WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«УДК 316.6 ББК 60.55 З 82 Редакционная коллегия серии «Civitas Terrena» Баньковская С. П., Камнев В. М., Мельников А. П., Филиппов А. Ф. (председатель) Федеральная целевая программа «Культура России» ...»

-- [ Страница 4 ] --

Раньше чем я попытаюсь дать ответ на этот вопрос, мы должны отдать себе отчет в том, что еще и ныне существу ет отнюдь не один только тип предпринимателя, что, на против, ныне еще, как и в период раннего капитализма, в различных капиталистических предпринимателях гос подствует весьма различный дух, что мы, следовательно, должны сначала научиться различать крупные группы предпринимателей, из которых каждая представляет со бою особенный тип. В качестве таковых мы прежде всего натыкаемся на старых знакомых, с которыми мы уже встречались в прежние времена капитализма: тут еще и ныне разбойник, землевладелец, бюрократ, спекулянт, купец, мануфактурист, как нас легко может убедить не посредственная очевидность.

Если мы будем рассматривать деятельность какого ни будь Сесиля Родса, то разве не вспоминаются нам неволь но генуэзские купцы в своих башнях, или, быть может, еще более — сэр Уолтер Рэли, Фрэнсис Дрейк? Сесиль Родс — это ярко выраженная разбойничья натура: от крыватель, покоритель весьма крупного размаха, кото рый, правда, наряду с саблей, которая рубит, и с ружьем, которое стреляет, пускает в бой за свои предприятия еще и оружие современной биржевой спекуляции,— полупо литик, полукапиталистический предприниматель, боль ше ведущий переговоры дипломат, чем торговец, не при знающий никакого другого могущества, кроме грубой силы. Странно видеть в нем воплощение какого либо пу ританского духа. Если уж стремиться сравнивать его с прежними поколениями, то мы должны причислить его к людям Ренессанса.

Как непохож на мир Сесиля Родса тот мир, в котором живет такой человек, как хотя бы барон фон Штумм или какой нибудь силезский горный магнат. Тут мы еще ды шим воздухом старого землевладения. Отношения зави симости, иерархическое строение персонала, несколько тяжеловесное деловое поведение — вот некоторые из черт в картине таких предприятий, руководители кото рых напоминают нам старых землевладельчески капи талистических предпринимателей.

А разве не встречаем мы многочисленных предприни мателей, которые кажутся нам скорее бюрократами, чем купцами или торговцами? Корректные в своей деятель ности, педантичные в распорядке их работы, точно раз меренные в своих решениях, с большими способностями к организации, без сильной склонности лезть напролом, превосходные чиновники для управления, которые сего дня являются бургомистрами огромного города, а завтра стоят во главе крупного банка, сегодня еще управляют отдельным ведомством в министерстве, а завтра берут на себя руководство синдикатом. Мы не говорим уже о ди ректорах государственных и городских заводов и полуоб щественных предприятий, которые в наше время приоб ретают ведь все большее значение.

И как опять таки в основе отличен от всех названных типов спекулянт наших дней, который едва ли в одном существенном пункте отличается от прожектера XVIII столетия. Так, недавно об одном французском спе кулянте газеты облетело следующее сообщение: «Мил лионеру мошеннику Рошетту едва тридцать лет от роду.

Он был вначале мальчиком в одном вокзальном рестора не, потом официантом в одной кофейне в Мелёне. Он по пал затем в Париж, научился бухгалтерии и поступил к финансовому мошеннику Берже. Когда Берже обанкро тился, Рошетт принял на себя его дела с 5 000 франков — приданым машинистки, на которой он женился. Затем он занялся учредительством и учредил менее чем в четы ре года тридцать акционерных обществ. Сначала „Le Crdit Minier“ с 500 000 франков, затем угольные копи Laviana с 2 млн, угольные копи Liat с таким же капита лом, La Banque Franco Espagnole с 20 млн, Le Syndicat Minier с 10 млн, L’Union Franco Beige с 2.5 млн, финансо вую ежедневную газету Le Financier с 2 млн, ряд обществ медных и цинковых рудников, исландские и мароккан ские рыболовные общества и общество газовых горелок накаливания с 4.5 и Hella — Огненные Кусты с 15 млн франков. В общем он выступил круглым счетом на 60 млн акций, которые он, в конце концов, нагнал на 200 млн по курсовой цене и которые теперь, пожалуй, стоят 20 млн. У него было 57 отделений во французской провинции. В различных банках и учреждениях Рошет та работает не менее 40 000 лиц, и почти так же велико и число жертв, потери которых в общем, вероятно, превы шают 150 млн. То, что Рошетт мог так долго и так интен сивно заниматься своим бесчестным ремеслом, объясня ют его уменьем окружать себя почтенными личностями.

Об умении Рошетта пускать своим жертвам пыль в глаза говорит основание большой фабрики для эксплуатации патента на новое освещение путем накаливания. Акции этого самого предприятия буквально рвали из рук в Па риже, и все восхищались большой фабрикой, которая должна была давать хлеб нескольким тысячам рабочих и труба которой днем и ночью беспрерывно выпускала гус тые облака дыма,— к величайшему удовлетворению ак ционеров. В действительности же в фабрике не двигалась ни одна рука, за исключением кочегаров, которые разво дили пар!» Не сдается ли нам прямо, как будто мы читаем сообще ние об Англии 20 х годов XVIII столетия? А рядом дейст вует дельный купец, который кует свое счастье путем верного взгляда на конъюнктуру или даже только путем хорошего учета и умелых договоров со своими поставщи ками, своими клиентами и своими рабочими. Что общего у берлинского торговца платьем с Сесилем Родсом? Что общего у руководителя крупного торгового дома со спе кулянтами на золотых рудниках? А что общего у всех них с мануфактуристом, который еще и ныне, как и или 200 лет назад, ведет свою маленькую фабрику в Брад форде или Седане, в Форсте или Шпремберге?

Все они, старые друзья, еще здесь и как будто в неизме нившемся виде. И для того чтобы картина, представляе мая современным предпринимательством, выглядела по пестрее, к ним в наше время присоединились еще некото рые новые типы. Я даже не имею при этом в виду на пер вом плане Мак Аллана, героя келлермановского романа «Туннель». Хотя мы здесь в действительности видим пе ред собой совершенно новый тип предпринимателя: скре щение спекулянта и техника. Странное смешение завое вателя и мечтателя;

человека, который ничего не пони мает в денежных делах, который заполнен только навяз чивой технической идеей, но все же руководит гигант ским предприятием и командует миллиардами Америки и Европы. Я говорю, я даже не имею в виду этот предпри нимательский тип, потому что я, сознаюсь откровенно, не знаю, существует ли он, возможно, что он и есть на са мом деле. Образ этого Мак Аллана, как его набрасывает Келлерман, такой живой, что, кажется, видишь его пе ред собой. Я лично не знаю ни одного предпринимателя такого типа. Но я охотно верю, что это объясняется толь ко моим недостаточным опытом, и посему мы можем вы вести тип Мак Аллана как новый (седьмой) тип совре менного предпринимателя.

Есть, однако, одно явление, которое становится тем бо лее частым, чем более распространяются наши предпри ятия, которое чаще всего наблюдается в Соединенных Штатах,— это то, что можно было бы назвать великим предпринимателем, так как сверхпредприниматель зву чит все таки слишком гадко. Великие предпринимате ли — это люди, соединяющие в себе различные, обычно раздельные предпринимательские типы, которые одно временно являются разбойниками и ловкими калькуля торами, феодалами и спекулянтами, как мы это можем заметить у магнатов американских трестов крупного масштаба.

То же явление нашего времени представляет собою коллективный предприниматель: это коллегия капита листических предпринимателей, которые в звании гене ральных директоров стоят во главе гигантских предпри ятий, из которых каждый в отдельности выполняет осо бые функции и которые только в совокупности составля ют целого или великого предпринимателя. Вспомните организации, владеющие нашими крупными электриче скими предприятиями, нашими рудниками, нашими пу шечными заводами.

Итак, достаточно пестра картина, являемая современ ным предпринимательством в его различных типах.

И все же и для нашего времени, так же как и для доброго старого времени, можно будет найти во всех этих различ ных представителях современного экономического чело века общие черты и иметь право говорить об однородном духе, господствующем над всеми ими. Конечно, в весьма различной степени, с совершенно разными оттенками, но этот дух в такой же мере будет иметь значение высокока питалистического, как мы в наших прежних наблюдени ях нашли особый дух раннекапиталистической эпохи.

Как же выглядит этот высококапиталистический дух?

Какие общие черты наблюдаем мы в духовном строении современного экономического человека?

Я думаю прежде всего мы должны посмотреть:

I. Каков идеал, каковы центральные жизненные цен ности, на которые современный экономический человек ориентируется. И тут мы немедленно же натыкаемся на странный сдвиг в отношении человека к личным ценно стям в более узком смысле, сдвиг, который, представля ется мне, приобрел решающее значение для всего осталь ного строения жизни. Я разумею тот факт, что живой че ловек с его счастьем и горем, с его потребностями и требо ваниями вытеснен из центра круга интересов и место его заняли две абстракции: нажива и дело. Человек, следова тельно, перестал быть тем, чем он оставался до конца раннекапиталистической эпохи,— мерой всех вещей.

Стремление хозяйствующих субъектов, напротив, на правлено на возможно более высокую наживу и возмож но большее процветание дела: две вещи, которые, как мы сейчас увидим, стоят в теснейшей неразрывной связи между собой. И отношение их друг к другу заключается в том, что предприниматели хотят стремиться к процве танию дела и должны осуществлять наживу (даже если они и не поставили ее сознательно своей целью).

То, что везде проявляется как живой интерес предпри нимателя, далеко не всегда — и, несомненно, не у руково дящих личностей, которые определяют собой тип,— есть стремление к прибыли. Я полагаю, что Вальтер Рате нау, безусловно, прав, когда однажды сказал: «Я никогда еще не знал делового человека, для которого заработать было главным в его профессии, и я хотел бы утверждать, что тот, кто привязан к личной денежной наживе, вооб ще не может стать крупным деловым человеком» (229).

То, к чему, напротив, всегда ближе всего лежит сердце предпринимателя, есть нечто совсем другое, то, что цели ком его наполняет, есть интерес к своему делу. Это выра зил опять таки Вальтер Ратенау в классической форме следующими словами:

«Предмет, на который деловой человек обращает свой труд и свои заботы, свою гордость и свои желания,— это его предприятие, как бы оно ни называлось: торговым де лом, фабрикой, банком, судоходством, театром, желез ной дорогой. Это предприятие стоит перед ним как жи вое, обладающее телом существо, которое в своей бухгал терии, организации и фирме имеет независимое хозяйст венное существование. У делового человека нет другого стремления, как только к тому, чтобы его дело выросло в цветущий, мощный и обладающий богатыми возможно стями в будущем организм…» (230).

То же самое говорят почти в тех же словах все предпри ниматели наших дней там, где они высказывались о «смысле» своей деятельности.

Но мы должны отдать себе ясный отчет в том, что про цветание «дела», т. е. капиталистического предпри ятия, всегда начинающегося с денежной суммы и всегда ею кончающегося, связано с приобретением чистого из лишка. Успех дела может, очевидно, означать только хо зяйство с излишком. Без прибыли нет процветания дела.

Фабрика может изготовлять самые дорогие или самые де шевые продукты, качество ее продуктов могло доставить ей мировую славу, но если она длительно работает с не благоприятным балансом, она в капиталистическом смысле — неудавшееся предприятие. Если это создание, на процветание которого направлены все мысли и стрем ления, если капиталистическое предприятие должно расти и цвести, оно должно давать прибыль: процве тать — значит приносить доход (231).

Вот что я имел в виду, когда я только что сказал, что предприниматель хочет процветания своего дела и дол жен хотеть наживы.

Постановкой такой цели — и в этом вся штука — ко нечная точка стремлений предпринимателя отодвигает ся в бесконечность. Для наживы точно так же, как и для процветания какого нибудь дела, нет никаких естест венных границ, как их, например, ставило всякому хо зяйству прежде «соответствующее положению в общест ве содержание» лица. Ни в каком, хотя бы самом даль нем, пункте общий доход не может возрасти так высо ко, чтобы можно было сказать: довольно. И если в ка ком нибудь пункте развития расширение дела не способ ствовало бы более усилению его процветания, то всесто ронность современного предпринимательства позаботит ся о том, чтобы к одному делу присоединилось другое и третье. Вследствие этого мы можем в наше время наблю дать как тенденцию, присущую стоящему на вершине ус пеха предпринимателю, не только стремление к экспан сии одного дела, но столь же сильное стремление к осно ванию вновь других дел.

Анализируя стремление современного предпринима теля, мы всегда натыкаемся на род технического прину ждения. Часто он не хочет идти дальше по пути, но он должен хотеть. Об этом свидетельствуют многочислен ные заявления значительных личностей.

«Всегда мы надеемся,— говорил однажды Карнед жи,— что нам не нужно будет далее расширяться, но по стоянно мы вновь находим, что откладывание дальней шего расширения означало бы шаг назад» (232).

Когда Рокфеллера спросили, что побудило его к созда нию трестовых предприятий, он ответил: «Первым осно ванием к их учреждению было желание соединить наш капитал и наши возможности, чтобы на место многих мелких дел поставить одно дело некоторой величины и значения (to carry on a business of some magnitude and importance in place of the small business that each separately had therefore carried on). Когда прошло неко торое время,— продолжает он,— и выяснились возмож ности дела, мы нашли, что нужно больше капитала, на шли и нужных людей, и необходимые суммы капитала и учредили «Standard Oil Co» с капиталом в 1 000 000 ф.

стерл. Позднее мы выяснили, что еще больше капитала может быть прибыльно вложено… и увеличили наш ка питал до 3 500 000 ф. стерл. Когда дело расширилось… в него было вложено еще больше капитала: цель остава лась все та же: расширять наше дело, поставляя самые лучшие и самые дешевые продукты (the object being always the same: to extend our business by furnishing the best and cheapest pro ducts» (233). Характер мономании проявляется в этом ответе Рокфеллера с великолепной ясностью: капитал нагромождается на капитал, потому что (!) дело растет. «Расширение дела» — вот руководя щая точка зрения. Дешевизна и доброкачественность производства — средства к этой цели.

И еще заявление немца (д ра Штроусберга): «По обще му правилу, однако, клин клином вышибают, и, таким образом, крупное железнодорожное строительство, как я его вел, повлекло за собой появление дальнейших требо ваний. Чтобы удовлетворить их, я расширил свой круг деятельности, все более удалялся от своего первоначаль ного плана, и это дало мне столько надежд, что я уже со вершенно отдался своему делу» (234).

Большинству предпринимателей что нибудь другое, кроме этого (для извне стоящего наблюдателя совершен но бессмысленного) стремления к экспансии, пожалуй, даже в голову не приходит. Если их спросишь: к чему же, собственно, должны служить все эти стремления? — то они с удивлением взглянут на вопрошающего и ответят несколько раздраженно: это ведь само собою разумеет ся, это ведь необходимо для процветания хозяйственной жизни, этого требует хозяйственный прогресс.

Если исследовать, что же за ассоциация идей может скрываться под этими, большей частью в весьма общей форме высказываемыми и довольно стереотипными обо ротами речи, то находишь, что они под «хозяйственным подъемом» или «прогрессом» разумеют расширение того, что бы можно было назвать хозяйственным аппара том, т. е. как бы совокупность или сущность содержания всей предпринимательской деятельности: усиление про изводства — выпуск все больших количеств товаров по самым дешевым ценам — колоссальные цифры сбыта — колоссальные цифры оборота — самый быстрый транс порт благ, людей и известий.

Для безучастного наблюдателя полученный ответ не менее бессмыслен, чем само стремление к бесконечности, которое он ранее наблюдал и о разумных основаниях ко торого он спрашивал. Если, следовательно, не удовлетво риться еще и этим ответом, потому что ощущаешь по требность вложить в бессмыслицу все же какой нибудь смысл, если держаться того мнения, что, в конце концов, все же что нибудь вроде жизненной ценности должно со ставлять основу всех этих стремлений (хотя бы она и не проходила в сознание самих действующих лиц, хотя бы она только дремала в глубине их души как инстинкт), так или иначе целые поколения не больных духовно, но весь ма сильных духом людей не могли бы быть одушевлены одним и тем же стремлением,— если начать на собствен ный страх анализировать психику современного эконо мического человека, то в своих исследованиях натыка ешься на… ребенка. В действительности мне представля ется, что душевная структура современного предприни мателя так же, как и все более заражаемого его духом со временного человека вообще, лучше всего становится нам понятной, если перенестись в мир представлений и оценок ребенка и уяснить себе, что побудительные моти вы деятельности у наших кажущихся более крупными предпринимателей и у всех истинно современных людей те же самые, что и у ребенка. Последние оценки у этих людей представляют собою необыкновенное сведение всех духовных процессов к их самым простейшим эле ментам, являются полным упрощением душевных явле ний — суть, следовательно, род возврата к простым со стояниям детской души.

Я хочу обосновать это воззрение.

Ребенок имеет четыре элементарных комплекса ценно стей, четыре «идеала» господствуют над его жизнью:

1) чувственная величина, воплощенная во взрослом че ловеке и далее в великане;

2) быстрое движение: в быстром беге, в пускании волч ка, в кружении на карусели осуществляется для него этот идеал;

3) новое: он бросает игрушку, чтобы схватить другую, начинает дело, чтобы оставить его незаконченным, так как другое занятие его привлекает;

4) чувство могущества: он вырывает ножки у мухи, заставляет собаку показывать ее штуки и «апортиро вать» (еще и еще раз), пускает змея в воздух.

Эти — и, если мы точно проверим, только эти — идеа лы ребенка и заключены во всех специфических совре менных представлениях о ценностях.

Именно:

1. Количественная оценка. В центре всякого интереса ныне стоит — в этом не может быть никакого сомнения — восхищение всякой измеримой и весомой величиной. Вез де господствует, как это выразил один глубоко мысля щий англичанин (Брайс): «a tendency to mistake bigness for greatness» (тенденция принимать внешнюю величи ну за внутреннюю), как мы вынуждены перевести, так как немецкий язык, к сожалению, не обладает соответст вующим словом ни для «bigness», ни для «greatness».

В чем заключается величина, безразлично: это может быть число жителей города или страны, вышина памят ника, ширина реки, частота самоубийств, количество пе ревозимых по железной дороге пассажиров, число лю дей, принимающих участие в исполнении симфонии, или что нибудь еще. Предпочтительнее всего восхища ются, правда, величиной какой нибудь денежной суммы.

В денежном выражении нашли к тому же удивительно удобный путь — обращать почти все не допускающие сами по себе меры и веса ценности в количества и тем са мым вводить их в круг определений величин. Ценно те перь уже то, что дорого стоит.

И теперь можно сказать: эта картина, это украшение в два раза ценнее другого. В Америке, где мы, конечно, все гда можем лучше всего изучать этот «современный» дух, потому что здесь он достиг своей, пока самой высокой, ступени развития, поступают коротко, без обиняков:

просто ставят денежную стоимость на подлежащий оцен ке предмет, тем самым обращая его без дальнейшего в до пускающую меру и вес величину.

«Видели вы уже 50 000 долларового Рембрандта в доме г. X?» — это часто задаваемый вопрос. «Сегодня утром 500 000 долларовая яхта Карнеджи вошла в такую то га вань» (газетная заметка).

Кто привык оценивать только количество какого ни будь явления, тот будет склонен сравнивать между собою два явления, чтобы измерить одно другим и приписать большему высшую ценность. Если одно из двух явлений за определенный промежуток времени делается больше другого, то мы называем это «иметь успех». Склонность к измеримым величинам имеет, следовательно, в качест ве необходимо сопровождающего явления высокую оцен ку успеха. Современный деловой человек тоже оценива ется по своему успеху. А иметь успех всегда значит: опе редить других, стать больше, совершить больше, иметь больше, чем другие: быть «большим». В стремлении к ус пеху заключен, следовательно, тот же момент бесконеч ности, что и в стремлении к наживе: оба дополняют друг друга.

О каких своеобразных психических процессах идет речь в сдвигах ценностей, совершаемых нашим време нем, показывает, быть может, яснее всего отношение со временного человека к спорту. В нем его, по существу, интересует только еще один вопрос: кто будет победите лем в состязании? кто совершит неизмеримо высшее ко личество действия? Число, количественное соотноше ние между двумя действиями, выражается посредством пари. Можно ли представить себе, что в греческой палест ре держались пари? Или разве это было бы мыслимо в ис панском бое быков? Конечно, нет. Потому что и там и тут с художественной точки зрения — т. е. именно с чисто ка чественной, так как оценка количественная невозмож на,— оценивалось и оценивается в высшей степени пер сональное действие отдельных индивидов.

2. Скорость какого нибудь события, чего нибудь пред принятого интересует современного человека почти так же, как и массовый характер. Ехать в автомобиле «со скоростью 100 километров» — это именно и представля ется с современной точки зрения высшим идеалом. И кто сам не может двигаться вперед с быстротою птицы, тот радуется читаемым им цифрам о какой нибудь где ни будь достигнутой скорости;

так, например, что скорый поезд между Берлином и Гамбургом снова сократил вре мя своего переезда на десять минут;

что новейший ги гантский пароход прибыл в Нью Йорк на три часа рань ше;

что теперь письма получаются уже в 1/2 8 го вместо 8 ми;

что газета смогла принести (может быть, ложное) известие о войне уже в 5 часов пополудни, тогда как ее конкурентка вышла с ним только в 6,— все это интересу ет странных людей наших дней, всему этому они прида ют большое значение.

Они создали также своеобразное понятие, чтобы запе чатлеть в своей душе и своей памяти быстрейшие в каж дом данном случае действия в качестве высших ценно стей;

это понятие, также находящее себе применение в сравнении количеств, которому действительность впол не соответствует лишь тогда, когда в одном действии со единяются и величина, и скорость: понятие рекорда. Вся мания величины и вся мания скорости нашего времени находят себе выражение в этом понятии рекорда. И я не считаю невероятным, что историк, который должен бу дет через пару столетий изобразить наше время, в кото ром мы ныне живем, озаглавит этот отдел своего труда:

«Век рекорда».

3. Новое возбуждает любопытство людей нашего вре мени, потому что оно ново. Сильнее всего, если это явле ние «еще никогда не было». Мы называем впечатление, производимое на людей, сообщением нового, лучше всего еще «небывалого», сенсацией. Излишне приводить дока зательства того факта, что наше время в высшей степени «жадно к сенсации». Современная газета есть ведь одно сплошное доказательство этого. Характер наших увесе лений (перемена танцев каждую зиму!), моды (смена всех стилей за десять лет!), радость от новых изобретений (воз духоплавание!) — все решительно свидетельствует об этом сильном интересе к новому, гнездящемся в психике современных людей и побуждающем их постоянно снова стремиться к новому и искать его.

4. Позыв к могуществу, который я бы обозначил как четвертый признак современного духа,— это радость от того, что имеешь возможность показать свое превосход ство над другими. Это в конечном счете сознание в слабо сти, вследствие чего это чувство и составляет, как мы ви дели, важную часть детского мира ценностей. Человек истинного внутреннего и природного величия никогда не припишет внешнему могуществу особенно высокой цен ности. Для Зигфрида могущество не имеет привлекатель ности, но оно имеет ее для Миме. Бисмарк, несомненно, никогда особенно не заботился о той власти, которой он естественным образом пользовался, в то время как у Лас саля не было более сильного стремления, чем стремление к власти. Король имеет власть, поэтому она для него — небольшая ценность;

мелкий торговец с польской грани цы, который заставляет короля, потому что тот нуждает ся в его деньгах, ждать в передней, греется в лучах своего могущества, потому что ему его внутренне недостает.

Предприниматель, который командует 10 000 людей и радуется этой власти, похож на мальчика, который бес прерывно заставляет свою собаку апортировать. А если ни деньги, ни какое нибудь другое внешнее средство при нуждения не дает нам непосредственной власти над людьми, то мы удовлетворяемся гордым сознанием, что покорили стихии. Отсюда детская радость нашего време ни от новых, «делающих эпоху» «изобретений», отсюда необыкновенное восхищение, например, «покорением воздуха» аэротехникой.

На человека, которому «врождено, Что его чувство стремится ввысь и вперед, Когда над нами, потерянный в голубом пространстве, Жаворонок поет свою звучную песню…», на него не произведет слишком большого впечатления, когда теперь в воздухе трещат бензиновые моторы. Ис тинно великое поколение, которое трудится над разреше нием глубоких проблем души человеческой, не будет чув ствовать себя великим от того, что ему удалось несколько технических изобретений. Оно будет пренебрегать тако го рода внешним могуществом. А наша эпоха, лишенная всякого истинного величия, тешится, как дитя, именно этим могуществом и переоценивает тех, кто им владеет.

Вследствие этого ныне выше всего стоят во мнении массы изобретатели и миллионеры.

Возможно, что у предпринимателя, стремящегося со вершить свое дело, все эти идеалы носятся перед глазами более ясно или более расплывчато. Но все они для него во площаются, приобретают для него осязательную форму все же только в ближайшей цели, на достижение которой направлено его стремление: в величине и процветании его дела, которые ведь всегда составляли для него необхо димую предпосылку, чтобы осуществить какой нибудь из этих общих идеалов. Итак, направление и меру его деятельности как предпринимателя дают стремление к наживе и интерес дела. Какою сложится под влиянием этих сил деятельность современного предпринимателя?

II. Деятельность. По видам ее деятельность современ ного капиталистического предпринимателя в ее основ ных чертах та же, что и прежде,— он должен завоевы вать, организовывать, вести переговоры, спекулировать и калькулировать. Но все же в видимом характере его деятельности могут быть указаны перемены, которые происходят от изменения участия различных отдельных ее проявлений в совокупной деятельности.

В наше время, очевидно, приобретает все большее и большее значение в общей деятельности предпринима теля функция «торговца» — если мы, как и выше, бу дем употреблять это слово в смысле человека, ведущего переговоры. Деловые успехи все больше зависят от мощ ной силы внушения и умелости, с которою заключаются многочисленные договоры. Узлы все больше приходит ся развязывать, и их нельзя так часто разрубать, как прежде.

Затем все более важной для предпринимателя стано вится умелая спекуляция, под которой я разумею здесь совершение биржевых операций. Современное предпри ятие все более втягивается в биржевую спекуляцию. Об разование треста, например, в Соединенных Штатах оз начает, в сущности, не что иное, как превращение произ водственных и торговых предприятий в биржевые предприятия, благодаря чему, следовательно, и для ру ководителя производственного и торгового предприятия возникают совершенно новые задачи, преодоление кото рых требует и новых форм деятельности.

Калькуляция становится все более утонченной и — как вследствие ее усовершенствования, так и вследствие рас ширения ее объема — все более трудной.

Наконец, деятельность современного предпринимате ля становится все многостороннее, пока еще не появи лось то функциональное деление, о котором была речь выше, именно в той мере, как расширяется предприятие, «комбинированное» из всех отраслей хозяйственной жизни.

Но решающе новым в деятельности современного эко номического человека является все таки изменение, ко торое испытали размеры его деятельности. Так как отпа ло всякое естественное ограничение стремления, так как требования живого человека, количество подлежащих переработке благ не ставят преград деятельности пред принимателя, эти размеры стали «безмерными», «без граничными». Non sunt certi deninque fines65*. Положи тельно это означает, что трата энергии у современного экономического человека как экстенсивно, так и интен сивно повышается до границ возможного для человека.

Всякое время дня, года, жизни посвящается труду. И в течение этого времени все силы до крайности напрягают ся. Перед глазами каждого стоит ведь картина этих до безумия работающих людей. Это общий признак этих людей, будь они предпринимателями или рабочими: они постоянно грозят свалиться от переутомления. И вечно они в возбуждении и спешат. Время, время! Это стало ло зунгом нашего времени. Усиленное до бешенства движе ние вперед и гонка — его особенность;

это ведь общеизве стно.

Известно также, как этот избыток деловой деятельно сти расслабляет тела и искушает души. Все жизненные ценности приносятся в жертву Молоху труда, все порывы духа и сердца отдаются в жертву одному интересу: делу.

Это опять таки искусно изобразил нам Келлерманы в своей книге «Туннель», когда он в заключение говорит о своем герое, который раньше был пышущей жизнью си лой, цельной натурой: «Создатель туннеля — он стал его рабом. Его мозг не знал более никакой иной ассоциации идей, как только машины, типы вагонов, станции, аппа раты, числа, кубические метры и лошадиные силы. Поч ти все человеческие ощущения в нем притупились. Один только друг оставался еще у него, это был Ллойд. Они оба часто проводили вечера вместе. Они сидели тогда в своих креслах и — молчали».

Особенно ясно проявляется эта расшатанность духов ной жизни в современном экономическом человеке, ко гда речь идет о зерне естественной жизни: об отношении к женщинам. Для интенсивного воодушевления нежными любовными чувствами у этих людей так же недостает вре мени, как и для галантной игры в любовь, а способностью к большой любви, к страсти они не обладают. Обе формы, которые принимает их любовная жизнь,— это либо пол ная апатия, либо короткое внешнее опьянение чувств.

Либо им совершенно нет никакого дела до женщин, либо они удовлетворяются внешними наслаждениями, кото рые может дать продажная любовь. (В какой мере в этом своеобразном и вполне типичном отношении экономиче ского человека к женщинам играет роль природное рас положение, нам придется проверить в другой связи.) III. Деловые принципы, естественно, соответственно тому сдвигу, который испытала цель хозяйства, также проделали перемену. Ныне хозяйственное поведение со временного предпринимателя подчиняется преимущест венно следующим правилам:

а) вся вообще деятельность подчиняется наивысшей, по возможности абсолютной рационализации. Эта ра ционализация с давних пор была составной частью капи талистического духа, как мы это установили в ходе этого исследования. Она издавна выражалась в планомерно сти, целесообразности ведения хозяйства. Но то, что от личает в этом отношении современный капиталистиче ский дух от раннекапиталистического,— это строгое, по следовательное, безусловное проведение рациональных деловых принципов во всех областях. Последние остатки традиционализма истреблены. Современного экономи ческого человека (каким он всегда в наиболее чистом виде проявляется в американском предпринимателе) во одушевляет воля к единственно рациональному устрое нию хозяйства, и он обладает и решимостью осущест вить эту волю, следовательно, применить всякий наибо лее совершенный метод, будь то метод коммерческой ор ганизации или счетоводства или производственной тех ники, потому что он самый рациональный, что, естест венно, с другой стороны, означает, что он, не стесняясь какими бы то ни было трудностями, оставит старый ме тод в тот момент, когда он узнает о существовании луч шего;

б) хозяйство направлено на чистое производство благ для обмена. Так как высота достигнутой прибыли есть единственная разумная цель капиталистического пред приятия, то решающее значение относительно направ ления производства благ имеют не сорт и доброкачест венность изготовляемых продуктов, но исключительно их способность к сбыту. Чем достигается наибольшая выручка, понятно, безразлично. Отсюда безразличие со временного предпринимателя как в отношении произ водства низкосортных товаров, так и в отношении фаб рикации суррогатов. Если скверными сапогами достига ется больше прибыли, чем хорошими, то изготовлять хорошие сапоги значило бы погрешать против духа свя того капитализма. То, что ныне в некоторых отраслях производства (химическая промышленность!) началось движение, стремящееся к «повышению качества», так же мало доказывает что нибудь против правильности только что выраженной мысли, как, например, стара ние владельца магазинов способствовать продаже более дорогих сортов при помощи раздачи премий приказчи кам. Это, напротив, только доказывает, что в подобных случаях капиталистический интерес (прибыли) начал двигаться в направлении производства продуктов более высокого качества или сбыта более ценных предметов.

В тот момент, когда предприниматель бы убедился, что это благоприятствование вышестоящим по качеству то варам принесло бы ему убыток, он, конечно, немедленно снова стал бы изготовлять или сбывать менее доброкаче ственный товар. Да это, в сущности, представляется само собою понятным, как только мы согласимся взгля нуть на мир глазами капиталистического предпринима теля.

Так как размеры сбыта определяют высоту прибыли и так как — мы это видели — стремлению к наживе прису ще стремление как можно больше расширять возможно сти получения прибыли, то деятельность современного предпринимателя с неизбежной необходимостью направ лена на беспрерывное увеличение сбыта, к которому и по тому еще лежит его сердце, что оно представляет ему многочисленные преимущества в борьбе с конкурентами.

Это судорожное стремление к расширению области сбыта и увеличению количества сбыта (являющееся самой мощной движущей силой в современном капиталистиче ском механизме) создает затем ряд деловых принципов, которые все имеют одну цель — побудить публику поку пать.

Я назову из них важнейшие:

в) покупателя отыскивают и нападают на него, если так можно сказать;

принцип, который так же есте ственно присущ всему современному ведению дела, как он — мы видели — был чужд всему прежнему, даже и раннекапиталистическому, ведению дела. Цель, кото рую потом преследуют,— это возбудить у покупателей:

1) внимание, 2) желание купить. Первое осуществляет ся тем, что им как можно громче кричат в уши или воз можно более яркими красками бьют в глаза. Второго пытаются достигнуть тем, что стремятся внушить поку пателям убеждение в необыкновенной доброкачествен ности или необыкновенной выгодности цены сбываемо го товара. Излишне указывать, что средством к дости жению этой цели является реклама. Излишне распро страняться также и о том, что ни с чем не считающееся преследование этой цели должно уничтожить всякое чувство благопристойности, вкуса, приличия и достоин ства.

Что современная реклама в конечном счете в эстетиче ском отношении отвратительна, в нравственном — бес стыдна, это ныне — слишком само собою разумеющийся факт, чтобы его приходилось подкреплять хотя бы одним словом доказательства. Здесь также, несомненно, не ме сто рассуждать о положительной или отрицательной цен ности рекламы. Нужно было только указать на нее как на характерную черту в общей картине современного веде ния хозяйства;

г) к наивысшему возможному удешевлению производ ства и сбыта стремятся для того, чтобы привлечь публику действительными выгодами. Это стремление ведет к мно гочисленным присущим нашей хозяйственной жизни приспособлениям и обыкновениям, перечислять кото рые здесь также не место, так как ведь речь для нас идет только о том, чтобы выяснить принципы ведения хозяй ства. Мы видели, как весь раннекапиталистический хо зяйственный образ мыслей был не расположен к деше вым ценам, как в нем действовало правило: на немногих делах много заработать. В противность этому ныне вы ставляется другая цель: на многих делах понемножку за работать, что выражается в руководящем правиле, гос подствующем над нынешней хозяйственной жизнью во всех отраслях: большой оборот — малая польза;

д) свободы локтей требуют, чтобы иметь возможность беспрепятственно достичь поставленных стремлением к наживе целей. В этой свободе локтей заключена, во пер вых, формальная свобода — иметь возможность делать или не делать то, что считают необходимым в интересе дела. Не хотят никакого ограничения ни правом, ни обы чаем;

не хотят никакого ограждения других хозяйствую щих субъектов, но хотят иметь право убить конкуренцией всякого другого, если того требует собственный интерес (зато отказываются от защиты самих себя);

не желают, чтобы государство или, например, представительство ра бочих принимало участие в составлении договоров об ус ловиях труда. Ко всякой «связанности» прежнего време ни относятся с отвращением. Свободное проявление собст венной силы одно должно решать хозяйственный успех.

Во вторых (материально), в требовании свободы лок тей заключена идея совершенно ни с чем не считающей ся наживы. С ее господством признается первенство цен ности наживы над всеми другими ценностями. Связей какого бы то ни было рода, сомнений какого бы то ни было рода — нравственных, эстетических, сердечных — больше не существует. Мы говорим тогда: человек дейст вует «беззастенчиво» в выборе средств.

Что такое ни с чем не считающаяся нажива, нам лучше всего ныне показывает поведение больших американ ских трестов. В последнее время описания проделок «The American Tobacco Company» снова в особенно яркой фор ме вызвали перед глазами картину деловой практики беззастенчивых предпринимателей, не получившей еще такого всеобщего применения в Германии и в Европе во обще. Мы узнали тут, что значит не считаться более ни с чем и не оставлять ни одного пути непройденным, если он обещает вести к цели. Чтобы приобрести новые области сбыта, трест продавал все изделия по бросовым ценам.

Посредникам торговцам он давал самые крупные скид ки. Известные, излюбленные марки подделывались, и малоценные фабрикаты продавались в фальшивой упа ковке. Возникавшие иногда процессы трест вследствие своего финансового перевеса над противником умел затя гивать так долго, пока противник тем временем не разо рялся. И мелкую торговлю трест прибирал к рукам, от крывая просто в удобных местах конкурентные предпри ятия, которые «выбрасывали» товар до тех пор, пока ста рая, коренная лавка не вынуждалась к закрытию. Трест, наконец, монополизировал и закупку сырья, и по этому поводу дело дошло потом до войны с табачными планта торами в Кентукки. Когда в 1911 г. с табачным трестом было поступлено по закону Шермана, судья, объявив ший приговор, заявил: «Вся кампания треста против не зависимых была измышлена и проведена с достойной удивления хитростью, осторожностью и утонченностью.

На поле конкуренции всякое человеческое существо, ко торое вследствие своей энергии или своих способностей могло причинить тресту неприятности, безжалостно от кидывалось в сторону».

Законченным типом беззастенчивого, «smart» делово го человека был скончавшийся несколько лет назад Эду ард Г. Гарримэн, о деятельности которого распространи лась такая посмертная слава (235): «Тайна (его) победы заключалась в полном освобождении от соображений мо рального порядка. Если бы Гарримэн не освободился от всяких нравственных сомнений, то он тотчас же спо ткнулся бы на первых ступенях своего развития в боль шого спекулянта. Он начал с того, что свернул шею тому человеку, который открыл ему врата железнодорожного рая;

а второй этап этой славной карьеры начался с грубой кампании против Моргана. Тот, правда, обратил потом на пользу самому себе способности своего противника.

Ликвидация отношений с Гиллем тоже не стояла под зна ком нравственных колебаний. И присоединение к груп пам Стандард Ойл также произошло посредством акта насилия. Но вещи, которые строгий судья нравов занесет в дебет Гарримэну, принадлежат к неизменному составу американской спекуляции. С ней нужно считаться, как с данной величиной: существо же таких факторов исчер пывается тем, что они неизменны. Дела Гарримэна с New York Life Insurance National City Bank, выдача вы соких дивидендов, которые добывались только путем вы пуска облигаций, искусные уловки в книгах — это вещи, от которых строгого моралиста дрожь пробирает. Амери канский спекулянт легко скользит по такого рода явле ниям;

а законодатель должен ограничиваться тем, что проявляет добрую волю к их устранению».

К великим победителям на ристалище современного капитализма имеет, пожалуй, общее применение то, что еще недавно сказали о Рокфеллере, что он «умел с почти наивным отсутствием способности с чем бы то ни было считаться, перескочить через всякую моральную прегра ду». Сам Джон Рокфеллер, мемуары которого являются превосходным зеркалом почти детски наивного пред ставления, резюмировал будто бы однажды свое credo в словах, что он готов платить своему заместителю милли он содержания, но тот должен (конечно, наряду со многи ми положительными дарованиями) прежде всего «не иметь ни малейшей моральной щепетильности» и быть готовым «беспощадно заставлять умирать тысячи жертв».

Человек, который сам себя считал за очень «отсталого» предпринимателя в этом отношении, потому что был слишком «добродушным», имел «слишком много сомне ний»,— Вернер Сименс увещевал однажды своего брата Карла вести дело «smartly» (разумно — англ.) следующи ми словами: «Будь только всегда строгим и ни с чем не считайся. Это необходимо в таком большом деле. Раз ты начнешь считаться с частными отношениями, ты попа дешь в лабиринт претензий и интриг» (письмо от 31 мар та 1856 г.).

IV. Мещанские добродетели. Что сталось с ними, кото рых мы считали такими существенными составными частями в построении капиталистического духа? Имеет ли прилежание, бережливость, благополучие — in dustry, frugality, honesty — еще и ныне какое нибудь значение для создания образа мыслей капиталистиче ского предпринимателя? На этот вопрос не следует слиш ком категорически отвечать утвердительно, но также не следует отвечать отрицательно. Потому именно, что то положение, которое ныне эти «добродетели» занимают в общем строении хозяйства, принципиально иное, чем ка ким оно было в раннекапиталистическую эпоху. Эти по нятия, правда, перестали быть существенными и необхо димыми добродетелями капиталистического предприни мателя;

но этим они отнюдь не утратили своего значения для определения характера ведения хозяйства. Они толь ко вышли из сферы личного проявления воли и сдела лись вещественными составными частями делового ме ханизма. Они перестали быть качествами живых людей и сделались вместо этого объективными принципами веде ния хозяйства.

Это звучит странно и нуждается в объяснении. Я изло жу для каждой из названных добродетелей в отдельности то, что я имею здесь в виду.

В те времена, когда дельные и верные долгу деловые люди восхваляли молодому поколению прилежание как высшую добродетель имеющего успех предпринимателя, они должны были стараться как бы вбить в инстинктив ную жизнь своих учеников твердый фундамент обязан ностей, должны были пытаться вызывать у каждого в от дельности путем увещания личное направление воли.

И если увещание приносило плоды, то прилежный дело вой человек и отрабатывал путем сильного самообузда ния свой урок. Современный экономический человек до ходит до своего неистовства совершенно иными путями:

он втягивается в водоворот хозяйственных сил и уносит ся им. Он не культивирует более добродетель, а находит ся под влиянием принуждения. Темп дела определяет со бою его собственный темп. Он так же не может лениться, как рабочий у машины, тогда как человек с инструмен том в руках сам решает, хочет ли он быть прилежным или нет.

С еще большей ясностью проявляется объективизация «добродетели» бережливости, так как здесь частное ве дение хозяйства предпринимателя совершенно отделя ется от ведения хозяйства его предприятия. Это послед нее подчинено ныне принципу бережливости в большей степени, чем когда бы то ни было раньше. «Расточитель ность должна быть подавляема и в самом малом — это не мелочь, потому что она представляет собою разъедаю щую болезнь, которая не поддается локализации. Есть большие предприятия, существование которых зависит от того, разгружаются ли наполненные землею тачки до чиста или в них остается на лопату песку» (236). Извест на скряжническая бережливость, которую применяет Рокфеллер в ведении дел Standard Oil Company: капли металла, падающие при запаивании бидонов, собирают ся и снова используются;

мусор во дворах, перед тем как его увозят, внимательно исследуется;

маленькие ящики, в которых привозится цинк из Европы, продаются цве точным торговцам в городе или идут на топливо (237). Но в этом фанатизме бережливости частное хозяйство самих предпринимателей участия не принимает. Ни во дворцах Вальтера Ратенау (у которого было заимствовано при веденное выше мнение), ни у Рокфеллера посетитель не почует духа Бенджамина Франклина, «frugality» ни взыскательность, ни умеренность не украшают более сто ла наших богатых предпринимателей. Даже если мужья еще и продолжают жить в старомещанском стиле, то жены, сыновья и дочери заботятся о том, чтобы роскошь, довольство и великолепие сделались элементами буржу азного образа жизни. Правда, стиль ведения хозяйства будет еще и ныне у богатого буржуа «мещанским», как его обосновал Альберти: не давайте никогда расходам превысить доходы,— дал он на дорогу своим ученикам как высшую мудрость. И считайте! В обоих отношениях всякий истый буржуа следует этому великому учителю.

И это всегда будет отличать его и его хозяйство от сеньора и хозяйства сеньора, в котором деньги презирались.

Наконец, коммерческая «солидность». Кто усомнится, что «солидное» ведение дела еще и ныне — и ныне, может быть, больше, чем когда бы то ни было,— представляет необходимую составную часть практики всякого крупно го предпринимателя? Но опять таки поведение предпри нимателя как человека совершенно отделено от поведе ния предприятия. Правила «солидности» — это ныне комплекс принципов, которые должны регулировать не личное поведение хозяйствующего субъекта, а смену де ловых отношений. «Солидный» коммерсант может лич но быть безусловно низко стоящим в моральном отноше нии человеком;

характеристика «солидности» относится исключительно к мыслимому отдельно от него ведению дела. Оно как бы отделено от личного поведения руково дителя дела и подчиняется совершенно особым законам.

Это дело солидно, говорим мы: оно как таковое имеет ре путацию солидности, может быть, в течение ряда поко лений. Мы совершенно не знаем его владельцев;

оно, быть может, товарищеское предприятие, может быть, со вершенно безличное акционерное общество с меняющи мися директорами во главе, личную нравственность ко торых нельзя проверить, да и не нужно проверять. Репу тация «фирмы» ручается за ее характер. Мы можем осо бенно ясно проследить этот сдвиг понятия солидности из сферы личных свойств характера и его перенесение на де ловой механизм, когда речь идет о кредитоспособности предприятия. Если прежде доверие к солидности, напри мер, банка покоилось на уважении к старым «патрици анским» семьям, то ныне положение банка в деловом мире и у публики определяется главным образом величи ною вложенного капитала и резервов. Что эти крупные дела ведутся «солидно», предполагается — разве что бу дет открыт их мошеннический характер — само собою разумеющимся. Значит, и здесь тот же самый процесс «овеществления», который мы имели возможность на блюдать относительно других «мещанских добродете лей».

Это все, конечно, действительно только в отношении крупных предприятий. Для среднего и мелкого предпри нимателя продолжает и ныне иметь значение то, что мы могли установить для прежних времен капитализма.

Здесь мещанские добродетели еще и ныне представляют составную часть свойств характера самого предпринима теля, здесь они, как личные добродетели, все еще явля ются необходимой предпосылкой хозяйственного преус певания. Но высококапиталистический дух в своей чис тоте является нам все таки только в больших предпри ятиях и их руководителях.

Этими последними рассуждениями я, однако, уже кос нулся проблемы, которую до сих пор оставлял совершен но в стороне, потому что я хочу обсуждать ее в надлежа щей связи,— проблемы, как и почему капиталистиче ский дух сложился так, а не иначе: каким причинам обя зан он своим существованием и своей своеобразной фор мой, какие силы действовали при его построении? Эта проблема содержит вопрос об источниках капиталисти ческого духа, и ответ на этот вопрос пытается дать сле дующая книга этого труда.

КНИГА ВТОРАЯ ИСТОЧНИКИ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ДУХА ВВЕДЕНИЕ Глава четырнадцатая ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ Проблема выяснения источников капиталистического духа, следовательно, ответ на вопрос, откуда капиталисти ческий дух происходит, может прежде всего быть пони маема в том чисто внешнем смысле, что под нею разумеют внешнее появление капиталистического предпринимате ля в стране (в которой он, например, ведет торговлю или где он, быть может, основывает предприятие), так что, на пример, устанавливают: капиталистический дух в Китае происходит от англичан, или: евреи принести с собою ка питалистический дух в Магдебург. В этом смысле, в кото ром она, следовательно, по существу, является историче ской проблемой переселений, проблема возникновения капиталистического духа здесь ставиться не будет. Здесь, напротив, должны быть поставлены вопросы: как возник в душах людей капиталистический хозяйственный образ мыслей? Что вызвало к жизни в хозяйствующих субъек тах определенной эпохи тот дух, который побудил их про являть те стремления, развивать те способности, следо вать тем принципам, с которыми мы познакомились как с составными элементами буржуазного духа;

что обуслови ло появление однажды и потом все снова и снова, в каждом поколении вновь, хозяйствующих субъектов с определен ным направлением идей и с определенной духовной струк турой, с определенной волей и возможностями?

Тут, правда, я должен заметить, что многие люди в только что формулированной здесь проблеме вовсе не ус матривают никакой проблемы, потому что они считают само собою разумеющимся, что капиталистический дух создается самим капитализмом, так как они в самом этом духе не думают видеть ничего субстанционального, а только функцию хозяйственной организации. Против этого воззрения я бы возразил, что оно принимает как «само собою разумеющееся», как «данное», то, что им, несомненно, совсем не является;

что оно провозглашает догму там, где речь идет о приведении доказательств. Ко нечно, представляется возможным, что хозяйственный образ мыслей имеет свой корень в хозяйственном устрой стве — мы будем иметь случаи во многих местах нахо дить в качестве источника капиталистического духа са мый капитализм,— но, что эта причинная зависимость имеет место, это же должно быть всегда раньше установ лено в каждом отдельном случае совершенно так же, как всегда должно быть раньше указано, чем и как хозяйст венная система определяюще влияет на духовное строе ние хозяйствующих субъектов.

И опять таки есть люди, которые, правда, признают, что возникновение капиталистического духа (как и вся кого другого хозяйственного образа мыслей) составляет проблему, но которые считают, однако, разрешение ее путем научного познания невозможным. Так, еще недав но один не лишенный способностей молодой ученый от верг все попытки вскрыть источники капиталистическо го духа как принципиально ошибочные в следующих словах (238):

«Дух капитализма и группирующийся вокруг него со временный буржуазный жизненный стиль, т. е. заклю чающиеся в этих ходячих терминах мысли, суть не более как над исторические, чрезвычайно плодотворные вспо могательные представления. Подобно тому как можно говорить о развитии, об истории понятий нравственно сти, главные стадии которой, однако, уже не озарены бо лее светом основанной на памятниках истории,— так, правда, и бережливость, трезвый эгоистический интерес и все лежащие в основе капиталистического духа психи ческие свойства (?) проделали известное развитие, но это их образование не доступно более нашему историческо му познанию;

мы можем, самое большее, описать, как бо гато наделенный возможностями хозяйственной дея тельности и нужным для этого строем души homo sapiens реагировал, когда экономические и (!) общественные ус ловия освободили в нем те свойства, которые мы обозна чаем как капиталистический дух».

Справедливо в этих воззрениях, без сомнения, замеча ние, что зачатки каких либо душевных состояний «не озарены светом основанной на памятниках истории». Это значит требовать невозможного, если историки хотят от нас, например, выяснения «на основании источников» влияния, оказанного на развитие капиталистического духа пуританизмом (239). Об этом, конечно, не может быть и речи. О чем только и может идти речь, это прибли зительно о том, что Фейхтвангер в приведенном месте считает «в лучшем случае» достижимым и что я несколь ко иными словами определил бы так: мы можем устано вить, какие — естественные или иные — данности могли вызвать к жизни известные проявления духа и, вероят но, вызвали их. При этих установлениях в нашем распо ряжении в качестве источника познания имеются в осно ве наши же внутренние, собственные переживания. Мы можем — еще несколько точнее — проводить различие между душевными предрасположениями, которые мы должны рассматривать как необходимые предпосылки каких бы то ни было душевных проявлений, и каки ми либо внешними обстоятельствами и событиями, кото рые из этих предрасположений вызвали к действию из вестные стремления, воззрения и навыки. Для такого рода исследований можно даже выставить некоторые со вершенно бесспорные правила, которые прежде всего способствуют познанию нами того, чего мы не должны рассматривать как источник известного хозяйственного образа мыслей. Недопустимо, например, считать особое национальное предрасположение причиной (условием) известного душевного проявления, которое мы в равной мере наблюдаем у различных народов;

невозможно сво дить какое нибудь проявление капиталистического духа к источнику, который появится только позднее: жизнен ные воззрения XV столетия, несомненно, не могут выво диться из религиозных учений XVII столетия;

явление совершенно так же не может проистекать из источника, который, как достоверно известно, никогда не находился с ним ни в какой связи: капиталистический дух в Герма нии XIX столетия не может рассматриваться как от прыск пуританских и квакерских религиозных воззре ний.

Для правильного истолкования соотношений необхо димо, однако, далее, чтобы мы отдали себе ясный отчет в следующих фактах:

1) что происхождение отдельных составных элементов капиталистического духа должно быть, очевидно, совер шенно различное благодаря различию характера самих этих составных элементов. Мне сдается, что причина спора вокруг нашей проблемы заключается в своей боль шей части в том, что не уяснили себе с надлежащей точ ностью, как принципиально различны отдельные прояв ления капиталистического духа по своей природе и как принципиально различно вследствие этого складывается задача, смотря по тому, желают ли вскрыть источник того или иного составного элемента.

То, с чем мы ознакомились как с существом капитали стического духа, суть именно, с одной стороны, психиче ские состояния, которые происходят вне всякого созна ния: то, что мы можем обозначить как «естественные по буждения», когда, например, речь идет о предпринима тельском духе в его первоначальном значении или о жа жде наживы, о стремлении к деятельности, о страсти к разбою и т. д.;

то, что обычно обозначают также, как ин стинктивные действия, инстинктивные способности.

Что эти «инстинкты» у имевших успех предпринима телей с давних пор играли крупную роль, согласно под черкивается всеми знатоками дела, и каждый может найти этому подтверждение в собственном наблюдении.

«Если бы захотели вывести следствие, что ум в матери альных вещах, умелость в выделке, быстрое схватыва ние посредством учета и дипломатическая находчивость составляют существо делового человека, то это опреде ление не охватило бы крупнейших представителей сво его рода. Ум и энергия всегда приводят к успехам, но эти успехи постоянно обгоняются другими, которые приписывают счастью, или условиям времени, или без застенчивому грабительству: и несправедливо (N.B. не сомненно не во всех случаях, но часто.— В. З.), потому что они принадлежат фантазии (и даже не ей одной, но сложному, не поддающемуся анализу состоянию психи ки). Существуют натуры, обладающие даром предвиде ния, которые в этих, правда, материальных, но не под дающихся никакой калькуляции областях предвидят развитие грядущих десятилетий, их потребности и сред ства к их удовлетворению. Без размышления, с таким строением духа, которое вновь творит существующее и создающееся во вторичном, отраженном процессе творе ния, они видят состояние торговых сношений, произ водства, обмена товаров, каким его определяют и изме няют его внутренние законы, и избирают бессознательно по этому предвидению свои решения и свои планы» (240).

Это совпадает приблизительно с тем, что нам сообщает Фридрих Гентц (в письме к Адаму Мюллеру) о Ротшиль дах: «Они простые, невежественные евреи, вполне при личного внешнего вида, в своем ремесле только эмпири ки, без какого бы то ни было чутья высших отношений между вещами, но одаренные достойным удивления ин стинктом, который побуждает их всегда выбирать вер ное, а из двух верных всегда лучшее. Их огромное богат ство, безусловно,— создание этого инстинкта, который толпа обычно называет счастьем. Глубокомысленные рассуждения Баринга… внушают мне, с тех пор как я ви дел все это вблизи, меньше доверия, чем здоровый взгляд одного из более умных Ротшильдов».

Так же судит и Генрих Гейне о Джемсе Ротшильде:

«Своеобразная способность у него — это дар наблюда тельности, или инстинкт, с помощью которого он умеет если не оценивать, то все же отыскивать способности дру гих людей в любой сфере».

С другой стороны, капиталистический дух проявляет ся в определенном складе характера, которому соответст вуют определенные принципы ведения хозяйства, опре деленные мещанские добродетели.

Или опять таки мы имеем перед собою познания, добы тые путем обучения, как навыки в счетоводстве, в веде нии дел, в установлении порядка производства и т. п.

Этот различный основной характер отдельных сторон капиталистического духа в вопросе о его возникновении получает двойное значение. Прежде всего образ проявле ния в душе отдельных черт его различен в этих различ ных составных частях: естественное побуждение, ин стинктивная способность заранее даны, они в крови у че ловека;

они могут только либо быть подавлены, зачах нуть, остаться неиспользованными, либо быть возбуж даемы, развиваемы, поддерживаемы.

Природе двух других составных элементов соответст вует тот признак, что их черты приобретаются и, по об щему правилу, через обучение: одна сторона образова ния, склад характера, есть дело воспитания, другая, склад ума, есть дело преподавания.

В основе различен у разных составных элементов капи талистического духа также и способ их перенесения с од ного лица на другое, с одного поколения на другое, и именно вследствие того, что первая категория в самом тесном смысле связана с живой личностью, которая, са мое большее, может ободряюще действовать на других своим примером, но всегда уносит с собой в могилу эти проявления капиталистического духа. Инстинкты и та ланты не могут нигде быть накоплены вне живого челове ка;

каждая отдельная личность, хотя бы они развивались в течение тысячи лет, опять начинает сначала, тогда как добродетели и навыки могут быть отделены от отдельных личностей и объективированы в системы учений.

Эти системы учений остаются и тогда, когда отдельный человек умирает: в них рожденный позднее находит за печатленным опыт ранее живших поколений, из которо го он сам может извлечь пользу. Учение может как угод но долго оставаться без последователей: если только оно как нибудь записано, оно через ряд поколений может внезапно вновь пустить корни в читателе. Как мораль ные учения, так и учения опыта допускают свободное пе редвижение во времени и пространстве. Последние отли чаются от первых только тем, что их содержание растет с каждым поколением, так как опыт, технические способ ности и т. п. накапливаются, тогда как про какое нибудь этическое учение можно сказать только в ограниченном смысле, что оно извлекает пользу из опыта другого, прежнего.

После всего сказанного становится, надеюсь, вполне очевидным, что форма возникновения различных состав ных частей капиталистического духа совершенно раз лична.

2) мы должны, прослеживая источники капиталисти ческого духа, уяснить себе, что условия его возникнове ния также в основе различны, смотря по эпохам капи талистического развития. Главным образом и здесь сле дует помнить о различии между эпохой раннего капита лизма и эпохой высокоразвитого капитализма. Если за хотеть кратко и выразительно охарактеризовать различ ное положение, которое занимал в прежнюю и занимает в нашу эпоху хозяйствующий субъект, то можно сказать: в эпоху раннего капитализма предприниматель делает ка питализм, в эпоху высокоразвитого капитализма капи тализм делает предпринимателя. Нужно помнить, что при зарождении капитализма капиталистические орга низации представляют собой еще совершенно единичные явления, что они во многих случаях еще только создают ся некапиталистическими людьми;

что запас познаний и опыта в них незначителен, что они еще должны быть только приобретены, испытаны, собраны;

что в началь ный период средства к ведению капиталистического предприятия добываются только с трудом, что основы до говорной системы еще только должны быть заложены путем медленного внедрения понятий солидности и дове рия. Насколько больше произвола в состоянии и насколь ко больше свободной инициативы должен проявлять от дельный предприниматель. Нынешняя капиталистиче ская организация — это, как метко выразился Макс Ве бер, огромный космос, внутри которого рождается от дельная личность и который для нее, по крайней мере как для отдельной личности, является данным как фак тически не могущее быть измененным обиталище, в ко тором она должна жить66*. Он навязывает отдельному лицу, поскольку оно вплетено в отношения рынка, нор мы его хозяйственного поведения. Отдельному лицу про тивостоит еще и огромная гора навыков, которые грозят раздавить его;

методы бухгалтерии, учета, заработной платы, организации производства, техники дела и т. д.

так утонченны, что одно только их применение составля ет значительный труд, и в то же время они сами давно уже далее разрабатываются специалистами для выгоды, капиталистического предпринимателя.

При таких разных условиях «возникает», следова тельно, капиталистический дух некогда и ныне!

Все эти различия должны, само собою разумеется, быть приняты во внимание, если мы хотим дать хотя бы только сносное разрешение нашей проблеме.

Чтобы упорядочить в собственном мышлении и в це лях изложения огромный материал, который так богато притекает к исследователю, что ему часто приходится бо яться задохнуться в нем, нам открыты два пути: либо мы можем выяснить по порядку причины возникновения от дельных составных частей капиталистического духа, т. е. мы сначала исследуем, что породило жажду золота, затем — что способствовало развитию предприниматель ского духа в его разных формах проявления, наконец, что привело к возникновению мещанских добродетелей и т. д., или же мы можем исследовать различные ком плексы причин в отношении их многообразных следст вий.

Первый путь ведет с необходимостью к беспрестанным повторениям и вследствие этого является утомительным.

Я избираю поэтому второй, который значительно богаче разнообразием и — хотя и обходными путями (которые ведь часто составляют главное очарование путешест вия) — так же верно ведет к цели.

Последующее распределение материала должно быть, следовательно, понимаемо так, что в первом отделе я стремлюсь установить те биологические основы, на кото рых строится вся история капиталистического духа.

Признанная способной к принятию капиталистического духа разновидность рода человеческого проникается ка питалистическим духом и проявит его в той мере — будь то через влияния извне, будь то путем отбора,— посколь ку оказывают влияние известные моральные силы (отдел второй) и поскольку приобретают влияние известные со циальные условия (отдел третий). Задача, которую мы ставим себе в отделах втором и третьем, заключается в том, чтобы выяснить, как путем извне идущего влияния из наличного человеческого материала образовываются индивиды с капиталистическим направлением духа.

И мы будем прослеживать все воздействия, которые в этом смысле оказывает определенный комплекс причин, с возникновения его действия и до сегодняшнего дня и будем прослеживать эти воздействия по всем направле ниям капиталистической сущности равномерно. Мы найдем особенную привлекательность в том, что увидим, как исключительно многообразны могут быть и были при возникновении капиталистического духа влияния того или иного фактора — названия глав от 15 й до 28 й ука зывают читателю их совокупность,— и увидим потом в конце, из сколь бесчисленных составных частей он обра зуется.

Отдел первый БИОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ Глава пятнадцатая БУРЖУАЗНЫЕ НАТУРЫ Заложено ли существо буржуазности в крови? Есть ли люди «от природы» буржуа, которые этим отличаются от других людей? Должны ли мы вследствие этого в особен ной «крови», в особенной «природе» искать один из ис точников (или, быть может, единственный источник) капиталистического духа? Или какое вообще значение имеет характер «крови» в возникновении и развитии это го духа?

Чтобы найти ответ на эти вопросы, мы должны будем припомнить следующие факты и соотношения.

Без сомнения, все формы проявления капиталистиче ского духа, как и все состояния души и психические про цессы вообще, коренятся в определенных «предрасполо жениях», т. е. в первоначальных унаследованных свой ствах организма, «в силу которых в нем заложена и пред уготовлена способность и склонность к определенным функциям или предрасположенность к приобретению из вестных состояний» (241). Нерешенным может пока ос таться вопрос, обладают ли биологические «предраспо ложения» к капиталистическому духу более общим ха рактером, т. е. допускают ли они развитие в различных направлениях (и могут, следовательно, составить основу другого поведения, чем именно буржуазного), или же они с самого начала могут быть развиты только в единст венном этом направлении. Если речь идет о психических «предрасположениях», то мы говорим также о «наклон ностях психического поведения (представления, мышле ния, чувства, воли, характера, фантазии и т. д.). В более широком смысле мы употребляем слово „предрасполо жение“ безразлично для хороших или дурных наклонно стей, в более узком смысле мы разумеем «унаследован ную способность к более легким, более быстрым и более целесообразным функциям психофизического, в особен ности духовного характера».

Я утверждаю: то, что все формы проявления капитали стического духа, т. е. душевного строя буржуа, покоятся на унаследованных предрасположениях, не может под лежать сомнению. Это действительно в равной мере отно сительно явлений, носящих характер естественных по буждений, и относительно «инстинктивного» дарова ния, относительно мещанских добродетелей и относи тельно навыков;

ко всему этому мы должны предпола гать в качестве внутреннего основания душевную «склонность», причем может остаться нерешенным (ибо это не имеет значения для производящихся здесь иссле дований) вопрос, соответствуют лиив какой мере и ка ким образом этим душевным «склонностям» телесные (соматические) особенности.

Безразлично также для разбирающегося здесь вопро са, как проникли в человека эти «наклонности»: «приоб ретены» ли они, и когда, и как;

достаточно, что они в тот уже безусловно попадающий в свет истории момент вре мени, в который зарождается капиталистический дух, были присущи человеку. Важно только запомнить, что они в этот исторический момент были у него «в кро ви», т. е. сделались наследственными. Это действительно в особенности и относительно предрасположения к «ин стинктивно» верным и метким действиям. Ибо если мы под инстинктами будем понимать также и накопленный опыт, который живет в подсознательной сфере, «ставшие автоматическими волевые и инстинктивные действия многих поколений» (Вундт), то решающее значение в их проявлении имеет все же то обстоятельство, что они должны быть сводимы к известным унаследованным и наследственным «предрасположениям», что, значит, именно они не могут быть мыслимы без укоренения в крови. Совершенно безразлично, касается ли дело пер вичных или вторичных (т. е. возникших только в общест венной совместной жизни) инстинктов.

Вопрос, который мы должны теперь себе поставить, за ключается в следующем: являются ли «наклонности» к состояниям капиталистического духа общечеловечески ми, т. е. в равной мере свойственными всем людям. В рав ной мере уже ни в коем случае. Ибо равно предрасполо женными люди не являются, пожалуй, ни в одной духов ной области, даже и там, где дело касается общечеловече ских наклонностей, как, например, предрасположения научиться языку, которым обладают все здоровые люди.

И оно у одного развито сильнее, у другого более слабо, как показывает опыт относительно ребенка, который то раньше, то позже, то легче, то с большим трудом научает ся родному языку, и как это особенно ясно проявляется при изучении иностранных языков.

Но и по роду своему, полагал бы я, «наклонности» к ка питалистическому мышлению и хотению не принадле жат к общечеловеческим предрасположениям, но у одно го они имеются, а у другого нет. Или по крайней мере они у отдельных индивидуумов имеются в такой слабой сте пени, что практически могут считаться несуществующи ми, тогда как другие обладают ими в такой ярко выра женной форме, что они этим резко отличаются от своих собратьев. Несомненно, многие люди обладают лишь ни чтожно малым предрасположением к тому, чтобы сде латься разбойниками, организовать тысячи людей, ори ентироваться в биржевых операциях, быстро считать и даже только к бережливости и распределению своего вре мени и вообще к сколько нибудь упорядоченному образу жизни. Еще незначительнее, конечно, число людей, об ладающих многими или всеми теми предрасположения ми, из которых зарождаются различные составные части капиталистического духа.

Но если капиталистическая наклонность (как мы для краткости будем говорить) специфически или хотя бы только по степени различна от человека к человеку, то является правильным считать натуры с капиталистиче скими наклонностями, т. е. людей (вообще и в большей степени), приспособленных к тому, чтобы быть капита листическими предпринимателями, особенными «бур жуазными натурами», «прирожденными» буржуа, како выми они являются, даже если они никогда по своему по ложению в жизни не становятся буржуа).

Какого же рода, спросим мы теперь далее, эта специфи ческая предрасположенность этих экономических лю дей, какие своеобразные свойства крови присущи «бур жуазной натуре?» При этом мы, конечно, имеем в виду возможно полное выявление буржуазного типа, т. е. та кую натуру, которая обладает всеми или почти всеми на клонностями, необходимыми для проявления капитали стического духа.

В каждом законченном буржуа обитают, как нам из вестно, две души: душа предпринимателя и душа меща нина, которые только в соединении обе образуют капита листический дух. Согласно этому я бы и в буржуазной на туре различал две различные натуры: натуру предприни мательскую и натуру мещанскую, что означает, повто рим это лишний раз, совокупность предрасположений, душевных наклонностей, образующих предпринимате ля, с одной стороны, мещанина — с другой.

1. Предпринимательские натуры Чтобы иметь возможность с успехом выполнить свои функции, которые нам известны, капиталистический предприниматель должен быть, если мы будем иметь в виду его духовную предрасположенность, толковым, ум ным и одаренным (как бы я кратко обозначил эти различ ные предрасположения) человеком.

Толковым, т. е. быстрым в схватывании, понимании, острым в суждении, основательным в обдумывании и одаренным надежным «чутьем существенного», которое позволяет ему узнавать Katfoz, т. е. верный момент.

Большой «подвижностью духа» должен обладать, в ча стности, спекулянт, который образует как бы легкую ка валерию рядом с тяжелой конницей, представляемой другими типами предпринимателей: vivacit d’esprit et de corps67* всегда снова восхваляется у великих грюнде ров. Быстрой способностью ориентироваться среди слож ных рыночных отношений должен он обладать, подобно аванпосту, выполняющему службу разведки в бою.

Как особенно ценный дар самими предпринимателями указывается хорошая память: Карнеджи, который ею хвалится, Вернер Сименс, который думал, что не облада ет ею (242).

Умным, т. е. способным «узнать свет и людей». Уверен ным в суждении о людях, уверенным в обращении с ними;

уверенным в оценке любого положения вещей;

хо рошо знакомым прежде всего со слабостями и пороками своих окружающих. Постоянно нам называют это духов ное свойство как выдающуюся черту больших коммер сантов. Гибкостью, с одной стороны, силой внушения — с другой должен обладать главным образом вступающий в договоры.

Одаренным, т. е. богатым «идеями», «выдумками», бо гатым особого рода фантазией, которую Вундт называет комбинаторной (в противоположность интуитивной фан тазии, например художника).

Богатой одаренности дарами «интеллекта» должна со ответствовать полнота «жизненной силы», «жизненной энергии» или как бы мы еще ни называли это предраспо ложение, о котором мы знаем только, что оно составляет необходимую предпосылку всякого «предприниматель ского» поведения: оно порождает охоту к предприятию, охоту к деятельности и затем обеспечивает проведение предприятия, предоставляя в распоряжение человека не обходимые силы для деятельности. Должно быть что то требующее в натуре, что выгоняет, что делает мукой праздный покой у печки. И что то кряжистое — топором вырубленное — что то с крепкими нервами. У нас ясно встает перед глазами образ человека, которого мы называ ем «предприимчивым». Все те свойства предпринимате ля, с которыми мы ознакомились как с необходимыми ус ловиями успеха: решительность, постоянство, упорство, неутомимость, стремительность к цели, вязкость, отвага идти на риск, смелость — все они коренятся в мощной жизненной силе, стоящей выше среднего уровня жизнен ности (или «витальности», как мы привыкли говорить).

Скорее препятствие для деятельности предпринимате ля представляет, напротив, сильное развитие наклонно стей к чувству, порождающее обычно сильное предпочте ние чувственных ценностей.

Итак, резюмируя, мы можем сказать: предпринима тельские натуры — это люди с ярко выраженной интел лектуально волюнтаристической одаренностью, кото рою они должны обладать сверх обычной степени, чтобы совершить великое, и с зачахнувшей чувственной и ду шевной жизнью (совсем тривиально!).

Можно с еще большей ясностью вызвать перед глазами их образ, выяснив контраст их с другими натурами.

Капиталистического предпринимателя там именно, где он как организатор совершает гениальное, сравнива ли, пожалуй, с художником. Это представляется мне, од нако, совершенно ошибочным. Они оба представляют со бою резко отграниченные противоположности. Когда ме жду ними обоими проводили параллель, то указывали главным образом на то, что оба должны были располагать в большей степени фантазией, чтобы совершить выдаю щееся. Но даже и здесь — как мы уже могли устано вить — их одаренность не одинаковая: виды «фантазии», о которых в том и в другом случае идет речь, не одни и те же проявления духа.

Во всем же остальном существе своем, представляется мне, капиталистические предприниматели и художники поят свои души из совершенно разных источников. Те це лестремительны, эти целевраждебны;

те интеллектуаль но волюнтаристичны, эти полны чувства;

те тверды, эти мягки и нежны;

те знают свет, эти чужды свету;

у тех гла за устремлены вовне, у этих внутрь;

те поэтому знают лю дей, эти человека.

Так же мало, как и художникам, наши предпринима тельские натуры родственны ремесленникам, рантье, эс тетам, ученым людям, наслаждающимся жизнью, мора листам и т. п.

В то же время они, напротив, имеют много общих черт с полководцами и государственными людьми, которые — и те и другие, в особенности государственные люди,— в ко нечном счете ведь тоже приобретатели, организаторы и торговцы. В то же время отдельные дарования капитали стического субъекта хозяйства мы встречаем в деятель ности шахматиста и гениального врача. Искусство диаг ноза дает способность не только излечивать больных, но в той же мере заключать успешные дела на бирже.

2. Мещанские натуры Что и так же часто мещанин сидит в крови, что человек является «от природы» мещанином или все же склонен к тому, чтобы им стать,— это мы все представляем самым ясным образом. Мы осязаем совершенно ясно сущность мещанской натуры, нам знаком своеобразный аромат этой человеческой разновидности совершенно точно.

И все же является бесконечно трудным, даже, может быть, невозможным при нынешнем состоянии исследо вания этой области, указать особые «наклонности», ос новные черты души в отдельности, которые предопреде ляют человека как мещанина. Нам придется поэтому удовлетвориться тем, что мы несколько более точно от граничим своеобразную мещанскую натуру и главным образом противопоставим ее натурам, покоящимся на иной основе.

Кажется почти, что отличие мещанина от немещанина выражает собою очень глубокое различие существа двух человеческих типов, которые мы в различных исследова ниях всегда все таки вновь находим как два основных типа человека вообще (или по крайней мере европейского человека). Именно люди бывают, как это, может быть, можно было бы сказать, либо отдающими, либо берущи ми, либо расточительными, либо экономными во всем своем поведении. Основная людская черта — противопо ложность, которая была известна уже древним и которой схоластики придавали решающее значение,— luxuria или avaritia68*. Люди или равнодушны к внутренним и внешним благам и отдают их в сознании собственного бо гатства беззаботно, или же они экономят их, берегут и ухаживают за ними заботливо и строго смотрят за при ходом и расходом духа, силы, имущества и денег. Я по пытаюсь отметить этим, пожалуй, ту же самую противо положность, которую Бергсон хочет выразить обозначе ниями homme ouwert и homme clos.

Оба эти основных типа: отдающие и берущие люди, сеньориальные и мещанские натуры (ибо само собою ведь разумеется, что один из этих основных типов я вижу в ме щанской натуре) — стоят друг против друга как резкие противоположности во всякой жизненной ситуации. Они различно оценивают мир и жизнь: у тех верховные ситуа ции, субъективные, личные, у этих — объективные, вещ ные;

те от природы — люди наслаждения жизнью, эти — прирожденные люди долга;

те — единичные личности, эти — стадные люди;

те — люди личности, эти — люди ве щей;

те — эстетики, эти — этики;

как цветы, без пользы расточающие свой аромат в мир,— те;

как целебные тра вы и съедобные грибы — эти. И эта противоположная предрасположенность находит затем выражение и в ко ренным образом различной оценке отдельных занятий и общей деятельности человека: одни признают только та кую деятельность высокой и достойной, которая делает высоким и достойным человека как личность;

другие объявляют все занятия равноценными, поскольку они только служат общему благу, т. е. «полезны». Бесконеч но важное различие жизнепонимания, отделяющее куль турные миры друг от друга, смотря по тому, господству ют ли те или другие воззрения. Древние оценивали с точ ки зрения личности, а мы — мещане — оцениваем вещно.

В чудесно заостренной форме выражает Цицерон свое воззрение в словах: «не то, сколько кто нибудь прино сит пользы, имеет значение, а то, что он собой пред ставляет» (243).

Но противоположностей все еще есть больше. В то вре мя как немещане идут по свету, живя, созерцая, раз мышляя, мещане должны упорядочивать, воспитывать, наставлять. Те мечтают, эти считают. Маленький Рок феллер уже ребенком считался опытным счетоводом. Со своим отцом — врачом в Кливленде — он вел дела по всем правилам. «С самого раннего детства,— рассказывает он сам в своих мемуарах,— я вел маленькую книгу (я назы вал ее „счетной книгой“ и сохранил ее доныне), в кото рую я аккуратно заносил мои доходы и расходы». Это должно было сидеть в крови. Никакая сила в мире не по будила бы молодого Байрона или молодого Ансельма Фейербаха вести такую книгу и — сохранить ее.

Те поют и звучат, эти беззвучны: в самом существе, но и в проявлении тоже;

те красочны, эти бесцветны.

Художники (по наклонности, не по профессии) — одни, чиновники — другие. На шелку сделаны те, на шерсти — эти.

Вильгельм Мейстер и его друг Вернер: тот говорит как «дарящий королевства»;

этот — «как подобает лицу, сбе регающему булавку»;

Tacco и Антонио69*.

Тут нам, однако, как бы само собой напрашивается на блюдение, что различие этих обоих основных типов в по следней глубине должно покоиться на противоположно сти их любовной жизни. Ибо ею, очевидно, определяется все поведение человека, как верховной, невидимой си лой. Полярные противоположности на свете — это ме щанская и эротическая натуры.

Что такое «эротическая натура», можно опять таки только почувствовать, можно постоянно переживать, но вряд ли можно заключить в понятия. Быть может, слово поэта скажет нам это: «эротическая натура» — это Pater Extaticus, который ликующе восклицает:

Вечный пожар блаженства, Пламенеющие узы любви, Кипящая боль в груди, Пенящееся наслаждение богов.

Стрелы, пронзите меня, Копья, покорите меня, Палицы, размозжите меня, Молнии, ударьте в меня, Чтобы ничтожное Все улетучилось, Сияла бы длящаяся звезда, Вечной любви зерно… Чтобы ничтожное все улетучилось…70* «Я страдал и любил, таков был в сущности образ моего сердца».

Все на свете ничтожно, кроме любви. Есть только одна длящаяся жизненная ценность: любовь.

В зерне — любовь полов, в ее излучениях — всякая лю бовь: любовь к Богу, любовь к людям (не любовь к челове честву). Все остальное в мире — ничтожно. И ни для чего на свете любовь не должна быть только средством. Ни для наслаждения, ни для сохранения рода. Наставление:

«Плодитесь и размножайтесь» — содержит глубочайшее прегрешение против любви.

Эротической натуре одинаково далеки как нечувствен ная, так и чувственная натура, которые обе прекрасно уживаются с мещанской натурой. Чувственность и эро тика — это почти исключающие друг друга противопо ложности. Мещанской потребности порядка подчиняют ся чувственные и нечувственные натуры, но эротиче ские — никогда. Сильная чувственность может — будучи укрощенной и охраняемой — оказаться на пользу капи талистической дисциплине;

эротическая предрасполо женность противится всякому подчинению мещанскому жизненному порядку, потому что она никогда не примет заменяющих ценностей вместо ценностей любви.

Эротические натуры существуют чрезвычайно различ ных масштабов и столь же, конечно, различных оттен ков: от святого Августина и святого Франциска с «пре красной душой» идут они вниз бесконечными ступенями до Филины и проводящего свою жизнь в любовных при ключениях будничного человека. Но даже и эти в сущест ве своем коренным образом непригодны для мещанина… И для развития мещанства в массовое явление имеют значение скорее обыкновенные натуры, чем превышаю щие обычную величину.

Хороший домохозяин, как мы это можем совершенно общо выразить, т. е. добрый мещанин, и эротик в какой бы то ни было степени стоят в непримиримом противоре чии. В центре всех жизненных ценностей стоит либо хо зяйственный интерес (в самом широком смысле), либо любовный интерес. Живут, либо чтобы хозяйствовать, либо чтобы любить. Хозяйствовать — значит сберегать, любить — значит расточать. Совершенно трезво выска зывают эту противоположность древние экономисты.

Так, например, Ксенофонт полагает (244):

«К тому же я вижу, что ты воображаешь, что богат, что ты равнодушен к наживе и в голове у тебя любовные дела, как будто бы ты это так мог себе позволить. Поэтому мне жалко тебя, и я боюсь, что тебе еще очень плохо будет житься и что ты попадешь в злую нужду».

«Хозяйкой мы сделали на основании подробного испы тания ту особу, которая, как нам казалось, могла особен но соблюдать меру в отношении еды, питья, сна и любви».

«Не годны к хозяйствованию влюбленные».

Совершенно сходную мысль высказывает римский сельскохозяйственный писатель Колумелла, советуя сво ему хозяину: «держись подальше от любовных дел: кто им предается, тот не может думать ни о чем другом. Для него есть только одна награда: удовлетворение его любов ной страсти, и только одно наказание: несчастная лю бовь» (245). Хорошая хозяйка не должна иметь никаких мыслей о мужчинах, а должна быть «a viris remotissima»71*.

Все это здесь могло и должно было быть только намече но. Подробные изыскания породят более глубокие и ши рокие познания. Я не хотел оставить невысказанной мысль, что в конечном счете способность к капитализму коренится все же в половой конституции и что проблема «любовь и капитализм» и с этой стороны стоит в центре нашего интереса.

Для ответа на вопрос об основах капиталистического духа достаточно констатировать, что, во всяком случае, существуют особенные буржуазные натуры (скрещение предпринимательских и мещанских натур), т. е. люди, предрасположение которых делает их способными разви вать капиталистический дух быстрее других, когда на них воздействуют внешний повод, внешнее возбужде ние, эти люди затем скорее и интенсивнее усваивают стремления капиталистического предпринимателя и охотнее принимают мещанские добродетели;

они легче и полнее усваивают экономические способности, чем иные, чужеродные натуры. При этом, конечно, остается неизмеримо широкий простор для переходных ступеней между гениями предпринимательства и мещанства и та кими натурами, которые являются совершенно пропа щими для всего капиталистического.

Мы должны, однако, отдать себе отчет в том, что про блема, освещению которой здесь мы себя посвящаем, не исчерпывается вопросом, одарены ли как буржуа отдель ные индивиды или нет. За этим вопросом встает, напро тив, другой, более важный: как в крупных человеческих группах (исторических народах) представлены буржуаз ные натуры;

многочисленнее ли, например, они в одних, чем в других;

можем ли мы вследствие этого — так как мы ведь хотим объяснить развитие капиталистического духа как массового явления — различать народы с боль шей или меньшей способностью к капитализму, и остает ся ли это национальное предрасположение неизменным или может с течением времени — и благодаря чему — из меняться. Только когда мы ответим еще и на этот вопрос, обсуждению которого посвящена следующая глава, мы сможем иметь обоснованное суждение о биологических основах капиталистического духа.

Глава шестнадцатая ПРЕДРАСПОЛОЖЕНИЕ ОТДЕЛЬНЫХ НАРОДНОСТЕЙ Рассуждения, приведенные нами в предыдущей главе, убедили нас, что каждому проявлению капиталистиче ского духа должно соответствовать естественное, в крови заложенное предрасположение.

Обзор фактического развития, которое капиталистиче ский дух пережил в течение европейской эпохи истории, привел нас к убеждению, что развитие это совершилось у всех народов, но что у различных народов ход его был различен, будь то по разнице в степени мощности или же в различной пропорции смешения находившихся налицо разных составных элементов капиталистического духа.

Отсюда мы можем вывести заключение, что, следова тельно:

1. Все народы Европы обладают предрасположением к капитализму.

2. Различные народы обладают им в различной степе ни.

Точнее говоря, это положение вещей выражается в сле дующем: когда мы говорим: народ обладает предрасполо жением, то это означает, что в народе имеется налицо со ответственно большее число человеческих типов (вариан тов), которые со своей стороны обладают предрасположе нием, о котором идет речь.

Установленное нами только что означает, следователь но:

1. Все народы обладают предрасположением к капита лизму, значит, в народах Европы в ходе их развития ока залось налицо достаточное количество капиталистиче ских вариантов (как мы можем сокращенно говорить — вариантов, которые были способны проявить капитали стический дух), чтобы вообще повести к развитию капи тализма.

2. Народы обладают этим предрасположением в раз личной степени, значит:

а) они обладают по отношению к данному количеству населения различными количествами капиталистиче ских вариантов: «процентное отношение» этих послед них, как мы обычно говорим, различной высоты,— или же и одновременно: отдельные варианты обладают пред расположением к капитализму в различной степени — количественно различное предрасположение;

б) характер их предрасположения различный: у одних народов больше вариантов, обладающих предрасположе нием к тому, у других — больше таких, которые предрас положены к иному составному элементу капиталистиче ского духа — качественно различное предрасположение.

Как мы должны теперь — чисто биологически — пред ставлять себе возникновение этих в равной мере имею щихся налицо или различно распределенных капитали стических вариантов?

Исключается мнение, что предрасположение к капита листическому духу было «приобретено» в ходе истории, т. е. что упражнение в капиталистических способах дей ствия вошло с течением времени в кровь и вызвало здесь изменения организма. Против этого следует прежде все го возразить, что такая гипотеза противоречит принято му нами за несомненный факт, что ничего не может быть упражняемо, к чему уже заранее не имеется «предраспо ложения». Но если даже принять, что первое проявление имело место, несмотря на отсутствие предрасположения, то остается — по современному состоянию биологическо го исследования — все же невероятным, что это проявле ние привело к предрасположению (246). Мы должны были бы, следовательно, считаться с длительным приме нением во всей утонченности без имевшегося к тому предрасположения, что также противоречит всему совре менному знанию.

Мы принуждены, таким образом, принять предполо жение первоначального или, как мы могли бы его на звать, прапредрасположения народов. Его мы можем представить себе в двояком виде: либо как одинаковое, либо как различное. Если мы предположим его одинако вым, то мы должны будем сводить все различия, которые образовались в ходе истории, к более сильному или более слабому, или неравномерному, упражнению первона чальных задатков и к соответствующему процессу отбо ра. В противном случае мы обойдемся без этой вспомога тельной конструкции. Теоретически оба случая мысли мы. Факты исторической действительности говорят, од нако, за то, что имело место различное прапредрасполо жение европейских народов, по крайней мере в тот исто рический момент, относительно которого мы впервые имеем заслуживающие доверия сведения о них. Предпо ложение такого различия необычайно облегчает объяс нение исторической смены событий, только путем его мы достигаем правильного понимания многих соотноше ний, вследствие чего за совершенным отсутствием осно вательных доказательств противного я кладу его в основу настоящего исследования.

Тогда получается примерно следующая картина.

Племена или народы, из которых составляется евро пейская семья народов, обладают капиталистическим предрасположением частью ниже, частью выше среднего уровня. Те народы, которые обладают им ниже среднего уровня, заключают в себе, правда, также капиталистиче ские варианты (это мы должны предположить, так как нет народа, в котором капиталистический дух вообще не нашел бы развития), но в таком небольшом количестве и с такой незначительной силой предрасположения, что развитие капиталистического духа застревает в первых же зачатках. Народы, обладающие предрасположением выше среднего уровня, напротив, заключают многочис ленные и хорошие капиталистические варианты, так что при прочих равных условиях капиталистический дух быстрее и полнее достигает развития. Насколько необхо димым является предположение различного по силе пер воначального предрасположения, становится ясным уже здесь: как же могло бы быть иначе объяснено, что народы с равными или почти равными условиями достигли та ких совершенно различных степеней развития в отноше нии капиталистического духа. Ибо какое же различие ус ловий развития существовало, например, между Испа нией и Италией, между Францией и Германией, между Шотландией и Ирландией? Позднейшие исторические события в жизни этих стран нельзя причислять к услови ям их развития, так как они сами опять таки находят себе объяснение только в различном основанном предрас положении. Или станут отрицать, что каждый народ имеет то государство, ту религию, те войны, которых «он заслуживает», т. е. которые соответствуют его особенно стям?

Совершенно так же за правильность нашего предполо жения первоначального различного предрасположения говорит то обстоятельство, что мы наблюдаем, как обла дающие слабым или сильным предрасположением наро ды (наоборот) при различных внешних условиях жизни переживают одинаковые этапы развития. Это действи тельно и в отношении явственно высказывающегося сре ди обладающих сильным предрасположением народов различия по характеру их капиталистического предрас положения: и оно приводит при совершенно разнород ных условиях к одинаковым по существу жизненным проявлениям.

К народам со слабым капиталистическим предраспо ложением я причисляю прежде всего кельтов и некото рые германские племена, как, например, готов (совер шенно неприемлемо считать «германские» народы прин ципиально обладающими одинаковым предрасположе нием;

они могут иметь некоторые общие основные черты, которые отличают их от совершенно иного характера на родов, как, например, от евреев, но между собою они вы казывают, в особенности что касается их хозяйственного предрасположения, необычайно крупные различия: я не знаю, какое может быть большее различие в предраспо ложении к капитализму, чем, например, между готами, лангобардами и фризами).

Везде, где кельты образуют большинство населения, дело вообще не доходит до настоящего развития капита листического духа: верхний слой, дворянство, живет в широком сеньориальном стиле без всякой склонности к бережливости и мещанской добродетельности, а средние слои коснеют в традиционализме и предпочитают самое маленькое обеспеченное местечко неутомимой наживе.

Кельты — горцы в Шотландии (247), главным образом шотландское дворянство: это рыцарское, любящее меж доусобицы, несколько донкихотское племя, которое еще и ныне держится за свои древние традиции кланов и по ныне почти не затронуто капиталистическим духом: the chief of the clan72* чувствует себя еще и ныне старинным феодалом и ревниво оберегает свои фамильные драгоцен ности, когда ростовщики давно уже начали растаскивать его домашнюю утварь.

Кельты — это те ирландцы, недостаток «хозяйственно сти» в которых во все времена составлял предмет жалобы капиталистически настроенных судей. Те ирландцы, ко торые даже в вихре американской хозяйственной жизни по большей части сохранили свое размеренное спокойст вие, и за океаном так же стремятся лучше всего спастись в безопасную гавань какой нибудь службы. Кельты со ставляют сильную примесь к французскому народу, и представляется весьма правдоподобным свести ту склон ность к рантьерству, ту «язву погони за должностями», с которой мы познакомились как с общепризнанной чер той французской народной души, к кельтской крови, ко торая течет в жилах французского народа. Происходит ли от этой крови и тот размах, тот «lan»73*, который мы также встречали у французских предпринимателей чаще, чем где бы то ни было еще? Джон Лоу только во Франции нашел настоящее сочувствие своим идеям:

было ли это кельтское в его натуре, которое принесло ему это сочувствие? Предки Лоу по отцу были lowlander’ы (евреи?), с материнской стороны он вел свое родословное древо от дворянских фамилий горцев (248).

Кельтов мы, наконец, находим как составную часть смешанного из них — иберов (совершенно некапитали стического народа, который был даже чужд очарованию, оказываемому золотом на все почти народы) и римлян, туземного народа, который вестготы нашли, когда они заселили Пиренейский полуостров (249). Это они и готы задерживали, наверное, развитие капиталистического духа после того, как мощь его исчерпала себя в ряде ге роических и полных приключений походов за добычей.

Все лица, помогавшие распространению капитализма в Испании и Португалии, не принадлежали, наверное, ни к одному из этих обоих племен, а были еврейской или маврской крови.

Но нас интересуют больше, чем народы слабо предрас положенные, европейские нации с сильным капитали стическим предрасположением.

Среди них опять ясно различают две группы: те наро ды, которые обладали особенными задатками к насильст венному предпринимательству крупного размаха, к раз бойничеству, и те, способности которых относились, на против, к успешной мирной торговой деятельности и ко торые имели также (вследствие или по крайней мере в связи с этим предрасположением) склонность к мещанст ву. Я назову первую группу народами героев, а вторую — народами торговцев. Что эти противоположности были не «социальной природы», как это предполагают без про верки во всех подобных случаях наши фанатики «среды» (так как ведь никакие различия не должны корениться в крови, ибо иначе никак нельзя было бы осуществить в бу дущем возлюбленного идеала равенства), обнаруживает взгляд, брошенный на историю этих народов. Она учит нас, что расположение общественных слоев никоим обра зом не может служить основанием для различного на правления духа, так как оно в большинстве случаев само является результатом совместной жизни тех обоих про тивоположно предрасположенных народов;

она учит нас также и тому, что народы торговцев никогда ни в одном социальном слое не создавали героев (в самом широком смысле), само собой разумеется, только в ту эпоху запад ноевропейской истории, в которую они вступают со сво им твердо установившимся национальным характером.

К народам героев, которые, следовательно, даже в мир хозяйства вносили черты героизма, насколько это воз можно, которые давали тех вполне или наполовину воен ных предпринимателей, так часто встречавшихся нам в эпоху раннего капитализма, принадлежат прежде всего римляне, которые ведь для Италии, частей Испании, Гал лии, Западной Германии являются важной составной ча стью национального тела. То, что нам известно о характе ре их коммерческой деятельности, носит вполне черты насильственного предприятия, покоится всецело на мыс ли, что и хозяйственный успех должен быть завоеван главным образом мечом.

«Союз римского и тесно к нему примыкавшего в чужих странах итальянского купечества распространился ско ро на самые значительные пункты в зависимых (!) зем лях, в Африку и Нумидию, в Грецию и на Восток. Везде они образовали особую привилегированную компанию, которая давала чувствовать свое политическое (!) и хо зяйственное превосходство не только на чужбине, но от раженным образом и на родине. Неоднократно республи ка должна была предпринимать поход, потому что с рим скими купцами за границей случилось что нибудь не приятное, даже когда они бывали неправы» (250).

Здесь также следовало бы напомнить о той оценке, ко торую древние давали различным видам предприятия:

она та же самая, которая впоследствии появляется у анг личан и французов: the shipping merchant считается чле ном «общества», потому что он больше воин, чем торго вец, а настоящий «торговец», the tradesman, the mar chand — нет. Цицерон в своем часто цитируемом отзыве о приличии одной и неприличии другой деятельности дал совершенное выражение внутренней противополож ности духа, одушевляющего оба вида предприятия, гово ря: «крупную торговлю, охватывающую целые страны и доставляющую товары с мирового рынка, чтобы распре делять их между жителями, не обманывая их и не заго варивая им зубы, отнюдь не следует совершенно отвер гать» (251). «Не обманывая их и не заговаривая им зубы» — так переводит Отто Нейрат: «sine vanitate impertiens» — вольно, но метко. В моей терминологии:

быть предпринимателем завоевателем — это еще куда ни шло, но быть предпринимателем торговцем — недо пустимо для человека, который сколько нибудь себя уважает.

К римлянам присоединяются затем некоторые из гер манских племен, очевидно одушевленные тем же духом:

это прежде всего норманны, лангобарды, саксы и франки.

Им, поскольку не римлянам, венецианцы и генуэзцы, англичане и немцы обязаны своим, будь то разбойничь им, будь то землевладельческим предпринимательством.

Но достичь настоящего понимания своеобразного пред расположения этих племен мы можем только путем срав нения их с такими народами, которые, правда, в такой же степени, но иным образом были приспособлены к разви тию капитализма: с народами торговцев, в которых, сле довательно, прежде всего дремала способность делать приносящие выгоду дела путем мирного заключения до говоров при помощи ловкого воздействия на противную сторону, но также и при помощи передававшегося из рода в род счетного искусства. Какие европейские народы раз вили главным образом эту сторону капиталистического духа, мы уже видели: это флорентийцы, шотландцы и ев реи. Здесь речь идет о приведении доказательств того, что своеобразное проявление себя в действии у этих народов в историческое время вероятно, ибо выяснить больше, чем вероятность, нам не позволяет дошедший до нас матери ал доказательств,— должно быть сводимо к своеобраз ным первичным задаткам, которыми они или достигшие внутри их преимущественного господства элементы об ладали уже при самом вступлении их в историю.

То, что сделало флорентийцев торговцами, более того — первым величайшим народом торговцев средневе ковья, это была текшая в их жилах этрусская и грече ская (восточная) кровь.

Насколько этрусская природа через эпоху Рима сохра нилась в жителях Тосканы, для выяснения этого мы ли шены всякой возможности оценки. Согласно мнению хо роших знатоков дела, именно город Флоренция будто бы только в значительной степени утратил свой этрусский характер (252). Что этрусская кровь важный составной элемент флорентийской крови — в этом нет никакого со мнения. А этруски (253) наряду с финикийцами и карфа генянами были как раз настоящим «торговым народом» древности, деловое поведение которого, насколько мы о нем знаем, было такое же, какое впоследствии отличало флорентийцев: центр тяжести их торговли, начиная с V, самое позднее — с IV столетия, лежал в мирной сухопут ной торговле именно с севернее их живущими народами.

Эту торговлю они продолжали и по колонизации страны римлянами, которые сами долгое время презирали вся кую торговлю и позволяли туземному населению спокой но вести дальше привычную торговлю.

Общий дух этого народа торговцев лучшие знатоки ха рактеризуют как рациональный, как «практический» по существу своему:

«Этим практическим духом проникаются с древней ших времен религиозные идеи… древняя фантазия… принуждается здесь быть последовательнее и заключает ся в более узкие рамки;

создается обладающая тесной внутренней связью система… боги и люди соединяются в государство, и между ними заключается договор, в силу которого боги в постоянном общении с человеком предо стерегают его и руководят им, но, случается, бывают так же вынуждены уступить сильной человеческой воле. Из идей этого общения… образуется порядок общественной и обыденной жизни, который с достойной удивления по следовательностью проводится и в, по видимому, незна чительных вещах и выражает принцип стремящегося к положительному народа: что правило есть всегда самое лучшее» (254).

Интересно также узнать, что этруски были в сильной степени церковно религиозным народом (255), как впо следствии флорентийцы и как оба других торговых наро да par excellence: шотландцы и евреи.

Над этрусским слоем расположился в течение римской эпохи мощный слой азиатов, которые совершенно несо мненно были исполнены того же духа, какой одушевлял этрусков, когда они в качестве торговцев пришли в Ита лию.

«Во Флоренции число греков или уроженцев Передней Азии было велико;

из 115 надгробных памятников язы ческого времени 21 надпись носит 26 греческих имен, и среди 48 эпитафий, которые хранят для нас память о фло рентийских христианах первого века, находятся девять на греческом языке;

на другом памятнике, от которого сохранился лишь небольшой обломок, содержится грече ская буква в единственном (латинском) слове, которое на нем есть;

еще на одном погребенный обозначен по своей национальности как малоазиец… Явится, пожалуй, вполне правильным… отнести все эти записи… к перед неазийским торговцам и их родным…» Еще другие ука зания имеются на «то значительное положение, которое греческий элемент занимал в флорентийской христиан ской общине…». «Еще во II столетии пресвитер (вопро шал при крещении), на каком языке подвергающийся крещению будет исповедовать Христа, после чего один аколит74*, держа в руках мальчика, возглашал символ по латыни, а другой, держа девочку, по гречески» (256).

Если справедлива гипотеза (257), что берега Шотлан дии заселены выходцами из Фрисландии, то это было бы превосходным подтверждением факта, что своеобразное предрасположение шотландцев есть первичное предрас положение. Ибо о фризах нам известно то, что они в са мую раннюю эпоху считались «умными, ловкими торго выми людьми» (258). Нам следовало бы, значит, отыски вать в Англии влияние римско саксо норманнского, а в Нижней Шотландии — фризского национального эле мента, и мы могли бы без всякой натяжки объяснить раз личие предрасположения этих обеих частей Великобри тании, исходя из различных задатков, заложенных в крови.

Но фризы наложили печать своего характера еще на другой народ, о котором мы также знаем, что он сворачи вает на путь торгашества и мещанско счетного образа жизни: на голландцев, так что мы, пожалуй, с некоторым правом можем рассматривать фризов как специфиче ский народ торговцев среди германских племен, рядом с которым потом становится на равном праве племя але маннов, из которого произошел торгашеский народ швейцарцев.

В длинном ряде доказательств я полагаю, что устано вил несомненно тот факт, что особое предрасположение евреев, встречающееся нам в тот момент, когда они начи нают оказывать решающее влияние на развитие капита листического духа, т. е. примерно с XVII столетия, есть первичное предрасположение, по крайней мере в том смысле, в каком нас этот факт здесь исключительно инте ресует;

что это предрасположение было таким же самым, когда евреи вступили в западноевропейскую историю.

Я отсылаю читателя к изложению этого вопроса в моей неоднократно упоминаемой мною книге «Евреи и хозяй ственная жизнь» и заимствую оттуда вывод: евреи также народ торговцев по крови.

Таким образом, мы можем установить следующее, имеющее важное значение положение: капиталистиче ский дух в Европе был развит рядом обладавших различ ным первичным предрасположением народов, из кото рых три выделяются как специфические народы торгов цев среди остальных героических народов: это этруски, фризы и евреи.

Но первичное предрасположение есть, конечно, только исходная точка, от которой берет свое начало биологиче ский процесс развития. Известно, что с каждым поколе нием задатки народа изменяются, так как в каждом по колении постоянно снова совершают свою преобразова тельную работу две силы: отбор и смешение крови.

То, что можно выяснить возможно определенного об их воздействии в отношении нашей проблемы, сводится приблизительно к следующему.

У торговых народов процесс отбора наиболее жизне способных вариантов, т. е. обладающих большими спо собностями к торговле, совершается наиболее быстро и основательно.

Евреи едва ли и должны были производить какой либо отбор: они представляют собою с самого начала уже поч ти сплошь специально воспитанный народ торговцев.

Флорентийцы были сильно смешаны с германской кровью, которая текла главным образом в жилах дворян ства;

пока оно задавало тон. Флоренция представляла со бою картину вполне воинственного города. Мы наблюда ем потом с интересом, как во Флоренции раньше и пол нее, чем где бы то ни было, вытравляются из националь ного тела враждебные господствующему типу элементы.

Большая часть дворянства исчезла без внешних прину дительных мер: мы знаем, что уже Данте оплакивает ги бель многочисленных дворянских родов. А остальные были устранены принудительно. Уже в 1292 г. popolani, т. е. люди с кровью торговцев, добились того, чтобы ника кой grande не мог попасть в члены городского управле ния. Это оказало на дворян двоякое действие: приспособ ляющиеся элементы отказываются от своего обособлен ного положения и заносят свои имена в списки dei arti75*.

Другие — как мы должны предположить, те варианты, в которых было слишком сильное сеньориальное самосо знание, кровь которых противилась всякому торгашест ву,— эмигрировали. Дальнейшая история Флоренции, все усиливающаяся демократическая окраска общест венной жизни показывают нам, что уже с XIV столетия мещане были в своем собственном обществе.

Не менее основательно расправились в Нижней Шот ландии с (кельтским) дворянством. С XV столетия оно быстро приходит в упадок благодаря «своей вечной нуж де в деньгах и своему неумению их тратить» (259). Та часть, которой не было предназначено совершенно исчез нуть с земной поверхности, уже раньше удалилась в горы Верхней Земли. И с тех пор фризское торгашество имело подавляющее преобладание в сфере нижнешотландского народа.

Медленнее, но столь же неудержимо совершается от бор капиталистических разновидностей у остальных на родов. Можно предположить, что он происходит в два приема. Сначала вытравляются некапиталистические разновидности, затем из капиталистических разновид ностей отбираются варианты торговцев. Этот процесс от бора совершался по мере того, как из низших слоев наро да наиболее способные достигали положения капитали стических предпринимателей. Ибо эти люди, происхо дившие из ремесленной среды или из еще более глубоких низов, могли, как мы видели, перегнать других, в сущно сти, только благодаря своей умелости в торговле, своей экономности и прилежному ведению учета в хозяйстве.

В том же направлении, что и отбор, действовало скре щивание крови, которое начинается уже в средние века и с XVI столетия в таких странах, как Франция и Англия, приобретает все большее значение. Мы должны предпо ложить существование такого закона, по которому при скрещивании сеньориальной и буржуазной крови по следняя оказывается более сильной. Такое явление, как личность Леона Баттиста Альберти, иначе не поддава лось бы объяснению. Род Альберти был одним из знат нейших и благороднейших германских родов Тосканы;

в течение столетий он заполнял свое существование воин ственными предприятиями. Нам известны различные ветви этого рода (259а), из которых Контальберти явля ются самыми знаменитыми. Но и та ветвь, от которой произошел Леон Баттиста, была в свое время гордой и могущественной: эти Альберти происходили из Кастелло в Вальдарно, они владели когда то, кроме своего родово го замка, замками Талла, Монтеджиови, Баджена и Пен на и родственны по крови благородным германским ро дам. Побежденные в партийной междоусобице, они пере езжают (в XIII столетии) в город, где первый Альберти записывается еще в цех guidici (судей). А потом они ста новятся крупнейшими торговцами шерстью. И отпрыск такого рода пишет книгу, которая по своему глубоко и мелочно мещанскому образу мыслей с трудом находит себе равных, в которой уже в XIV и XV столетиях обитает дух Бенджамина Франклина. Какие потоки торгашеской крови должны были влиться в благородную кровь этой дворянской семьи, чтобы сделать возможным такое пре вращение! У самого Леона Баттисты мы можем «по ис точникам» выяснить это «замутнение» благородной кро ви: он был внебрачным ребенком и был рожден в Вене ции. Следовательно, матерью его была, верно, женщина вполне «мещанского» класса, в жилах которой текла кровь торгашей из Бог знает какого рода.

Еще об одном обстоятельстве должно быть упомянуто, прежде чем мы закончим эту биологическую часть наше го изложения: следует напомнить о том, что каждое умножение капиталистических разновидностей вследст вие самого своего появления с необходимостью означало усиление капиталистического духа. Что благодаря этому умножению он распространялся — экстенсивно,— само собой разумеется. Но благодаря этому одному только ум ножению разновидностей должна была иметь место и ин тенсификация этого духа, потому что благодаря ему про явление в действии становилось все легче и развитие ка питалистических задатков могло, следовательно, достиг нуть все более высокой степени совершенства: взаимо действие отдельных разновидностей одного и того же предрасположения должно оказывать такое действие, так как возможности их развития тем самым с необходи мостью умножаются.

Нам остается еще разрешить чисто историческую за дачу. Нужно выяснить, каким влияниям следует припи сывать развитие капиталистического духа, точнее, что это было такое, что вызывало развитие капиталистиче ских задатков и что произвело описанный выше процесс отбора. Читатель усмотрит из оглавления, что я разли чаю две группы таких влияний;

если угодно, внутренние и внешние, хотя это обозначение не вполне точно, так как и «внутренние» влияния проявляют свое действие благо даря возбуждению извне, и «внешние», в конце концов, не могут быть мыслимы без внутреннего душевного про цесса. Все же «нравственные силы» действуют больше изнутри вовне, а «социальные условия» — больше извне вовнутрь.

Никакому отдельному рассмотрению не подвергаю я «естественные условия», т. е. те воздействия, которые могут быть сведены к стране, ее климату, расположению, богатствам ее недр. Поскольку мы должны предполагать подобные воздействия, они могут иметься каждый раз в виду при рассмотрении тех «социальных условий», кото рые сами, в свою очередь, являются результатом геогра фических особенностей, как то: особенные профессии, эксплуатация залежей благородных металлов, своеоб разный характер техники.

А теперь, прежде чем мы простимся с щекотливой про блемой «биологических основ», скажем еще нижесле дующее для утешения и успокоения многих скептически настроенных читателей.

Следующее за сим историческое описание сохраняет свою ценность (буде она вообще имеется) и для того, кто не вдается ни в какие биологические рассуждения.

И даже тот теоретический исследователь среды, ко торый объясняет возникновения «всего из всего», мо жет принять последующие объяснения. Именно в то время, как для нас, верящих в первенствующее значение крови, они раскрывают условия (влияния), которые вы зывают развитие уже имеющихся задатков и производят отбор приспособляющихся разновидностей, верящий в преимущественную роль среды сможет предположить, что перечисленные мною исторические факты и создали (из ничего) капиталистический дух. Мы оба того мне ния, что без совершенно определенного хода истории не развился бы никакой капиталистический дух. Мы оба, следовательно, придаем раскрытию исторических усло вий крупнейшее значение. Мы оба, следовательно, в рав ной мере заинтересованы в том, чтобы узнать, какого рода были эти исторические обстоятельства, которым мы обязаны возникновением и развитием капиталисти ческого духа.

Отдел второй НРАВСТВЕННЫЕ СИЛЫ Глава семнадцатая ФИЛОСОФИЯ Если мы возьмем понятие этического ориентирования столь широко, что включим в его границы религиозные корни моральных оценок, то верховными нравственны ми силами, которым капиталистическая деятельность может быть обязана своим направлением и целью, ока жутся (если мы, следовательно, отвлечемся от «народно го обычая») философия и религия. Их воздействие на душу хозяйствующих субъектов, их содействие образо ванию капиталистического духа и должно составлять предмет дальнейшего изложения: сначала, значит, воз действие философии.

Кажется почти шуткой, когда в истории духа совре менного экономического человека в качестве одного из источников, которым питался капиталистический дух, указывают философию. И все же она, без сомнения, при нимала участие в построении этого духа, хотя, конеч но,— как это легко понять,— учения, воздействовавшие на души капиталистических предпринимателей, и были неудавшимися детьми великой матери. Это «философия здравого человеческого смысла», утилитаризм во всех его оттенках, который ведь в основе есть не что иное, как приведенное в систему «мещанское» миросозерцание, на которое, как мы видим, ссылается не один из наших дос товерных свидетелей, с воззрениями которых мы позна комились. К утилитаристическому ходу мыслей можно свести бльшую часть капиталистического учения о доб родетели и капиталистических хозяйственных правил.

Как раз оба те человека, которые своими писаниями вво дят и заключают эпоху раннего капитализма,— Л. Б. Альберти и Б. Франклин — чистокровнейшие ути литаристы по своим воззрениям. Будь добродетелен, и ты будешь счастлив — это руководящая идея их жизни. Доб родетель — это хозяйственность, жить добродетельно — значит экономить душу и тело. Поэтому трезвость (у Аль берти «la sobriet» (l.c.p., 164), у Франклина «the frugality») есть высшая добродетель. Спрашивай всегда, что тебе полезно,— тогда ты будешь вести добродетель ную, а это значит — счастливую жизнь. А для того чтобы знать, что тебе полезно, прислушивайся к голосу рассуд ка. Рассудок — великий учитель жизни. С помощью рас судка и самообладания мы можем достичь всего, что мы себе ставим целью. Итак, цель мудреца составляют пол ная рационализация и экономизирование образа жизни (260).

Откуда взяли эти люди такие воззрения: сами они — торговцы шерстью и типографщики, какими они были,— ведь не могли их выдумать. Что касается Бенд жамина Франклина, то можно думать о влиянии на него одного из многочисленных эмпирико натуралистиче ских философских учений, которые в то время уже были в ходу в Англии. У кватрочентистов мы можем вполне ясно усмотреть влияние древних. Поскольку, следова тельно, мы имеем в писаниях Альберти и других предста вителей того времени первые систематические изложе ния капиталистической мысли и поскольку, в свою оче редь, содержание этих сочинений подверглось только что отмеченному влиянию древней философии, мы должны считать античный дух, и именно, отграничивая точнее, позднейший античный дух, одним из источников капи талистического духа.

Можно различным образом доказать, что между хозяй ственными идеями итальянского раннего капитализма и воззрениями древних существует непосредственная связь. (Связь, установленную через посредство учений о церкви, я здесь, разумеется, не имею в виду.) Достаточно было почти напомнить, что в те времена «Rinasci mento»76* всякий, кто желал считать себя мало мальски образованным человеком, читал писателей древности и в своих собственных сочинениях всемерно примыкал к их учениям (261).

Но нам нет надобности удовлетворяться этим доказа тельством вероятности, так как мы имеем достаточно свидетельств того факта, что те люди, которые в это вре мя в Италии писали о хозяйственных вещах и впервые систематически развивали капиталистическую мысль, были хорошими знатоками древней литературы. В кни гах о семье Альберти ссылки на античных писателей очень часты. Он цитирует Гомера, Демосфена, Ксенофон та, Вергилия, Цицерона, Ливия, Плутарха, Платона, Аристотеля, Варрона, Колумеллу, Катона, Плиния;

больше всего — Плутарха, Цицерона и Колумеллу.

Другой флорентийский купец кватроченто, Джиов.

Руччелаи, приводит свидетельства в пользу своих ком мерческих правил из Сенеки, Овидия, Аристотеля, Ци церона, Соломона, Катона, Платона (262).

Само собою разумеется, что писатели по сельскому хо зяйству, чинквеченто и семченто, на которых мы часто ссылались, все основывались на римских scriptores rei rusticae77*.

Этим частым ссылкам соответствует и совпадение воз зрений и учений с древними, которое мы можем наблю дать у наших флорентийских «экономических людей».

Само собою разумеется, не следует представлять себе эту связь так, что они переняли системы древней философии как целое и отсюда развили логически свои воззрения.

Это были ведь не философы, а люди практические, кото рые много читали и прочтенное связали теперь со своим собственным жизненным опытом, чтобы отсюда вывести правила для практического поведения.

Из руководящих идей позднейшей античной филосо фии им пришлась больше всего по вкусу мысль, лежа щая также и в основе стоицизма,— об естественном зако не нравственности, согласно которому разуму подобает господство над природным миром влечений,— следова тельно, идея рационализации всего образа жизни. Эту мысль, ведущую в глубины познания, которую мы, в особенности в стоической философии, видим развитою в возвышенную систему миросозерцания и мирооценива ния, понятно, сделали плоской, перегнув ее в том чисто утилитаристическом смысле, что наше высшее счастье проистекает из рационального, «целесообразного» уст роения жизни. Все же в качестве основного тона учений такого Альберти и родственных ему по духу писателей оставалось это необыкновенно способствующее всему ка питалистическому нравственное требование дисципли нирования и методизирования жизни. Когда Альберти не устает проповедовать преодоление страстной природы человека самовоспитанием, он не раз при этом ссылается на античные авторитеты (263). (Так, например, он заим ствует у Сенеки мысль: «Reliqua nobis aliena sunt, tempus temen nostrum est».— Все остальные вещи изъя ты из сферы нашего воздействия, но время принадлежит нам.) Можно, если иметь это в виду, т. е. если выхватывать отдельные воззрения вне их связи с целой системой уче ния, придать плоский смысл всякому стоическому трак тату и превратить его в утилитарно рационалистиче ский, и поэтому нашим торговцам шерстью даже стоиче ская философия, которую они знали, давала массу побу ждений и поучений. Я представляю себе, например, что Альберти или Руччелаи брали удивительное творение Марка Аврелия «К самому себе», с рвением его изучали и при этом выбирали себе такие места (я цитирую с незна чительными отклонениями по переводу д ра Альберта Виттиштока):

«Я стремился… жить просто и умеренно, отдалившись от обычной роскоши великих мира сего» (1.3);

«от Аполлония научился я… с осмотрительностью, но без нерешительности руководствоваться одним только здравым рассудком» (1, 8);

«и далее благодарю я богов, что не сделал слишком больших успехов в искусстве красноречия и поэзии (ко торые, по воззрению стоиков, не отвечают серьезности и строгой любви к истине) и в иных подобных знаниях, ко торые иначе легко бы приковали меня к себе» (1.17);

«оставь книги — это развлечение, у тебя нет для него времени» (II, 2);

«душа человека… оскверняет себя… когда она в своих действиях и стремлениях не преследует никакой цели, но беспечно предоставляет свои действия случаю, в то время как долг повелевает даже самые незначительные вещи подчинять цели» (II, 16);

«для добродетельного (остается) только во всем, что ему представляется как долг, следовать руководству ра зума» (III, 16);

«для пользы природа вынуждена поступать так, как она это делает» (IV, 9);

«обладаешь ли ты разумом? Да. Почему же ты его не применяешь? Ибо если ты предоставишь ему действо вать, чего же ты хочешь больше» (IV, 13);

«если ты неохотно встаешь утром, то подумай: я просы паюсь, чтобы действовать как человек. Почему же мне делать с неохотой то, для чего я сотворен и послан в мир?

Разве я рожден для того, чтобы оставаться лежать в теп лой постели? — Но это приятнее! — Ты, значит, рожден для удовольствия, а не для деятельности, для труда?

Разве ты не видишь, как растения, воробьи, муравьи, пауки, пчелы (NB. Это условно так же у Альберти!) — всякий делает свое дело и по своим силам служит гармо нии мира? И ты противишься исполнению своего челове ческого долга — не спешишь выполнять свое естествен ное предназначение? — Но ведь нужно и отдыхать? — Конечно, нужно. Однако и в этом природа поставила оп ределенные границы, как она их поставила в еде и питье.

Ты же переходишь за эти пределы, превышаешь потреб ность. Совершенно не то в проявлениях твоей деятельно сти: здесь ты отстаешь от возможного. Ты, значит, не лю бишь себя самого, иначе ты любил бы и свою природу и то, чего она хочет. Кто любит свое ремесло, тот переутом ляется, работая над ним, забывает мыться и обедать. Ты же ценишь свою природу ниже, чем ваятель свои художе ственные формы, танцовщик свои прыжки, скряга свои деньги, честолюбец свою маленькую славу? Они также скорее откажутся для предметов своей страсти, от еды и сна, чем перестанут умножать то, что для них так привле кательно» (V, 1);

«говоря, должно следить за выражениями, а дейст вуя,— за результатами. В действиях следует тотчас же смотреть, к какой цели они направлены, а в словах — ис следовать, какой в них смысл» (VII, 4);

«никто не устает искать своей пользы;

пользу же нам приносит согласная с природой деятельность. Не уста вай, следовательно, искать своей пользы» (VII, 74);

«ты должен во всю свою жизнь, равно как и в каждое отдельное действие, вносить порядок» (VIII, 32);

«подавляй простое воображение;

преграждай страсть;

умеряй похоть;

сохраняй царственному разуму власть над самим собою» (IX, 7);

«почему тебе не довольно подобающим образом провес ти это краткое время жизни? Почему пропускаешь ты время и случай?» (X, 31);

«не действуй на удачу без цели» (XII, 20).

Многие из этих суждений истинно царственного фило софа читаются как переводы из книг о семье Альберти.

Но они могли бы также находиться и в «Плодах уедине ния» Уильяма Пенна и послужить бы украшением даже для писаний о добродетели Бенджамина Франклина.

Жизненная философия древних должна была еще и по тому быть для наших флорентийцев особенно мила и цен на, что она давала великолепные оправдания и для их стремлений к наживе. То, например, что тонкий Сенека говорит о смысле и значении богатства, Альберти заим ствовал почти дословно. Важнейшие места (De tranqu an.

21, 22, 23) гласят (в извлечениях) следующее:

«Мудрец отнюдь не считает себя недостойным даров счастья. Он не любит богатства, но оно ему приятно;

он впускает его к себе не в сердце, а в дом;

он не пренебрегает им, когда он им обладает, но поддерживает его.

Очевидно, что, обладая состоянием, мудрец имеет больше средств развивать свой дух, чем когда он беден… при наличии богатства открывается широкое поле для умеренности, щедрости, заботливости, пышности и доб рого употребления. (Альберти несколько ограничивает это по своей скряжнической натуре, говоря: «Щедрость, имеющая цель, всегда похвальна»;

даже в отношении чу жих можно быть щедрым: «будь то, чтобы приобрести славу щедрого человека (per farti conoscere non avaro) или чтобы добыть себе новых друзей» (Della fam.) 263.) Богатство радует, как в мореплавании благоприятный, попутный ветер, как хороший день и как в морозное зим нее время — солнечное местечко… Некоторые вещи це нят до некоторой степени, а другие очень высоко;

к по следним принадлежит, бесспорно, богатство… Перестань поэтому воспрещать философам деньги;

никто не прису ждал мудрость к бедности. Философ может обладать большими сокровищами, но они ни у кого не отняты, они не запятнаны кровью, они приобретены без неправды и грязной наживы (то, как дело обстояло в действительно сти;

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.