WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

УДК 316.6 ББК 60.55 З 82 Редакционная коллегия серии «Civitas Terrena» Баньковская С. П., Камнев В. М., Мельников А. П., Филиппов А. Ф. (председатель) Федеральная целевая программа «Культура России»

(подпрограмма «Поддержка полиграфии и книгоиздания России») © Издательство «Владимир Даль», серия «Civitas Terrena» (разра ботка, оформление), 2005 (год основания), 2005 © В. Д. Кузницын, перевод на рус ский язык, «Торгаши и герои», 2005 © А. П. Шурбелев, перевод на русский язык, «Евреи и эконо мика», 2005 © А. П. Мельников, оформление, 2005 ISBN 5 93615 060 7 (Т. 2) ISBN 5 93615 050 X © П. Палей, дизайн, 2005 ТОРГАШИ И ГЕРОИ РАЗДУМЬЯ ПАТРИОТА «Жизнь — не высшее из благ» Вам, МОЛОДЫЕ ГЕРОИ, сражающиеся с врагом, посвящаю я эту книгу, ею хотел бы поучаствовать в борь бе, которую вы ныне ведете и которая непременно будет продолжена в мирное время, когда вы вернетесь домой.

Только тогда это будет уже борьба духовная.

Книга эта укажет вам направление, в котором и во все грядущие времена нужно будет искать врага немецкой сути. Но прежде всего в ней говорится о том, за что вы те перь боретесь.

Новая — немецкая — жизнь должна начаться после войны, и творить ее призваны вы. Вы, вернувшиеся со свободным и чистым духом, вы, чьи свежие молодые силы сломят тысячу преград, предрассудков и устояв шихся воззрений, которые до сих пор тяготили немецкий народ столь тяжким бременем. Вы — наша надежда и оп лот нашей уверенности.

Тяжелый лемех войны проводит свои борозды в целине немецкого духа. Он взрывает сросшийся заскорузлый дерн и выбрасывает плодородный грунт из глубин наших душ вновь наверх, к свежему воздуху и солнцу. Счастлив сеятель, который будет разбрасывать свои семена в этой дымящейся равнине!

Так пусть заключенные в этой книге идеи станут зерна ми, которые падут на плодородную почву, дадут всходы и принесут тысячекратный урожай.

Миттель Шрайбергау, в седьмой месяц войны. В. З.

ВВЕДЕНИЕ Глава первая ВОЙНА ЗА ВЕРУ Все великие войны суть войны за веру, таковы они были в прошлом, таковы в настоящем и такими же оста нутся в будущем. Раньше в этом отдавали себе отчет и их участники: ополчался ли император Карл против саксов или «франки» выступали в поход за освобождение гроба Господня, шла ли позднее речь об отражении натиска ту рок, отстаивали ли германские императоры свою страну перед угрозой со стороны итальянских городов или като лики в эпоху Реформации боролись с протестантами за господство — всегда те, кто вел войну, сознавали, что сра жаются за свою веру;

обращая свой взгляд назад и стре мясь постичь всемирно историческое значение этих войн, мы понимаем, что такие чувства и мысли сражав шихся имели глубокую основу.

Еще наполеоновские войны воспринимались лучшими людьми того времени именно как войны за веру. Поэтому последний биограф барона фон Штейна, несомненно, правильно передает его воззрение на Венский конгресс, когда пишет, что в целом все представлялось барону не соперничеством за власть, а борьбой между добром и злом.

В эпоху национальных государств и капитализма бо лее глубокие противоречия, выражающиеся в великих — мировых — войнах, уже не лежат в той же мере на по верхности. Единственными причинами столкновений выступают, скорее, чистое стремление к власти или эко номические интересы. Но мы остаемся в плену поверхно стной точки зрения, если за этими, очевидными даже для самого простого ума, поводами к современным войнам и прежде всего к той священной войне, в которой ныне Гер мания противостоит целому миру врагов, не видим более глубоких противоречий, из за которых ведется борьба и суть которых, опять таки, заключена именно в антаго низмах веры или, как мы теперь говорим, в антагониз мах мировоззрений.

Легко видеть, что в нынешней мировой войне вырази лось множество самых разнообразных частных конфлик тов. Это второстепенные войны, подобные, к примеру, той, что Россия ведет против Турции за обладание Дарда неллами, или Франция — против Германии за Эльзас и Лотарингию, или Австро Венгрия — против России за господство на Балканах. Но главная война — иная. Это отчетливее всего понимали наши противники, когда они объявили всему миру, что борьба ныне идет между «запад ноевропейской цивилизацией», «идеями 1789 года» — и немецким «милитаризмом», немецким «варварством».

Ведомые инстинктом, они и в самом деле верно выразили в этих словах глубинное противоречие. Мне только хоте лось бы немного по другому его сформулировать и ска зать: борьба идет между торгашом [Hndler] и героем [Held], между торгашеским и героическим мировоззре нием, торгашеской и героической культурой. А ради чего я с помощью этих выражений стараюсь подчеркнуть глу бочайшее, всеобъемлющее противоречие в воззрениях на мир и в переживании мира,— это станет видно из даль нейшего.

Скажу пока только, что было бы ошибочно полагать, будто обозначения «торговец» и «герой» взяты мной в их профессиональном смысле. Это, конечно, не так и не мо жет быть так, коль скоро я применяю эти выражения для того, чтобы охарактеризовать антагонизм мировоззре ний. Ведь мировоззрение не связано с той или иной про фессией естественной необходимостью. Речь, таким об разом, идет о торгашеском или героическом настрое [Gesinnung], и вполне возможно, что тот, кого судьба за ставила торговать перцем да изюмом, окажется героем (по своему настрою), тогда как мы каждодневно можем видеть, что тот или иной военный министр оказывается «торгашом», коль у него душа лавочника, а не воина.

Мировоззрением обладает прежде всего отдельный че ловек, и потому торгашеские и героические души обита ют рядом в одном народе, в одном городе. Но я говорю, что в народе идет война мировоззрений и что торгаши и герои тут противоборствуют. Сообразно этому мы могли бы и целые народы охарактеризовать в том или в другом смысле. Это мы и делаем, когда стремимся постичь душу народа, его дух и его суть. Эта «народная душа», этот «на родный дух» — будь то в метафизическом или только в эмпирическом понимании — в любом случае есть что то, значение чего невозможно отрицать, что обладает само стоятельным бытием наряду и поверх всех отдельных представителей того или иного народа, что сохранилось бы даже после полной их гибели и что до известной степе ни может утверждать свою самостоятельность перед от дельными живыми людьми. Эта народная душа заявляет о себе в тысяче особенных черт народа и у каждого народа неизбежно распознается по разному: в его философии и искусстве, в его государственном устройстве и политике, в его нравах и привычках.

В этом смысле и среди народов можно различать наро ды торгашеские и героические, и потому в этой великой войне идет борьба за преобладание между торгашеским и героическим мировоззрениями. А носителями их, т. е.

репрезентативными представителями обеих противопо ложностей, выступают два народа — англичане и немцы.

И мировая война 1914 года получает свое более глубокое всемирно историческое значение только как англо гер манская война. При этом главный вопрос человеческой истории, требующий сегодня своего разрешения, состоит не в том, кто будет господствовать над морем;

много важ нее вопрос, заключающий в себе всю дальнейшую судьбу человечества, вопрос о том, какой дух окажется сильнее:

торгашеский или героический.

Поэтому нам нужно достичь полностью ясного осозна ния этого противоречия, пронизывающего современный мир во всей его глубине и всем его объеме. И помочь тако му осознанию должна эта книга, в которой я хочу просто описать сначала английский, а потом немецкий дух, что бы затем сопоставить их друг с другом и показать немец кому читателю (а для другого я и не пишу) несравненное превосходство немецкого духа, чтобы ему, читателю, вновь стало отрадно сознавать себя немцем.

Часть первая АНГЛИЙСКОЕ ТОРГАШЕСТВО Глава вторая ЭЛЕМЕНТЫ АНГЛИЙСКОГО ДУХА Здесь не место подробно рассматривать происхожде ние английского духа, сколь бы увлекательной ни пред ставлялась такая задача. Я намерен лишь коротко ука зать те составные части, из которых складывается анг лийский торгашеский дух, и очертить то, что прежде все го способствовало его развитию.

Ведь основу всего английского составляет, по видимо му, безмерная духовная ограниченность этого народа, его неспособность хоть сколько нибудь приподняться над осязаемой, повседневной «действительностью». Доказа тельством служит то, чт в Англии называют «философи ей». Начиная с Френсиса Бэкона, чье имя, по меткому выражению Ницше, знаменует собой посягательство на философский дух как таковой, и вплоть до того человека, которого в Англии вот уже целое поколение именует про сто «Философом»,— Герберта Спенсера.

Им свойствен на удивление однообразный основной тон, всем этим английским философам — от Бэкона до Спенсера. И если что либо характеризует их в глубинной внутренней сути, так это то примечательное обстоятель ство, непременно подчеркиваемое в каждой истории фи лософии, что все они были хорошими, а некоторые даже превосходными национальными экономистами. Бэкон с успехом писал о колониальном хозяйстве;

Гоббс всегда с выдающейся для его времени проницательностью рассу ждает об экономических проблемах;

трактат Локка о фи нансовых отношениях известен столь же широко, сколь и очерки Юма о торговле, деньгах, процентах, о торговом балансе, налогах, государственном кредите и тому подоб ных предметах. Адам Смит, Иеремия Бентам, оба Милля тоже высоко ценятся в Англии как философы, в то время как нам они известны почти исключительно как нацио нальные экономисты. Наконец, Герберт Спенсер, хотя он относится, собственно, не к национальным экономистам, а в первую очередь — к социологам, претендует тем не ме нее на звание наиболее влиятельного английского «фило софа» наших дней.

Что такая склонность к занятию экономическими про блемами и такая способность к пониманию экономиче ских взаимосвязей, какую мы находим почти у всех име нитых английских «философов», не случайна, явствует из всем им в общих чертах свойственной ориентации мышления.

Знаменательным для воззрений английских мыслите лей мне всегда казался спор, который Герберт Спенсер вел когда то со своим более глубокомысленным, но пото му и далеко не столь известным соотечественником Мэ тью Арнолдом, утверждавшим: Англия — страна, бедная на идеи. На что Спенсер со всей серьезностью возражал:

это не так, поскольку именно «английский дух» за по следние годы 1) организовал водоснабжение Амстерда ма, 2) провел канализацию в Неаполе и поскольку 3) Continental Gas Co. снабжает газом все прочие страны.

Так, дословно продолжает Спенсер, неоспоримый факт состоит в том, что «сам Берлин, эта штаб квартира духа, вынужден сидеть в потемках, ожидая поставок газа от этой компании». «Разве ввиду этого мы не должны ска зать, что англичане обнаруживают бльшую веру в идеи, чем немцы». И это говорит вовсе не штатный инженер компании Continental Gas Co., а английский «Фило соф» — единственный философ новейшего поколения!

В этих словах «философа» Спенсера о смысле и ценно сти идей проступает, кстати, и другая особенность анг лийского духа, которая приобрела большое значение для его развития в дух торгашеский: направленность всего мышления англичан на практические цели. Эту особен ность мы находим ярко выраженной уже у «философа» шекспировской эпохи, Френсиса Бэкона, называвшего греческую философию «детской наукой», «профессор ской мудростью», поскольку она де была плодотворна на словах, а не на деле. Он полагал, что научные плоды и от крытия подобны поручителям, коими свидетельствуется истинность философии. «Истинная и подлинная цель науки состоит в том…, чтобы обогащать человеческую жизнь новыми изобретениями и приспособлениями…», «внедрение замечательных изобретений занимает, по видимому, наипервейшее место среди прочих человече ских деяний». Так говорил Бэкон, основоположник анг лийской «философии». И в воззрении этом до сего дня ни чего не изменилось.

Этому трезвому образу мышления соответствует (и, по всей видимости, вполне естественно) ярко выраженная тяга к телесным удобствам, к материальному благополу чию, к «комфорту». Ибо и эту черту английской сути мы можем обнаружить в весьма отдаленных столетиях. Пу тешественникам она уже в XVI веке бросалась в глаза как особенность, свойственная всем англичанам. Один вене цианец, посетивший Англию в XVI веке и оставивший широко известные путевые заметки, повествует нам об англичанах: «Даже когда война неистовствует с небыва лой силой, они хотят сытно есть и располагать всеми про чими удобствами (vogliono cercare di ben mangiare et ogn’altra loro commodit)»;

такое же суждение высказы вает в своих записках 1560 года Лемниус;

о том же гово рит Пьер де Блуа. А один голландец (историограф ван Ме терен, родившийся в 1558 и умерший в 1612 году) идет в своем суждении столь далеко, что называет англичан лентяями, тяжелыми на подъем: они жили в комфорте «een ledich leven leydende», как испанцы (!), всю тяже лую, утомительную работу они предоставляли выпол нять иноземцам.

Зато все наблюдатели уже в те времена считают нуж ным отметить у англичан сильно выраженную тягу к стя жательству. Особенно интересно, что черта эта была за мечена даже венецианцем: tutti divengono cupidissimi del guadagno, «все с ума посходили из за денег». «С народом английским нельзя учинить никакой несправедливости, которая не могла бы быть заглажена с помощью денег» (non possibile fare tanta ingiuria alli Inglesi plebei, la quale non si acconci con il denaro). «В своих торговых сдел ках они проявляют такое рвение, что не гнушаются и рос товщичеством» (sono tanto diligenti nella mercatura che non temano di fare contratti usuari). Заметьте: это пишет итальянец в 1500 году, когда Англия, стало быть, еще была страной вполне католической.

С не менее давних пор англичанам свойственно и их чванство. В XVI веке дела обстояли не лучше, чем теперь.

Повстречав чужеземца приятной наружности, они гово рят: «Как жаль, что он не англичанин» (dolore dicunt quod non sit homo Anglicus, vulgo Englishman),— сообща ет нам в своем путевом отчете 1598 года Пауль Хенцлер.

«Англичане слишком много воображают о себе и плодах своего труда;

они даже не думают, что кроме них сущест вуют и другие люди, и что в мире есть еще кое что кроме Англии» (gli Inglesi sono molto amatori di se medesimi e d'ogni loro cosa;

n credono che si trovino altri huomini che loro, n altro mondo che l'Inghilterra),— говорит наш ве нецианский свидетель конца XV века.

Стоило лишь начаться блестящему развитию капита листического хозяйства, прежде всего стремительному расцвету торговли, как это произошло в Англии в конце XVI столетия (в 1951 г. первые английские корабли от правились в Индию, а уже в 1600 была основана Ост Инд ская торговая компания), чтобы из этих элементов сло жилось устойчивое торгашеское мировоззрение, кото рым спустя пару веков характеризовалась уже суть анг лийского мира в целом.

Под торгашеским духом я понимаю мировоззрение, которое подходит к жизни с вопросом: что ты, жизнь, мо жешь мне дать;

оно, стало быть, смотрит на все земное бытие отдельного человека как на совокупность торго вых сделок, которые каждый, по возможности к своей наибольшей выгоде, заключает с судьбой, с добрым бо женькой (на религии торгашеский дух тоже накладыва ет свой отпечаток) или с окружающими его людьми, по отдельности или в целом (последнее означает, например, с государством). Выгода, которая при этом должна быть получена для жизни каждого отдельного человека, состо ит в по возможности наибольшем ее удобстве, чему спо собствует соответствующий набор материальных благ, с помощью которых можно сделать человеческое бытие бо лее приятным. В аспекте такого взгляда на жизнь обшир ное место непременно будет отведено материальным цен ностям, а потому почет и уважение будут уделены тому виду деятельности, которая обеспечивает поставку средств для достижения удобства, материальных благ:

хозяйственной и, в первую очередь, торговой деятельно сти. Хозяйственные интересы получат, таким образом, перевес над всеми прочими жизненными интересами и постепенно подчинят их себе. Если только представители экономической сферы достигнут превосходства в той или иной стране, они затем с легкостью распространят свои профессиональные воззрения на все сферы жизни, и тор гашеская точка зрения на мир будет значительно усили ваться и укрепляться, пока торгашеское мировоззрение и практический коммерциализм не сольются, наконец, в уже нерасторжимое единство, как это произошло в сего дняшней Англии.

То обстоятельство, что процесс коммерциализации всей английской культуры прошел с такой всеобъемлю щей и всепронизывающей полнотой, в свою очередь свя зано с целым рядом случайных событий в истории Вели кобритании, среди которых я выделю только самое зна чительное: я имею в виду тот факт, что все слои ее населения уже очень рано прониклись теоретическим и практическим коммерциализмом, и прежде всего — пол ную коммерциализацию английского дворянства. На вряд ли хотя бы один из здравствующих ныне дворян ских родов Англии имеет еще феодальное происхожде ние. Почти все они — выходцы из контор. Кроме того, дворянские фамилии на протяжении нескольких веков заключали браки с представителями промышленной буржуазии, так что в Англии вообще не осталось сосло вия, дистанцированного от деловой жизни, поскольку и низшее дворянство, джентри, автоматически приобрета ло капиталистический характер по мере того как возрас тало значение капиталистических интересов. Причина, по которой в столь полной мере оказались коммерциали зированы прочие слои населения, заключается прежде всего в том, что благодаря учреждению наемной армии в обширных народных массах были искоренены все воин ские инстинкты, а все еще противившиеся коммерциали зации элементы (крестьяне), как мы увидим, почти пол ностью исчезли, так что и в профессиональном отноше нии в Англии остались только люди, находящиеся в более тесной или в более отдаленной связи с коммерче ской деятельностью.

Как следствие, и все правящие круги Англии, все анг лийское чиновничество в дальнейшем оказалось преис полнено меркантильного духа. Превосходство Англии в идущей сегодня торговой войне гамбургский писатель Кауфман в своем сочинении под названием «Английский морской разбойник» справедливо объясняет тем обстоя тельством, что «Англия располагает сословием чиновни ков, которые происходят либо непосредственно из торго вых кругов, либо, по меньшей мере, из коммерческой среды и постоянно контактируют с населением, занятым преимущественно торговлей».

Эта универсализация коммерческих интересов вкупе с природной скудостью английского духа — common sense — возымела в дальнейшем то общеизвестное след ствие, что ныне английский дух стал единым во всем на роде. Ни один сторонний наблюдатель не может сегодня не заметить, насколько массивна английская народная душа, насколько она недифференцирована. «Вожди» английского народа гордятся тем, что их чувства созвуч ны чувствам man in the street, человека с улицы, что, стало быть, нет теперь никакой разницы между инстинк тами и мыслями низших и высших. Но это состояние, ко нечно же, возникло не потому, что столь возвысились низшие слои;

я уверен, что в духовном отношении все они — английский рабочий, английский коммивояжер, английский предприниматель — стоят много ниже соот ветствующих социальных кругов Германии. Наоборот, это высоты выветривались до тех пор, пока не сравнялись с низинами. Достаточно сравнить духовный уровень Грея — и Бетман Гольвега.

Глава третья АНГЛИЙСКАЯ НАУКА Не менее увлекательно было бы показать, как все науч ное мышление англичан если и не порождается коммер ческим духом, то все же основывается на нем и им про никнуто. Это касается даже естественных наук, по край ней мере тех, которые занимаются жизненными процессами в природе. Насколько же сильнее должны быть проникнуты этим общим всему английскому наро ду духом науки общественные, для коих источник позна ния заключен в собственном внутреннем переживании!

Не говоря о философии, которой я уже коснулся!

Но в соответствии с поставленной задачей я в этом со чинении ограничусь тем, что покажу, как торгашеский дух выражается в науках, занимающихся государством и обществом, к которым в Англии можно причислить и этику, ориентированную абсолютно утилитарно и пото му с необходимостью основываемую на социологии.

Никто ведь не станет отрицать, что существует особая английская этика и особое английское учение об общест ве, которые, несмотря на сильные расхождения в отдель ных воззрениях, в основе своей неизменны со времен Гоб бса и Локка вплоть до Джеймса Стюарта Милля и Гербер та Спенсера. Нельзя это опровергнуть и указанием на иногда появляющиеся исключения. Уже то, что послед ние выделяются на фоне традиционно английских уче ний, подтверждает наличие правила. Кроме того, их лег ко бывает объяснить совершенно особыми обстоятельст вами. О Карлейле вообще нельзя говорить как о предста вителе английского духа, поскольку он уже очень рано стал принимать только немецкую духовную пищу (и, как полагают многие, испортил ею свой английский желу док). Если же назвать, быть может, наиболее значитель ного философа социолога, действительно писавшего на английском и, как известно, долгое время оказывавшего воздействие на многих немецких мыслителей своей эпо хи, в частности на романтиков,— Эдмунда Берка, то он был ирландцем, т. е., можно сказать, антиангличани ном. Вообще, забавно, что почти всюду, где нам встреча ется автор, пишущий на английском и отличающийся при этом духовностью и глубиной, можно бывает устано вить, что по крови он ирландец. Это особенно относится к литераторам. Я имею в виду таких писателей, как Йорик Стерн, которого Гете назвал «изящнейшим умом» из всех когда либо творивших, как Рескин, Оскар Уайльд, Бер нард Шоу, которые, как ни судить о них в прочих отно шениях, все же не были столь пошлы и скучны, как это свойственно английскому духу.

Зато поистине пошла и скучна вся подлинно англий ская этика, пошло и скучно все, что англичане писали о государстве. И всякая то мысль рождена тут торгаше ским духом.

Как и все мышление торгаша, английская научная этика отталкивается от той жалкой, ничтожной жизни, которую случайным образом ведут гг. XиY. Используя выражение Фихте, можно сказать: объект их норматив ного мышления, так же как и объект их каузального мышления, это не жизнь вообще, надындивидуальная жизнь как таковая, а «эта или та жизнь». В сущности, стало быть, нечто мертвое. Ведь наша индивидуальная жизнь настолько же является жизнью, насколько умира нием и смертью. Потому то Фихте с полным правом и на зывал «зарубежную философию» «мертвечиной». С точ ки зрения утилитарно эвдемонической этики это отдель ное существо, этот человечишка заключает затем с жиз нью своего рода пакт, по которому он обязуется совер шать определенные действия, но только ввиду получе ния прибыльной отплаты (на этом свете или на том — все равно). Самый гнусный клич, который когда либо изда вала торгашеская душа: поступай «хорошо», «чтобы все у тебя было благополучно и ты долго жил на этой зем ле»,— стал девизом всех учений английской этики. «Сча стье» есть высшая цель человеческих стремлений. «Наи большее счастье для наибольшего числа людей» — в та ких словах Иеремия Бентам выразил этот подлый «иде ал» на вечные времена. В чем именно состоит это счастье отдельного человека, для достижения которого следова ло привести в движение весь чудовищный, сложнейший мировой механизм, каждый этик определял, конечно, по своему, в зависимости от собственных предпочтений.

Но и здесь можно все же выявить своего рода усредненное мнение: «счастье» есть удобство вкупе с благопристойно стью, comfort вкупе с respectability, apple pie и священ ный воскресный отдых, миролюбие и foot ball, зарабаты вание денег и досуг для занятия каким нибудь hobby.

Культивируемые здесь добродетели — те, которыми обес печивается мирное житье соседствующих торговцев.

Я называю их негативными добродетелями, поскольку все они сводятся к тому, чтобы не делать того, к чему мы, пожалуй, были бы склонны, повинуясь влечению: уме ренность, скромность, прилежание, искренность, спра ведливость, воздержанность во всем, покорность, терпе ние и т. п. Достаточно посмотреть, чему Герберт Спенсер (Социология, § 574) воздает хвалу как «истинно челове ческим чувствам»: это уважение к праву собственности других людей, пунктуальность и порядочность, верность супружескому договору, уважение к чужой индивиду альности, чувство независимости.

В этих низинах этики социальной взаимности рожда ются и представления торгаша о «справедливости» и «сво боде». У Спенсера (к которому мы в сомнительных случа ях всегда будем обращаться как к автору, лучше и нагляд нее всего отражающего плачевное состояние английского мышления) формула справедливости звучит так: «каж дый свободен делать что захочет, пока он не наносит этим вреда такой же свободе всякого другого» (Этика, II, § 27).

Свобода, таким образом, уравнивается с произволом (в по зитивном) и независимостью (в негативном смысле), при чем выглядит это, по сути дела, как подведение баланса ежедневных торговых сделок, которыми, по мнению этих англичан, все безраздельнее заполняется жизнь «развито го человека». Эти нравственные постулаты свободы (= произвол + независимость) вообще впервые получили развитие только в условиях непрекращающейся купли продажи, вследствие чего были провозглашены и пред ставлены только в таких «прогрессивных» странах, как Англия. Обо всем уже сказано в следующем фрагменте классика чистой философии мелких лавочников:

«Повседневный обмен услугами, осуществляемый по взаимной договоренности, обеспечивает охранение соб ственных прав равно как и надлежащее внимание к пра вам других и в силу этого создает благоприятные условия для нормального самосознания и вытекающего из него сопротивления неправомочному насилию. Уже то об стоятельство, что слово „независимость“ в его современ ном значении употребляется у нас только с середины те кущего (XIX) столетия и что на континенте это качество выглядит намного менее развитым, позволяет догадать ся о его связи с индустриальным развитием».

Это все, что англичанин знает о свободе!

Герберт Спенсер, которого я цитирую не только как новейшего и авторитетнейшего английского «морально го философа», особенно интересен как тип потому, что у него специфически английская (т. е. плоская) этика со единяется со специфически английской (т. е. плоской) теорией развития. Он наловчился приводить доказа тельства тому, что коммерциализация, или, как он это называет, индустриализация, человечества была изна чально заложена в плане мироустройства. Все, чего анг лийское торгашество, английская «респектабельность» достигли в выхолащивании и принижении человеческо го духа и культуры,— все это следствие «естественного» развития, и если учесть известные оговорки, то против такого утверждения нечего было бы и возразить. Но те перь наступает черед бесстыдства: в нравственном смыс ле это оплощение и опустошение более высоки, потому что они «естественны» (гротескные salti mortali, с по мощью которых «естественное» истолковывается как «нравственное», здесь подробнее рассматривать не бу дем). Выживает сильнейший (в теории адаптации это оз начает «fittest», наиболее приспособившийся);

силь нейший, «приспособившийся» в нравственном отноше нии более высок: наилучшие индивидуумы «значит такие индивидуумы, которые лучше всего приспособи лись к жизни в индустриальном государстве» (Социоло гия, § 567), «индустриальный тип общества» есть «нравственно более высокое его состояние» (Социоло гия, добавление к гл. XVIII).

* * * Также игосударство торговец не может себе предста вить иначе, чем в образе всеобъемлющей торговой сдел ки, которую все заключают со всеми. Проповедуемая в учении о государстве «теория договора» в основном была рождена подлинно торгашеским духом, который наличе ствовал уже во времена поздней античности, когда эта идея была сформулирована, и который начал покорять Европу, когда «теория договора» праздновала свое возро ждение. Ее с жадностью подхватили «политические фи лософы» во всех торговых странах (Гуго Гроций!), а в Англии она достигла безраздельного господства со вре мен Гоббса. Герберт Спенсер выходит за ее рамки в той мере, в какой он позволяет государству по крайней мере возникнуть «органически» (в биологическом смысле), хотя его представление о таком возникновении есть це ликом и полностью представление обитателя лондонско го сити: например, когда он возводит начало государст венной жизни к разделению членов той или иной общно сти на три группы, которые по сути представляют собой не что иное, как правление, наблюдательный совет и об щее собрание какого нибудь акционерного общества (в § 470 своей «Социологии» он сам указывает на эту ана логию) или когда объявляет английское бюджетное пра во изначальным учреждением человечества (там же, § 500 и сл.), а еще в той, в какой он допускает раннюю эпоху в истории государств, в которой не было договор ных отношений, а главенствовал имеющий естественное происхождение «статус», затем, правда, чтобы тут же с еще большей силой подчеркнуть значение теории дого вора. Ведь за временем несовершенного общественного устройства следует, по Спенсеру, в силу «естественного развития» период, который он в противоположность к первому, «военному», называет «промышленным», и пе риод этот открывается «введением договора как универ сального отношения, под влиянием которого достиже ния отдельных лиц соединяются ради их взаимной выго ды».

Отношение отдельного человека к государству осозна ется теперь как отношение торговца, просчитывающего свою выгоду.

«Каждый гражданин желает жить, и притом жить на столько полно, насколько это позволяют отношения, в которые он включен…» Государство «должно заботиться о сохранении усло вий, при которых каждый становился бы причастен к наиболее полной жизни, ни в чем не противоречащей столь же полной жизни его сограждан» (Этика, § 116.).

В отношениях с государством отдельный человек име ет только «права», причем, в первую очередь, право сво бодно заниматься торговлей. В своей «Этике» Спенсер пе речисляет следующие «права человека» (= гражданина):

1) право телесной неприкосновенности «право на жизнь заняло определяющее место в мышлении», при том что жизнь понимается в уже охарактеризованном тривиальном смысле;

2) право свободного передвижения и перемены места жительства;

3) право пользования природной средой (солнечный свет, воздух, земная поверхность);

4) право собственности;

5) право духовной собственности;

6) право дарения и завещания;

7) право на свободу торговли и заключения договоров;

8) право на свободу заработка;

9) право на свободу вероисповедания и отправления культа;

10) право на свободу слова и печати.

Известно, что такое плоское, торгашеское понимание государства приводит в конце концов к тому, что можно назвать «страхом» перед ним. Чем меньше государства, тем лучше — этот мотив перепевают все английские тео ретики начиная с Локка. Идеал, к которому движется «индустриальное общество», состоит в полном избавле нии от государства. Еще раз приведем слова нашего «Фи лософа»:

«Единственная цель, достижение которой еще остает ся в ведении публичной деятельности, состоит в том, что бы сдерживать частную деятельность в подобающих рам ках…» «Внутреннее охранение становится главной функцией государства» «Почти все общественные организации с необходимо стью исчезнут, за исключением единственно тех, кото рые обеспечивают соблюдение прав, поскольку все эти организации именно таковы, что наносят вред граждани ну (!), либо обязывая его выполнять определенные дейст вия, либо отнимая у него собственности больше, чем это было бы необходимо для его защиты» Своеобразие этого английского воззрения на государ ство неизгладимо запечатлелось в наших умах благодаря словам Фердинанда Лассаля, назвавшего его «идеей ноч ного сторожа»: «потому что в ней государство может мыс литься только как ночной сторож, вся задача которого со стоит в том, чтобы предотвращать разбой и хищение».

В другом месте Лассаль называет идеологов манчестерст ва «современными варварами, которые ненавидят госу дарство — не то или иное определенное государство и не ту или иную форму государственного устройства, а госу дарство вообще — и, как они сами отчетливо в этом созна ются, предпочли бы избавиться вообще от всякого госу дарства, передать правосудие и полицию на содержание тем, у кого запросов поменьше, а войну предоставить вес ти акционерным обществам…» Лассаль вторит здесь своему великому учителю Фихте, который уже высказывался об этой торгашеской теории государства в подобном смысле. «Такое видение государ ства,— опечален Фихте,— довольно распространено даже в школах мудрости. Оно проявляется в ревностном стремлении к свободе, а именно к снятию законных огра ничений для заработка;

в утверждении, что если с пре ступниками будет покончено, то вся надобность в госу дарстве отпадет, потому что все остальное не входит в его сферу…» Согласно такому воззрению, «собственники со держат государство, подобно тому как хозяин содержит своего слугу». «Государство, полагают они, представляет собой необходимое зло, поскольку стоит денег;

но всякое зло надлежит ограничивать настолько, насколько это возможно».

Считалось, что социальное манчестерство — это миро воззрение, свойственное буржуазии, и, стало быть, обу словлено характерными особенностями этого класса, т. е.

обусловлено социально. И опять таки не кто иной, как Фердинанд Лассаль, положил эту мысль в основу всех своих речей и сочинений. «Отсюда (от стремления еще сильнее эксплуатировать рабочих) и происходит нена висть нашей либеральной буржуазии к государству — не к тому или иному определенному государству, а к самому понятию государства, которое она хотела бы полностью устранить и растворить в понятии гражданского общест ва, т. е. полностью связать его со свободной конкуренци ей… Отсюда величайшая ненависть буржуазии прежде всего ко всякому сильному государству, как бы оно ни было организовано и какими бы свойствами ни облада ло…» Но тут Лассаль заблуждался. Можно, пожалуй, со гласиться с тем, что классовые интересы буржуа легче всего согласуются с державоненавистнической филосо фией, но они никоим образом не совпадают с ней. Есть и такая буржуазия, которой присуще ярко выраженное го сударственное чувство. Есть такие теории государства, которые полностью не зависимы от каких бы то ни было классовых интересов. Вместе с тем нередки и такие анти капиталистические настроения, которые рождены эвде моническим и индивидуалистическим духом манчестер ства. Более того, нет ни одного английского направления в социализме или в рабочем движении, которое не было бы ориентировано эвдемонически и индивидуалистиче ски, т. е. не исходило бы из прав индивидуума перед общ ностью и не имело бы своей целью достижение наиболь шего счастья для наибольшего числа людей.

Томас Мор, чей ум питали все же идеи Платона и от кого в первую очередь следовало бы ожидать иного пони мания дела, тем не менее заставляет своих утопийцев ис кать удовлетворения в пошлейшем, усредненном анг лийском счастье. «По бесконечной благости божьей душа… создана для блаженства…» «Утопийцы держат сторону той партии, которая либо вообще, либо, по край ней мере, в существенной части видит человеческое сча стье в удовольствии». Не во всяком удовольствии, добав ляет мудрый лорд канцлер, а только в «благопристой ном» — этого требует английская «респектабельность».

На том все и заканчивается. Какого ни взять выдающе гося английского социалиста — Годвина, Томпсона или Оуэна, сколь бы ни отличались они друг от друга в прочих отношениях, но в своих теоретических основоположени ях, а равно и в практических идеалах они одинаковы: об щество есть агрегат индивидуумов, и цель его в том, что бы достичь наибольшего счастья для наибольшего их числа. И ни один из вождей английских рабочих, все рав но, революционного или реформистского склада, нико гда не высказывал никакой другой мысли, кроме этой.

(В таком особом явлении, как Карлейль, нет ровным сче том ничего английского.) Нет, фундаментальные воззре ния на государство и общество обусловлены не социаль ными, а национальными факторами. И индивидуалисти ческая, эвдемоническая социальная философия по своему истоку и по глубочайшему своему смыслу есть по рождение английского духа (а в какой — весьма значи тельной! — мере также и духа французского, об этом здесь говорить не будем).

* * * Теоретическое отношение торговца к войне немедлен но вытекает из его основных воззрений: его идеалом дол жен стать всеобщий «вечный» мир. При этом он может исходить из более узких интересов экономической жиз ни, коим он отводит столь обширное место в системе сво их ценностей, или же принять в качестве направляющей линии для своих суждений торгашеское мировоззрение вообще.

Что для эффективности международных капиталовло жений, для процветания торговли, прежде всего боль шой межконтинентальной торговли (в ее нынешних ци вилизованных формах!), необходим мир, ясно даже ре бенку. Если действительно стало важно, чтобы шпик и хлопчатобумажные изделия без помех доставлялись из одной точки Земли в другую, то разве всякое военное пре пятствие не следует рассматривать как не совместимое с прогрессом цивилизации. Ведь если растущая коммер циализация человечества заложена в плане поступатель ного развития к более высоким формам существования, то нравственное требование вечного мира является само собой разумеющимся следствием отсюда.

Но и без непосредственной ссылки на беспрепятствен ный ход экономического процесса всеобщее торгашеское мировоззрение должно вести к отрицанию войны.

Поскольку защитники этой точки зрения никогда не ждали от жизни чего либо большего, чем «продолжение привычного существования даже в тяжелых условиях», постольку нет какой либо явной причины к тому, почему бы всем на Земле не жить в мире и согласии, если для это го есть хоть какая то возможность. Ведь война никоим образом не способствует благополучию. И прежде всего:

если цель и назначение жизни, в частности государствен ной жизни, состоит в достижении наибольшего счастья наибольшего числа людей, то как можно оправдать ги бель на войне отдельного человека? Почему,— по праву спросит каждый одиночка, от которого потребовали бы лезть под вражеские пули,— почему я должен идти на смерть, чтобы стали счастливыми другие, когда я претен дую на это счастье в не меньшей мере, чем они?

Таким образом, во первых, логика торгашей с необхо димостью ведет к отрицанию всякой войны;

во вторых, в той мере, в какой невозможно избежать войны, которая, конечно же, может быть только «оборонительной», эта логика ведет к требованию использовать наемное войско, набор которого основывается на том, что занятие воен ным ремеслом, как и всякая другая профессия, практи куется ради получения выгоды. Соблюдаешь при наборе войска правило «добровольности» — значит, по совести следуешь принципам торгашеской морали.

Ведь такова была и точка зрения всех английских тео ретиков государства: война — это необходимое зло;

если уж приходится ее вести, то лучше всего это делать «чу жими руками» и, можно добавить, со всеми ухищрения ми коммерческой техники. Об этом говорят все их учения начиная с Томаса Мора и вплоть, опять таки, до нашего Герберта Спенсера.

Томас Мор заслуживает особого внимания. Он сочинял свою «Утопию» (вышла в свет в 1516 г.) в то время, когда англичане еще вовсе не были полностью превращены в мелких лавочников;

когда посещавшие Англию ино странцы еще с похвалой отзывались о военных способно стях англичан. «Они очень сведущи в военном деле (sono molto reputati nell'arme)»,— пишет наш венецианец, ав тор своей «Реляции» 1500 года. Ничего удивительного.

Ведь тогда еще живо было поколение, участвовавшее в войне Йорков и Ланкастеров, чьи старики помнили и англо французские войны. Впрочем, уже в те времена на чался резкий крен в сторону торгашества. Что ж, воинст венный дух английского народа истощился в боях граж данской войны? И именно в тоске по миру был написан труд лорд канцлера Мора, этот вопль торгашеской анг лийской души об избавлении от зла, труд, из которого (несмотря на его антикапиталистическую направлен ность или, скорее, благодаря ей) можно вывести всю позднейшую социальную философию англичан, ориен тированную на торговлю.

Сообщения Мора об отношении утопийцев к войне ин тересны потому, что (как я покажу ниже) почти все пунк ты его программы англичане претворили в действитель ность в последующие столетия,— в доказательство тому, насколько органичны эти представленные Мором воззре ния всему мышлению и мироощущению торгашей.

Приведем несколько выдержек из «Утопии», которые подтверждают сказанное:

«Утопийцы сильно гнушаются войною как деянием поистине зверским, хотя ни у одной породы зверей она не употребительна столь часто, как у человека;

вопреки обычаю почти всех народов, они ничего не считают в та кой степени бесславным, как славу, добытую войной…» (тем не менее, они весьма усердно упражняются в солдат ском искусстве — отсюда пристрастие к занятиям спор том!) «Они никогда не начинают войны зря, а только в тех случаях, когда защищают свои пределы, или прогоняют врагов, вторгшихся в страну их друзей (!), или жалеют какой либо народ, угнетенный тиранией, и своими сила ми освобождают его от ига тирана и от рабства (!);

это де лают они по человеколюбию (!)» (вот исток английского лицемерия!) «Победы, соединенные с кровопролитием, вызывают у них не только чувство отвращения, но и стыда. Они при равнивают это к безумию покупать за чрезмерно дорогую цену хотя бы и редкостные товары. Наоборот, победа и подавление врага искусством и хитростью служит для них предметом усиленной похвальбы…» «Сразу по объявлении войны они стараются тайно и од новременно развесить в наиболее заметных местах вра жеской страны воззвания, скрепленные своей государст венной печатью. Здесь они обещают огромные суммы тому, кто погубит вражеского государя;

затем меньшие, хотя тоже весьма значительные, назначаются за голову каждого из тех лиц, чьи имена объявлены в тех же воз званиях» и т. д. «Утопийцы не знают никакой меры в обе щании этих наград…» «Другие народы не одобряют тако го обычая торговли с врагом и его покупки… утопийцы же вменяют это себе в огромную похвалу…» «Если дело не подвигается путем подкупа, то утопийцы начинают разбрасывать и выращивать среди врагов семена междо усобий… Если внутренние раздоры утихнут, то они побу ждают и натравляют на врагов их соседей, для чего отка пывают какую нибудь старую и спорную договорную ста тью, которые у королей всегда имеются в изобилии. Из обещанных собственных средств для войны утопийцы деньги дают весьма щедро, а граждан очень экономно…» «Вдобавок, кроме богатств, хранящихся дома, у них есть еще неизмеримое сокровище за границей, потому как… многие народы у них в долгу…» Для ведения войны уто пийцы стремятся использовать «заполетов», этот живу щий в пятистах милях от Утопии «варварский, дикий и свирепый» народ, «всякому другому местопребыванию предпочитающий непроходимые леса и горы, которые его вскормили (возможно, здесь подразумеваются немцы или швейцарцы)». «Этот народ сражается на стороне уто пийцев против кого угодно, потому что получает за свою работу такую высокую плату, какой нет нигде в другом месте… Поэтому они не очень беспокоятся, если многие из таких союзников гибнут». «После заполетов утопий цы берут войска того народа, в защиту которого поднима ют оружие, затем вспомогательные отряды прочих дру зей. Напоследок (!) они присоединяют отряд собственных граждан…» «В каждом городе производится набор из числа тех, кто записывается добровольно, ибо к войне за границей никто не привлекается против его воли» «Уто пийцы всячески стараются избежать необходимости бо роться и вести войну только руками представляющих их интересы наемных войск, но, когда вступить в битву им представляется неминуемым, их бесстрашие в этом рав няется тому благоразумию, с каким ранее, пока была воз можность, они уклонялись от боя».

У Мора никогда не знаешь, где он перестает говорить всерьез и начинает смеяться. Поэтому обрисованный им идеал ведения войны в не меньшей мере может означать и осмеяние мелких лавочников, которые в те времена, на глазах у великого лорд канцлера, появлялись и приобре тали все больший вес среди англичан. С какими чувства ми встретил бы он войну 1914 года, в которой его «уто пийцы» выполняют программу, намеченную им четыре ста лет назад! Но о практике торгашей я подробно буду говорить ниже, теперь же ограничимся тем, что после приведенных высказываний первого представителя анг лийской политической философии охарактеризуем в двух словах понимание смысла и существа войны, при надлежащее ее последнему представителю.

Действительно, полагает Герберт Спенсер, раньше от войны было довольно проку. Но сегодня она нам уже не нужна, сегодня она излишня, сегодня гораздо большего достигают торговля и промышленность. От войны нынче можно ждать только беспорядка. «С прекращением воен ных действий и распадом военных организаций само со бой наступит улучшение государственных отношений.

А без этих перемен ни в какой области Земли еще долго ничего не улучшится» (Социология, § 582).

Согласно воззрениям Спенсера, оправданна только «оборонительная война», поскольку здесь (слушайте!) за счет пожертвования большего или меньшего числа инди видуумов остается неприкосновенным целое. Но и «осво бодительная война» осмысленна только тогда, когда дей ственное сопротивление имеет шансы на успех. «Ведь и без лишних слов ясно, что там, где наседающий враг на много более силен, такое пожертвование со стороны от дельных лиц уже не имеет разумного смысла» (!!) (Этика, II, § 43). Отступление английских войск из осажденного Антверпена! — к нему я еще вернусь. «Солдат (который, конечно же, мыслится только как наемник) ставит на кон свою жизнь, а остальной народ должен мириться с тем, что часть его дохода идет на содержание армии…» Такова оправданная жертва буржуа, понимаемая «как средство к достижению наивысшей и конечной цели — гарантировать ему безопасность, при которой он мог бы беспрепятственно заниматься своими делами и радовать ся вознаграждающим их плодам» (!!) Что и говорить, хорош народец, эти наши «двоюрод ные братья»!

Глава четвертая АНГЛИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО И АНГЛИЙСКАЯ КУЛЬТУРА В истории английское государство не имеет аналогий.

Быть может, в мелочах торговые государства древно сти — государства финикийцев и карфагенян — и пред ставляли собой нечто подобное. Но «мировая империя», порожденная чисто меркантильным духом,— такого еще не бывало. Ведь характерная черта английского государ ства состоит в том, что оно не имеет ничего общего с поня тием государства, которое считалось осмысленным до сих пор и согласно которому оно есть органически сочленен ная, связанная в культурное и цивилизаторское единство общность людей, каковая, пожалуй, в соразмерном мас штабе, как своими передовыми постами может обладать и «колониями». Все, что мы до сих пор могли обнаружить у великих государств, произрастало в них органически, по винуясь внутреннему жизненному стремлению. Англий ская же мировая империя формировалась как какая ни будь капитальная сумма, путем механического присое динения одной доли к другой: составляющие ее части были всего лишь «аккумулированы» и ныне очень слабо связаны как между собой, так и со страной метрополией.

В каком смысле Индия, страна с трехсотмиллионным на селением, «принадлежит» Великобритании?! Это можно понять только в том случае, если всю британскую миро вую империю рассматривать с точки зрения коммерции, т. е. понимать не как государство, а как крупный торго вый дом, в котором метрополия образует главное пред приятие, где хранится центральная касса и ведутся бух галтерские книги, а колонии — его филиалы.

Достаточно обратиться к статистике, чтобы увидеть, насколько неорганично строение Англии само по себе.

Очевидно, что государство, население которого в боль шой, я бы даже сказал, в большей своей части занято не в сельском хозяйстве, представляет собой уродливую кон струкцию. Но в Англии число лиц, занимающихся сель ским хозяйством (и весьма широко практикуемым рыбо ловством) упало до 8% от совокупного населения. Этой двенадцатой его части противостоит целая четверть, со стоящая из профессиональных торговцев (почти 25% жителей заняты в сфере торговли и средств сообщения), а почти половина англичан (45%) занята в промышленно сти. Государство с такой структурой занятости — не бо лее чем карикатура, это вообще уже не подлинно живое единство, а всего лишь контора. «Колонии» — это насос ные станции, предназначенные только для того, чтобы прямо или, чаще, косвенно перекачивать излишки в мет рополию. В отдельных случаях можно отчетливо видеть, как одна только эта меркантильная эксплуатация того или иного участка земли ведет к включению его в коло ниальные владения, как вложение капитала в какую ли бо местность делает ее «созревшей» для аннексии.

Я имею в виду Египет, Анголу, Месопотамию.

Согласно последним оценкам Manchester Social Socie ty, у Англии за границей помещено 74.7 млрд марок, из них 39.5 млрд — в колониях. Если же из этой суммы вы честь твердопроцентные займы, которые, конечно же, выдаются главным образом самостоятельным иностран ным государствам, то бльшая часть подлинных капита ловложений, несомненно, помещается в колониях. Стра на метрополия, по сути дела, руководит этим грандиоз ным предприятием под названием «Английская мировая империя», ведет учет доходов и расходов. Это сам Левиа фан, неуклюжее чудовище, о котором Гоббс говорит в сво ем наброске идеального образа государства, сила которо го, по его мнению, заключена в богатстве отдельных гра ждан (!): divitiae singularium hominum sunt pro robore.

Если мы, по примеру Гоббса, захотим представить себе английское государстве в образе какого нибудь живого организма, то Великобритания покажется нам схожей с теми гигантскими полипами, у которых еще сохраняют ся только щупальца и непомерно разросшийся пищева рительный аппарат, в то время как все прочие органы — голова, сердце и все остальные, столь важные для слож ных организмов — оказываются уже отмершими.

* * * Подобно тому как английское государственное устрой ство порождается коммерциалистским духом, все средст ва государственной политики, само собой разумеется, тоже заимствуются из сферы меркантильных идей и на мерений. Весьма поучительно наблюдать, как в англий ской политике приобретает значимость и становится ос новным инструментом политического деятеля именно то властное средство, которое непосредственно порождено торгашеским духом;

я имею в виду договор.

Если окинуть взглядом внешнеполитическую историю Англии, прежде всего, ее экономическую и торговую ис торию, то легко показать, что именно из ряда вон выходя щая ловкость в заключении всякого рода договоров доста вила Англии ее величие. Если попытаться объяснить себе небывалый взлет, который английская экономика пере жила в XVIII веке, то в первую очередь нужно будет обра тить внимание на то, что в начале этого столетия были за ключены два договора, благодаря которым Англии уда лось опередить все остальные народы и увести к себе по ток благородных металлов из испанских и португальских колоний, что только и позволило ей наладить все прочие торговые связи с Европой и Востоком. Я имею в виду Ме туэнский (1703 г.) и Ассьентский (1713 г.) договоры.

Что рука об руку с ловкостью в заключении договоров шли также всевозможные ухищрения, обман, веролом ство, мошенничество, воровство и разбой, известно любо му знатоку английской истории. Моральная нечисто плотность этого народа в немалой мере объясняет тайну его власти. Но здесь нас интересуют не махинации торга ша мошенника, к которым Англия прибегала во все вре мена, а махинации торгаша как такового. Ведь мы хотим постичь происхождение самой Англии из торгашеского духа.

Тогда мы должны вспомнить, что и в «высокой» поли тике ловкое применение договора способствовало дости жению этим народом своих успехов. Ведь как, в сущно сти, была «завоевана» и присоединена к империи Индия?

Именно в результате по торгашески ловкого использова ния тысячи наполняющих Индию противоречий: между магометанами и индусами, между отдельными набобами и субадарами, которые остались от Великого Могола и стремились обрести независимость. Никогда не следует забывать, что в знаменитой битве при Плесси (23 июня 1757 г.), в которой Индия была завоевана для Англии, на стороне последней сражались 3000 человек, из коих только 900 (!) были англичанами!

Заключать выгодные договоры (уже у Мора, столь глу боко постигшего душу английского народа, «утопий ское» правительство считало это своей главной задачей) и, в непосредственной связи с этим, обезвреживать враж дебные силы, заставляя их действовать друг против дру га и тем самым отводить угрозу от своей собственной страны — только на это и направлено внимание англичан с той далекой поры.

Всем известно, что руководящий принцип английской политики уже долгое время состоит в том, чтобы поддер живать «равновесие» среди европейских государств (на том же принципе строится она и в Индии). Очевидно, что эта «идея равновесия» опять таки порождается торгаше ским духом: в ней используется образ весов, которые бе рет в руку лавочник, чтобы отвешивать свой перец и изюм. Свет дня она увидела в торговых государствах средневековой Италии и затем по понятным причинам стала центральной идеей английского торгового государ ства. И здесь нам снова становится ясна разрушительная для всего живого сущность торгашеского духа: это чисто механическое понимание государства, которое хочет со хранить «равновесие сил». «Взвешиванию» можно под вергать только мертвую материю, но никак не живых су ществ, каковыми в действительности являются государ ства. Еще Адам Мюллер с насмешкой отзывался об этом «убогом образе колеблющихся весов»: «Как будто право народов это всего лишь итоговая сумма в политической арифметике».

* * * Но особенно поучительно наблюдать, как торгаш ведет войну. Мы увидим: в полном соответствии с программой торговцев теоретиков;

кое с кем из них мы уже познако мились выше. Поскольку торгашу не известны никакие другие интересы, кроме материальных, постольку и вой на для него всегда имеет лишь тот смысл, что на ней за щищаются или отстаиваются материальные интересы;

в Англии, стало быть, это почти исключительно торговые интересы или интересы тех владельцев, чьи капиталы по мещены за рубежом. В 1909 году в известном английском ежемесячнике «The United Service Institution» появи лась награжденная премией статья одного британского морского офицера. В ней содержатся следующие положе ния (я привожу их так, как они переданы графом Эрнстом Ревентловом в его работе «Англия — наш враг»): «Мы (Великобритания) не вступаем в войну по сентименталь ным причинам. Сомневаюсь, что когда либо было иначе.

Война — это результат торговых конфликтов, ее цель — силой меча навязать нашим противникам те экономиче ские условия, которые мы считаем необходимыми для достижения своей коммерческой выгоды. Мы пользуем ся всеми мыслимыми предлогами и поводами к войне, но в основе их всегда лежит торговля (we give all sorts of reasons for war, but at the bottom of them all is commerce).

Каждый, кто хотя бы поверхностно знаком с англий ской военной историей, оценит, насколько верно англий ский морской офицер характеризует здесь причины всех войн, которые когда либо вела Англия. Прежде всего торговый дом „Англия“ оказывался вынужден приме нять военную силу в тех случаях, когда ему казалось, что какая либо конкурирующая фирма вознамерилась обой ти его на мировом рынке. Отсюда войны против Испании в XVI веке, против Голландии в XVII, против Франции в XVIII, а теперь — против нас. Но и в каждом отдельном случае можно доказать коммерческий характер поводов к войнам, которые Англия вела или заставляла вести вместо себя. Мне вспоминается война, которую Англия объявила Испании в 1739 году за то, что последняя не вы платила компенсацию Тихоокеанскому обществу и были задержаны принадлежавшие этому обществу товары.

Вспоминается «завоевание» Индии (1757 г.), которое лорд Клайв предпринял по поручению Ост Индской тор говой компании, чтобы отомстить бенгальскому набобу за пленение ее коммивояжеров и защитить их. Вспоми нается участие Англии в нашей Семилетней войне, како вое особенно поучительно. Англия держала сторону Пруссии, поскольку она, по видимому, вообще была за интересована в ослаблении тогда еще первой морской и торговой державы — Франции, в частности в прекраще нии ее господства в Индии. Но это господство было слом лено в результате завоевания и разрушения Пондишери (16 января 1761 года), тогда как завоевание Канады в 1960 году поколебало позиции Франции на Западе. Та ким образом, 16 января интерес Англии к войне Фридри ха II иссяк. И как следствие, она немедленно отказалась от своего участия в ней! В декабре 1760 года договор об альянсе с Фридрихом был еще раз продлен при полном единодушии парламента;

в следующем же году он не был продлен, несмотря на полные горечи и смирения письма, которые великий король адресовал Питту.

Мне вспоминаются и войны XIX века, которые велись уже непосредственно как торговые и капиталистиче ские: опиумная война с Китаем (1840–1842 гг.), война за золото и алмазы с бурами, наконец война 1914 года.

И поскольку мотивы войны у этого торгашеского наро да всегда имеют коммерческий характер, поскольку это именно те мотивы, которые по праву лежат в основе лю бого капиталистического предприятия и преследуют единственную цель — получение наибольшей возможной прибыли, то впоследствии и сама война начинает рас сматриваться как капиталистическое предприятие и ор ганизуется как таковое. Тогда то и возникает прекрас нейшая мысль: вести войну не своими руками, а руками других. Как для работы бумагопрядильной фабрики на рынке закупаются средства производства и рабочая сила, точно так же, сообразно принципу ведения наемниче ской войны, закупаются пушки и солдаты. Такова исста ри точка зрения воюющего лавочника, которой в антич ности придерживался Карфаген, а в средние века — бан кирские государства Италии. Еще лучше и в меркантиль ном смысле правильнее даже не вести войну на свой страх и риск, а просто поучаствовать в этом предприятии вло жением капитала: таков был способ действий англичан в XVIII веке, когда они прямо таки затопили европейские государства своими субсидиями. К сожалению, в наше время это дельце уже нельзя провернуть с такой же выго дой. Сегодня сделки вообще заключаются с бльшим тру дом: такова повсеместная примета нашего времени, и здесь, как и на рынке сбыта товаров, эти «проклятые немцы» (damned Germans) тоже отравляют жизнь бед ным англичанам.

Сегодня, для того чтобы принуждать остальные наро ды вести войны за английские торговые интересы, требу ется уже несколько более искусный способ действий:

если им уже нельзя, как филиалам и агентствам голов ной конторы, просто отдать распоряжение «поставить» для войны столько то человек (так обращаются с обитате лями колоний, которые, естественно, остаются чужды англичанам и в самой Англии, с вассальными государст вами, такими как Египет или Португалия), то нужно либо вступить с ними в компаньонские отношения, что правильно в отношении наций, придерживающихся та кого же образа мыслей, либо,— как в случае с француза ми, когда еще приходится считаться с чужим достоинст вом и благородством,— умело использовать их слабости, чтобы и эти народы задействовать в означенном предпри ятии.

Если же дело пущено в ход, то глаз заботливого торгов ца должен внимательно следить за тем, чтобы оно велось с наибольшей выгодой и наименьшими потерями. Чужие войска не стоят Англии ни гроша, поэтому ими можно жертвовать по усмотрению;

чужие города можно подвер гать бомбардировке (Антверпен! Остенде под защитой анг лийских орудий!) Свои же войска приходится оплачивать наличными, следовательно, их нужно беречь, насколько это возможно. Особенно дорого стоят английские корабли!

События, происшедшие в силу этого меркантильного принципа в ходе нынешней войны, например в Антверпе не, просто вопиющи! Ни на мгновение не задумавшись о долге, верности и достоинстве, английская армия в назна ченное время покинула осажденную крепость, которую она должна была защищать, чтобы невредимой добраться до кораблей в Остенде, приютивших беглецов. Я уверен, что английским полководцам, т. е. министрам, возглав ляющим торговый дом «Англия», это общество с ограни ченной ответственностью, ни разу не пришла в голову мысль о том, сколь несказанно низок их поступок. Если бы кто нибудь стал их укорять, они бы ответили, что дей ствовали из соображений практичности. И со своей точки зрения они абсолютно правы. Ведь мы уже видели, как их теоретик, Герберт Спенсер, в своей торгашеской этике без обиняков проповедует эту утилитарную мораль.

Но война с применением оружия есть для Англии лишь второстепенная часть войны, которую ныне она сама ведет против нас, ведь участие ее войск, в сущности, не играет в этом предприятии никакой роли, а флот она не посылает в бой, потому что он слишком дорого ей обхо дится. Ее главная война — это, в узком смысле, торговая и денежная война, какую при других обстоятельствах ве дут между собой настоящие (а значит, бессовестные) тор говцы, например владельцы двух крупных торговых до мов подчиненного ранга. Ведь важнейшие средства борь бы, которыми пользуется Англия,— это как раз обычные коммерческие рогатки и козни: бойкот, кража патентов, каперство, сманивание клиентов, подкуп,— предназна чаемые единственно для того (ни о чем другом правление английского дома, по всей видимости, и не думает), что бы вредить нашим материальным интересам.

Как известно, тем, что каперство сохраняется до сих пор, и в нем поневоле приходится участвовать даже вра ждебным Англии народам, мы целиком обязаны одной ей. Глубинная суть ее военных действий раскрывается в том, что она почитает этот подлый способ борьбы их важ нейшей составной частью, от которой она, как мы вновь и вновь слышим на каждой международной конференции, «не может отказаться».

Известно также, что в ходе нынешней войны англий ское правительство рассылает по всем зарубежным рын кам своих эмиссаров, чтобы отбить клиентов у конкури рующих немецких фирм. От войны там ждут прежде все го разорения немецких предприятий за границей, о чем свидетельствует письмо корреспондента «Times» в Па ханге (Малакка), опубликованное в номере от 11 декабря 1914 года:

«Суть этой войны — в обогащении многочисленного количества прирожденных торговцев. С точки зрения британского промышленника, чем дольше будет она длиться, тем лучше для английской индустрии. В на стоящий момент мы, пожалуй, испытываем некоторую стесненность, но уже через несколько лет будем в выиг рыше. К тому времени все немецкие фирмы, размещен ные в британских колониях и подрывающие само суще ство торговой и деловой жизни Британии, окажутся разо рены. Я не сомневаюсь, что предусмотрительное и не делающее ложных шагов британское правительство полностью сознает это положение вещей. Если бы у нас была огромная армия и мы ввели бы ее в бой против Гер мании, чтобы при первом же натиске одержать победу, то последствия не были бы столь значительными. Медлен ное, постоянное давление, как теперь — вот абсолютно правильная политика (!)».

Наиподлейшее, порожденное низменным торгаше ским инстинктом военное средство, которым Англия, как известно, столь мастерски пользовалась на этой вой не,— это так называемое «журналистское окружение» Германии. На свои деньги она проложила или скупила все мировые кабели, которые бесцеремонно использует ныне для распространения лживых сведений;

своими деньгами она подкупила телеграфные бюро, газеты и журналы, иллюстраторов и глав печатных агентств в нейтральном зарубежье, заставив их действовать в ее ин тересах. Всегда торгашеская с головы до пят, ныне она стала еще и грязно торгашеской. Еще никогда война с та кой откровенностью не велась в чисто торгашеском духе, даже самой Англией, ибо она, конечно же, раз за разом совершенствует свою торговую технику. Часто и впрямь кажется, что мы боремся с каким то торговым домом.

Иногда при чтении официальных английских сообщений создается такое впечатление, будто делец пускает в ход еще один козырь в борьбе с конкурентом, например когда объявляется о прибытии индийских частей во Францию:

«Великолепная, первосортная статья, побивающая все прежде напечатанные, поступила сегодня и теперь на на шей витрине!» Рекламные призывы, расхваливание сво его товара и принижение достоинств чужого — все соот ветствует этому образу. Из тех же душевных глубин про исходит и чисто количественное восприятие войны.

Сколько раз мы уже слышали о миллионной армии бла городного лорда Китченера и о стольких то подразделе ниях, прибывших или прибывающих из Канады, Индии или Португалии. Все время цифры, цифры и цифры.

Опять таки, это вполне последовательно для предприни мателя капиталиста, который в растущем обороте видит надежнейшее свидетельство процветания своего дела.

Ведь и сам Черчилль (или это был Ллойд Джордж?) с откровенным бесстыдством заявляет: Англия победит, потому что потратит на это последний миллион. Здесь, таким образом, капиталистическое понимание вещей уже ничем не прикрыто;

здесь без обиняков сказано: для нас война это сделка, как любая другая, и поскольку мы живем в эпоху капитализма, победу в ней получит тот, кто вкладывает больше капитала.

Но из всего, что выявилось в этой войне, наиболее от вратительно то, что англичане рассматривают ее как вид спорта. Когда за счет огромного превосходства в силе «Эмден» удалось наконец заставить сложить оружие, английская пресса, разумеется, торжествовала. Еще бы!

ведь английская торговля избавилась от безжалостного недруга. Но случилось невероятное: героический капи тан фон Мюллер был вознесен до небес. Доберись он до Лондона, говорили тогда, он стал бы там знаменитейшим человеком. Из за чего же? Быть может, из за того что со вершал геройские подвиги, следуя своему долгу и сохра няя верность кайзеру и империи? Вовсе нет! Дело в том, что он достиг выдающихся результатов в спорте! А когда пленные англичане покидали Льеж, они протягивали на шим пехотинцам руки, как это делают футболисты по окончании матча! И очень удивлялись, получая надле жащий ответ — пинок по известной части тела.

Пожалуй, ни в чем другом полная коммерциализация войны не проявляется с такой отчетливостью, как в этом бессознательном смешении войны и спорта. Ибо идея спорта возникла в глубине души торговца, которому ни когда не понять сущность войны. И я сейчас скажу, поче му. Чтобы найти ответ, достаточно лишь рассмотреть культурные ценности и жизненные привычки англичан.

* * * Если оставить в стороне ублюдочное государство и ги пертрофированный хозяйственный аппарат, то что из «культурных ценностей» было создано в торговом доме «Англия» со времен Шекспира?

Мне нисколько не хочется говорить о том, что в Англии называют «религией»;

по существу, это примерно то же, что там имеют наглость именовать «философией». В лю бом случае, если уж оставить в покое Армию спасения, англичанами в этой области не было совершено ни одного сколько нибудь значительного творческого деяния. Уже идеи Реформации были для них привозным товаром, made in German, чего они нам не забыли до сих пор. Но что англичане сумели сделать мастерски, так это, опять таки, приспособить свою, так сказать, метафизическую потребность к своим торгашеским интересам. Добрый бо женька успешно встраивается во всеобщую деловую ак тивность. Англичане даже приобрели свойство «толе рантности» в религиозных вопросах: терпимость намно го лучше согласуется с добыванием прибыли и с ком фортным существованием, чем непреклонная ортодок сия. Вспомним, кстати, что еще Кромвель позволил евре ям вернуться в Англию, так как полагал, что сможет ис пользовать их в финансовой и торговой жизни страны.

Не забудем и того, что в знаменитом билле Якова II (1687 г.), которым восторгаются как «великой хартией» религиозной терпимости, дословно сказано: «религиоз ные преследования не благоприятствуют промышленно сти и торговле (persecution was unfavourable to population and to trade)». Таким образом, в церковной политике это го народа нам тоже приходится констатировать первич ность коммерческих интересов.

Поэзия? Кроме нескольких ирландцев — лорд Байрон, изгнанный из страны и вдрызг разругавшийся со своим народом, да еще один изгнанник, Шелли, в поэме «Леон и Битна» торжественно отрекшийся от своей родины.

Живопись? Слащавые Гейнсборо и Рейнолдс, да исте ричные прерафаэлиты.

Музыка?..

Ни одна духовная ценность культуры не может произ расти на почве торгашества. Ни теперь, ни когда либо в будущем. Но англичанам и не нужна духовная культура.

Духовными ценностями они тяготятся. И потому из глу бин своего существа они произвели две жизненные фор мы, способные выступить как эрзац этих ценностей, хотя при повсеместном распространении эти формы могут привести и к тому, что в народе будут искоренены послед ние остатки духовной жизни: я имею в виду комфорт и занятия спортом. Поскольку об этих двух бичах челове чества я буду подробно говорить ниже в другой связи, здесь достаточно только назвать их.

Впрочем, справедливость требует сказать, что для этих областей материальной культуры англичане действи тельно были подвижниками и покровителями. Кроме того, можно было бы и не упоминать о том, что, по край ней мере на ранних порах, они значительно обогатили и расширили наши технические и экономические возмож ности. Нам еще предстоит оценить, насколько благотвор ными для человечества оказались эти единственные дары, принесенные ему английским народом.

Часть вторая НЕМЕЦКИЙ ГЕРОИЗМ Глава пятая НЕМЕЦКИЙ ДУХ Когда иностранцы философствуют о нынешней войне, они, странным образом, все время возвращаются к одной мысли: война 1914 года — это война Ницше. Ее де развя зала Германия, и вдохновлялась она духом Ницше. Если отвлечься от той лжи, будто это мы одни хотели войны, то в этом заявлении есть доля истины. Но оно страдает одно сторонностью. Войну Ницше можно с таким же успехом назвать и войной Фридриха Великого, войной Гете, вой ной Шиллера, Бетховена, Фихте, Гегеля или Бисмарка:

верно, что это именно немецкая война. И Фридрих Ниц ше был лишь последним певцом и провидцем, сошедшим с небес и принесшим нам весть о том, что из нас родится сын Божий, которого он на своем языке называл «сверх человеком».

Ницше был лишь последним, кто говорил к нашей со вести, быть может, несколько иными словами, но имев шими тот же смысл, что и у всех других великих немцев, его предшественников, и говорил так, как только мог ко гда либо говорить немец, пусть даже сам он предпочитал выглядеть «добрым европейцем». Но что иное он пропо ведовал нам, кроме того, что мы не должны потерять себя в том низменном и пошлом, что подкрадывается к нам снизу и чье обиталище никто, кроме Ницше, не помещал с такой определенностью за пределами царства немецко го духа. И хотя он часто и настойчиво требовал не сравни вать его с предшественниками, мы ныне, здраво оцени вая урожай прошедших лет, знаем, что в наилучшем из того, что он нам сказал, Фридрих Ницше остается граж данином Веймара и Потсдама, коим более всего и подоба ет звание родины немецкого духа (они находятся в цен тре Германии, а ее периферийные пределы образуют Ке нигсберг и Вена).

Так разве этот немецкий дух представляет собой что то единое, что можно было бы охарактеризовать одним сло вом? Уже перечисление упомянутых четырех городов (а ведь наряду с ними свое право отстаивали бы и Виттен берг, и Гамбург, и Кельн, и Мюнхен), по видимому, дела ет бесперспективной попытку однозначно определить суть всего немецкого. «Кто и когда сможет выразить в по нятиях или в словах, что означает: быть немецким? — воскликнул однажды Ранке,— кто назовет по имени ге ний всех наших столетий, прошедших и будущих? Это был бы только новый фантом, который вновь увлек бы нас на каменистый путь».

Немцы «ускользают от всякой дефиниции и уже одним этим повергают французов в отчаяние», полагал Ницше, видевший характерную черту немцев в том, что они ни когда не перестают задумываться над вопросом: «Что значит быть немцем?» И, быть может, единственное, что вновь и вновь обнаруживается во всем немецком, это веч ная изменчивость, постоянное стремление стать иным, из за чего немец, собственно, никогда уже не есть, но все гда находится в становлении, это бесконечное многообра зие, неисчерпаемое богатство отдельных черт и особенно стей, «бездна индивидуальности», выражаясь образным языком романтиков.

Конечно, и этим одним о немецкой душе уже было бы сказано достаточно многое. Но мне кажется, что можно еще точнее охарактеризовать отдельные существенные особенности немецкого духа, которые четко отличают его от любого другого и прежде всего позволяют совершенно точно определить немецкое мировоззрение, подобно тому как мы без труда смогли определить специфическое ми ровоззрение англичан.

Немецкое мышление и мироощущение выражается прежде всего в единодушном отвержении всего того, что хотя бы издалека напоминает английское и, шире, запад ноевропейское мышление и мироощущение. С глубо чайшим отвращением, возмущением и негодованием, «с чувством омерзения» немецкий дух восстал против «идей XVIII века», имевших английскую родословную;

каждый немецкий мыслитель, но также и всякий немец, мысливший по немецки, во все времена с решимостью отвергал утилитаризм, эвдемонизм, т. е. философию вы годы, счастья и наслаждения: вэтомбыли едины братья противники Шопенгауэр и Гегель, Фихте и Ницше, клас сики и романтики, жители Потсдама и Веймара, старые и новые немцы.

Послушаем, для примера, что говорят о вульгарном об разе мыслей англичан два немецких мыслителя, которые в каком то смысле кажутся крайними противниками во взглядах на жизнь (хотя по существу, конечно же, очень близки друг другу!): Фихте и Ницше.

«Первой задачей новой педагогики… должно стать формирование чистой воли… Воспитуемый не должен и слышать ничего о том, что в жизни можно заботиться и беспокоиться о своей безопасности и благополучии, рав но как и о том, что этому можно научиться или что учение хоть как то этому способствует».

«Низость заключается именно в том, чтобы любить свое эмпирическое благополучие и побуждаться только страхом перед его утратой или надеждой на его обрете ние, будь то в нынешней или в грядущей жизни» (Фихте).

«Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и есть последний человек… „Счастье найдено нами“,— говорят последние люди, и моргают».

«Все женское, все рабское и особенно вся чернь: это хо чет теперь стать господином всей человеческой судьбы — о отвращение! отвращение! отвращение!

Они неустанно спрашивают: „как лучше, дольше и приятнее сохраниться человеку?“… Преодолейте мне, о высшие люди… кишенье муравьев, жалкое довольство, „счастье большинства“!» (Ницше).

Что же мы можем противопоставить этому идеалу мел ких лавочников? Можно ли во всяком на немецкий лад ориентированном мировоззрении обнаружить что либо позитивное? Я думаю, можно. И если мне пришлось бы выразить одной фразой, чт именно, я бы вспомнил ста рый корабельный девиз, высеченный на фасаде Дома мо реплавания в Бремене: «Navigare necesse, vivere non est».

«За жизнь мы не держимся, но если уж мы живы, то должны выполнять наш проклятый долг»;

иными слова ми: «Человек, пока жив, должен делать свое дело»;

или:

«Жизнь отдельного человека — ничто, предназначение наше в заботе о великом целом»;

или еще: «Благополучие человека не имеет значения, если только он служит сво ему делу» — как бы ни перевели это изречение, смысл его всегда сводится к одному и тому же. И у кого бы из нем цев мы ни поинтересовались его мнением, любой ответит этим девизом, высеченным над Домом мореплавания в Бремене: и простой человек, бьющийся ныне в окопах за свободу Германии, и мудрец из тех, что служат нам мая ками:

«В том, чтобы мне жить, нет нужды;

главное для меня — выполнять свой долг и сражаться за свое Отечест во, чтобы спасти его, если только его еще можно спасти» (Фридрих М.).

«Попытайся исполнить свой долг, и ты сразу узнаешь, чего стоишь. А что есть твой долг? Требование дня» (Гете).

«Возьмем наши наблюдения над человеческим родом… Также и здесь жизнь никоим образом не подарок, предна значенный для наслаждения, а задача, урок, над кото рым нужно потрудиться» (Шопенгауэр).

«Что мне до счастья;

разве я стремлюсь к счастью?

Я стремлюсь к своему делу».

«В чем то самое высокое, что можете вы пережить?

Это — час великого презрения… Час, когда вы говорите:

„В чем мое счастье? Оно — бедность и грязь и жалкое до вольство собою…“» «Мы (имморалисты) оплетены крепкой сетью и кожу хом обязанностей и не можем выбраться оттуда — в этом именно и мы, даже мы, суть „люди долга“. Порою, прав да, мы танцуем в наших „цепях“ и среди наших „мечей“;

чаще же, и это тоже правда, мы скрежещем зубами под их тяжестью и мечемся нетерпеливо в сознании таинст венной суровости нашего жребия. Но мы можем делать что угодно: болваны и очевидность говорят против нас — „это люди без чувства долга“,— болваны и очевидность всегда против нас». (Ницше для меня особенно ценен как главный свидетель в том, что касается немецкого мышле ния и немецких ценностей, потому что поверхностным читателям он кажется, скорее, противником немецкой сути, устроенным иначе, чем его великие предшествен ники — немцы.) Часто говорят, что такое мировоззрение порождено на шей спекулятивной философией и что «категорический императив долга» нам привил Кант. Это, конечно, не правда. Уже упоминание имен тех немцев, что жили до Канта и тем не менее исповедовали ту же мораль, доказы вает, что этот вывод ложен. Утверждать, будто бы Кант выдвинул некие моральные принципы и учил неким оп ределенным законам восприятия жизни, означало бы со вершить горькую несправедливость по отношению к нему самому, означало бы целиком и полностью исказить дух его учения. Напротив, подобно тому как он, по его же собственным словам, только открывает формы познания, а не изобретает их, точно так же и моральный закон он не полагает, следуя своему усмотрению, а только раскрыва ет его в определенных формах, а также указывает на его сверхчувственное происхождение. Общеизвестно пре красное место, единственное, в котором даже Кантова манера письма приобретает слегка патетическое звуча ние, где он выводит божественное происхождение созна ния долга из разумных оснований:

«Долг! Возвышенное, великое имя… Каков твой дос точтимый исток и в чем корень твоего благородного про исхождения?.. Не иначе как в том, что возвышает чело века над ним самим (как частью чувственного мира), что связывает его с порядком вещей, который можно мыс лить только рассудком и который в то же время стоит над всем чувственным миром, в том числе и над эмпирически определенным бытием человека во времени, над цело купностью всех целей (которая, как моральная, только и соразмерна таким безусловным практическим законам).

Это не что иное, как личность, т. е. свобода и независи мость от всего природного механизма, но в то же время рассматриваемая и как способность такого существа, ко торое подчинено своеобразным, а именно данным его соб ственным разумом, чистым практическим законам, и, таким образом, лицо, принадлежащее чувственному миру, подчинено своей собственной личности, поскольку оно в то же время принадлежит и умопостигаемому миру;

потому не удивительно, что человек, поскольку он при надлежит обоим мирам, в связи со своим вторым, и выс шим, предназначением должен относиться к собственно му своему существу не иначе как с почтением, а к его за конам — с высочайшим вниманием».

Ведь подлинно великое достижение немецкой филосо фии — и только немецкой, тогда как философии всех прочих стран застряли на категориях рассудка,— состо ит в том, что она поставила себе задачей силою разума свить такую нить, которая от нашей жизни на этой Земле вела бы в строгую тишину того духовного царства, откуда мы пришли и куда мы возвращаемся;

в том, что она оты скала сверхчувственное в самом разуме и тем самым впервые сделалась собственно философией.

Эта немецкая философия действительно, самим делом своего мышления, возносится к тому неизменному, что, по прекрасному выражению Фихте, «больше любой бес конечности» и только в нем находит истинное бытие:

«Время, вечность и бесконечность она видит в их воз никновении из явления и проявления того единого, что само по себе совершенно незримо и может быть правиль но схвачено только в этой своей незримости. Согласно этой философии, бесконечность сама по себе ничтожна и не обладает никаким истинным бытием: она есть только средство, с помощью которого становится зримым то единственное, что есть и что есть только в своей незримо сти, благодаря чему для нее в круге образности созидает ся образ, призрак и тень самого этого незримого. Все, что в пределах этой бесконечности образного мира может еще стать зримым, есть, таким образом, ничтожнейшее Ничто, тень тени, и это только средство, с помощью кото рого становится зримым то первое Ничто, Ничто беско нечности и самого времени, благодаря чему мысли от крывается простор для взлета в область необразного и не зримого бытия».

Поэт выразил эту идею кратко:

«Все преходящее — Только сравненье…» Гете будто бы мыслил чуть «реалистичнее», точнее «материалистичнее», «натуралистичнее» великих пред ставителей немецкой трансцендентальной философии!

Но это не так: мне кажется, что только тот постигнет весь смысл и всю ценность также и поэзии немцев, кто как ее глубочайший основной тон услышит эту веру в су ществование обоих миров, которым принадлежим мы, люди. Две жизни проживаем мы на Земле: низшую, чув ственную и — высшую, духовную. Первая разъединяет нас, вторая соединяет. И весь смысл земных скитаний со стоит в том, что из первой, низшей, чувственной жизни мы восходим к высшей, духовной, где воссоединяемся с миром духов, из которого пришли. Стало быть, мы долж ны преодолеть жизнь, справиться с этой жизненной зада чей. В удивительном согласии друг с другом два наших величайших поэта попытались выразить в образе испепе ляющего огня это очищение, это возвышение чувствен ного человека к более высокой форме бытия человека ду ховного;

слова эти известны каждому:

«И пока ты не обрел Смерть и становленье, Будешь ты бродить средь дол Мрачным привиденьем…» «Надо, чтобы ты сжег себя в своем собственном пламе ни: как же мог бы ты обновиться, не сделавшись сперва пеплом!» — вторит им Заратустра.

И это главная мысль философии Ницше, который, правда, иногда примеряет в своих афоризмах личину мо ниста, но по существу его мышление все же остается трансцендентальным. Ведь в противном случае его уче ние о преодолении себя самого, которое он провозглаша ет как последнюю мудрость, не имело бы вовсе никакого смысла: его идеал сверхчеловека был бы истолкован в духе животноводства. Прислушаемся к возвышающим словам Заратустры:

«Многое ценится живущим выше, чем сама жизнь… Так приносит себя в жертву и больший и из за власти ставит на доску — жизнь свою. В том и жертва великого, чтобы было в нем дерзновение, и опасность, и игра в кос ти на смерть… И вот какую тайну поведала мне сама жизнь: смотри, говорила она, я всегда должна преодолевать самое себя… С моими слезами иди в свое уединение, брат мой.

Я люблю того, кто хочет созидать дальше себя самого и так погибает».

О чем ином говорится в этих словах, как не о том, чему учит нас и Фаустова идея. Жертвой оканчивается судьба человека: выполнением его собственной задачи, в резуль тате чего он перерастает пределы своей телесности и воссо единяется с царством духов, возвращается к своей Родине.

Здесь же находит свое глубочайшее обоснование идея долга. Мне кажется, в немецком языке (и только в нем, в единственном «праязыке», как полагал Фихте) одно сло во заключает в себе смысл всех наших стремлений, всего нашего мышления и поэзии: это слово «задача» [Aufgabe]. Пока мы живы, мы должны выполнять некую задачу, задачу, которая растворяется в тысяче повсе дневных задач. Жизнь — это задача, заданная нам выс шей силой. Но исчерпывая содержание нашей жизни, мы во всех наших трудах отдаем частицу самих себя [geben… uns auf], и это отречение от своего собственного Я доставляет нам единственное глубокое удовлетворе ние, которое может предложить земная жизнь, приносит нам душевный покой, поскольку благодаря этому отрече нию мы достигаем соединения с тем божественным, ото рванность и отринутость от которого вызывает нашу наи большую печаль и страдание на Земле.

Но самой отрадной особенностью нашего немецкого мышления является то, что соединения с божеством мы достигаем уже на Земле и достигаем его не умерщвлени ем плоти и воли, а энергичной творческой деятельно стью. Мы отдаем себя в деятельной жизни, в ходе бес престанной постановки и выполнения новых и новых задач, и это придает нашему миропониманию всепобеж дающую силу, делает его непревзойденным на этой Зем ле. Именно поэтому я называю такое миропонимание воительским, героическим, и теперь читатель видит, к какому пункту я его подводил: быть немцем значит быть воителем, английскому торгашеству в области жизни и духа мы противопоставляем немецкий геро изм.

Торгаш и герой — они образуют два великих тезиса, как бы два полюса для ориентации человека на Земле.

Торгаш, как мы видели, подходит к жизни с вопросом:

что ты, жизнь, можешь мне дать? он хочет брать, хочет за счет по возможности наименьшего действия со своей сто роны выменять для себя по возможности больше, хочет заключить с жизнью приносящую выгоду сделку;

это оз начает, что он беден. Герой вступает в жизнь с вопросом:

жизнь, что я могу дать тебе? он хочет дарить, хочет себя растратить, пожертвовать собой — без какого либо ответ ного дара;

это означает, что он богат. Торгаш говорит только о «правах», герой — только о лежащем на нем долге;

и даже выполнив все свои обязанности, он все еще чувствует в себе склонность отдавать:

«Исполненная обязанность все еще ощущается как долг, потому что ее исполнением никак не можешь удо вольствоваться» (Гете).

«Так хочет этого характер душ благородных: они ниче го не желают иметь даром, всего менее жизнь.

Кто из толпы, тот хочет жить даром;

мы же другие, кому дана жизнь,— мы постоянно размышляем, что мог ли бы мы дать лучшего в обмен за нее!» «Ваша жажда в том, чтобы самим стать жертвою и дая нием;

потому вы и жаждете собрать все богатства в своей душе…» «…Ужасом является для нас вырождающееся чувство, которое говорит: „все для меня“».

Это вновь говорил Заратустра.

Но добродетели героя противоположны добродетелям торгаша: все они позитивны, все будят жизнь и придают жизни;

это «дарящие добродетели»: готовность к самопо жертвованию, верность, простодушие, почтительность, храбрость, благочестие, послушание, доброта. Это добро детели воина, добродетели, которые полностью развер тываются на войне и благодаря войне, как и вообще геро изм только на войне и благодаря войне вырастает в свой полный рост. Чтобы это понять, нам надо еще глубже вникнуть в суть героического мировоззрения. Нужно бу дет ознакомиться с направлением тех идей, которые с не обходимостью содержатся во всяком земном героизме и ведут нас к идеям отечества и государства.

Глава шестая НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ ОТЕЧЕСТВА Героическое понимание жизни с необходимостью и сразу приводит к патриотической настроенности. Нет ге роизма без отечества, но можно сказать и наоборот: нет отечества без героизма. Поэтому у торгашеского англий ского народа нет даже такого слова — «отечество»;

идея эта ему полностью чужда.

Главное в героическом миропонимании, которое мож но также называть идеалистическим, это, как мы виде ли, невысокая оценка натуралистической жизни отдель ного человека, каковой, с точки зрения этого миропони мания, призван отдать себя, пожертвовать собой, чтобы такой ценой достичь более высокой духовной жизни:

«Не поставивши жизнь на кон, Не добудешь жизни закон…» Стало быть, каждый служит какому то делу, чему то надындивидуальному, и тем самым порождает мир над собой и вне себя. Но чтобы действия отдельного человека не остались бессмысленными, они должны в высшей жизни смыкаться в некое живое единство;

из разрознен ных действий индивидуума должно вырастать целостное произведение, у которого есть своя жизнь и которое как раз живет на этой Земле подлинной жизнью, которое и является собственно действительным в этом мире, тогда как отдельная жизнь подобна лишь промелькнувшей тени. Эта надындивидуальная жизнь, которой и ради ко торой живет отдельный человек, предстает перед нами в идее народа или отечества.

Убежденность в том, что мы призваны жить и умереть за это целое, которое живет над нами, которое продолжа ет существовать даже без нас и против нашей воли;

что только его жизнь является действительной жизнью, по тому что это жизнь в Боге и жизнь в духе,— это нравст венное сознание образует содержание идеи отечества и не имеет никакого отношения к сентиментальной привя занности к «родному дому и клочку земли». Не имеет она отношения и к так называемой «национальной гордо сти», свойственной англичанам, гордости, у которой нет никакого нравственного и духовного основания. Это на циональное чувство англичан, которое в каждом из них пробуждает гордость за принадлежность к такому «силь ному» государству, как английское, больше всего напо минает гордость коммивояжера, кичащегося тем, что служит в самом крупном и самом почтенном торговом доме города. Что национальное чувство англичан не име ет ничего общего с той любовью, какую немцы испытыва ют к отечеству, становится ясно из того, что первое кон чается там, где начинается вторая, а именно, где требует ся пожертвовать собой ради отечества. Рекрутский барабан разъезжает ныне по Англии, пытаясь созвать мо лодых англичан под знамена ради защиты отечества. Но никто не готов жертвовать собой, никто не следует при зыву. Те, кого удается завербовать, идут на это потому, что видят тут выгодную сделку.

Благое провидение властвует над судьбами немецкого народа, призванного к самому высокому на этой Земле.

Извилистыми путями нелегкой политической истории оно провело его к вершинам героического миропонима ния, и все ошибки в своей политической жизни наш на род тоже совершал из любви к отечеству и руководству ясь идеей отечества, более глубокой в духовном и нравст венном смысле.

Нашим благословением было, что в те века, когда за падноевропейские нации разрастались в мощные госу дарственные образования, когда шел дележ внешнего мира, мы оставались в стороне и потому, отлученные от всякого внешнего могущества, могли свободно завоевы вать царство внутреннего человека. Когда полностью сформировалась английская мировая империя, в грани цах которой иссохло все подлинно человеческое, тогда же, в конце XVIII века, в области немецкого духа сфор мировался свободный, духовный и нравственный чело век:

«… сын времени созревший».

То, чего немец был лишен во внешнем могуществе, он приобрел во внутренней силе.

Та же политическая убогость Германии способствова ла развитию в ней более глубокого и богатого понимания народности и патриотизма. Правда, какое то время каза лось, что немецкий дух готов перейти границы народно го и патриотического сознания и пуститься в погоню за фантомом безродной мировой буржуазии. Но этой опас ности удалось избежать благодаря надежному инстинк ту немецкого чувства. Уже в эти годы чистейшего вей марства в умах и сердцах наших лучших людей все же пробило себе путь то убеждение, что человек укоренен в национальном, оттуда получает свою силу и обязан от платить за это наилучшим из того, что имеет. Упомяну тая выше логически необходимая связь героико идеали стического мировоззрения с любовью к отечеству в умах таких людей, как Вильгельм фон Гумбольдт и Фридрих Шиллер, установилась уже на рубеже XVIII—XIX столе тий. На примере Гумбольдта видно (и это особенно удач но показал Фридрих Майнеке в одной из замечательных глав своей книги «Мировая буржуазия и национальное государство»), как строгий и честный перед самим собой индивидуализм благодаря только своим силам и раз мышлениям неминуемо приходит к признанию надын дивидуальных жизненных начал, «которыми объемлет ся и ограничивается, но в то время поддерживается и оп лодотворяется жизнь отдельного человека». «Сам по себе человек слаб,— пишет Гумбольдт в одном сочине нии 1793 года,— и не может достичь многого своими соб ственными, скоро иссякающими силами. Ему нужна вы сота, на которую он может стать, нужна масса людей, ко торая для него что то значит, нужен ряд, к которому он может примкнуть. И этого преимущества он неизменно достигает, по мере того как в нем прорастает и развивает ся дух его нации, его рода, его эпохи». 18 марта 1799 года он пишет из Парижа Гете: «Раз уж Вам извест на ограниченность моей натуры, Вы должны понять, что все окружающее меня за пределами Германии неизмен но ощущается мною как чужеродное… Тот, кто занима ется философией и искусством, более тесно связан со сво им отечеством, чем кто либо другой… Философия и ис кусство больше нуждаются в собственном языке, который сформировали для себя ощущение и духовный настрой и который в свою очередь участвовал в их фор мировании».

Шиллер в своем «Вильгельме Телле» тоже вкладывает в уста одного из своих героев, Аттингаузера, возвышен ные слова об отечестве, которые и сегодня убедительней шим образом наставляют нас в патриотическом долге.

И конечно, патриотизм веймарцев отличался своеоб разной окраской: он был полностью лишен политическо го характера. Подобный патриотизм я выше назвал куль тур патриотизмом. Это любовь к немецкому народу, к не мецкой культуре, любовь к отечеству немцев, но, собственно, не немецкая любовь к отечеству. Ибо куда же было распространиться последней в те времена, когда германская политика испытывала глубочайшее униже ние? Поэтому патриотизм тех дней несет на себе отчетли вый аполитический отпечаток, как это всего явственнее выступает в одном из обнаруженных в наследии Шилле ра фрагментов, в котором мы можем видеть план стихо творения «Величие Германии». В нем сказано:

«Отлученный от политической жизни, немец основал для себя особую ценность, и если бы даже империя погиб ла, его достоинство осталось бы незатронутым. Достоин ство это есть нравственная величина, она живет в культу ре и в характере нации, который не зависит от ее полити ческих судеб… Когда закачалась политическая империя, духовная только укрепилась и стала еще совершеннее».

В этих словах можно услышать отголосок той боли, ко торую в условиях бедственного политического положе ния империи испытывал, по видимому, каждый немец.

Но его перекрывает гордость за единственную в своем роде духовность немецкого народа. И пусть весь патрио тизм того времени мог выразиться только как культур патриотизм,— я утверждаю, что именно он способство вал углублению немецкой идеи отечества и немецкой любви к отечеству;

именно он на все времена придал не мецкому патриотизму тот особый отпечаток, которым мы по праву гордимся сегодня. Своими глубокими корнями немецкий патриотизм уходит в плодородную материн скую почву героического мировоззрения, а крону его про низывают лучи наивысшей духовной и творческой куль туры. Особенно удачно это удалось выразить Фридриху Майнеке, который писал: «Очистив идею нации от всего политического и вместо этого вложив в нее все добытые духовные блага, ее вознесли в сферу вечности и религии».

Глава седьмая НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ ГОСУДАРСТВА Свидетельством изобилия немецкого духа и силы не мецкой любви к отечеству служит то, что этот народ, ко торый до самого последнего времени не имел объединяю щего государства, породил идею государства такой глу бины и достоинства, какой не бывало со времен Платона.

Идею государства, которая с неуклонной необходимо стью вытекала из героического немецкого мировоззре ния и которая в своей монументальности вновь превзо шла противоположное ей понимание государства, свой ственное английским лавочникам.

Я говорю: «немецкое понимание государства» не в том смысле, что оно во все времена господствовало в мире не мецких идей. Мы пережили целые эпохи, когда англий ский торгашеский дух с удобством устраивался в Герма нии и нам проповедовались учения св. Манчестера. Здесь я имею в виду не политические теории немецких мысли телей, которые в XVIII веке тоже принимали учение о го сударственном договоре в качестве исходного пункта всех своих теорий государства. Ведь мы оскорбили бы чест ную память Пуфендорфа, Томазия, Вольфа и Канта, если бы в силу того, что они отдали дань господствовавшей и модной тогда теории договора, захотели поставить их на одну доску с теми лавочниками, которые в своих теорети ческих построениях усердно пытались выставить госу дарство всеобщей торговой сделкой. Несмотря на фор мальное совпадение их политических теорий с англий скими, их дух был все же немецким духом, и от англий ских теоретиков их отделял целый мир. Вспомним, что, к примеру, учение Кристиана Вольфа о «естественном пра ве» (jus naturae) исходит из обязанностей отдельного че ловека, над которыми лишь потом надстраиваются его права: «право возникает из обязанности (jus oritur ex obligatione);

обязанность первичнее права, и если нет обязанности, не будет и права (obligatio est prior jure, et si nulla esset obligatio, nec ullum jus foret)».

Но, конечно, особенно неправы мы будем по отноше нию к Канту, если его учение о государстве, из за того, что оно содержит договорный момент, свалим в одну кучу с теориями торговцев, основная мысль которых со стоит, как мы видели, в том, чтобы найти полезные осно вания возможной заинтересованности индивидуумов в государстве. Однако «столь же софистические, сколь бесполезные рассуждения о предназначении государст ва» (как это назвал Родбертус), полностью отсутствуют в политическом учении Канта. Если мы, к примеру, про чтем, что он пишет о различии активного и пассивного гражданина государства, заявляя, что пассивные граж дане (т. е. лица, которые понуждаются к поддержанию своего существования «не собственной волей, а распоря жением других лиц») являются «всего лишь подсобны ми рабочими в общем деле, потому что командовать ими и защищать их приходится другим людям, и потому они в гражданском отношении несамостоятельны»;

или что «происхождение верховной власти в практическом ас пекте для народа непостижимо, т. е. подданным не сле дует… особенно умничать по этому поводу;

или, что те зис „всякая власть — от Бога“ — это не историческое ос нование гражданской конституции, а идея, как принцип практического разума, и т. п., то все это, конечно, в дос таточной мере доказывает, что по духу он никогда не имел ничего общего с западноевропейскими механико материалистическими и индивидуалистическими тео риями государства.

Но мыслители рангом помельче начали было торговать у нас вразнос английским пониманием государства, не без того, правда, чтобы его каждый раз разрушали полно весные удары.

Вспомним конец XVIII века, когда г н фон Шлецер мог написать в своем «Всеобщем государственном праве»:

«Государство было изобретено людьми, они создали его ради своего блага, подобно тому как ими были введены страховые бюро и т. п». Тогда же среди «романтиков» появились первые противники этих заимствованных воз зрений, которые с особой настойчивостью и противопос тавили им другие, а именно немецкие, воззрения.

Так, Адам Мюллер, говорил:

«Государство — это не просто мануфактура, молочная ферма, страховое бюро или меркантильное сообщество;

государство — это внутренняя взаимосвязь всех физиче ских и духовных потребностей, всех физических и духов ных богатств, всей внутренней и внешней жизни народа, образующая грандиозное, энергичное, непрестанно дви жущееся живое целое».

И чтобы сразу же дать слово другому романтику, я хочу здесь привести слова Новалиса, который в поэтиче ской форме уже почти в полной ее глубине и чистоте вы разил немецкую идею государства, отбросив все то, что апостолы блаженства успели нафилософствовать о госу дарстве, понимаемом ими как страховое общество на вза имных интересах:

«Всякая культура возникает из взаимоотношений че ловека и государства… Человек пытался сделать государ ство подушкой для своей лени, и все же оно должно быть чем то прямо противоположным. Государство — это ос настка для всякой деятельности, его предназначение в том, чтобы сделать человека абсолютно сильным, а не аб солютно расслабленным, сделать его не самым ленивым, а самым деятельным существом. Государство не избавля ет человека от труда, а, скорее, до бесконечности умножа ет его изнурительность;

но при этом и силы человека воз растают до бесконечности».

Затем для Германии вновь наступили сумрачные вре мена, когда в 1860–1870 е годы представители так назы ваемой манчестерской школы без всякого стыда сбывали в немецких переулках импортный английский товар как произведенный в Германии. Я уже рассказывал, как им был дан отпор социалистом Лассалем, к которому при соединился социалист Родбертус. Известно и то, что сего дня эта «манчестерская теория» с презрением отброшена теоретиками и практиками Германии как совершенно ошибочная и негодная. Так можем ли мы сказать, что в понимании государства немецкий дух достиг единолич ного господства в самой Германии? Или же некоторые го ловы все еще не могут отказаться от воззрений англий ского торгашества?

Если мы спросим теперь, в чем состоит суть немецкой идеи государства, то должны будем охарактеризовать не мецкое понимание государства как объективно органи ческое;

это означает, что оно опирается на следующую фундаментальную идею: государство не было основано или образовано никакими индивидуумами, оно не явля ется просто скоплением индивидуумов, и назначение его не в том, чтобы споспешествовать каким бы то ни было индивидуальным интересам. Напротив, государство есть собранная в единство народная общность, сознательная организация надындивидуального, которому отдельные индивидуумы принадлежат как его части. Если героиче ское миропонимание пробилось к признанию надынди видуального существования и власти, то, как я уже гово рил, оно с неукоснительной необходимостью должно было прийти и к этой идее государства, потому что только в форме государственного единства присущее народу жи вое всеобщее могло осознать себя и сделать для себя пред метной свою собственную сущность.

Поскольку противники вышеописанного понимания государства часто пытаются принизить его значение, на зывая его «реакционным» и противопоставляя «прогрес сивной» теории государства, рожденной английским торгашеским духом, я хочу снова привести слова Ферди нанда Лассаля, в которых он оглашает свою точку зрения на сущность государства (сходную с теорией его учителя Фихте) из «Рабочей программы», § 36:

«Государство представляет собой это единство индиви дуумов в некоем нравственном целом, единство, которое в миллионы раз увеличивает силы всех отдельных лю дей, в него включенных… Таким образом, цель государ ства состоит в том, чтобы направить человеческое суще ство на путь позитивного развертывания и прогресси рующего развития, иными словами, способствовать тому, чтобы предназначение человека — т. е. культура, создавать которую способен человеческий род,— реали зовалось в действительном бытии;

государство есть раз витие человеческого рода в направлении к свободе.

В этом подлинно нравственная природа государства, его истинная и высшая задача».

«Развитие в направлении к свободе» — это звучит в духе Фихте;

свобода отдельного человека развиваться в направлении нравственного совершенства, которым он изначально обладает как идеальная сущность, т. е. в при ближении к идее стать в действительности тем, что он есть в идеале. «Сколь бы серьезные различия ни разделя ли нас с вами, господа,— торжественно обращается Лас саль к своим судьям в заключении своей знаменитой за щитительной речи перед апелляционным судом,— этому разрушению всякой нравственности мы все же противо стоим рука об руку. Древний огонь богини Весты, очаг всякой цивилизации — государство защищаю я вместе с вами от этих современных варваров (т. е. манчестерцев)!» С этой идеей государства теснейшим образом связано понимание того, что по отношению к целому отдельные люди имеют прежде всего обязанности, права же для от дельных лиц могут выводиться лишь в меру того, как ими исполняются обязанности. При последовательном претворении в жизнь это понимание государства отверга ет также и схематическое, чисто количественное уравни вание всех индивидуумов между собой по их ценности и в качестве идеала выдвигает призыв: дать всем отдельным людям, столь различающимся в своих способностях и достижениях, возможность развертывать свою сущность таким образом, чтобы в результате выигрывало целое.

Именно поэтому такое воззрение (хотелось бы обратить на это внимание) называется органическим: не потому что, как полагают многие, в нем государство сравнивает ся с организмом в биологическом смысле (такое сравне ние следовало бы либо оставить в стороне, либо приме нять крайне аккуратно: оно легко может привести к за блуждению, в частности потому что в каждом случае, где ему отдается предпочтение в какой либо теории государ ства, эту теорию обычно причисляют к объективно орга ническим в духе немецкого понимания государства, что не всегда справедливо,— к примеру, политическая тео рия Гоббса целиком и полностью порождена англий ским, а не немецким духом), а потому что оно с полным на то правом называется органическим и противопостав ляется английскому, механическому воззрению, что в нем отношение отдельного человека к целому понимает ся в «органическом» смысле, поскольку в духовном смысле отдельные люди должны «органически» входить в духовное целое. Если хотите, речь здесь идет и о сравне нии в биологическом смысле, но только понимается оно совершенно по другому. Государство, без сомнения, яв ляется живым существом, но существом метабиологиче ским, духовным, которому отдельные люди причастны своей духовной жизнью.

Впрочем, они не перестают при этом быть самостоя тельными отдельными людьми и сохраняют свою цен ность как таковые. В этом состоит отличие немецкого по нимания государства от античного. Между тем, немец кий дух воспламенился именно от духа античного, и Платоново государство явилось прообразом всех полити ческих идеалов Германии. Как объяснял рабочим Лас саль, в Германии манчестерской идее государства, «к счастью, активно противоборствует классическое образо вание, ставшее ныне неотъемлемым фундаментом не мецкого духа». Но своеобразие немецкого понимания го сударства состоит в том, что в нем индивидуум не погло щается государством, что оно стремится примирить немецкий индивидуализм и христианское признание внутренней ценности человека с античной (заметим, кстати,— и французской!) идеей всевластия государства.

Мы должны помнить замечательные слова Фихте, в ко торых он предостерегает от чрезмерной эксплуатации го сударственной идеи. В одной своей речи он говорит:

«Немецкая проницательность… непоколебимо убеди лась в том, что… раны и увечья, нанесенные отдельному человеку, не могут быть залечены никакой сколь угодно великой славой всей нации».

Но под этим он, конечно же, не подразумевает, что от дельный человек должен оставаться невредимым, пусть даже ради этого пострадает слава нации. Нация остается живым существом высшего уровня, и о том, чтобы жизнь его сохранялась, как раз должно позаботиться го сударство. Государство — это мощное оружие, данное нации для того, чтобы она могла постоять за себя в борь бе с враждебными силами. Нация и народная общность очень скоро распадутся под воздействием извне, если их не будет охранять сильное государство: именно так госу дарственная проблема выглядит с внешней точки зре ния. А от нее мы сразу приходим к проблеме войны, на ходящейся в тесной логической связи со всем прежде сказанным.

Мы должны достичь ясного осознания того, что одно национальное государство с необходимостью предпола гает существование других государств, благодаря чему может существовать и оно само. Эту богатую содержани ем мысль первым высказал, кажется, Адам Мюллер, придавший ей следующую формулировку:

«Как могли бы все бесчисленные индивидуумы, из коих состоит государство, знать, что они образуют некое целое, если бы другие государства, другие политические целостности не напоминали им об этой их взаимосвязи и не принуждали бы их охранять общность, в которую они сплочены».

Но природа всякого государства непрерывно требует, чтобы с ним считались как с живым существом, требует постоянного сравнения и соизмерения его с другими го сударствами. Однако жизнедеятельность включает в себя также, и прежде всего, органическое расширение: в каждом государстве живет «внутреннее, совершенно не сознаваемое ныне живущим поколением, но порождае мое импульсом предыдущих поколений стремление к жизненному росту», как опять таки, уже подводя черту, выразился Адам Мюллер.

«Жизненный рост» имеет место в органическом госу дарстве. В нем господствует не мертвая, обусловливае мая чисто коммерческими причинами тенденция к экс пансии, какую мы могли наблюдать на примере англий ской мировой империи, представляющей собой механи ческое нагромождение частей. Все силы, все органы, все члены государства должны всегда оставаться в гармони ческом отношении друг к другу — это убеждение также образует важную составную часть того, что мы здесь опи сали как объективную, органическую, т. е. немецкую идею государства.

Эта идея собственной органической жизни каждого го сударства встает на место разделяемого всеми мелкими лавочниками представления о мертвом равновесии, под держиваемом между отдельными государствами,— мысль, заключающая в себе все необходимые направле ния здоровой государственной политики, но здесь не ме сто развивать ее дальше. В будущем о ней будет сказано подробнее.

Сейчас же достаточно указать, что борьба, которую ве дут между собой государства, т. е. война между различ ными народами, представляет собой неизбежное сопутст вующее явление во всякой государственной жизни, пока она остается жизнью. Оправдание войны содержится в естественном устройстве всего живого, к каковой сфере относятся и государства. «Справедлива та война, которая необходима (quella guerra giusta, che necessaria)»,— сказал человек, преподававший историю целому миру лавочников. Противоположность торгашей и героев вы ливается здесь в противоположность лавочников и вои нов, между которыми мы и должны выбирать.

Глава восьмая НЕМЕЦКИЙ МИЛИТАРИЗМ «Германия рвется в бой»,— заявляют, как мы видели, наши враги. И мы согласились с ними. Но что означает этот милитаризм? Об этом сами немцы и иностранцы придерживаются крайне различного мнения. Воззвания против милитаризма, которые были оглашены в послед ние месяцы, свидетельствуют о том, что за границей от сутствует глубокое понимание его сущности. Если от влечься от сказанного о немецком милитаризме, напри мер, профессором Ларсеном в Дании или доктором Джи но Бертолини в Италии (к ним можно добавить еще пару человек, чьи высказывания до меня не дошли), то все, что простые и высокопоставленные иностранцы говори ли об этом в последнее время, можно с полным на то пра вом назвать чепухой. И это новое подтверждение тому, что чужеземец не может нас понять, за исключением тех немногих выдающихся личностей, кого благосклонная судьба вознесла к высотам немецкого духа.

Наглядным примером того, насколько мышление чу жестранцев, особенно разделяющих торгашеский на строй, несостоятельно в осмыслении такой проблемы, как немецкий милитаризм, является опять же Герберт Спенсер.

Спенсер, как мы уже видели, противопоставляет друг другу два типа общества: военное и индустриальное, при чем, конечно же, оценивает первый тип как низший, а второй — как высший. Но то, как он описывает общество военного типа, показывает, что он не имеет ни малейшего представления о его сущности (тогда как «индустриаль ный тип» анализирует, ведомый утонченнейшим торга шеским инстинктом). Все высказанное им — только по верхностно, например в том случае, когда в качестве «фундаментального принципа» военного типа он не мо жет назвать ничего, кроме «принуждения к совместному действию» (Социология, § 554).

Основная ошибка его точки зрения (как и всякой ино странной, которая в таких вещах, по выражению Фихте, всегда «напугана призраком смерти») состоит в том, что он считает первичной ту или иную определенную инсти туцию, из которой должен проистекать тот или иной оп ределенный дух, т. е. меняет местами причину и следст вие, поскольку это как раз любое социальное или госу дарственное учреждение представляет собой форму внешнего проявления того или иного определенного духа. Все благонамеренные чужестранцы постоянно хо тят освободить нас от какой либо «институции», к при меру, председатель Гарвардского университета проф.

Элиот хотел бы создать для нас новую, более совершен ную конституцию, чтобы мы терпением и упорством по немногу приблизились к высотам американской культу ры. Другие намереваются избавить нас от нашего кайзе ра, видимо, тяготящего нас неким бременем. Большинст во же озабочено тем, чтобы «освободить» нас от милита ризма. Все время тут бьется одна и та же извращенная мысль — будто все эти учреждения суть нечто внешнее, что лежит на немецком народе, как тюк на осле. Напро тив, следовало бы уразуметь, что всякое внешнее прояв ление общественной и государственной жизни — это ес тественная эманация духа, тот или иной народ одушев ляющего.

Так и милитаризм поначалу представляется чем то внешним, поскольку он институционален. Он проявляет ся во всеобщей воинской обязанности, в устрашающей во енной мощи, с которой ныне тщетно пытаются совладать вся Европа и половина остального мира;

проявляется на бесчисленных казарменных дворах, в их кому то более, а кому то менее приятных «красотах»;

в демонстративно воинственной роскоши, в пулеметах и густых усах, в во енной выправке и разнообразии военной формы.

Но все это как раз только внешние покровы. То, что здесь проявляется, порождено особым духом, воздейст вие которого простирается гораздо дальше, чем хватило бы глаз, которым проникнут весь наш народ и который присутствует в тысячах и тысячах других жизненных яв лений, во всех областях нашего публичного и частного, внешнего и внутреннего бытия. Каков же, спросим мы теперь, этот дух, который порождает милитаризм или сам как милитаризм проявляется?

Чем иным и может оказаться немецкий милитаризм, как не порождением немецкого духа, который мы уже рассмотрели? Можно, пожалуй, сказать: это тот же са мый немецкий дух в его живом воздействии, в его прояв лении во внешних жизненных формах. Милитаризм есть зримая форма немецкого героизма. Милитаризм есть во площение героических принципов, особенно в том, что касается подготовки и ведения войн.

Милитаризм — это героический дух, поднявшийся на ступень воинского духа. Это Потсдам и Веймар в их тес нейшем союзе. Это «Фауст», «Заратустра» и партитура Бетховена — в окопах. Ведь «Героическая» и «Эг монт» — это тоже чистейшей воды милитаризм.

Если же спросить, что он представляет собой в частно стях, если попытаться полностью постичь его своеобра зие с помощью понятий, то, по моему мнению, в милита ристском духе можно будет выделить следующие состав ляющие.

Прежде всего, под милитаризмом следует понимать то, что можно назвать приматом военных интересов в стра не. Все, что имеет отношение к войне, для нас первосте пенно. Мы — народ воинов. Воинам подобают наивыс шие государственные почести. Внешне это проявляется во множестве вещей, которые бросаются в глаза чуже земцу: наш кайзер всегда показывается на публике в во енной форме;

по случаю каких либо торжеств так же бы вают одеты и наши высшие чиновники и депутаты, если они состоят на военной службе;

принцы уже появляются на свет солдатами и с юношеской поры неразрывно связа ны с армией. Все прочие отрасли народной жизни стоят на службе военных интересов;

в особенности же им под чинена экономическая жизнь.

Другим признаком милитаризма является высокая оценка и соблюдение всех воинских добродетелей, преж де всего двух основных: храбрости и повиновения — ис тинных добродетелей свободного человека. Удивитель но, насколько единодушно все наши великие моралисты проповедовали именно их. Вспоминается Гегель, но пре жде всего Ницше:

«Что хорошо?— спрашиваете вы. Хорошо быть храб рым… Восстание — это доблесть раба… Вашей доблестью да будет повиновение! Само приказание ваше да будет по виновением!» Самообладание и дисциплина — вот плоды насаждения этих добродетелей;

порядок внутри и порядок снаружи — основная черта немецкого милитаризма. Потсдам и Вей мар и здесь сошлись вместе, чтобы научить нас этому. Не сомненно, существенной составляющей характера Гете было обостренное чувство порядка, унаследованное им от отца. Обратите внимание, как похожи отцы наших вей марцев и наших потсдамцев! Внешняя организация на шего военного дела впоследствии привела к тому, что ду ховная и телесная дисциплина проникла во все народные слои и сегодня образует твердую составляющую немецко го духа также и в реальном плане. И не только в армии: во всех областях нашей общественной жизни, равно как и в частной жизни каждого отдельного немца утвердился этот дух дисциплины и порядка. Идет речь о народных школах или университетах, о рабочих союзах или импер ском банке, о железных дорогах или научных учрежде ниях — все это одушевляется именно этим духом, этим немецким «милитаризмом», перед которым как перед ка ким то чудом замирает чужестранец. Ибо им, этим ду хом, созданы грандиозные организации, которые на этой войне вновь повергли в изумление весь мир.

Но характеристика немецкого милитаризма оказалась бы неполной, если бы в нем не подразумевалась еще одна черта, которая сегодня тоже выступила особенно ярко: я имею в виду порыв к самопожертвованию на благо цело го, воодушевляющий всякого немца, когда его отечество в опасности. Все, что, как мы видели, заключено во вся ком подлинно героическом миропонимании, милита ризм словно выпускает на волю: он будит героическое чувство в груди последнего поденщика, он популяризи рует идеи, родившиеся сначала в умах наших величай ших мыслителей. Идея отечества становится животворя щей силой только при посредующей роли милитаризма.

То, что героизм означает в своем глубочайшем смысле, мысленно предстает перед взором каждого бедняка, ко торый в одном ряду со своими соратниками вступает в бой ради защиты отечества.

Дух милитаризма превращается здесь в дух войны.

Только на войне полностью раскрывается сущность ми литаризма, которая и состоит в воинском героизме.

И только на войне выявляется его подлинное величие.

«Когда государство взывает: теперь дело идет обо мне и моем существовании! — в свободном народе просыпается наивысшая из добродетелей, которая во дни мира нико гда не бывает столь велика и безгранична: готовность к жертве. Миллионы людей сплачиваются единой мыслью об отечестве, тем общим для всех чувством любви до гро бовой доски, которое, будучи раз испытано, уже не забы вается никогда, освящая и облагораживая жизнь целого поколения. Партийные и сословные раздоры замирают, уступая место благоговейному молчанию, мыслители и художники тоже чувствуют, что если государство погиб нет, все их основанное на идеалах творчество станет по добно дереву без корней. Среди тысяч, стягивающихся к полю битвы и послушно следующих воле целого, каждый знает, сколь ничтожно мало значит его жизнь в сравне нии с доброй славой государства».

Но поскольку лишь на войне все те добродетели, кото рые высоко ценит милитаризм, могут достичь своего пол ного развертывания, поскольку лишь на войне вступает в действие истинный героизм, забота о земном осуществле нии которого лежит на милитаризме, постольку нам, ис полненным этого милитаризма, сама война представля ется чем то священным, самым святым на Земле. И само это почитание войны опять таки в дальнейшем оказыва ется существенной составной частью милитаристского духа. Ничто торгаши не ставят нам в вину столь часто, как то, что война для нас священна.

Они говорят: война бесчеловечна, бессмысленна.

Уничтожение лучших сынов народа — это зверство. Так и должно казаться торгашу, не знающему на этой Земле ничего выше отдельной, естественной человеческой жиз ни. Нам же известно, что существует и более высокая жизнь: жизнь народа, жизнь государства. И потому мы с тяжкой болью в сердце сознаем, что отдельная жизнь предназначена для того, чтобы пожертвовать ею во имя высшей жизни, когда ей будет угрожать опасность. Эта вера (и, конечно, только она) придает смысл и значение мучительной гибели тысяч людей. Героическое понима ние жизни получает свое наивысшее освящение в герои ческой смерти.

«Обетование своей земной жизни, выходящее за преде лы длительности земной жизни — только оно может вдохновить на смерть за отечество» (Фихте).

«Тот, кто идет на смерть за отечество, стал свободен от иллюзии, ограничивающей его существование пределами собственной личности: его сущность растворяется в его со отечественниках, в которых он продолжает жить, а также в грядущих поколениях, ради которых он идет на свое дело;

умереть кажется ему не труднее, чем моргнуть гла зом: зрение при этом навряд ли прервется» (Шопенгауэр).

Самое высокое чувство, которое может поселиться в груди человека, сопровождает его, когда он идет на смерть ради жизни: поэты воспели его в тысячах и тыся чах гимнов. У нашего народа много военных песен, и в песнях этих — словно в очищенном виде — вновь прояв ляется наш воинский дух, наш милитаризм. Сколько боевитых походных песен родилось в немецком народе в эти дни, и все они созвучны глубинному старому мотиву:

«Нет лучше смерти, чем в бою сраженным быть врагами.

На поле том, в степном краю Не плачьте вы над нами».

Но в жизни сейчас вновь и вновь, тысячекратно прояв ляется и сам героизм. Мы снова с восторгом глядим на по бедоносных полководцев. Мы снова приучаемся верить в величие человека, мы вновь охвачены священным трепе том, слушая сводки с переднего края, повествующие о подвигах и страданиях наших юных героев, и сопережи вая судьбе этих блистательных молодых людей, посвя тивших себя смерти. Каких запредельных высот достига ет героизм в этих подвигах и в этом боевом настрое, видно из нижеследующего краткого сообщения, которое я при веду здесь вместо тысячи ему подобных. Пусть для гряду щих поколений оно станет свидетельством величия на ших дней:

«Венгерский фельдфебель Видери из 66 го пехотного полка с отрядом из 54 человек удерживал в Галиции важ ный железнодорожный туннель, отражая все атаки рус ской армии, пока отступление австро венгерских войск не было благополучно завершено. В результате преда тельства горстка храбрецов была атакована с тыла непри ятелем в количестве тысячи человек. Отряд с презрением отверг предложение сдаться и продолжал схватку. Пали все, кроме троих. 85 летний отец Видери, отставной жан дармский офицер, так извещает о смерти своего 24 лет него сына: „Я сообщаю об этом без траурной повязки на плече, потому что только похвалу и радость вызывает у меня то, что фельдфебель Стефан Видери, мой единствен ный сын и соратник в мировой войне, удостоился чести умереть за отечество“».

Сколь многим поколениям, рождающимся и умираю щим в мирные годы, не суждено пережить возвышенное душевное волнение, подобное тому, что как дар небес нисходит на читателя этих нескольких строк.

Но война священна не только потому, что на ней рас цветают самые благородные черты человеческой сущно сти: в не меньшей мере мы считаем ее священной и пото му, что она представляется нам величайшей нравствен ной силой, которой провидение пользуется для того, что бы уберечь живущих на Земле от разложения и порчи.

Никому не удавалось описать это нравственно облагора живающее действие войны в столь точных выражениях, как Генриху фон Трейчке.

«Любой народ,— сказал он однажды,— и прежде всего тонко организованный, в мирные времена, если они затя гиваются надолго, легко становится изнеженным и себя любивым. Ничем не стесняемое общественное благополу чие грозит упадком не только государству, но и всем иде альным жизненным благам. Обывательская мораль или мирская предприимчивость, которые имеют в виду толь ко удовлетворение всех желаний, подрывают фундамент более высокого нравственного мировоззрения и веры в идеалы. Плоские умы доходят до нелепости: цель жизни отдельного человека, по их мнению, в приобретении и на слаждении, цель государства — облегчить своим гражда нам способ заключения сделок, назначение человека — подороже продавать, подешевле покупать, война же, ко торая только мешает ему в этих занятиях,— это де вели чайшее зло, современный военный аппарат — только пе чальный пережиток прежнего варварства. Для людей та кой породы было бы благом, если бы судьба послала им ве ликую и справедливую войну, и чем неприметнее привыч ки спокойной социальной жизни закрадываются в сердца людей, тем страшнее будет последующий удар, который позовет их на воинские подвиги во службу государству».

Слова эти можно резюмировать в интересующем нас смысле следующим образом: война, завершающая фор мирование героического мировоззрения, вырастающая из него, необходима для того, чтобы само это героическое мировоззрение не стало добычей злых сил, ползучего торгашеского духа. Война — дитя этого мировоззре ния — вновь порождает его из своей утробы. Но такое по нимание войны вовсе не является, как часто утвержда ют, результатом новейшего развития немецкого народа.

Не Германия Бисмарка и Мольтке впервые провозгласи ла войну священной;

как только немецкие мужи вырабо тали свою точку зрения на проблему войны, они сразу же стали исповедовать то ее понимание, которое явственно выступает в следующих словах Шиллера:

«Война ужасна словно наказанье Небес, но и она блага — как дар от них…» Скорбное сочинение позднего Канта о «Вечном мире», в котором слово берет не великий философ, а досадую щий на смерть, ворчливый и рассерженный обыватель Кант из Кенигсберга, составляет единственное бесслав ное исключение. Ни от одного из значительных филосо фов какой угодно эпохи мне больше не доводилось слы шать пацифистских высказываний. Ведь они всегда вы глядели прегрешением перед священным духом германства, которое из глубин своего героизма не может вывести никакой другой оценки войны, кроме самой вы сокой. Не только в какой либо ограниченный культур ный период, когда, например, даже Герберт Спенсер до пускает, что война может принести благословенные пло ды, но — теперь и во все времена, пока царство Божие не будет построено на Земле.

Какая глупость, полагать, что эта «религия варварст ва», как за границей именуют наш обычай почитания войны, порождается только потсдамским духом и явля ется результатом действий «воинствующей» офицерской клики, что в ней видится отход от добрых традиций на ших мыслителей и поэтов. Нет, в этом пункте Потсдам и Веймар снова совершенно едины. Я уже приводил одно высказывание Шиллера, который много раз дает высо кую оценку благодатному воздействию войны, называе мой им «движителем человеческого рода». Вспомним еще одно прекраснейшее место:

«…Дни мира портят человека, Покой и праздность разрушают дух.

Закон же призван слабым угождать, Всех норовит он уравнять, И плоским миром управлять;

Война же даст свободу силе, Всех обновит в своем горниле И даже трусу храбрости придаст».

Но и Гете думал точно так же:

«Мирный ваш сон глубок;

Спите, кто скрыться смог!

Схватка — спасение, К славе стремление».

Приписать поэту пацифистские чувства — значит уни зить его. Как будто в сфере пацифистских идей вообще может расцвести такая вещь, как поэзия. Может быть, кое кто полагает, что из глубины торгашеского, миролю бивого духа могла зазвучать музыка Бетховена? Кто счи тает такие чудеса возможными, мог бы ради изменения образа мыслей почитать, что великий Мастер думал о «дорическом» тоне, о котором идет речь в Платоновом «Государстве»!

Насколько далека была наша «классическая» эпоха, которую столь охотно противопоставляют новейшей Гер мании, от какой бы то ни было недооценки и принижения значимости войны, доказывает точка зрения столь трога тельно безмятежного и отстраненного мыслителя, как Жан Поль, который тем не менее называл войну укреп ляющим для человечества лечением железом, причем в большей мере полезным для проигравшей его части, чем для победившей. Лихорадка от боевых ран, по его мне нию, лучше, чем озноб в чулане загнивающего мира.

Я мог бы исписывать страницу за страницей, приводя высказывания наших великих о войне, которые все име ют одну и ту же тональность;

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.