, помимо этой фабрики, довольно часто представлял и многие дру гие предприятия и не очень сильно старался отыскать но вых покупателей. Теперь же за ними начали охотиться, причем к делу подошли с двух сторон. Прежде всего нача ли напрямую оказывать давление (через скупку акций и прочие действия) на тех, от кого предположительно сле довало ожидать заказов (например, на транспортные ко нюшенные общества, которые, как предполагалось, должны перейти на электрическую тягу), а затем просто принимали участие в создании таких новых предпри ятий или создавали их сами. Благодаря такой деятельно сти сегодня крупные электрические компании все боль ше становятся похожими на большие учредительские или спекулятивные банки.

Далее рынок сбыта расширяли путем создания целой сети филиалов по всей стране, которая привлекала все новых клиентов. Поиск новых клиентов, который ранее препоручался так называемым «агентам», теперь непо средственно брали на себя представители общества, дей ствовавшие по его поручению: их становилось все боль ше, и таким образом потребности и особые пожелания клиентуры учитывались все лучше и лучше.

Известно, что в такой организации рынка сбыта преус пела Электрическая компания (Allgemeine Elektrizitts Gesellschaft) и что в первую очередь созданию такого но вого вида промышленно коммерческих предприятий во многом способствовал Феликс Дойч. В то же время руко водители более старых предприятий лишь постепенно приходили к той мысли, что надо искать какие то новые пути. Например, в компании Сименс долгое время счита лось, что «не пристало бегать за клиентами» (как там го ворили), и так продолжалось до тех пор, пока директор компании Берлинер не взял на вооружение новые дело вые подходы и тем самым добился превосходства над уже упомянутой электрической компанией (Allgemeine Elektrizitts Geselschaft).

Приведенный пример далеко не единичен, и таким об разом, в общем и целом с уверенностью можно сказать, что с началом коммерциализации промышленности про бил час, когда евреи вторглись в широкую сферу произ водства и и сбыта товаров (как ранее они вторглись в сфе ру биржевой торговли и кредитования).

Нельзя, конечно, говорить о том, что теперь началась история евреев как «промышленников». Это было бы до вольно странно, так как мы знаем о том, что с самого на чала капиталистического производства евреи заявили о себе и в этой области, поскольку по своей сущности капи тализм представляет собой не что иное, как распадение экономического процесса на две составные части, техни ку и коммерцию, с превосходством последнего над пер вым. Таким образом, с самого начала формирования ка питалистической промышленности у евреев появилась возможность заявить о себе во всем своем своеобразии (даже если поначалу эта возможность была не такой бла гоприятной, какой стала впоследствии). Итак, мы обна руживаем, что на стадии формирования раннего капита лизма евреи всюду выступают как «промышленники» и очень часто заявляют о себе как первые капиталистиче ские предприниматели в какой либо отрасли промыш ленности.

Здесь они выступают как основатели табачной про мышленности (например, Мекленбург, Австрия), там — как зачинатели винокуренного дела (Польша, Богемия), здесь — основывают кожевенные фабрики (Франция, Австрия), там — фабрики по производству шелка (Прус сия, Италия, Австрия), здесь они изготовляют чулки (Гамбург), там — зеркальное стекло (Фюрт), здесь — крахмал (Франция), там — хлопок (Моравия), наконец, почти везде они являются основателями швейной про мышленности и т. д. (275). Из собранного мною материа ла я мог бы привести еще множество доказательств того, что на всем протяжении XVIII в. и в начале XIX в. евреи занимались капиталистической промышленностью, од нако мне кажется, что подробно освещать эту сторону их экономической деятельности бессмысленно, потому что, насколько я знаю, в ней нет ничего специфически еврей ского. Евреи занялись промышленностью в силу какой то исторической случайности, и без них, как мне кажет ся, эта промышленность развивалась бы точно так же.

Здесь они были управляющими у землевладельцев (в Польше, Австрии), и это дало им возможность занять ся винокуренной промышленностью, там они исполняли должность придворных евреев, в результате чего полу чили возможность стать табачными монополистами.

В большинстве случаев их торговая деятельность позво ляла им заниматься кустарным промыслом (текстиль ная промышленность), но из торговцев пряжей в тек стильные промышленники выходили не только евреи, причем выходили так же часто, а может быть, и еще чаще. Таким образом, в этой области мы тоже не обнару живаем ничего специфически еврейского. Еврейской «специализацией» была торговля подержанной одеж дой, которая затем привела их к торговле новыми поши вочными изделиями, а та в свою очередь породила швей ную промышленность. Однако установившиеся таким образом взаимосвязи являются или слишком внешними по своей природе, чтобы на их основании делать какие то выводы о конкретно еврейских линиях влияния, или поглощаются наметившимися позднее направлениями экономического развития. Эти направления обретают все свое своеобразие только тогда, когда мы осознаем, что евреи только с того момента начали играть роль как промышленники, когда процесс коммерциализации ох ватил производство и сбыт товаров. С этого момента дух капитализма врывается и в эту область, и отличительной чертой предпринимателя становится его неопределен ность, «бесцветность». Эта тенденция становится все бо лее характерной для нашей промышленности: промыш ленники могут менять сферу своей занятости, и от этой перемены их деловые качества нисколько не умаляются, потому что весь «шлак», характерный для конкретного производства в той или иной области, отпадает и остает ся только чистое «золото» общезначимых торгово капи талистических отношений. Только с этого времени уже перестает удивлять тот факт, что какой нибудь «пред приниматель», постигнув кое какие тайны спирта и сер ной кислоты, начинает с производства кожи, а кончает производством железа. Если раньше предприниматель, так сказать, носил на себе печать своей сферы деятельно сти, то новый предприниматель совершенно бесцветен.

Мы не можем представить, чтобы Альфред Крупп зани мался не литьем стали, а чем то другим, чтобы Борзиг производил что то другое, а не машины, чтобы Вернер фон Сименс изготовлял не электротовары, а опять таки что то иное, чтобы, наконец, Х. Мейер представлял ка кое либо иное предприятие, а не Северо немецкое отде ление страховой компании Ллойда. Но если бы Ратенау, Дойч, Берлинер, Арнольд, Фридлендер или Баллин зав тра поменялись местами, мне кажется, их деловая про изводительность не пошла бы на убыль, так как все они — торговцы, все одинаково хорошо могут действо вать в разных областях.

Можно сказать так: христианин устремляется на вер шину техники, еврей — на вершину торговли.

Было бы неплохо получить точные сведения относи тельно того, каково участие евреев в современной про мышленности, однако для этого мы не располагаем хоро шими вспомогательными средствами. Придется удо вольствоваться приблизительными данными, и это воз можно в том случае, если мы узнаем, сколько директо ров и членов наблюдательного совета того или иного промышленного предприятия являются евреями и затем сравним это число с числом христиан, занимающих та кие же должности. Ясно, что такой подсчет не отражает реальной картины. Помимо того, что в некоторых случа ях довольно трудно установить, кто является евреем, а кто не является (многие, например, не знают, что член многих наблюдательных советов Хаген Кельн в про шлом звался Леви), на основании одних только цифр (о чем я уже говорил в первой главе) никогда нельзя су дить о степени какого либо влияния. Кроме того, извест но что в наблюдательный совет принимают со всячески ми оговорками (но только не по деловым качествам) и что в очень многих обществах стремятся к тому, чтобы не брать евреев на руководящие должности. Таким обра зом, одни только цифры, о которых сообщается, говорят только о каком то минимуме еврейского влияния в про мышленности.

Несмотря на все эти соображения, я хочу сообщить те данные, которые мне любезно предоставил Артур Левен штейн, в свою очередь позаимствовавший их из послед него ежегодника немецких акционерных обществ.

Я привожу цифры по основным отраслям промышленно сти: в первой таблице речь идет о числе директоров, во второй — о числе членов наблюдательного совета. В элек трической промышленности приводятся общества с ка питалом в 6 миллионов марок, в горно металлургиче I. Число директоров Процент Из них Отрасли В целом директоров — евреев евреев 1. Кожевенная, каучу 19 6 31. ковая 2. Металлургическая 52 13 25. 3. Электрическая 95 22 23. 4. Пивоварение 71 11 15. 5. Текстильная 59 8 13. 6. Химическая 46 6 13. 7. Горная 183 23 12. 8. Машиностроительная 90 11 12. 9. Калийные заводы 36 4 11. 10. Производство цемен та, древесины, стекла, 57 4 7. фарфора 1–10 808 108 13. II. Число членов наблюдательного совета Процент Из них членов— Отрасли В целом евреев евреев 1. Пивоварение 165 52 31. 2. Металлургическая 130 40 30. 3. Производство цемен та, древесины, стекла, 137 41 29. фарфора 4. Калийные заводы 156 46 29. Продолжение таблицы II Процент Из них членов— Отрасли В целом евреев евреев 5. Кожевенная, каучу 42 12 28. ковая 6. Горная 640 153 23. 7. Электрическая 339 91 26. 8. Химическая 127 29 22. 9. Машиностроительная 215 48 21. 10. Текстильная 141 19 13. 1–10 2092 511 24. ской, калийной, химической промышленности — с капи талом в 5 млн марок, в машинной и текстильной про мышленности — с капиталом в 4 млн и, наконец, в про чих отраслях — с капиталом в 3 млн и более.

Итак, зададимся вопросом, рассматривая ситуацию в чисто цифровом отношении: велико или незначительно участие евреев в перечисленных промышленных пред приятиях? Я считаю, что оно огромно, даже если мы при нимаем во внимание только количественную сторону дела и анализируем названные (как мы видели, неболь шие) цифры. Дело в том, что эта группа населения, пред ставители которой на директорских постах составляют седьмую часть от всего количества, а в наблюдательных советах — четвертую часть, по отношению ко всему насе лению Германии составляют лишь сотую долю!

Глава седьмая ФОРМИРОВАНИЕ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ВЗГЛЯДА НА ЭКОНОМИКУ Все то, что было сказано о роли евреев в «объектива ции» современной экономической жизни, уже позволяет понять, что их влияние простирается далеко за пределы образования одних лишь внешних форм того или иного экономического начинания, у истоков которого они стоя ли, так как биржевая деятельность (в том ее виде, кото рый сформировался за последние десятилетия) не пред ставляет собой лишь некую внешнюю упорядоченность, внешнюю организацию экономических процессов: по стичь ее во всем ее своеобразии можно только в том слу чае, если мы сумеем правильно оценить господствующий в ней дух. Новые формы промышленной организации также рождаются из совершенного особого «духа», и их можно понять только как его проявление. Именно на это я и хочу теперь обратить внимание читателя: наша эко номика обретает все свою самобытность не столько пото му, что важные составляющие ее внешней структуры своим существованием обязаны евреям, а скорее потому, что внутренние механизмы современной экономической жизни, сами принципы ведения хозяйства, все то, что можно назвать духом экономической жизни или, точнее, экономическим умонастроением, в основном проникнуто еврейским влиянием.

Однако для того, чтобы доказать правильность такого положения, мы должны в какой то мере пойти иным пу тем, не тем, которым следовали раньше.

Доказать факт такого влияния «документально», ко нечно же, невозможно, а если и возможно, то только в очень незначительной степени. В данном случае отправ ной точкой скорее должно служить «настроение», время от времени господствовавшее в тех кругах, где своеобраз ный еврейских дух поначалу воспринимался как нечто совершенно чуждое. В эти круги входили деловые люди нееврейского происхождения или же их представители.

Их высказывания при всей их односторонности или (до вольно часто) неприязни тем не менее являются вполне достоверными источниками, позволяющими понять, что мы на самом деле таим в тайниках нашей души, потому что они свидетельствуют о совершенно наивной реакции на совсем иной, еврейских склад характера, который предстает перед нами как в зеркале (хотя оно, впрочем, нередко оказывается кривым). Если мы хотим использо вать оценки пристрастных современников (которые, надо полагать, воспринимали евреев как своих злейших врагов) в качестве источников, помогающих нам постичь еврейских способ ведения дел, мы прежде всего должны научиться читать между строк и делать правильные вы воды из суждений, в которых предполагалось нечто со всем иное. Наша задача облегчается тем, что упомянутые оценки и суждения в основном весьма однообразны, и их однородность можно объяснить однообразием тех обстоя тельств, которые их породили и благодаря которым убе дительная сила этих высказываний значительно повы шается (даже если нередко это происходит косвенным об разом).

Прежде всего надо отметить, что везде, где евреи появ ляются как конкуренты, раздаются жалобы на то, что они вредно влияют на деловых людей из христианских кругов: в докладных записках и ходатайствах говорится о том, что евреи создают угрозу их существованию, лиша ют их «заработка» и «пропитания», потому что покупа тели переходят к ним, евреям. Об этом свидетельствуют несколько выдержек из документов XVII—XVIII вв., как раз того времени, которое нас интересует в первую оче редь.

Германия. В 1672 г. представители различных сосло вий Бранденбурга сетовали на то, что евреи «лишают пропитания… других жителей этой земли» (276). Эта жа лоба почти дословно повторяется в ходатайстве купечест ва города Данцига от 19 марта 1717 г., где говорится о том, что «через этих вредителей» купечество «лишается куска хлеба» (277). В 1712 и 1717 г. жители Магдебурга противились допуску евреев в этот город, «ибо благопо лучие города и успех в торговых делах основываются на том, что… здесь не терпят никакой еврейской торговли» (278).

В представлении Эттенгейма (1740 г.) князю архиепи скопу отмечается, что «как известно, евреи по своей низ менной природе предназначены только к причинению ве личайшего ущерба и погибели». Такая точка зрения на ходит свое обобщенное выражение в поговорке, которая гласит, что:

«Непременно захиреет Город, где полно евреев» (279).

Во вступлении к одному прусскому указу от 1750 г. го ворится: «Так называемый торговый люд наших горо дов… то есть те, кто, в отличие от торгующих оптом, дер жится лишь мелочнй торговли, сетует на то, что… ев реи, торгующие таким же мелочным товаром, причиня ют им большой ущерб». Равным образом христианские купцы города Нюрнберга считали, что их покупатели хо дят за товаром к евреям, и когда в 1469 г. евреев выгнали из этого города и они в основном переселились в город Фюрт, жители Нюрнберга (которые, как покупатели, ко нечно же, искали своей выгоды) решили, что впредь вы годнее покупать в этом самом Фюрте. В результате на всем протяжении XVII—XVIII вв. издавались бесчислен ные постановления, запрещавшие или по крайней мере ограничивавшие покупки у евреев Фюрта (280).

Известно, что еще в XVIII в. все купеческие гильдии, равно как и ремесленные цеха не принимали евреев (281).

Англия. Здесь в XVII—XVIII вв. царила такая же не приязнь христианского купечества к евреям. «Евреи — хитрый народ… лишающий английского торговца той выгоды, которую он мог бы получать». Евреи ведут свои дела в ущерб английскому торговому люду («во вред анг лийским торговцам») (282). Как известно, в 1753 г. вы шел закон, разрешавший евреям селиться в Англии, од нако недовольство ими было так велико, что в следую щем году закон пришлось отменить. Одна из причин за ключалась в страхе перед тем, что евреи заполонят эту страну и сгонят англичан с их мест («лишат местных жи телей их занятий») (283).

Франция. Здесь те же самые сетования разносятся от Марселя до Нанта. В прошении нантских купцов от 1752 г. мы читаем: «Торговля, не дозволенная этим ино земцам… причинила большой ущерб купцам сего города, ущерб столь великий, что если им не удастся заручиться поддержкой этих господ, они не смогут прокормить свои семьи и уплатить налоги» (284).

«Все бегут к еврейским торговцам»,— жалуются пред ставители христианских деловых кругов Тулузы в 1745 г. (285). «Мы настоятельно просим Вас задержать продвижение этого народа, который, вне всякого сомне ния, разрушит всю торговлю Лангедока»,— говорится в прошении торговой палаты города Монпелье (286).

Парижские купцы сравнивают евреев с осами, которые врываются в пчелиные ульи, убивают пчел и высасывают из них мед: «Допускать таких людей [к торговле] крайне опасно. Их можно сравнить с осами, которые врываются в пчелиные ульи только для того, чтобы умертвить пчел и высосать из них мед — таковы евреи» (287).

«Пусть, учитывая это единое мнение, увидят, сколь серьезен вопрос еврейской торговли» (288).

Что касается Швеции (289) и Польши (290), то там мы наблюдаем такую же картину. В 1619 г. магистрат города Позена в своем послании королю Сигизмунду III жалует ся на то, что «торговый люд и ремесленники претерпева ют трудности и препятствия, чинимые соперничающими с ними евреями».

Однако мы не можем довольствоваться одной лишь констатацией того факта, что евреи «мешают пропита нию». Нам надо отыскать причины, по которым они мог ли составлять христианским торговцам такую сокруши тельную конкуренцию, так как если мы их отыщем, мы приоткроем завесу еврейского делового своеобразия, в котором, собственно, эти причины и кроются. Мы, таким образом, раскроем «тайны торговли», о которых говорит Савари в приводимом ниже отрывке.

Итак, продолжая читать свидетельства современни ков, которых такое положение дел задевало напрямую, а также тех людей, кто был достаточно глубоко погружен в повседневную жизнь, чтобы видеть, что в ней происхо дит, мы обнаруживаем, что все они говорят одно и то же:

евреи так сильно превосходят других торговцев только потому, что свои дела они ведут обманным путем. «Когда дело заходит о прибыли, у евреев и их представителей лишь один закон — ложь и обман»,— сообщается в уже упомянутых нами «Диковинных и истинных видениях» (291). Это же всеобщее мнение звучит и в шутливом «Об манном словаре», составленном «тайным советником и должностным лицом» Георгом Паулем Хенном (292).

В разделе «Евреи» (единожды во всем словаре) говорит ся: «Евреи обманывают вообще и в частности…». При мерно так же говорится и в статье «Евреи» во «Всеобщей сокровищнице торгового дела» (293). Кроме того, один «бытописатель» прямо говорит о том, что берлинские ев реи «кормятся грабежом и обманом, что, по их поняти ям, преступлением не является» (294).

А вот что говорит уже упоминавшийся Савари: «Евреи считаются весьма способными к торговле, но их также подозревают в том, что они делают это не слишком честно и правильно» (295).

Это единое мнение находит свое подтверждение почти в каждом прошении представителей христианских дело вых кругов, о каком бы месте и отрасли ни заходила речь.

Однако если мы внимательно рассмотрим особенности той деловой практики, за которую евреев упрекали, мы довольно скоро увидим, что многое в ней почти никак не связано с обманом, даже если вкладывать в это слово са мый широкий смысл, например, намеренное искажение, замалчивание истины или введение в заблуждение, на правленное на причинение ущерба. Когда говорят об «об мане», то скорее имеют в виду тот факт, что, ведя свои торговые дела, евреи не всегда считаются с принятыми правовыми и нравственными нормами. Таким образом, еврейские деловые круги отличались нарушением опре деленных традиций, принятых в христианском деловом мире, нарушением закона (в редких случаях), и прежде всего попранием «добрых нравов» купечества. Если мы присмотримся к этой ситуации повнимательнее, если по пытаемся выяснить, что же на самом деле значили те на рушения, в которых обвиняли евреев, мы скоро обнару жим, что борьба между еврейскими и христианскими торговцами по существу представляет собой борьбу двух мировоззрений или по меньшей мере двух принципиаль но различных или же противоречащих друг другу пред ставлений об экономической деятельности. Для того что бы это понять, мы должны вспомнить о том, какой дух царил в экономической жизни, в которую начиная с XVI в. все сильнее вторгались евреи, так резко противо речившие этой жизни, что повсюду их стали восприни мать как «помеху» достойному пропитанию.

На протяжении всего того времени, которое я называю эпохой раннекапиталистического развития, то есть включая века, когда еврейское начало сумело заявить о себе и утвердиться, еще господствует тот принцип веде ния хозяйства, который имел силу в эпоху средневеко вья: речь идет о феодально ремесленном хозяйствова нии, которое находит свое внешнее выражение в сослов ном делении общества.

Итак, в соответствии с таким взглядом на экономику (и это предстает как основная идея, определяющая все прочие мысли и действия) средоточием экономической деятельности являются экономические интересы челове ка. Как производитель товаров или как их потребитель, человек своими интересами определяет как поведение индивида, так и поведение общества, определяет внеш ний порядок экономического развития, равно как прак тическое оформление экономической жизни. Все дейст вия общества и индивида, направленные на упорядоче ние и регулирование экономических процессов, обращены к личности. Настроение всех, кто занят эконо мической деятельностью, проникнуто личностным нача лом, хотя это не надо понимать в том смысле, что какой то отдельный экономический субъект совершенно свобо ден в своих действиях. Речь скорее идет о том, что свое поведение индивид соотносит с устоявшимися, объектив ными нормами, хотя сами эти нормы (и это играет ре шающую роль) рождаются из сугубо личностного начала.

Товары производят и продают, для того чтобы потреби тель смог в полной мере удовлетворить свою потребность в них, однако в этой деятельности производители и тор говцы тоже удовлетворяют свою потребность в получе нии дохода, и, таким образом, все происходит согласно традиции. Можно сказать, что экономический процесс в основном рассматривается с естественной, природной точки зрения, то есть главным в оценке пока что являет ся категория качественно определяемого потребления.

По мере сил осуществляя свою деятельность, произво дитель и торговец должны получать доход в соответствии со своим сословным положением: такая идея пропитания господствует в умах почти всех экономических субъек тов на протяжении всего периода раннего капитализма (причем даже там, где уже складываются капиталисти ческие формы хозяйствования), и свое внешнее призна ние она находит в письменных уложениях, а теоретиче ское обоснование — в трактатах о правилах ведения тор говли. Мы читаем о том, что «снижение уровня пропитания или вообще его прекращение наступают то гда, когда человек попадает в условия, при которых он получает меньше, чем предполагает его честный зарабо ток, или меньше того, что требуется для удовлетворения его кредитора» (296).

На протяжении всего этого периода безграничное, безудержное стремление к наживе большинство хозяйст венных субъектов еще воспринимает как недолжное, как «нехристианское», и дух старой томистской философии хозяйства является по крайней мере официальной уста новкой. «Итак, если ты… располагаешь каким либо това ром, ты можешь стремиться к получению честного дохо да с этого товара, но так, чтобы этот доход был христиан ским и не нанес никакого ущерба твоей совести и никакого вреда душе твоей» (297). Мы видим, что здесь, как и во всех прочих превратностях хозяйственной жиз ни, высшим мерилом все таки остается религиозная или нравственная заповедь: о выпадении экономики из рели гиозно нравственного контекста еще нет и речи. Каждый поступок все еще напрямую соотносится с высшей нрав ственной инстанцией — Божьей волей, а она, как извест но (доколе еще царит дух средневековья), противится на живе и, таким образом, уже по этой причине старая пред принимательская деятельность, тоже предполагавшая получение прибыли, всегда ощущала нравственную узду.

Итак, производитель и торговец должны иметь свой доход: эта руководящая мысль прежде всего приводила к ограничению круга хозяйственной деятельности (как для торговли в масштабе целой страны или какого либо региона, так и для деятельности отдельного экономиче ского субъекта, занятого на своем месте). Сказанное по отношению к средневековью (298), на пороге XIX в. со храняет свою силу для всего экономического сознания в целом: какая либо сфера полномочий постоянно соотно сится с правом и положение индивида определяется не указанием на какие то всеобщие правомочия, а причаст ностью к определенной сфере деятельности.

Поэтому общество (которое все еще чувствует ответст венность за судьбу индивида) прежде всего заботится о том, чтобы все производители и торговцы имели доста точно широкую экономическую область для своей плодо творной деятельности: такова основная мысль всякой меркантилистской политики, которая являлась прямым продолжением средневековой городской экономической политики (хотя здесь это нельзя проследить во всех дета лях). Сферу деятельности, в которой нуждаются поддан ные того или иного государства, в случае необходимости надо завоевывать и отстаивать силой. Как известно, вся меркантилистская торговая и колониальная политика по прежнему покоится на этом основоположении. Рас ширение торговых связей и тем самым расширение рын ка сбыта для отечественного производителя представля ет собой исключительно военную проблему, проблему высшего проявления власти. Везде, где царит конкурен ция, успеха можно добиться лишь с помощью макси мальной военной, а не коммерческой сноровки (что, впрочем, верно только в том случае, если речь идет о меж дународной торговле).

В противоположность этому внутри страны всякая конкуренция отдельных видов экономики между собой принципиально исключена.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.